К.В. Сычев

ДМИТРИЙ КРАСИВЫЙ

Том третий

Третий исторический роман из серии «Судьба Брянского княжества» повествует о событиях истории Руси XIV века. В центре — Брянское княжество, возглавляемое князьями Романом Глебовичем (1314–1322) и его сыном Дмитрием Красивым (1322–1352), получившим в народе свое прозвище за необыкновенную красоту лица и любвеобилие. Брянское княжество в это время было одним из самых сильных на Руси. С брянскими князьями считались и ордынские ханы и Литва. Однако московские князья, претендовавшие на объединение Руси под своей властью, ненавидели Брянск и делали все для того, чтобы уничтожить своего политического конкурента. Но вплоть до самой смерти князь Дмитрий Брянский сохраняет свою самостоятельность, несмотря на огромные трудности, внутренние неурядицы и личные жизненные потери.

Моей супруге, Сычевой Наталье Борисовне,

вдохновившей меня на этот труд,

посвящается

КНИГА 1

КНЯЗЬ-ОТЕЦ

ГЛАВА 1

У ОРДЫНСКОГО ЦАРЯ

Князь Роман Глебович стоял на коленях у золоченых ступенек ханского трона и молча, склонив голову, ждал. За его спиной пребывал в той же отцовской позе покорности старший сын Дмитрий, который тяжело дышал, волнуясь за отца: уж очень не хотел князь Роман принимать завещанный ему покойным племянником Брянск и, тем более, ехать в ненавистный ему Сарай за ярлыком на право удельного княжения.

В приемной зале ханского дворца царила полная тишина. Молодой хан Узбек сидел в своем золоченом кресле, окруженный со всех сторон рассевшимися на персидских коврах приближенными и тоже молчал, раздумывая.

По правую руку от него сидел на небольшом возвышении духовный наставник имам Ахмат, а по левую руку стоял, ожидая вопросов от своего повелителя, его тайный советник — тридцатидевятилетний Субуди.

В ханском дворце не было женщин: хан Узбек строго соблюдал исламские нормы и никогда не выводил на всеобщее обозрение своих жен, которым не полагалось покидать пределы ханского гарема.

Несмотря на свою молодость, Узбек-хан поражал окружавших его подданных осмотрительностью, вдумчивостью и медлительностью.

— Горячность и быстрота, государь, — учил его имам Ахмат, — нужны только в гареме, но в делах вредны и пагубны. Всласть разговаривать можно только со своими женками, а с другими людьми следует беречь каждое слово! А с рабами надо быть предельно осторожным, особенно с урусами, не знающими истинной веры!

Вот так и сидел ордынский хан, размышляя не вслух, как это обычно делали его предшественники, но про себя.

— Вот так беда! — думал молодой хан. — Прошло совсем немного времени после смерти дедушки, а вот теперь узнаю о кончине верного мне уруса Вэсилэ из Брэнэ! Неужели душа этого коназа устремилась к душе покойного Тохтэ-хана, чтобы и после смерти служить своему повелителю! — Узбек вздрогнул от такой догадки. — Разве возможно такое, чтобы неверный, но преданный слуга, урус Вэсилэ, удостоится такой чести? Надо бы поговорить об этом с имамом…

— Почему ордынский царь молчит? — думал в это же время седовласый князь Роман. — Неужели он не согласен на мое брянское княжение?

Перед глазами Романа Глебовича промелькнули последние события из его жизни: неожиданная смерть племянника Василия Брянского, совещание у другого племянника — великого смоленского князя Ивана Александровича — и, наконец, сборы и отъезд в недалекий Брянск.

Преждевременная смерть пятидесятидвухлетнего Василия Александровича потрясла смоленских князей. Особенно тяжело переживала свое горе мать умершего — княгиня Агафья, которая, после горестных рыданий, оделась во все черное и совсем удалилась от родных, проводя свои дни в стенаниях и молитвах. Великий же князь Иван Александрович довольно спокойно встретил скорбное известие и уже на следующий день пригласил своего дядю Романа на боярский совет. — Мой славный дядя! — сказал князь Иван после недолгого совещания с боярами и смоленским епископом. — Наступило время нам расстаться! Поезжай в Брянск! Мой брат Василий завещал тебе этот город и удел!

— Зачем мне этот удел?! — возмутился тогда Роман Глебович. — Я уже стар для управления такой богатой землей! Мне не хватает лишь трех лет до семидесяти! Неужели вам понадобился еще один брянский покойник? Куда мне ехать с одними сединами?

— Это ничего, что ты поседел, дядюшка, — улыбнулся Иван Смоленский. — Седого медведя не берет острая рогатина! Ты стар, но удал! Разве твоя супруга — старуха? Или у тебя перезрелые дети? Твоя супруга молода, а сыновья и дочери — совсем еще дети! Вот по ним и считай свои годы!

