Гюс Кёйер

Guus Kuijer

КНИГА ВСЕХ ВЕЩЕЙ

HET BOEK VAN ALLE DINGEN

Перевод с нидерландского
Екатерины Торицыной

Москва
Самокат

Информация от издательства

Литературно-художественное электронное издание

Серия «Лучшая новая книжка»

Для среднего школьного возраста

В соответствии с Федеральным законом № 436 от 29 декабря 2010 года маркируется знаком 12+

Девятилетний Томас часто видит то, чего не видят другие — тропических рыбок в городских каналах, необыкновенную красоту Элизы, девушки с кожаной ногой. Доброту старушки-соседки, которую все считают ведьмой. И Иисуса, который частенько приходит к Томасу поболтать. Но кроме этого, он видит, как отец бьет мать, и даже Иисус здесь бессилен.

И только благодаря друзьям Томас однажды понимает: чтобы стать счастливым, нужно просто перестать бояться.

«Книга всех вещей», повесть знаменитого голландского писателя Гюса Кёйера, практически сразу после выхода стала абсолютным мировым бестселлером. В 2005 году книга удостоена бельгийской литературной премии «Золотая сова», а в 2010 году в Австралии по ней впервые был поставлен спектакль, имевший огромный успех.

Любое использование текста и иллюстраций разрешено только с согласия издательства.

	© 2004 by Guus Kuijer. Amsterdam, Em. Querido‘s Uitgeverij B.V. © Kuijer, Guus © Jaco Klamer, 2013 © Издание на русском языке, оформление.
ISBN 978-5-91759-422-4	ООО «Издательский дом «Самокат», 2014

ПЕРЕД ТЕМ КАК НАЧНЕТСЯ РАССКАЗ

С вами я могу быть совершенно откровенным: история Томаса стала неожиданностью и для меня самого. Вообще-то я хотел написать совсем другую книгу. Трогательную и одновременно смешную. Книгу о моем счастливом детстве. О моем отце, который перед сном играл мне на скрипке. Как же это было красиво! О моей матери, которая очаровательно и так трогательно пела под его скрипку. О моих братьях и сестрах, носивших меня на руках. И о моих друзьях, приходивших ко мне на дни рождения играть в игру «Укуси яблоко». Тогда книга называлась бы «Приключения счастливого ребенка». Я представлял себе, что она станет любимейшей рождественской книгой и что не только дети, но и папы и мамы, дедушки и бабушки и даже премьер-министр прочитают ее за один присест. Лучше всего при свечах, когда потрескивает огонь в камине, и с чашкой горячего какао в руках.

Но тут ко мне пришел господин Клоппер. Я с ним знаком не был. И он со мной тоже, но он хотя бы знал, кто я, потому что я всемирно известный детский писатель. Говорю об этом со всей скромностью.

Господину Клопперу ровно столько же лет, сколько и мне. Сейчас волосы у него совсем белые, а макушка лысая. Но и господин Клоппер когда-то был ребенком.

Мы сидели вдвоем у потрескивающего камина, когда господин Клоппер достал из сумки толстую школьную тетрадь.

— Я знаю вас как писателя, очень любящего людей, — сказал он.

Я кивнул, потому что это правда. Я очень-очень люблю людей. Хотя вообще-то можно было бы и поменьше.

— Поэтому я и хочу предложить вам почитать вот это, — он вручил мне тетрадь. — Я написал это, когда мне было девять лет, — сказал он. — И недавно перечитал. Думаю, стоящая вещь. Но для начала мне кажется вы должны ее прочитать. Быть может, она слишком непочтительная.

Я испугался.

— Непочтительная? — спросил я в недоумении.

— Да, — ответил господин Клоппер. — У меня было несчастливое детство, а из-за этого становишься непочтительным.

Я уставился в потрескивающий огонь. Непочтительность — это действительно проблема. Ну в детских книжках уж точно.

— Я ее посмотрю, — пообещал я. — И дам вам знать. — И я проводил господина Клоппера.

— А вы по-прежнему непочтительны? — спросил я, когда он был уже в дверях.

Господин Клоппер кивнул.

— В вашем-то возрасте?

— Что уж тут сделаешь, — ответил он. И скрылся за пеленой густого снегопада.

В тот же день я прочел «Книгу всех вещей» на одном дыхании. Она была непочтительная. Сам я очень почтителен, но мне легко говорить. У меня было счастливое детство. Всю неделю я ходил в прекрасную школу. Учительница Спицына! Учитель Пилозуб! Каждый вечер сладостная скрипка отца и прелестное сопрано матери! У меня нет никаких причин быть непочтительным, но несчастливые дети тоже имеют право голоса. По крайней мере, я так думаю.

Я позвонил господину Клопперу и мы договорились встретиться. Вместе мы провели у потрескивающего камина много часов, и так родилась эта книга.

— Слушай, Томас, — спросил я в тот последний вечер, — тебе удалось? — потому что мы уже стали называть друг друга по имени.

— Что удалось, Гюс? — уточнил он.

— Ты стал счастливым, Томас?

— Да, — сказал он.

И мы выпили по чашке горячего какао.

1.

Томас видел то, чего не видел никто другой. Он не знал почему, но так было всегда. Он помнил, как однажды пошел очень сильный град. Томас запрыгнул под навес и смотрел, как град сбивает с деревьев листья. Потом бросился домой.

— Осень началась! — крикнул он. — С деревьев попадали все листья.

Мама посмотрела в окно.

— Да нет, — сказала она. — С чего ты взял?

Томас понял, что она права. Деревья по-прежнему вовсю зеленели. — Тут нет, а на улице Яна ван Эйка все листья на земле.

— Ах, вот как, — сказала мама. По ее лицу было видно, что она ему не поверила.

Томас пошел к себе в комнату и взял тетрадь, в которой он записывал все важные события своей жизни.

Она называлась «Книга всех вещей». Он взял ручку и начал писать: «Шел такой сильный град, что листья сбивало с деревьев. Это случилось по-настоящему, на улице Яна ван Эйка, когда мне было девять лет, летом 1951 года».

Томас посмотрел в окно, чтобы подумать, потому что по-другому он думать не мог. А может, и наоборот: если было окно, то почему-то он начинал думать. И написал: «Потом я стану счастливым».

Тут он услышал, что домой пришел отец, и вдруг подумал: «Сейчас полшестого, а я до сих пор не знаю, о чем моя книга. О чем бывают книги?»

Томас задал этот вопрос за ужином.

— Про любовь и все такое, — захихикала его сестра Марго, ученица гимназии и безнадежная дура.

Но папа сказал:

— Все важные книги — о Боге.

— О любви и Боге, — уточнила мама, но отец посмотрел на нее так строго, что она покраснела.

— Кто из нас книги читает? — спросил он.

— Ты, — ответила она.

— Так, значит, кто знает, о чем книги, ты или я?

— Ты, — сказала мама.

«Потом я стану счастливым», — подумал Томас, но вслух этого не произнес. Он посмотрел на маму и увидел, что ей грустно. Ему захотелось встать и обнять ее, но так сделать было нельзя. Он не знал почему, но понимал, что это невозможно. Так что он остался сидеть на стуле как прикованный.

Марго опять захихикала. Это оттого, что она такая дура.

— На улице Яна ван Эйка шел сильный град, даже листья падали с деревьев, — произнес Томас вслух.

Мама посмотрела на него и улыбнулась. Казалось, он все-таки обнял ее, так она обрадовалась.

«Это было тайное послание, понятное только маме», — решил Томас. Так оно и было, потому что папа и Марго по-прежнему смотрели в тарелки.

Когда мама провожала его спать, она спросила:

— Тебе будут сниться интересные сны, мой маленький фантазер?

Томас кивнул.

— Я хороший, да?

— Ты самый лучший мальчик на свете, — сказала мама.

Она обняла его и сильно прижала к себе. Томас почувствовал, что она чуть-чуть плачет. Внутри у него похолодело, и он подумал: «Бог его ужасно покарает, моровой язвой или еще чем-нибудь».

Но потом, когда он лежал один и смотрел в темноту, ему стало страшно, что Бог, может быть, сердится. Томас сказал: «Мысли сами приходят мне в голову. И на самом деле я так не думаю, так что это не считается. Я ведь даже не знаю, что это такое, моровая язва».

И тогда он уснул.

Всю неделю стояла такая жара, что по каналам поплыли тропические рыбки. Томас видел их своими глазами. Это были меченосцы. Он знал это наверняка, потому что в его аквариуме тоже жили меченосцы. Это такие забавные рыбки, которые смешно танцуют в воде, когда влюбляются.

Томас видел их неподалеку от девчоночьего лицея, где училась Марго. Он лежал в траве на животе и смотрел с набережной Рейнира Винкелеса, как рыбки проплывают мимо. Сразу целыми десятками. По дороге домой он задумался, поверит ли ему кто-нибудь. И тут он встретил Элизу. Ей было уже шестнадцать. Она училась в одном классе с Марго и жила по соседству, за углом. У нее была искусственная кожаная нога, скрипевшая, как новые ботинки.

— В канале плавают тропические рыбки, — сказал он.

Элиза остановилась, из-за этого ее нога перестала скрипеть.

Томаса как будто ударило током, когда он вдруг заметил, какая она красивая.

— Это потому, что их спускают в унитаз, когда уезжают в отпуск, — ответила она.

В это момент Томас не мог ни о чем думать, потому что Элиза смотрела прямо на него своими синими глазами.

— И из-за жары, — промямлил он.

— Кстати, в канализации живут еще и крокодилы, — добавила Элиза. Она опять заскрипела, потому что пошла дальше.

Томас последовал за ней.

— Честно? — спросил он. — Ты сама видела?

— Одного, — ответила Элиза, — размером с мой мизинец. В туалете. — Она взмахнула рукой на прощание.

