автордың кітабын онлайн тегін оқу  Граффити для незнакомки

Ольга Соловьева

Глава 1. Арсений

У всех есть привычки.

Бабушка каждое утро начинает с газеты и кофе. Садится на кухне, надевает очки с цепочкой и читает. Однажды я предложил ей включить телевизор — мол, можно совмещать: и ешь, и новости слушаешь. Но она только качнула головой. Сказала, что газеты ближе к слову, чем телевизор. Я её не понял. Но спорить не стал.

У брата привычка — с вечера готовиться к следующему дню. Он выбирает себе рубашку, складывает в рюкзак учебники чётко по расписанию. Проверяет погоду, чтобы не забыть зонт. Эта привычка — от мамы. У неё тоже всё всегда спланировано. По утрам я смотрю на них и думаю: «Мы точно из одной семьи?»

У папы привычка — быть везде, кроме как дома. Тоже стабильность.

Мой друг Артём, когда злится, бегает по набережной, пока не свалится с ног. Он говорит, это прочищает голову.

Меня же спасают тёмные улицы и баллончики с краской. Я не бегаю — я рисую. Пульверизатор вместо кисти, бетон вместо холста. Это моя отдушина. Моя привычка. Мой способ говорить.

Сегодня — птица.

Я стою напротив бетонной стены старого завода. Она шершавая, серо-коричневая, как хлебная корка. Облупившаяся штукатурка, ржавые подтёки, обломки арматуры — идеальный холст, если знать, как на нём работать. В одной руке я держу синий баллон, в другой — белый. Начинаю с контура: лёгкое касание — и пульверизатор выпускает тонкую струю краски. Я отступаю на шаг, щурюсь. Птица должна быть хрупкой. Хочется, чтобы она выглядела так, словно сейчас взлетит.

Крылья — самое сложное. Я беру жёлтый, потом немного розового, чтобы цвета были мягче. Мигает тусклый фонарь. Дрожащий свет выхватывает из стены куски бетона и снова гаснет. Я работаю в этом рваном ритме: вспышка, тень, вспышка. Капли краски падают мне на кроссовки. Плевать!

Дальше тонкие чёрные прутья. Дверца... Я долго думал, стоит ли делать её открытой, ведь у меня она заперта. Но потом решился: пусть будет! Если не в жизни, так хотя бы на стене.

Добавляю тонкую стрелку, едва заметную, уходящую вверх. Она — как приглашение для самых внимательных. Или маршрут.

Остался последний штрих — подпись.

В правом нижнем углу я вывожу её — немного неровно, будто неуверенной рукой, хотя на самом деле знаю каждое движение наизусть. Всегда по одной и той же схеме, странной, нарочито неумелой. Длинная линия вместо туловища, четыре коротких — лапы. Ещё одна — хвост. И сверху неровный овал с двумя углами, будто уши. Словно первоклассник баловался, пока мама отвлеклась.

Снизу аккуратно ставлю букву Б, а потом заканчиваю: «Барс».

Арс — Барс. Игра слов, ничего особенного, но другого не придумалось. Этот псевдоним стал моей второй кожей. Он как броня, как дверь, которую я сам могу открыть. Потому что нельзя, чтобы кто-то знал. Нельзя, чтобы имя Арсений оказалось рядом с этими граффити.

Я отступаю на пару шагов, останавливаюсь и смотрю.

Я не делаю фото. Руки тянутся к телефону. Но я сдерживаю себя. Завтра всё равно увижу свою птицу в соцсетях — кто-нибудь точно выложит пост. Кто-то напишет: «У Барса новая работа. Душевно», кто-то захочет разгадать, что я имел в виду.

Мне захочется написать в комментариях: «Это я рисовал! Птицу и клетку... Потому что мне больно. Потому что я хочу улететь».

Но я промолчу. Если хочешь свободы — ты должен уметь молчать.

Глава 2. Арсений

Мне показалось, что это гул трассы, ветер и заводской грохот, долетающий с промзоны. Я не обратил внимания, продолжил смотреть на рисунок. Но звук усилился, как волна, набирающая силу, — полицейская сирена. Её пронзительный вой будто дразнил — и я понял, что она звучит не просто так, не в общем потоке города, а по конкретному поводу. Скорее всего, по мою душу.

Я быстро поправил капюшон и маску, чтобы было видно только глаза, и стал складывать баллоны в рюкзак. Ничего нельзя оставлять.

Я рисовал незаконно — это очевидно. Пусть даже на стене заброшенного завода, пусть даже это место никому не было нужно... до вчерашнего дня.

Вчера его купил мой отец. И теперь это его собственность.

Но кому я это объясню, если меня схватят с баллоном в руке?