В самом деле, после смерти бездетной жены князь Роман взял себе в жены дочь волынского князя Льва Юрьевича Евдокию и уже на следующий год после свадьбы получил первого сына — Дмитрия. Затем последовали дочери и, наконец, младший, самый любимый сын Василий, родился, когда его отцу уже было почти пятьдесят…

Князь Роман Глебович всегда отличался скромностью, выдал своих дочерей за мелких, ничем не прославившихся князей и совсем не претендовал на многое, но вот, когда его племянник упомянул детей, задумался. — Я пристроил своих дочерей, пусть не роскошно, но и не бедно, — рассудил он про себя, — а вот что я оставлю сыновьям? Лишь одну Смядынь?

— Тебе надо подумать о сыновьях! — сказал, как бы читая его мысли, князь Иван Александрович. — Сам сядешь в Брянске и возьмешь с собой одного из сыновей…А Смядынь пусть достанется другому! Разве это плохо?

— Смядынь? — поднял голову князь Роман. — Разве ты оставишь мне это родовое поместье и не отберешь его в казну?

— Зачем? — усмехнулся Иван Александрович. — Мне не нужна твоя Смядынь, пусть останется за твоими детьми. А я подыщу своим сыновьям другие городки и волости!

— Это правильно! — громко сказал епископ, глядя с улыбкой на князя Романа. — Пора тебе, сын мой, уезжать в Брянск!

— Ну, что ж, — вздохнул князь Роман, — если такое советует сам владыка и его поддерживает мой славный племянник, щедрый и ласковый, Иван, тогда поеду без колебаний!

И князь Роман Глебович, прихватив с собой жену и старшего сына Дмитрия, выехал в середине марта 1314 года со своей небольшой, в двести копий, дружиной в недалекий заснеженный Брянск.

Младшего сына Василия он оставил княжить на Смядыни, под Смоленском, передав ему весь свой двор — немногочисленных бояр и домашнюю челядь, а также половину дружины.

Двадцатилетний, недавно женатый князь Василий Романович с радостью принял такой подарок отца, а вот старший сын князя Романа Дмитрий, двадцати семи лет, был очень недоволен: грустным и подавленным ехал он со своей молодой женой «в лесную глушь». С отцом он, однако, спорить не решился. — Нет смысла его сердить, — рассуждал он. — Старший лучше видит, что надо делать!

— Не горюй, сынок! — подбадривал его ехавший рядом на породистом вороном коне отец. — Я уже стар, и неизвестно, как Господь распорядится моей жизнью! А если я умру, тогда этот богатый и сильный Брянск достанется тебе!

— Господи, сохрани! — перекрестился, услышав эти слова, Дмитрий Романович. — Не торопись умирать, батюшка, и живи до ста лет! Мне ничего не надо, лишь бы ты был жив и здоров!

Смоленские князья въехали в Брянск под звон колоколов.

— Да благословит тебя Господь, князь Роман! — сказал, крестя седую голову князя, епископ Арсений.

— Хлеб и соль! — хором прокричали брянские бояре.

Уже на следующий день после торжественного пира князь Роман хотел венчаться на княжение, но епископ Арсений отговорил его. — Тебе надо, сын мой, — сказал владыка, — ехать в татарскую Орду и получить от царя Узбека грамотку! Венчание никуда от тебя не уйдет, а вот татарского царя обижать не следует! Мало что мы этого не хотим, но так определил наш Господь. Если татарский царь узнает о венчании от недобрых людей или чужеземных купцов, он непременно рассердится! Зачем нам это нужно, если мы знаем завещание покойного Василия? А наш государь, славный Узбек, не откажет воле своего верного человека! Поезжай, сын мой!

— Придется ехать в Орду! — пробормотал с горечью Роман Глебович. — Вот уж чего бы не хотелось…

И он стал собираться в дорогу.

К середине мая, когда установилась теплая и сухая погода, князь в сопровождении сына Дмитрия, трех верных бояр, в числе которых пребывал Мирко Стойкович, сотни своих лучших дружинников выехал в Сарай, благополучно туда добрался и устроился в большой гостевой юрте, ожидая ханского приема.

Молодой татарский правитель не спешил. Лишь через две недели, после того, как его денежники пересчитали сданный брянским боярином Мирко «выход» и сарайские муллы определили благоприятный день приема, он вызвал через своих рабов русских князей во дворец.

Вот и стоял перед ханским троном Роман Глебович, с тревогой вслушиваясь в дворцовую тишину.

Наконец, молодой хан зевнул и, подняв голову, посмотрел вниз на склоненные перед ним тела. — Ладно, Ромэнэ, — сказал он вдруг своим чистым звонким голосом. — Я принимаю твой «выход» и скромные подарки! Подними же голову и покажи свое лицо!

Князь Роман, не вставая с колен, выпрямился и встретился взглядом с татарским ханом. — Какой же красивый лицом, этот бусурманский царь! — подумал он, молча разглядывая черноглазого румяного юношу. — Какие чудесные брови! Дугой! Как у чужеземной красавицы!

— Так ты уже старик, — покачал головой царственный юноша, — и хоть не дряхлый, но совсем седой! Неужели это правда, что сам Вэсилэ завещал тебе этот город?