Томас испугался, потому что на ее руке был один только мизинец. Другие пальцы отсутствовали.

— Ого, — только и смог сказать Томас. Затем дождался, пока Элиза скроется за углом, и почувствовал испуг где-то в глубине живота. Но в голове у него звенели веселые колокольчики. «Она красивая, — подумал он. — Ее не удивляет то, что я вижу. Она понимает, что это правда. Значит, Элиза тоже знает».

По дороге домой Томас размышлял: «А что она знает?» Было трудно думать вдали от окна. «Я не могу объяснить, что знает Элиза, но я тоже это знаю: какой-то я другой». А уже дома, стоя у окна, он подумал: «А куда, интересно, делись ее остальные пальцы?»

«Воскресенье — единственный день, который надо толкать перед собой, как тачку, — написал Томас в „Книге всех вещей“. — Остальные дни сами катятся вниз с моста».

По воскресеньям семья Томаса ходила в церковь. Не в обычную церковь рядом с домом, а в особую, далеко. Эта церковь находилась в обычном доме без башни. Иногда во время службы даже было слышно, как соседи сверху пылесосят. Почти никто, кроме папы, мамы, Марго и Томаса не посещал эту церковь. Мама всегда надевала шляпу, а Марго — платок, потому что в этой церкви так надо. Нельзя, чтобы кто-то видел прическу женщин. Мужчин это не касалось, у них ведь прически нет.

Они ходили туда пешком, потому что Бог не хочет, чтобы в воскресенье ездили трамваи. А они все равно ездят, и Богу это не нравится.

Вообще, в мире есть две самые ужасные вещи. Первая: быть за нацистов во время войны. Вторая: сидеть в воскресенье в трамвае.

Томас представлял себе, как будто трамваев нет. Он думал так про все, что запрещено: про трамваи, машины, велосипеды и мальчишек, играющих на улице в футбол. Птицам петь разрешалось, они ведь не могли знать, что сегодня воскресенье. Потому что у них нет души.

В церковь пришло около двадцати старых-престарых людей, все они были слепые, глухие или хромые. Ну или хотя бы с двумя бородавками на подбородке. Кроме Томаса и Марго, присутствовало еще два ребенка. Две сестрички. Их личики, выглядывавшие из платочков, были такие бледные, будто девочки собирались в скором времени умереть. «Думаю, что до 1955 года они протянут, — написал Томас в “Книге всех вещей”, — но потом уже станут совсем мертвыми, и их закопают. Да упокоятся они с миром отныне и во веки веков». Эти слова Томас писал явственно ощущая ком в горле, так жалко ему стало девочек. Но ничего уж тут, к сожалению, не поделаешь.

Церковная служба шла долго. Народ Израиля, ропща, плелся по пустыне, а скамейки в церкви были жесткими. Веселее всего было петь «туда-сюда». Выглядело это так: лысый мужчина в черном платье с кучей пуговиц пел в одиночку. А остальным надо было петь в ответ. Снова и снова. По очереди. Черное платье все время пело разные слова, а остальные отвечали одно и то же — «Добрый властитель быков, спаси наши несчастные воскресенья1».

Томас подпевал во весь голос. При этом он пытался сосчитать пуговицы на черном платье, но все время сбивался.

По дороге домой Томас заметил, что отец на что-то сердится. Отец смотрел прямо перед собой и молчал. За столом после молитвы он сказал: «Томас, встань».

Томас как раз хотел положить в рот вилку с наколотой на нее картошкой и горошком. Вилка застыла в воздухе.

— Встать? — переспросил он.

— Встать, — повторил отец.

— Зачем? — с беспокойством спросила мама.

— Потому что я так хочу, — ответил отец.

— А вот почему, — сказала Марго.

Томас положил вилку на тарелку и встал.

— Хи-хи-хи, — захихикала Марго, потому что она глупая, как луковица. Просто непонятно, как ей удается получать в лицее восьмерки, девятки и десятки.2

— Повтори, что ты пел во время литании, — сказал отец с застывшим лицом. (Литания — это пение «туда-сюда» в церкви.)

Томас посмотрел на маму.

— На меня смотри и пой, — потребовал отец.

Томас набрал в легкие воздух и спел: «Добрый властитель быков, спаси наши несчастные воскресенья».

Стало тихо-тихо. Томас увидел перед собой черное платье с целой тысячей пуговиц. Два воробья на подоконнике пронзительно трубили в крохотные трубы, потому что не знали, что сегодня воскресенье.

Мама сказала: «Ему всего девять лет. Он не специально».

Папа промолчал. Он торжественно положил вилку и нож на тарелку и начал медленно подниматься. Он все рос и рос, пока его голова не оказалась выше, чем лампа над столом.

Все живое на земле затаило дыхание. Воробьи на подоконнике поперхнулись своими трубами. Солнце затмилось и небо съежилось.

— Что ты хочешь сделать? — слабым голосом спросила мама. Она вскочила и потянула Томаса от стола.

— Отойди, жена, — сказал отец голосом великана. — Я говорю с твоим сыном.

Но мама потянула Томаса еще дальше от стола и положила руку ему на плечо. Тут вдруг вперед вылетела папина рука и звонко ударила маму по щеке. Она отшатнулась и отпустила Томаса.

Ангелы на небе закрыли глаза руками и разрыдались, ведь они всегда так делают, когда муж бьет жену. Великая печаль опустилась на землю.

— Папа, — прошептала Марго.

— Помолчи! — взревел отец. — Томас, иди наверх. И не забудь взять ложку.

Томас развернулся, пошел на кухню и взял деревянную ложку с полочки. Потом бегом поднялся по лестнице в свою комнату. Он сел у окна и стал смотреть на улицу, но думать не мог. Мир был пуст. Будто все, что было раньше, кто-то мысленно стер. Остался только звук. Томас слышал звонкий хлопок по маминой щеке. Он слышал все отцовские пощечины маме, целый дождь из пощечин, как будто на улице Яна ван Эйка идет град и с деревьев облетают листья. Он зажал уши руками.

Просмотрев в никуда целую вечность, Томас услышал, прямо через закрытые уши, как отец тяжело поднимается по лестнице. Бум-бум. Бум-бум. «Все исчезло, — подумал он. — Ничего больше нет. И меня нет».

Бум-бум. Бум-бум.

Вот и он. Этот человек вырос в проеме двери, как дерево. Он подошел к Томасу и протянул руку. Томас дал ему деревянную ложку. Тогда человек сел на табуретку рядом с кроватью Томаса. Он ничего не говорил. Да это было и не нужно, потому что Томас точно знал, что делать. Он снял штаны. Потом трусы. И лег на колени к отцу попой вверх.

Начались удары. Деревянная ложка хлестко рассекала воздух.

Шлеп! Боль вонзалась в кожу, как нож.

Шлеп!

В начале Томас ни о чем не думал, но после третьего удара ему в голову стали приходить слова.

Шлеп! Бог…

Шлеп! Его…

Шлеп! Ужасно…

Шлеп! Покарает…

Шлеп! Всеми…

Шлеп! Казнями…

Шлеп! Египетскими…

Шлеп! За…

Шлеп! То…

Шлеп! Что…

Шлеп! Он…

Шлеп! Ударил…

Шлеп! Маму…

Мысль закончилась, но удары продолжались. Какое то время в голове было пусто. Но потом опять пришли страшные слова, о которых он еще никогда не думал.

Шлеп! Бога…

Шлеп! Нет…

Шлеп! Бога…

Шлеп! Нет…

Шлеп! Бога…

Шлеп! Нет…

Когда порка наконец прекратилась и Томас натянул штаны на свою пылающую попу, он знал, что теперь Отец из него выпорот навсегда.

— Боже милосердный, — сказал отец, — повтори.

— Боже милосердный, — повторил Томас.

— Помилуй нас, жалких грешников, — сказал папа.

— Помилуй нас, жалких грешников, — вторил Томас.

— Ты останешься здесь, — сказал отец. — Ты повторишь эту фразу сто раз так, как надо, а потом вернешься к нам. — И он с грохотом спустился по лестнице. Бум-бум. Бум-бум.

Томас остался стоять, потому что попа у него стала как подушечка для иголок. Он смотрел в окно и шептал: «Пожалуйста, Господи, пожалуйста, существуй. Пожалуйста, всеми казнями египетскими. Он ударил маму, и уже не в первый раз!» Бог молчал на всех языках. Ангелы пытались утереть свои слезы, но их платочки так намокли, что во всех пустынях пошел дождь.

2.

Рядом с Томасом жила старушка, про которую все соседские дети знали, что она ведьма. Она жила одна и носила только черные платья. Волосы она убирала в пучок, и у нее было две черные кошки. Раз в неделю старушка ходила в магазин, но во все остальные дни сидела дома и варила колдовские зелья.

За то что она ведьма, над ней издевались. Дети стучали в ее окна и кидали всякую гадость в почтовый ящик. Но Элиза-кожаная-нога злилась, если видела это, и, поскрипывая, гналась за детьми.

— Оставьте ее в покое! — кричала она. — Вы что, не понимаете?

Томас над старушкой не издевался. Он понимал. В «Книге всех вещей» он написал: «В среду 5 сентября 1951 года госпожа ван Амерсфорт заколдовала Попокуса».

Дело было так.

Время от времени по их улице вихрем проносился большой черный пес. Никто не знал, откуда он и где живет. Он вдруг просто появлялся. Большой, дикий и свирепый. Все дети с визгом разбегались по домам, но Попокус всегда ухитрялся догнать одного или даже двоих. И с рычанием кусал их за попу своими огромными зубами. И вдруг исчезал. Куда? Было непонятно. А недели через две появлялся опять.