Им неважно, чей завод.

Им важно, что я рисую незаконно.

А моей семье будет важно, что я — её позор.

Я почти был готов сорваться с места и бежать без оглядки, как вдруг передо мной на асфальт откуда-то сверху приземлилась чёрная фигура. Мягко, без звука, как кошка. Только одежда чуть колыхнулась и капюшон соскользнул с головы. Тусклый фонарь осветил девчонку лет пятнадцати, может чуть старше, с короткой стрижкой. Густые бирюзовые волосы спадали на скулы, подчёркивая бледную кожу и чётко подведённые глаза.

— Ты нарисовал? — кивнула девчонка в сторону стены.

— Я.

— Круто. Меня Лада зовут.

Я уже открыл рот, чтобы ответить «Арсений», но вовремя вспомнил, что в этой ночной вселенной у меня другое имя:

— Барс.

Она кивнула, будто именно это и ожидала услышать:

— Знаю.

— Откуда? — удивился я.

Она слегка повернула голову, прислушалась. Стало очевидно, что звук сирены уже близко и у нас оставались считаные секунды, чтобы скрыться.

— Мы будем выяснять или побежим? — спросила она.

— Побежим, — кивнул я.

— Тогда за мной.

Лада рванула с места. Она двигалась уверенно, словно ей были известны каждый поворот, каждая дыра в заборе. Вела меня через узкие дворы, мимо железных лестниц, заброшенных гаражей, мусорных жбанов, не оборачиваясь, будто знала, что я не отстану.

Я действительно не отставал.

Мы пробежали несколько кварталов, ко­гда Лада резко остановилась и развернулась ко мне. Нас накрыла тень от старых складов. В воздухе стоял запах кирпичной крошки и железа, свет от фонарей едва пробивался сквозь рваные листья плюща, цеплявшегося за стены.

— Теперь точно не поймают, — улыбнулась она, вытирая лоб тыльной стороной ладони.

— А ты хорошо здесь ориентируешься, — выдохнул я.

Лада засмеялась — звонко, будто кто-то встряхнул пригоршню стеклянных бусин прямо в темноте.

— Тебе тоже не мешало бы изучать местность, прежде чем рисовать в таких местах. Нужно знать пути для отступления, — сказала она с насмешкой.

Я опустил глаза, пряча едва заметную улыбку. Не скажешь же ей, что я вообще-­то подготовился и у меня был вполне рабочий план побега. Тогда её помощь потеряет вес, а мне было приятно, что она думала, будто спасла меня.

Я пристально смотрел на Ладу. Чем дольше вглядывался в её черты, тем больше удивлялся необычному сочетанию хрупкости и дерзости, дикости уличной кошки. В этот момент я почувствовал точно: она мне нравится.

— Откуда ты узнала, что я Барс? — спросил я.

Лада снова рассмеялась, но этот смех был другим — лёгким, тёплым, он растекался по воздуху, как мёд, и мне захотелось, чтобы она смеялась как можно дольше, чтобы этот звук заполнил весь город.

— Ты стоял рядом с граффити, у тебя на кроссовках капли краски, — начала она, загибая пальцы. — А ещё я видела, как ты рисовал. Мне очень нравятся твои граффити. Особенно те, на Ленина: дерево, а вместо корней — провода. Это круто. Это… умнó. Так что не попадайся!

Прежде чем я успел что-то сказать, Лада ловко перепрыгнула через забор, будто шагнула через лужу.

— А ты будешь меня спасать, если что? — крикнул я ей вслед.

— Тогда тебе нужно потренироваться! Ты медленно бегаешь, — ответила Лада, и я услышал, как она умчалась прочь, а я так и остался стоять с рюкзаком, краской на кроссовках и глупой улыбкой на лице.

Глава 3. Лада

Такого просто не бывает! Я не могла поверить в свою удачу. Сидя на крыше постройки, я смотрела на стену завода. Баллончики шипели, краска ложилась ровно, послушная его движениям, оставляя яркий след. Он двигался плавно, и в его манере рисования была какая-то магия, приковывающая взгляд.

Сначала я не поняла, что это именно он. Просто кто-то рисовал. Я часто встречала других граффитистов, но его — никогда. Даже не надеялась. Барс — он ведь легенда! Его работы появляются внезапно в разных местах, и никто не знает, кто он на самом деле.

Я обожаю его граффити.

Каждый раз, когда пробегаю мимо того дома на Ленина, — останавливаюсь и смотрю. На рисунке дерево, огромное, сильное, с раскидистой кроной и проводами вместо корней. Они уходят в землю, спутываются, как жилы, как нервы. И ты понимаешь: то, что мы видим, лишь часть истории.