Пятого сентября госпожа ван Амерсфорт, про которую все знали, что она ведьма, тащила домой тяжелую сумку с продуктами. Погода была хорошая. На улице играло много детей. Внезапно они начали визжать, потому что на их улицу прибежал Попокус, оскалив все свои зубы.

Томас помчался домой, но путь ему перегораживала госпожа ван Амерсфорт. Так что он спрятался за ней. Прямо на них бежал Попокус. Томас закрыл попу руками.

— Стой! — строго крикнула госпожа ван Амерсфорт. Свою сумку она поставила на тротуар и подняла руки вверх, так что стала казаться гораздо выше.

— Стой! — сказала она еще раз.

Попокус остановился и удивленно посмотрел на ее руки. Тут госпожа ван Амерсфорт стала что-то шептать. Это конечно же были заклинания, но Томас не мог разобрать слов.

Попокус негромко пискнул и неуверенно повел хвостом.

Руки госпожа ван Амерсфорт уже опустила, но ее губы продолжали что-то бормотать.

Сначала Попокус сел, потом лег и наконец начал кататься по земле, задрав вверх все четыре огромные лапы.

Госпожа ван Амерсфорт против этого не возражала и молча смотрела на пса с высоты.

Все это видел только Томас, потому что другие дети попрятались по домам.

— Хороший песик, — сказала госпожа ван Амерсфорт. — А теперь домой.

Попокус вскочил и, поджав хвост, убежал с их улицы.

Госпожа ван Амерсфорт взялась за свою сумку, но сумка была такая тяжелая, что она еле оторвала ее от земли.

У Томаса вдруг зашумело в ушах, и он спросил:

— Помочь вам занести сумку домой?

Он не хотел этого говорить. И сам испугался своих слов.

Госпожа ван Амерсфорт, а лучше сказать ведьма, очень серьезно посмотрела на него. Звон в ушах превратился в музыку, какой Томас никогда не слышал: там было много скрипок. Его сердце испуганно колотилось, и он всей душой надеялся, что госпожа ван Амерсфорт откажется.

— Что ж, спасибо, — сказала она, — очень любезно с твоей стороны. — И ключом открыла входную дверь.

Музыка прекратилась, и Томас потянул сумку, но не смог оторвать ее от земли даже на сантиметр. Казалось, она набита камнями.

Госпожа ван Амерсфорт этого уже не видела.

— Для тебя она не тяжелая! — крикнула она ему, зайдя в дом. — Ты уже такой большой мальчик. Она еще не успела договорить, как у Томаса опять зашумело в ушах, и сумка плавно оторвалась от крыльца. Она все равно была тяжелая, но все же не такая тяжелая, как раньше.

Госпожа ван Амерсфорт уже скрылась в темном коридоре. Где-то в глубине дома загорелась лампочка.

— Ставь ее сюда! — крикнула она. Томас увидел, что старушка стоит у стола на кухне. — Может, выпьешь стакан воды с сиропом?

— Да, спасибо большое, — поблагодарил Томас.

Сердце у него колотилось, как церковная дверь, потому что госпожа ван Амерсфорт была ведьмой, а значит, он сейчас находился у ведьмы на кухне.

Сироп был красный, как кровь.

— Проходи в комнату, — предложила госпожа ван Амерсфорт. — Я сейчас приду.

Томас вошел в комнату и огляделся. Стакан с кроваво-красным лимонадом дрожал в его руке. Он подумал: «Не обращайте внимания на беспорядок», потому что так всегда говорила мама, когда приходили гости. Дома-то беспорядка никогда не было, а тут еще какой. Кресла, столы и пол были завалены кипами газет, журналов и книг. Вдоль стен шли шкафы, забитые книгами, стоящими вперемешку и кое-как. В углу виднелся огромный глобус, а на нем спала черная кошка. Один из шкафов был завешен географической картой с небрежно нарисованными чьей-то рукой стрелочками. Под потолком парила большая птица с распростертыми крыльями.

Теперь Томас точно знал, что это правда. Это дом ведьмы. Но пока непонятно, страшный ли дом и страшная ли ведьма. Время покажет, решил он.

— Я сейчас! — крикнула хозяйка из кухни. — Если негде сесть, освободи себе кресло.

Томас осторожно поставил стакан на низкий столик между фотоальбомом и стопкой книг. Он стащил пачку газет с кресла с ножками в виде львиных лап и сел в него. Из-под шкафа вышла еще одна черная кошка. Задрав хвост трубой, она с мяуканьем направилась к Томасу. И, проходя мимо, потерлась о его ногу. Кошка на глобусе тоже проснулась и лениво посмотрела на гостя.

Тут в комнату вошла госпожа ван Амерсфорт.

— Ну вот, а мне кофе, — сказала она, освободила себе другое кресло и села. И посмотрела на Томаса с довольным видом. — Чертовски приятно, что ты ко мне зашел.

Слово «чертовски» Томаса напугало. Они с друзьями чертыхались вовсю, потому что учились в протестантской школе, но чтобы ругался взрослый, он слышал в первый раз.

— Мои дети уже давно живут отдельно, а муж…

Госпожа ван Амерсфорт отпила кофе и посмотрела на Томаса.

— Ах да, ты же не можешь помнить, — поспешно добавила она. — Ты тогда был маленький. Моего мужа расстреляли.

— О, — только и смог произнести Томас, потому что не понял, что она сказала.

— Расстреляли значит: его убили из ружей, — уточнила госпожа ван Амерсфорт. — Он участвовал в Сопротивлении, понимаешь?

Томас кивнул.

— Ах вот как, — пробормотал он.

Он почувствовал ком в горле и пустоту в животе. Такую же печаль, как каждый год в тот день, когда на кресте распинают Христа. Томас всегда радовался, когда все это наконец заканчивалось и Господь в полном здравии воскресал из могилы.

— Ну-ка, не грусти, — сказала госпожа ван Амерсфорт.

Она встала и показала гостю маленький чемоданчик. — Смотри, ты видел это когда-нибудь? — И открыла его.

Томас кивнул. В чемодане был патефон.

— Я тебе кое-что включу, — объяснила хозяйка. Она энергично покрутила ручку и поставила пластинку.

Комнату заполнила музыка, прилетевшая словно издалека. Этой музыки Томас никогда не слышал, там было много скрипок. Печаль в горле и животе растаяла и утекла. Томас закрыл глаза, и оттуда из темноты, за веками, к нему вдруг пришел Господь Иисус. Томас испугался не на шутку, но глаз не открывал, ему было интересно, что хочет сказать Господь.

Иисус улыбнулся и сказал:

— Больше я не дам себя распять, отказываюсь раз и навсегда. Хватит уже.

И тут Он пропал, так же быстро, как и появился.

Это была хорошая новость, в том числе и для учителя Нейнштейна из школы. Значит, ему больше никогда не придется рассказывать эту ужасную историю. Томас чувствовал себя невероятно счастливым.

— Красиво, да? — шепотом спросила госпожа ван Амерсфорт.

— Да, — подтвердил Томас. У него опять зашумело в ушах. Глобус начал крутиться вокруг своей оси вместе с кошкой. Он хотел сказать об этом госпоже ван Амерсфорт, но тут увидел, что ее тяжелое кресло, как низкое облако, парит над полом. Только он успел это заметить, как вдруг почувствовал, что его кресло с ножками в виде львиных лап тоже плавно отрывается от пола, как будто кто-то поднимает его сильными руками. Томасу хотелось завизжать от удовольствия, но увидев внимательное лицо госпожи ван Амерсфорт, он понял, что, когда играет эта музыка, кресла парят в воздухе — обычное дело.

— Бетховен, — прошептала госпожа ван Амерсфорт. — Когда я его слушаю…

Она не закончила фразу. Да это и не требовалось, Томас и так понимал, что она хочет сказать, хотя и не мог подобрать нужных слов. Погрузившись в мечты, он видел, как летит зелеными лугами и над замком с «роллс-ройсом» у двери. Прекрасная принцесса машет ему белым платком. У нее кожаная нога, скрипящая при ходьбе. На ней небесно-голубое платье с белым воротником. Ее папа стоит на крыльце и играет на скрипке, а мама очаровательно поет.

Патефонная пластинка доиграла и стала шипеть. Томас вздрогнул. Плюх! Кресла мягко опустились на ковер. «Интересно, а госпожа ван Амерсфорт заметила, что мы висели в воздухе?» — промелькнуло в голове Томаса. Это было непонятно. Он подождал, не скажет ли она чего-нибудь, но старушка молчала. Она смотрела куда-то вдаль. Может, думала о своем муже, которого застрелили из ружей.

Томас отпил глоток лимонада и сказал:

— Как много у вас книг. О чем они все?

— Ничего себе вопрос! — вырвалось у госпожи ван Амерсфорт. — О чем книги? Они обо всем, что есть. Ты любишь читать?

Томас кивнул.

— Подожди-ка, — сказала госпожа ван Амерсфорт и поднялась из кресла. — Может, у меня найдется что-нибудь для тебя. Она повернулась к одному из книжных шкафов. — Кстати, кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

— Счастливым человеком, — уверенно ответил Томас. — Когда я вырасту, я стану счастливым.

Госпожа ван Амерсфорт уже достала было книжку из шкафа, но тут от удивления обернулась. Она посмотрела на Томаса с улыбкой и сказала:

— Черт возьми, какая хорошая мысль. А знаешь, когда начинается счастье? Когда перестаешь бояться. — И про-тянула Томасу книгу.

Томас почувствовал, что краснеет. Он уставился на книгу у себя на коленях. Она называлась «Эмиль и сыщики».

— Спасибо, — промямлил Томас.

— Книга о мальчике, который решил не бояться и стал бороться с несправедливостью в мире, — объяснила госпожа ван Амерсфорт. — Можешь забрать ее насовсем.

Она допила кофе, а Томас лимонад.

— Ты сегодня поступил очень смело,— сказала хозяйка дома. — Ты зашел ко мне в гости, а ведь все дети говорят, что я ведьма.

Томас не смел на нее взглянуть. Она знает! И говорит об этом так прямо.

— Кстати, они правы, — добавила старушка. — Я ведьма.

Наступила мертвая тишина. Стало так тихо, что Томас услышал, как кричит отец и рыдает мама, прямо сквозь стену.

— Ого! — воскликнул он. — Уже больше половины шестого. Мне надо домой. — Мальчик вскочил, держа в руках книгу. — До свидания, спасибо!

Томас вышел из комнаты, но у входной двери остановился. Достаточно ли мальчик поблагодарил госпожу ван Амерсфорт? Нет. Мальчик вернулся в комнату.

— За все, — добавил он.

— Все хорошо, сынок, — кивнула госпожа ван Амерсфорт. — Не будешь больше бояться?

— Нет, — пообещал Томас. — Уж по крайней мере ведьм я точно бояться не буду.

3.

Когда он вошел в гостиную, прижимая книгу к груди, отец с мамой молча сидели за столом. Перед ними лежала мамина книга домашних расходов. В нее мама записывала все покупки и сколько что стоило.

— Мне уже совсем пора идти готовить, — сказала она.

— Нет, — сказал отец. — Сначала доделаем. — Он снова стал просматривать книгу расходов, покупку за покупкой.

В руке у него был красный карандаш.

— Привет, Томас, — сказала мама. Она подставила ему щеку, но Томас сказал:

— Другую щеку, мам.

— Почему? — спросила она.

— Потому что, — сказал Томас.

Он заметил, что она покраснела. И повернула к нему правую щеку. Он поцеловал ее. Это была та щека, по которой ударили.

— Откуда у тебя эта книга? — спросил отец. Он писал цифры в столбик на листке бумаги.

— От госпожи ван Амерсфорт, — сказал Томас.

Отец поднял голову. Он снял очки и рассеянно посмотрел на Томаса. — Ты хочешь сказать, что встретил госпожу ван Амерсфорт, и она сказала: «Вот тебе книга»?

— Нет, это было не так, — сказал Томас.

— А как тогда?

— Я помог ей занести сумку в дом, — сказал Томас.

— Какой ты молодец! — воскликнула мама. — Бедная женщина так одинока…

Отец опять надел очки и продолжал считать цифры.

— Мне бы не хотелось, чтобы ты туда ходил.

Повисла тишина. Часы на каминной полке пробили шесть. Томас посмотрел на медных гекконов, которые по каминной полке ползли к потолку.

— Почему? — тихо спросила мама.

— Эта женщина — коммунист, сама знаешь, — сказал отец. Если на нас нападут русские, она тут же выйдет на крыльцо их приветствовать. А нас, христиан, всех уведут в рабство.

Опять наступила тишина. Двери на веранду были открыты. Было слышно, как в своих садиках разговаривают и смеются соседи. В комнату залетели обрывки музыки.

— Красиво, прошептала мама. «Люди — братья меж собой».

— Покажи-ка свою книгу, — сказал отец.

Томас положил книгу на стол.

— «Эмиль и сыщики», — прочитал отец. — Эриха Кестнера. По-моему, он тоже коммунист.

— Это просто детская книга. Какой от нее может быть вред?

Отец сдвинул книгу по столу в сторону Томаса. — Как можно быстрее отнеси ее назад, —приказал он, — и больше никогда не ходи туда.

— Можно я уже пойду готовить? — спросила мама.

— Как же ты тогда собираешься в этом месяце свести концы с концами? — спросил отец.

— Я добавлю из своих денег на одежду, — сказала мама.

— Нет уж, жена, — сказал отец, — так тоже не надо. — Он со вздохом достал свой кошелек из заднего кармана и вытащил из него купюру в двадцать пять гульденов. — Вот, держи, — сказал он. — Но постарайся укладываться в сумму на домашнее хозяйство.

Томас с книжкой выскользнул из комнаты. Мама с купюрой в двадцать пять гульденов пошла на кухню.

«Милая Элиза, — писал Томас в „Книге всех вещей“, — может быть, ты думаешь, что ты некрасивая, потому что у тебя кожаная нога, которая скрипит при ходьбе. Или потому что у тебя на одной руке только мизинец, а больше ничего. Но это не так. Ты самая красивая девочка на свете. Я думаю, потом ты будешь жить в замке с «роллс-ройсом» под дверью. Я это пишу не потому, что хочу с тобой встречаться, ведь тебе шестнадцать, а мне девять (почти десять), так что это невозможно. Я это пишу, по тому что это правда».

Томас смотрел в окно и думал: «Как жалко, что у меня не хватит духу написать это Элизе».

Жалко, жалко, жалко, потому что письмо очень хорошее, особенно про замок и «роллс-ройс». «Никогда в жизни не хватит духу, это точно».

«Знаешь, когда начинается счастье? — сказала госпожа ван Амерсфорт у него в голове. — Когда перестаешь бояться».

Ей-то легко говорить, она ведьма. Стоп, минуточку. Может, ведьмой она стала как раз потому, что перестала бояться?

Томас взял отдельный лист бумаги и написал: «Милая Элиза, вообще-то у меня не хватает духу это писать, но я все-таки пишу…» Потом он точь-в-точь переписал письмо, с «роллс-ройсом», замком и всем остальным. Он сложил письмо вчетверо. И спрятал в конверт. «Элизе» — написал он на конверте красивыми буквами с завитками. И сунул конверт в карман штанов. Вряд ли конечно, но может быть, когда-нибудь он решится отдать письмо Элизе. Никогда ведь не знаешь наперед.

— Томас, Марго, идите ужинать, — раздался снизу мамин голос.

В коридоре он встретил Марго. — Ну и как там? — спросила она.

— Где? — спросил Томас.

— У ведьмы, — сказала Марго.

Томасу отчего-то показалось, что слово «ведьма» звучит противно. Он сглотнул, а потом ответил:

— Мне-то откуда знать?

Они спустились вниз.

— Ты у нее был, я точно знаю, — прошипела сестра. У двери в гостиную она схватила Томаса за шиворот. — Рассказывай, как там?

Томас посмотрел на сестру. Ну что ей ответить? Как можно рассказать луковице, как было у госпожи ван Амерсфорт?

—Там было… ээ… не так, — сказал он.

Марго потрясла его за шиворот.

— Не так, как где?

— Не так, как у нас, — ответил Томас.

Марго его отпустила.

— Я с тобой еще поговорю, — бросила она.

Они вошли в комнату. Отец с мамой уже сидели за столом. Под лампой, дымясь, стояли кастрюли. По запаху Томас сразу понял: картошка, цветная капуста и мясо. Цветную капусту он не любил.

Все сели за стол.

— Помолимся, — сказал отец.

Все сложили ладони и закрыли глаза.

— Господи, — начал отец.

— А, это ты, Томас? — услышал Томас в своей голове. В темноте, за веками, он увидел Иисуса в длинном белом платье, развевающемся на ветру. — Как дела, мальчик мой? — спросил Иисус.

— Хорошо, — сказал Томас.

— Просто хорошо или отлично? — спросил Иисус.

— Просто хорошо, — сказал Томас, — но… — он не решался продолжать.

— Говори смелее, — сказал Иисус. — Я никому не скажу. Честное слово. — Господь Иисус плюнул себе на правую руку и поднял два пальца вверх.

— Он не должен бить маму, — сказал Томас. И по чувствовал, что у него на глазах выступают слезы, но плакать не хотел.

— Кто не должен бить маму? — спросил Иисус.

— Сами знаете, — сердито сказал Томас.

— Моя хата с краю, — ответил Иисус.

«Странно, — подумал Томас. — Дедушка всегда говорит: „Моя хата с краю“, а больше никто».

— Я имею в виду, — уточнил Иисус, — что я ничего не знаю.

— Папа конечно! — воскликнул Томас.

Иисус ничего не ответил, но по его лицу было видно, что он очень напуган. И еще грустен и сердит.

— Боже мой! — возмутился он. — Что он, совсем спятил?

А это присказка тетушки Пии!

Но тут Томас услышал слова отца: — Во имя Господа нашего Иисуса Христа, аминь!

Томас открыл глаза, и Иисус исчез.

— Приятного аппетита, — сказала мама.

Отец резал мясо. Нож проходил сквозь мясо, как будто оно было из пены. Но это было не так, потому что из него сочилась кровь.

— Нож острый как бритва, да, пап? — спросила Марго.

— Да, — гордо сказал отец. — Я точу его каждую неделю.

— Он все режет, — сказала Марго. — Даже самое жесткое.

— Так оно и есть, — сказал отец. — Им можно снять шкуру со старой коровы.

— Вжик, вжик, прямо насквозь, — сказала Марго. У нее блестели глаза.

Отец поделил мясо и взял себе самый большой кусок, потому что ему приходится так много работать в конторе. — Терпеть не могу тупые ножи, — сказал он.

Вечером, когда мама укладывала Томаса спать, она шепнула ему:

— Муж госпожи ван Амерсфорт отдал жизнь за нашу свободу. Сама она тоже спасала людей во время войны. Я разрешаю тебе к ней ходить, когда захочешь, но смотри, чтобы папа не заметил.

— Хорошо, мам. Мама?

— Что?

— Ты счастлива?

— Да, мой мальчик, потому что у меня есть ты. — Она его поцеловала, выключила свет и спустилась вниз.

Томас думал над тем, что ему сказала мама. Что отца можно не слушаться, главное, чтобы он не узнал. И что она счастлива. У него было ощущение, что здесь что-то не так, но он не знал, что именно.

4.