Но больше всего я засматриваюсь на другие его граффити: две руки — ладони сомкнуты, пальцы переплетены. Я вижу в этом жесте поддержку. Напоминание, что ты не один. То ощущение, которого мне не хватает.

Иногда я стою напротив разрисованной стены и жду, что чья-то рука найдёт мою.

И вот теперь автор граффити — там, внизу. Настоящий. Барс.

Я смотрела на него и жалела, что не могу разглядеть его лица, — он стоял в капюшоне, с опущенной головой. Не могла услышать, какой у него голос. Не могла узнать, кто он.

Когда завыла сирена, сердце дрогнуло, но не от страха. Я знала, что не упущу свой шанс — как в паркуре, когда ты вдруг понимаешь, что можешь перепрыгнуть дальше, чем думал, потому что не осталось выбора. Я не стала тянуть. Просто сделала пару прыжков и оказалась перед ним.

Он замер. Я тоже.

На нём была маска, которая оставляла открытыми только глаза. Зелёные. Удивлённые. Настороженные. Он смотрел на меня, не понимая, откуда я взялась.

Я не стала объяснять.

— Ты нарисовал? — просто спросила я.

А потом — предложила бежать. И он побежал за мной. Без вопросов. Дове­рился.

Когда мы наконец выбрались из лабиринта дворов и оказались в переулке за старой котельной, где было тихо и только в ушах гудело от скоростного бега, я подумала, что сейчас он снимет капюшон. Или хоть опустит маску, чтобы стало понятно, кто он. Перестанет быть призраком и обретёт лицо.

Но он не сделал этого.

Вместо этого он спросил:

— Как ты узнала, что я Барс?

И вот тут я немного растерялась.

Что мне ответить? Сказать прямо: «Я влюблена в твои граффити, я узнаю твой стиль с трёх мазков, или как там будет у граффитистов?» От мысли о таком признании внутри потеплело и по спине пробежали мурашки.

Нет. Я не могла сказать ему, что мне нравятся не только его рисунки. Что мне давно интересно, кто он. Что даже его случайно пойманный взгляд устроил внутри меня фейерверк. Тихий, с золотыми огоньками. Без бабаха, но яркий.

Поэтому я решила ни за что не выдавать себя и принялась рассуждать логически:

— Ты стоял рядом с граффити, у тебя на кроссовках капли краски, — начала я и даже пальцы стала загибать, будто считаю улики. — А ещё я видела, как ты рисовал. Мне очень нравятся твои граффити. Особенно те, на Ленина: дерево, а вместо корней — провода. Это круто. Это… умнó. Так что не попадайся!

Я замолчала и в ту же секунду напряглась. Потому что была уверена: сейчас точно вспыхну. Щёки, уши, даже кончик носа. Я не умею прятать такие вещи.

Но… нет. Щёки не пылают, дыхание ровное. Молодец. Выдержала.

А потом я просто подошла к забору, оттолкнулась и в два прыжка оказалась на высоте. На секунду обернулась, посмотрела вниз.

— А ты будешь меня спасать, если что? — вдруг крикнул он мне вслед.

И я улыбнулась.

— Тогда тебе нужно потренироваться! Ты медленно бегаешь, — ответила я.

Я бежала легко, будто за спиной выросли крылья. За мной тянулась ночь. Я нырнула между гаражами, проскользнула под трубой, сделала короткий тик-так1 от стены и с разбега перескочила через полусгнивший деревянный забор. Металл под кроссовками отозвался глухим звуком, но я не остановилась. Бежала мимо пустой лавочки, где по вечерам собираются старшеклассники, мимо будки, где раньше сидел сердитый пёс. Всё знакомое, как линии на ладони. Я не думала — только чувствовала. Руки работали на автомате, ноги выбирали траекторию.

Когда надо было перепрыгнуть через машину, я сделала сприн2 — красиво.

Под окнами своего дома я резко остановилась, перевела дыхание. Все уже спали. Я поднялась на козырёк, дальше — прыжок на решётку балкона, ещё пара шагов — и я у окна.

Оно было открыто. Спасибо тебе, дорогая сестра.

---

Глава 4. Лада

Она мирно спала.

На моей кровати лежали аккуратно сложенные подушки, прикрытые одеялом, — муляж на случай, если кто-то заглянет.

Я посмотрела на Лиду — как будто в зеркало. Мы с рождения как две капли воды. Сначала это всех умиляло, позже сбивало с толку. Воспитатели путались. Учителя путались. Даже друзья иногда звали не по именам, а просто говорили «ты».

В других семьях близнецов выделяют хотя бы мелкой деталью: резиночкой, значком или футболкой другого цвета. Но наши