У Томаса было тревожно на душе, потому что он все-таки смог. Он опустил письмо Элизе в почтовый ящик. Но что делать, когда они встретятся? Куда смотреть? Лучше всего спрятаться и никогда не выходить на улицу. По этому он сидел дома и читал «Эмиля и сыщиков». Хорошую книжку о немецком мальчике из Берлина. Она была не о Боге. Кажется, Эмилю вообще не надо было ходить в церковь, это, конечно, показалось Томасу странным.

Почитав с полчаса, он со вздохом отложил книжку. Погода была хорошая. Можно ненадолго сходить на улицу, если вести себя осторожно. Если он увидит Элизу, то быстренько запрыгнет на крыльцо или спрячется за какую-нибудь толстую тетю, как Эмиль в Берлине. Спускаясь по лестнице к выходу, он уже издалека увидел белый конверт на коврике перед дверью. От волнения у него пересохло во рту, потому что Томас не сомневался, что это ответ Элизы. Если письмо злое, ему больше незачем жить, решил Томас. И тогда он утопится на набережной Рейнира Винкелеса, среди меченосцев.

Под стук сердца он прошел одну за другой оставшиеся ступеньки и поднял конверт с коврика. «Господину А. Клопперу». Это отцу, потому что Томаса звали Т. Клоппер. А на обратной стороне значилось: «От госпожи ван Амерсфорт-Рапхорст».

Письмо вовсе не от Элизы! Госпожа ван Амерсфорт написала отцу! Это гораздо-гораздо хуже! Это национальная трагедия! Он быстро запихнул конверт под рубашку. И посмотрел вверх, в темный проем лестницы. Никто его не заметил. Мальчик осторожно открыл дверь и быстро захлопнул за собой. Добежал до конца улицы, завернул за угол и бежал, пока не оказался там, где никто его не знал. Тогда он остановился отдышаться.

Томас посмотрел на конверт в руке. Зачем госпожа ван Амерсфорт пишет отцу? Ничего хорошего из этого не выйдет. Нельзя, чтобы письмо попало к отцу. Его надо порвать и закопать, потому что госпожа ван Амерсфорт — «каменистка» или что-то в этом роде, а еще ведьма. А кто будет виноват, если отец получит от нее письмо? Он, Томас! И больше никто. Он уже взялся за конверт второй рукой, чтобы порвать, но подумал: «А что там написано?» Ведь можно его сначала прочитать, а потом уже порвать. Тогда хотя бы будет понятно, о чем оно!

Томас огляделся по сторонам, не смотрит ли кто-нибудь, но на Томаса никто не обращал внимания. Он осторожно расковырял конверт. Почему так трясутся пальцы? Почему в животе такое ощущение, будто проглотил бегемота? Потому что Томас понимал, что делает что-то ужасно запретное. «Но, — подумал Томас, — иначе никак. Ведь если я этого не сделаю, может случиться что-нибудь еще ужаснее». Что, например? «Допустим, что кого-нибудь побьют, и например, меня».

Он вытащил письмо из конверта и раскрыл его. Там было только одно предложение. Томас прочитал его вслух: «Если муж бьет свою жену, он бесчестит себя».

«Если муж бьет свою жену…» — пробормотал Томас с беспокойством. Значит, она знает! Он покраснел от стыда. Она узнала большую тайну. Есть тайны, которые запросто можно рассказывать друг другу. Но эту тайну никому нельзя знать, потому что она ужасная. А госпожа ван Амерсфорт знала. Откуда? Кто-то ей рассказал, или она сама узнала, просто потому что ведьма?

«Бесчестит…» — пробормотал Томас. Что значит «бесчестит»? Он не знал.

— Папе этого читать нельзя, — прошептал он. — Потому что виноват буду я, и мама, может быть, тоже.

Он пошел к памятнику ван Хейтсу. Перед памятником был пруд с фонтанами, где дети пускали кораблики. За памятником росли кусты. Томас прошмыгнул в кусты, присел на корточки и руками вырыл ямку в земле. Пихнул в ямку конверт, но, когда хотел скомкать саму записку и положить туда же, засомневался. Еще раз прочитал предложение, которое написала госпожа ван Амерсфорт. «Если муж бьет свою жену, он бесчестит себя». Томас задумался. Может, это заклинание? Слова, способные превращать людей во что-то… во что-то другое. Вполне может быть. Он засыпал ямку. Конверт был закопан, но записка осталась.

Томас пошел обратно домой, сложенная записка лежала в кармане штанов. Он решил, что ее надо спрятать где-нибудь дома, пока он не узнает точно, что она значит. Когда Томас дошел до своей улицы, то был так погружен в свои мысли, что не заметил Элизу. Он поднял голову лишь тогда, когда услышал скрип ее кожаной ноги.

Случайно он посмотрел ей прямо в глаза и покраснел, как кирпич.

— Слушай, Томас, — сказала Элиза.

Томас смотрел на плитки тротуара и чувствовал, как у него стучит сердце.

— Это самое-пресамое лучшее письмо из всех, что я получала, — услышал Томас ее голос.

Значит, она не сердится. Он заставил себя посмотреть на нее опять. Может, она смеется над ним?

— Я буду его хранить. И всегда, когда мне будет грустно, буду его читать.

— А, — протянул Томас. — Здорово.

— Ты ужасно милый мальчик. Когда я буду жить в своем замке, можешь ко мне приходить, как вздумается. И мы будем кататься на моем «роллс-ройсе». — Она наклонилась и поцеловала его в щеку. А потом пошла дальше.

Невероятно! Элиза поцеловала его прямо на улице! За письмо! У него зашумело в ушах, и он опять услышал ту музыку, где много скрипок. Томас подпрыгнул от радости. К своему удивлению, он взвился на два метра вверх, такой он стал легкий.

Дома он написал в «Книге всех вещей»: «Надо писать людям письма. От этого они радуются. И я начинаю им нравиться».

Томас достал из кармана записку госпожи ван Амерсфорт. И посмотрел по сторонам. Где бы ее спрятать? В шкафу среди одежды? Нет, ведь мама каждую неделю наводит порядок в шкафу. Под матрасом? Нет. Там, где обои отходят от стены? Тоже нет.

Рядом на столе лежал «Эмиль и сыщики». Томас посмотрел на книгу и вдруг придумал. Решение есть в книге. Булавка. Он придумал даже еще лучше: английская булавка. Но где взять английскую булавку? Вот! Перед глазами встал мамин фартук. Прокравшись вниз по лестнице, Томас прошмыгнул на кухню. Там на крючке висел фартук. Не на петельке, а на булавке. Он снял фартук с крючка, расстегнул булавку и — хоп-ля! — вот она, булавка. Томас повесил фартук на крючок просто так и прокрался обратно к себе. Взял сложенную вчетверо записку и пробил булавкой четыре слоя бумаги. Расстегнул рубашку, булавкой пришпилил записку к изнанке. С обратной стороны нагрудного кармана, поэтому снаружи не заметно. Томас застегнул рубашку. Теперь он носит заклинание госпожи ван Амерсфорт на груди.

После ужина отец читал Библию вслух:

«И сказал господь Моисею: упорно сердце фараоново.

Он не хочет отпустить народ.

Пойди к фараону завтра: вот, он выйдет к воде,

ты стань на пути его, на берегу реки, и жезл,

который превращался в змея, возьми в руку твою.<…>

Так говорит Господь: из сего узнаешь, что Я

Господь: вот этим жезлом, который в руке моей, я

ударю по воде, которая в реке, и она превратится

в кровь».

«Это первая казнь, — подумал Томас. — Вода стала красной, как сироп. Еще бы фараон не испугался».

«…И рыба в реке вымерла, и река воссмердела», — читал отец.

«Рыба? — подумал Томас. — И меченосцы тоже? Чем рыбы-то провинились, если фараон был плохим человеком?»

Он посмотрел на свой аквариум, светящийся в темной комнате. Тот выглядел зеленоватым. А если представить, что вода вдруг станет красной, как кровь? Рыбы от этого умрут? «Все казни египетские, — прошептал Томас. — Одна за другой». Он очень любил своих рыб, но иногда нужно приносить жертвы.

— На сегодня хватит, — сказал отец и закрыл Библию. — Что ты говорил, Томас?

— Я сказал: «Все казни египетские».

— Да, — довольно сказал отец. — Это была первая. Завтра будем читать про вторую.

Томас играл на улице, когда из-за угла выехал полицейский джип. Скрипнув шинами, он остановился, и из него выскочили трое полицейских. Они подбежали к дому №1 и позвонили. Заодно они били в дверь сапогами. Было очень страшно. Очень скоро вокруг собралась целая толпа.

— Что происходит?

— Бикелманса увозят.

— Который из НСБ3?

— Не знаю, был ли он членом НСБ, но во время войны за ним водились грешки.

Люди засмеялись. Дверь открылась, и полицейские загромыхали вверх по лестнице. В этот момент появилась госпожа ван Амерсфорт. Она поставила на землю тяжелую сумку и стала смотреть вверх, в проем лестницы дома №1.

— Давно пора, да, госпожа ван Амерсфорт? — выкрикнул кто-то.

Госпожа ван Амерсфорт пожала плечами и сказала:

— Ох, нашли, кого арестовывать.

Некоторое время ничего не происходило, а потом на лестнице послышался шум и крики. На улицу вышли два полицейских, зажав между собой брыкающегося мужчину. Один тянул его за волосы, другой держал за шиворот. Третий полицейский шел сзади и подталкивал его в спину.

— Были бы вы на войне такие храбрые, — вдруг крикнула госпожа ван Амерсфорт. — Это же человек, а не свинья!

Полицейские этого будто и не услышали. Они затолкали мужчину на заднее сиденье джипа. Двое сели вперед. Третий — сзади, прямо мужчине на плечи. Он запахнул длинное пальто, так что задержанного было уже не видно. Только слышно, как он кричит, громче, чем рокот мотора.

— Ну и методы! — кричала госпожа ван Амерсфорт. — Вы что, так ничему и не научились?

Но джип умчался и с визгом скрылся за углом.

— Вы это видели? — сердито воскликнула госпожа ван Амерсфорт.

Никто не ответил, и тогда Томас произнес:

— Я видел.

Люди стали расходиться.

— Поделом ему, — сказал кто-то напоследок. — Он был еще хуже, чем мы думали.

Госпожа ван Амерсфорт достала из кармана пальто пачку сигарет «Голден Фикшн» и закурила. Потом по смотрела на Томаса.

— Зря я кричала, — сказала она. — Но я не выношу, когда с людьми грубо обращаются. А теперь у меня совсем сбилось дыхание.

— Помочь вам отнести сумку домой? — спросил Томас.

— Давай вместе, — ответила госпожа ван Амерсфорт. — Там книги.

Она взялась за одну ручку, Томас за другую.

— А что сделал этот человек? — спросил он.

— Да так, — ответила она, — записался не в тот клуб.

— А-а, — протянул Томас, — вот как.

Госпожа ван Амерсфорт пила кофе, а Томас — воду с сиропом. Одна из кошек лежала у него на коленях и мурлыкала. От этого ногам стало жарко.

— Я дочитал книжку, — сообщил Томас.

— Ну, и что скажешь?

— Хорошая, — ответил Томас.

— Что тебе в ней понравилось?

— Что все дети помогали Эмилю, — сказал Томас. — Что подлеца они поймали все вместе. И про булавку мне ужасно понравилось.

Госпожа ван Амерсфорт кивнула.

Было слышно, как урчит кошка, а больше ничего.

— Я хочу вас кое о чем попросить, — смущаясь, произнес Томас. — Только это довольно странная просьба.

— У меня тоже есть к тебе один странный вопрос, — сказала госпожа ван Амерсфорт. — Сначала ты, потом я.

— Можно мне забрать домой сироп? — спросил Томас. Он не решался посмотреть на хозяйку.

— Но ведь ты и тут можешь его допить, — удивилась госпожа ван Амерсфорт.

— Нет, мне нужна вся бутылка, — сказал Томас. Он не смотрел на нее. Сейчас она, конечно, спросит зачем, а он не сможет ей ответить.

— Бутылку… — повторила госпожа ван Амерсфорт. — Хорошо, я куплю новую.

— Спасибо, — поблагодарил Томас. Она не спросила зачем. Может, знает зачем, она ведь ведьма.

— Теперь я, — сказала госпожа ван Амерсфорт. — Тоже странный вопрос. Сейчас спрошу. Томас, тебя дома бьют?

Томас почувствовал, как страх кулаком бьет ему в живот.

— Меня? — воскликнул он. — Нет, что вы!

И подумал: «Мне иногда попадает, но вот маму бьют». «Маму! — хотел он сказать. — Это ее бьют!» — Но его горло словно перекрыло завинчивающейся крышкой.

Госпожа ван Амерсфорт долго ничего не говорила. Кошка спрыгнула с колен Томаса и потянулась. Он быстро допил свою воду с сиропом. Она знает все, все. Но его рот на замке, он не может говорить. «Иисус, мама, — думал он, — что мне делать?»

— Ну, хорошо, коли так, — подытожила госпожа ван Амерсфорт. — Послушаем музыку?

Томас посмотрел на часы на каминной полке.

— Мне скоро домой надо, — сказал он.

— Хорошо. — Госпожа ван Амерсфорт встала. —Подожди, я только выберу тебе книжку. Вот, возьми эту, но потом верни. Она называется «Без семьи».

Хозяйка проводила гостя до двери.

— Я не отдаю тебе ее насовсем именно потому, что у тебя семья есть и ты не один на свете, — объяснила она.

— Да, конечно, — сказал Томас. Он посмотрел на нее нерешительно и прошептал. — А сироп?

5.

— Во имя Господа нашего Иисуса Христа, аминь, — сказал отец. Затем открыл глаза и произнес: — Приятного аппетита.

— Приятного аппетита, — сказала мама.

— Приятного аппетита, — повторил Томас.

— Смотрите, смотрите! — закричала Марго. — Аквариум красный, как кровь!

Отец обернулся. Мама тоже.

— Ничего себе! — сказал Томас. — Что это с ним?

Марго засмеялась.

— Я знаю! — хохотала она. Но ей было так смешно, что она не могла говорить. На глазах у нее выступили слезы.

Отец встал и подошел к аквариуму.

— Я знаю! — крикнула Марго. — Вода превратилась в кровь!

Отец вернулся к столу, сел и принялся за еду. Было заметно, как он побледнел.

— Надо будет поскорее поменять воду, Томас, — сказала мама.

— Нет, — отрезал отец. — Останется эта вода.

Он поднес вилку ко рту, стал жевать, и его лицо постепенно обрело прежний цвет.

— Гы-гы-гы, — гоготала Марго, потому что она дура набитая. — Это же чудо!

— И во времена фараона, — сказал отец, — были шутники, окрасившие воды Нила в красный цвет. Волхвы фараона. Они говорили: «Смотрите, мы можем то же, что и Бог».

— И как они это сделали? — спросила Марго.

— Этого я не знаю, — ответил отец. — Но их подослал дьявол, это точно.

— Может, в воде завелись какие-нибудь бактерии, или еще что, — встревожилась мама.

— Я так не думаю, — сказал отец. — Я думаю, бактерия сидит у нас за столом. Человеческая бактерия, которая считает, что можно смеяться над могуществом Господа.

— Колдун! — с энтузиазмом воскликнула Марго.

Томас всмотрелся в лицо сестры и увидел в ее глазах то, чего никогда раньше не замечал. «Она издевается над папой», — подумал он с удивлением.

— Обманщик! — сказал отец. — Такой же обманщик, как волхвы фараона. Как люди, одержимые злом.

— Ой, пап, как интересно, — не унималась Марго. При этом она глупо хихикала.

— Пойду поменяю воду в аквариуме, — сказала мама.

— Ты этого не сделаешь, — оборвал ее отец. — «И рыба в реке вымерла, и река воссмердела» — вот как написано.

Мама больше не произнесла ни слова, а Марго стала рассказывать о книге, которую ей задали читать в школе. Ее никто не слушал. Когда все закончили ужинать, отец раскрыл Библию и сказал:

— Запомни, Марго. Во всем мире есть только одна истинная книга, и это Библия. Книги, которые вам задают в школе, написаны грешными людьми, похожими на волхвов фараона. Они тоже пишут книги, но это подделка.

— Ага, — промычала Марго. Она рассматривала свои ногти.

— Читай их с головой, но помни, что сердце должно оставаться с Библией.

— Мое сердце принадлежит Джонни, — тихо сказала Марго.

— Что?

— Ничего, пап.

Отец надел очки и стал читать: «И волхвы Египетские чарами своими сделали то же: превратили воду в кровь». Поэтому фараон не послушал Моисея.

И сказал Господь Моисею: «Пойди к фараону и скажи ему: так говорит Господь: отпусти народ Мой, чтобы он совершил Мне служение. Если же ты не согласишься отпустить, то вот, Я поражаю всю область твою жабами.

И воскишит река жабами, и они выйдут и войдут в дом твой, и в спальню твою, и на постель твою, и в домы рабов твоих и народа твоего, и в печи твои, и в квашни твои.

И на тебя, и на народ твой, и на всех рабов твоих взойдут жабы».

Так и случилось. Жабы заполонили весь Египет.

«То же сделали и волхвы Египетские чарами своими и вывели жаб на землю Египетскую».

Отец закрыл Библию:

— На сегодня хватит.

— Все-таки умные они были, эти волхвы, — вздохнула Марго.

— Дьявол очень умен, — ответил отец.

Мама сложила тарелки в стопку и сказала:

— Держи, Томас.

Томас взял тарелки у нее из рук и отнес на кухню. Мама принесла кастрюли.

— Бери ведро, — прошептала она, — пойдем.

Томас пошел за мамой с пустым ведром в руке. Они прошли через гостиную в столовую, где стоял аквариум. Мама сдвинула в сторону крышку аквариума с вмонтированными лампами.

— Где сифон? — спросила она.

Томас поставил ведро на пол. Открыл тумбочку под аквариумом и вытащил оттуда резиновый шланг. Мама опустила один конец шланга в воду и начала втягивать в себя воздух с другого конца.

— Чем это вы тут заняты? — спросил отец.

Они не услышали, как он подошел. Мама не могла ответить, во рту у нее был шланг. Томас посмотрел вверх, на лицо отца. «Господи Иисусе, — подумал он. — Помоги нам!»

Мама вынула шланг изо рта и направила его вниз. В ведро с журчанием полилась струя красной воды.

— Хотим поменять воду в аквариуме, — сказала мама.

Отец засунул руки в карманы.

— А я вам разрешал? — спросил он.

— Нужно, — ответила мама. — Иначе рыбы умрут.

— Пусть это станет хорошим уроком для нашего колдуна, — сказал отец.

— Я так не думаю, — возразила мама.

— Ты слышала меня, жена, —повысил голос отец. — Немедленно прекрати.

— Ни за что, — ответила мама.

— Папа! — крикнула Марго из гостиной. — Можешь мне помочь с геометрией?

— Считаю до трех, — сказал отец.

— Давай, — ответила мама. Красные брызги разлетались над ведром.

— Один… два… три, — сосчитал отец.

— Папа! — звала Марго.

Отец скакнул вперед, одной рукой выдернул шланг из аквариума, а другой ударил маму по лицу. Мама закричала. И тут произошло невероятное: она ударила его в ответ. Она кричала, и била, и била, и била, но только один раз попала мужу по лицу. Остальные удары пришлись ему на руки. Тогда он начал бешено молотить ее кулаками куда попало. Отец был намного сильнее. Мама вся сжалась и с плачем упала на пол. В этот миг во всем мире пошел дождь.

— Папа! — кричала Марго. — Библию написали люди. Люди!

Тут раздался звонок в дверь.

Часы тикали, но стрелки как будто застряли на месте. Отец, наклонив голову, слушал тишину. Мама беззвучно рыдала. Марго, прямая как свечка, стояла в гостиной у стола. Томас пытался не дышать.

Звонок прозвучал опять, долго и настойчиво.

— Кто это может быть? — шепотом спросил отец.

«Господь Иисус», — подумал Томас.

Отец присел рядом с мамой на корточки.

— Ты — наверх! — сказал он. Он потряс маму за плечо. Мама с трудом встала. У нее из носа шла кровь. — Держи платок, — бросил отец. — Наверх, живо!

Согнувшись, мама пошла вверх по лестнице.

Отец подошел к лестнице и посмотрел вниз, на входную дверь.

Звонок прозвенел опять.

Он дернул за веревку, натянутую вдоль перил, и входная дверь открылась.

Кто-то вошел в дом.

— Соседка! — позвал женский голос. — Не одолжите стакан сахара?

Вслед за отцом Томас тоже пробрался к коридору. Сердце бешено колотилось, потому что он узнал этот голос.

Это был не Господь Иисус, а госпожа ван Амерсфорт.

— Да, конечно, госпожа ван Амерсфорт! — крикнул отец. — Сейчас принесу.

— А, это вы? — сказала госпожа ван Амерсфорт. Она начала подниматься по лестнице.

— Я принесу, не поднимайтесь! — прокричал отец.

Казалось, госпожа ван Амерсфорт его не услышала, потому что не остановилась.

Отец быстро пошел на кухню, взял сахар, торопливо насыпал полный стакан и побежал назад к лестнице.

Но госпожа ван Амерсфорт была уже наверху. Она стояла в коридоре с пустым стаканом в руке.

— Ну и дождь, так внезапно!

— О, — протянул отец, — вы со своим стаканом. — Он пересыпал сахар в ее стакан. У него дрожала рука.

— Спасибо. Вашей жены нет дома? — поинтересовалась госпожа ван Амерсфорт.

— Она плохо себя чувствует, —не понял отец.

— Ой, а что с ней такое? — спросила госпожа ван Амерсфорт.

— На желудок жалуется, — сказал отец.

У Томаса зашумело в ушах. Он услышал музыку, которую уже слышал раньше, ту, где много скрипок. «Папа боится», — с удивлением подумал он.

— Может, нам стоит поговорить? — спросила госпожа ван Амерсфорт.

— Поговорить? — не понял отец.

— Подумайте об этом, — произнесла госпожа ван Амерсфорт. Она посмотрела мимо отца, на Томаса. — А, это ты, Томас? — обрадовалась она. — Поцелуй от меня маму.

И медленно спустилась по лестнице.

— Спасибо за сахар! — крикнула она. Чуть позже дверь за ней захлопнулась.

Отец рухнул на колени. По его лицу со лба на нос струился пот. Он сложил руки и обратил взгляд к небесам.

— Господи, прости меня за то, что я дал волю своему гневу. Что же мне делать, чтобы привести к Тебе эту семью? Помоги своему слуге, Господи. Об этом молю Тебя, во имя Господа нашего Иисуса Христа, аминь.

Томас смотрел на человека, лежащего на полу. У отца в глазах стояли слезы, но Томас не чувствовал ни капельки сострадания.

— Я пойду наверх, — сказал он. — Взять ложку?

Человек посмотрел на него влажными от слез глазами.

— Нет, мальчик мой, — хриплым голосом ответил он и протянул руки к Томасу. — Иди сюда.

Но Томас шагнул назад и стал подниматься по лестнице. Поднявшись, он постучал в спальню родителей. Мама не ответила, но было слышно, как она плачет. Он осторожно открыл дверь. Мама лежала на кровати ничком, повернув лицо к окну. Томас подошел к ней и поцеловал ее в мокрую щеку. Он не знал, что сказать, и поэтому не стал ничего говорить.

— Не надо больше, Томас, — сказала мама между всхлипами. — Больше никаких казней египетских.

— Хорошо, мама, — пообещал Томас. Он подождал, не скажет ли она еще что-нибудь, но она молчала.

Лежа в кровати, Томас пытался молиться. Он только успел сказать: «Господи Боже, не прощай ему этого, никогда ему этого не прощай…», когда в панораме по явился Иисус Христос. Он опять стоял в развевающемся белом платье в пустыне или вроде того. Во всяком случае, там было море песка и навалом синего неба.

— А, это ты, Томас? Все путем?

— Нет, — ответил Томас.

— Что случилось? — спросил Господь.

— Много чего, — сказал Томас. — И скажу честно, от Тебя толку было немного.

Томас видел, что Господь обиделся, но почему-то ему было все равно.

— Как это? — спросил Господь Иисус. — Интересные дела! Уж человечество-то я точно спас!

— Спас? — удивился Томас. — А от чего, позволь спросить?

Господь наморщил лоб.

— Ну, это… Да ты и сам знаешь.

— Моя хата с краю, — буркнул Томас.

Тут Господь рассмеялся так, что долго не мог успокоиться. Видно было, что зубного ему нечего бояться.

— Ладно-ладно, — сказал Господь. — Узнаешь, когда вырастешь.

— Ах вот как, — протянул Томас.

Господь Иисус наклонился вперед и стал писать указательным пальцем на песке. Дописав, он снова выпрямился. Вот что у него получилось: «Я очень рад, что ты есть на свете, Томас!»

Господь Иисус посмотрел на Томаса и положил руку ему на голову.

— Ты сильный, Томас, — сказал он. — Ты сильный, потому что ты хороший, запомни это. Мы тут наверху гордимся тобой. Веришь мне?

— Да, Господь Иисус, — ответил Томас.

— Зови Меня просто Иисус, — улыбнулся Господь. — Ведь знаешь, ты Мой любимый мальчик. Может быть, Я возьму тебя к Себе.

«От Него немного толку, но здорово, когда Он вот так приходит время от времени поболтать», — подумал Томас.

— Отлично, Иисус.

И заснул.

6.

«Я все запомню, — писал Томас в „Книге всех вещей“. — Я ничего не забуду. Я буду все записывать, чтобы потом точно помнить, что было».

Вот что произошло в тот день: Томас проснулся от какого-то звука. Звук шел с улицы. Как будто тысяча людей шла по улице и бормотала. Но это же невозможно в шесть часов утра! Он оделся, подошел к окну и выглянул на улицу. Сначала Томас ничего не увидел, глаза еще не проснулись, но вот уши уже не спали. Звук перестал походить на человеческий. Теперь он ни на что не был похож. Томас посмотрел вниз и увидел, что булыжники мостовой стали другого цвета и плитки тротуаров тоже. Они казались какими-то зеленоватыми. Когда глаза совсем проснулись, он увидел, что все это шевелится. И мостовая, и тротуары покрылись чем-то движущимся и зеленоватым. И вдруг он понял: жабы! Вся улица Брейгеля была усеяна жабами. Посмотрев наискось на аллею Аполлона, Томас увидел, что потоку жаб нет конца. Он посмотрел на улицу Яна ван Эйка и обнаружил, что мощными потоками они текут и оттуда. Они квакали. Звук напоминал трещотку мусорщика, каждую неделю проходившего по их улице. Но сейчас звук был настолько сильным, словно тысячи трещоток гремели одновременно. Томас высунулся в окно и посмотрел прямо вниз. Он увидел, что жабы собираются перед дверью. Они лезли друг другу на спины и громоздились одна на другую. Двери было не видно, но гора из жаб, опирающихся на стену, выросла уже высоко. Никогда он не видел такой огромной кучи жаб. Может, они пытаются открыть дверь своим весом? «Мама, — подумал он с беспокойством, — это не я. Моя хата с краю».

Томас незаметно выбрался из комнаты и на цыпочках спустился на один лестничный пролет. Он посмотрел издалека на входную дверь. Слышалось что-то вроде барабанной дроби, будто в дверь стучится миллион пальцев. Он подумал: «Сейчас дверь не выдержит и распахнется». Томас не знал, что делать.

Он стал медленно спускаться по лестнице. На пол пути вниз появился запах застоявшейся воды из канавы. Входная дверь ходила ходуном. Томас испугался. Он развернулся и побежал обратно наверх. «Мама должна мне поверить, — думал он. — Но она, конечно, не поверит. И папа не поверит». Он сел на пол. На самом верху лестницы. В полном отчаянии. Если триллион жаб рвется в дом, логично предположить, что виноват он. Кто же еще? Остается только сидеть тут на лестнице. Мама не хочет больше никаких египетских казней, потому что дома от них накаляется обстановка. Отец считает, что Томас смеется над Богом. До зарезу нужен был хороший совет. Как бы тут выкрутился Реми из «Без семьи»? Внезапно Томас понял. Надо пойти поговорить с жабами.

Он опять спустился по лестнице, но, почувствовав запах воды из канавы, подумал: «А как говорят с жабами?»

И ответил сам себе. «Конечно, просто по-голландски. Реми ведь тоже говорит со своими животными по-голландски. Жабы же не совсем спятили».

Спустившись вниз, Томас приложил руку к двери. Он почувствовал, как она дрожит, и услышал, как она жалобно скрипит под напором жаб. «Жабы хорошие, — подумал он, — ведь они пришли помочь нам с мамой. Они хотят, как лучше, но Бог ожесточил сердце фараоново».

Он встал на колени и попытался открыть почтовый ящик. Не получилось, потому что с другой стороны он был залеплен жабами. Томас нажимал и нажимал на ящик, пока не появилась узенькая щелочка. Через щелочку тут же пролез десяток жабьих лап, как будто Томас попал в страшную сказку. Но он не любил страшных сказок и не мог в них попасть. У дедушки были «Сказки братьев Гримм». Томас всегда пропускал «Сказку о том, кто ходил страху учиться», про одного мальчика. У дедушки дома и без того страшно, потому что дедушка вынимает челюсть изо рта. Ужас! Но дедушка Томасу все-таки нравился. Он верил в Бога, но не слишком рьяно. Он никого никогда не бил. Когда сердился, кричал: «Паучья щетка! Паучья щетка!», но Томас не знал почему.

— Привет, — тихо сказал он в почтовый ящик.

Он не хотел разбудить маму с папой.

— Привет, меня зовут Томас.

Сначала казалось, что ни одна жаба его не слышит. Все так же барахтались в воздухе их лапки, и не смолкало однообразное кваканье. Но постепенно звук притих и стал отдаляться. Передние жабы замолкли.

— Дорогие жабы, — продолжил Томас. — Спасибо, что пришли. Но в дом вам нельзя, мама не разрешает. А мамино слово — закон. Вы знаете, что это такое? Это программа на радио, я ее слушаю, когда притворяюсь больным и не иду в школу. Так что идите-ка назад в свои канавы и каналы. Большое спасибо за оказанные услуги. — Томас любил слова, особенно непонятные.

До самых дальних далей все умолкло. Потом трескотня началась заново. Сначала рядом с дверью, потом все дальше и дальше. В ней слышалось волнение, и Томас испугался, что жабы его не поняли. Но потом лапки исчезли из почтового ящика. Кваканье было уже не таким громким. Оно стало напоминать человеческое бормотание и становилось все тише. Он ждал и ждал. Дверь больше не дрожала, барабанная дробь прекратилась. Почтовый ящик легко открылся, и Томас посмотрел в щелку. Жабы уходили!

— Томас! — позвала Марго. — Томас, что ты там делаешь?

Он посмотрел вверх. Марго в ночной рубашке стояла наверху лестницы.

— Т-с-с-с-с-с-с, — зашипел на сестру Томас. Он бесшумно поднялся к ней.

— Что ты там делал? — не поняла Марго.

— Там были жабы, — сказал Томас, — но мама против.

— Против чего? — не поняла Марго.

— Казней египетских, — объяснил Томас.

Марго долго смотрела на него.

— Томас, — сказала она наконец.

— Что?

— Сколько там было жаб?

— Миллионы.

— Честно? Ты их сам видел?

— Собственными глазами, — подтвердил Томас.

Марго медленно покачала головой.

— Томас, — сказала она. — Не всегда нужно верить своим глазам.

Томас пожал плечами.

— Нужно, чтобы голова оставалась на месте, — добавила Марго. — Не сходи с ума.

— Не схожу, — сказал Томас.

— Томас?

— Что?

— Знаешь, что мне недавно сказала Элиза?

Томас покраснел. И покачал головой.

— Она сказала: «Какой у тебя отличный брат!»

— А-а, — протянул Томас. И посмотрел на вешалку. Одежда висела как ни в чем не бывало.

— Знаешь, Томас, — продолжила Марго. — Я тоже так думаю.

Томас взглянул ей в лицо. Может, Марго и не такая дура, как ему казалось.

Они сели на верхнюю ступеньку лестницы. Томас не помнил, чтобы они раньше сидели вот так, рядышком на лестнице. Чувство было особенное.

— Ты знаешь, что значит «бесчестит»? — спросил Томас.

Марго посмотрела на него.

— Бесчестит? «Бесчестить» значит отбирать честь. Например, эээ… Мне не придумать, что например.

— Ничего, — успокоил ее Томас. — Но что такое «честь»?

— Подожди, — сказала Марго. — Я поняла. Бесчестить — это лишать достоинства.

Томас вздохнул: ну а это что такое — «достоинство»?

Он продел руку под рубашку, отцепил булавку, затем вытащил сложенную пополам записку госпожи ван Амерсфорт и прочитал: «Если муж бьет свою жену, он бесчестит себя».

— Покажи, — потребовала Марго. Она прочитала сама. — Откуда это у тебя? Верно написано!

— Не скажу, — сказал Томас. — Это тайна.

Марго наклонила голову и прислушалась к тишине.

— Надо, чтобы папа это прочитал, — прошептала она.

— А если он рассердится? — спросил Томас.

— Надо, — сказала Марго. Она отдала записку Томасу. — Очень надо.

— Не сейчас, — ответил Томас. Он прицепил записку обратно к рубашке.

— Да, — сказал отец за ужином. — Чуть не забыл. Сегодня утром, когда я выходил из дома, на крыльце сидела жаба. Бедное животное было так напугано, что закрыло глаза передними лапками.

Марго подавилась салатом. Мама посмотрела на Томаса, но он не подал вида. Нос у нее был красный и распухший. Из левой ноздри торчала ватка.

— Со мной сегодня тоже случилось что-то странное, — сказала Марго, закончив кашлять. — На уроке голландского меня выгнали из класса.

— Что? — отец нервно повысил голос. — Как это?

— Ну, просто так, — ответила Марго. — Учитель Рейп сказал, что я зазнайка, и мне пришлось выйти из класса.

— Что такое «зазнайка»? — спросил Томас.

— Это человек, который думает, что он единственный знает, как лучше, — объяснил отец. — А это очень неприятно.

«Я знаю, как лучше, — подумал Томас. — Например, если мои родители отдадут меня старому музыканту по имени Виталис, как в книге „Без семьи“. У него будут собаки и обезьяна с трудной кличкой. И старый музыкант умрет по дороге, а я останусь без семьи. С Элизой».

— И что же ты такого сказала? — спросил отец у Марго. Было заметно, что он волнуется.

— Я сказала, что не хочу читать эти поддельные книги из списка литературы, — объяснила Марго. — Что мне хватает Библии.

За столом стало так ужасно тихо, что Томас очнулся от своих мыслей. И увидел, как покраснел отец.

«Иисус!» — мысленно позвал он, но Иисус не показывался.

— Послушай меня внимательно, Марго, — раздраженно сказал отец. — Ты ничего не поняла. В книгах, которые тебе надо прочитать, изложены мнения людей. А в Библии записаны не мнения, а истины. Потому что Библия — это слово Божье. Вот что я имел в виду. Но это не значит, что ты должна дерзить учителю!

— Я всего лишь повторила то, что слышала от тебя, — послушно объяснила Марго. Она с воодушевлением жевала мясо. — Очень вкусно, мама.

Мама посмотрела на нее и улыбнулась.

— Так что завтра, — гремел отец. — Завтра... — У него сорвался голос. — Завтра ты пойдешь к господину Рейпу и извинишься.

— Хорошо, пап, — сказала Марго. На отца она не смотрела. — Мам, давай, я сделаю тебе прическу?

— Куда катится этот мир? — кричал отец. — С ума сойти! Прочитаешь все книги из списка. Поняла?

— Да, пап, — пообещала Марго. — Сплести тебе косичку, мам?

— Хорошо, Марго, — ответила мама.

— Знаешь книжку «Без семьи»? — спросил Томас у отца. — Про мальчика, который остался совсем один.

Но отец не слышал его. Он со злостью давил картошку вилкой.

— Книжка грустная, — сказал Томас. — Но очень интересная.

Он почувствовал мамину руку на своей голове.

— Ешь, Томас, не отвлекайся.

Он знал, что, когда мама так говорит, надо помолчать.

— А ты почему ничего не говоришь? — спросил отец. — Она ведь и твоя дочь.

Мама посмотрела на него.

— Ох, — сказала она. — Ты умеешь об этом говорить гораздо лучше меня.

Опять стало тихо-тихо.

«Зазнайка, — думал Томас. — Интересное словечко. Надо запомнить».

— Кстати, откуда у тебя эта книга? — вдруг спросил отец.

— Какая книга? — испугался Томас.

— «Без семьи», — с досадой вздохнул отец.

Томас застыл от ужаса.

— Я дала, — непринужденно сказала Марго.

Томас посмотрел на нее в изумлении.

— А-а, — протянул отец. Его взгляд не выражал доверия. — А у тебя она откуда?

— Подарок на день Святого Николая, — сказала Марго.

Отец склонился над тарелкой.

«Ест», — с облегчением подумал Томас.

Отец читал про третью казнь: вся пыль на земле превратилась в мошек. Все подряд были искусаны. Весь мир чесался. Но Томас знал, что мама против, так что проку от такой казни никакого. Нужен был новый план, чтобы смягчить сердце фараона. Но никакого плана в голову не приходило.

Отец захлопнул Библию.

— Давайте помолимся, — сказал он, сложил руки и закрыл глаза. — Господь наш…

— Слушай, Томас. — Это был Господь Иисус. Кричал Томасу из пустыни. — Мне тоже было не очень-то легко с моим отцом.

— Правда? — удивился Томас.

— Правда, — сказал Господь. — Он у меня строгий. Решил, что надо Меня распять на кресте, а Меня и не спросил.

— Да уж, — пробормотал Томас. — Не очень здорово.

— Да уж, — сказал Господь. — Было такое, но больше не повторится. А сейчас я Его еще и потерял.

— Кого? — спросил Томас.

— Бога-Отца, — сказал Господь Иисус. — Нигде не могу Его найти. На всем небе. Очень странно. Он исчез, когда тебя выпороли. Думаю, для Него это было уже чересчур.

— Ты так думаешь? — спросил Томас.

— Я думаю, Он очень тебя любил и не мог больше на это смотреть. Это Мое личное мнение.

— Во имя Господа Нашего Иисуса Христа, аминь, — сказал отец.

— Пока, Иисус, — прошептал Томас. И тут раздался звонок в дверь.