— Правда, государь, — ответил, качая головой, на неплохом татарском князь Роман. — На этот счет есть грамотка, написанная нашим владыкой Арсением…Я передал эту грамотку твоим верным людям!

— Это так, Субуди? — вопросил, повернувшись к своему собеседнику, молодой хан. — Есть такой ярлык?

— Так, государь, — кивнул головой Субуди. — Мы прочитали этот немногословный ярлык: этот поп урус просит тебя утвердить завещание покойного Вэсилэ! Ты не желаешь посмотреть на его письмо?

— Нет, не желаю! — усмехнулся хан Узбек. — Я верю твоим словам. У меня нет сомнения в твоей искренности. Каково твое мнение на это, мой верный Субуди?

— Тебе решать, государь, — сказал, проведя по длинной, но жидкой бороде ладонями, Субуди, — однако я осмелюсь сказать несколько слов. Этот коназ Ромэнэ привез сюда полноценный «выход» и щедрые подарки. Он верно служит тебе и всему нашему ханству…А поскольку есть и завещание покойного Вэсилэ в пользу этого Ромэнэ, то у меня нет никакого сомнения в его законном праве!

— А что скажешь ты, мой славный наставник? — обратился хан Узбек к имаму Ахмату, нетерпеливо перебиравшему крупные янтарные бусины-четки. — Ты согласен с моим советником?

— Согласен, государь, — сказал, глядя перед собой, имам Ахмат. — Пусть же этот старик Ромэнэ владеет тем глухим Брэнэ…Я не против этого старика.

— Все согласны со сказанным? — громко спросил хан Узбек, вглядываясь в лица своих остальных подданных. — Неужели никто не против?

— Согласны, согласны, государь, — пробормотали со всех сторон знатные татары.

— Ну, тогда ступай, коназ Ромэнэ, в гостевую юрту и жди там от меня ярлык. А когда получишь свою бумагу, тогда уезжай с миром в свой Брэнэ, — поднял руку молодой хан.

— Благодарю тебя, государь! — весело сказал, вставая, князь Роман Глебович. — Многих тебе лет и крепкого здоровья, наш справедливый царь! — И он вместе со вставшим с колен сыном Дмитрием низко, до земли, поклонился и быстро, стараясь не поворачиваться к ордынскому хану задом, попятился к выходу.

Вечером князь Роман принимал в своей большой гостевой юрте купца Мирко Стойковича. Князь полусидел на мягком татарском диване и внимательно слушал своего верного слугу. Купец Мирко, сидевший напротив князя на небольшой, обложенной подушками, скамье, важно, с достоинством, докладывал. — Я нынче побывал, батюшка князь, у Субуди-сайда, — говорил он, не торопясь, — и видел всю его семью. Я преподнес всем подарки. Так, супруге Субуди, Сумэр-хатун, я подарил бусы с синими камнями, а другим его женам и дочерям — серебряные серьги или браслеты. Не поскупился я и на подарки его сыновьям, особенно его старшему сыну Тугучи, который уже стал важным человеком при государе…

— Да, дороговато обходятся нашей казне твои друзья! — покачал головой князь Роман. — Тянет почти на полсотни гривен…

— О, батюшка, — улыбнулся Мирко Стойкович, — это не такое большое разорение! Слава Господу, что в твоей казне немало серебра! И море-озеро бесценных мехов! А эти сарайские люди, обладающие большой властью, нам очень нужны! Один только их бусурманский поп Ахмат чего стоит! Неужели ты не видел его в царском дворце?

— Это тот, в зеленом халате, расписанном полумесяцами, с большой белой чалмой? — усмехнулся князь Роман.

— Да, это он! — кивнул головой купец Мирко. — В тот самый день, когда мы сюда приехали, я отнес половину нашего серебра, предназначенного на подарки, этому имаму…Неужели ты не догадался, батюшка, что мы так быстро решили твое дело только с помощью серебра?

— Догадался, — кивнул головой князь Роман. — Ни один знатный татарин не сказал ничего плохого против меня…Благодарю тебя, Мирко, за твою верную службу. Не зря ты, славный купец, стал благородным боярином, а не простым дураком!

Неожиданно отворилась входная дверь, и в княжескую юрту вбежал молодой слуга. — Батюшка князь! — вскричал он, волнуясь. — К тебе идет великий князь Михаил Тверской!

— Удивительно, Бенко! — воскликнул Роман Глебович. — Пусть же входит сюда молодой князь Михаил Ярославич! Я давно не видел этого славного воина! И позови других слуг, чтобы принесли сюда тяжелую скамью!

Князь Михаил вошел в юрту вместе с сыном князя Романа Дмитрием. — Здравствуй, брат! — громко сказал он и, подойдя к сидевшему на диване брянскому князю, поклонился.

— Здравствуй и ты, Михаил! — весело ответил князь Роман, встал и, приблизившись к тверскому князю, обнял его, троекратно целуя.

В это время слуги поспешно внесли длинную скамью с удобной спинкой и поставили ее прямо напротив дивана своего князя. Мирко Стойкович стоял, глядя во все глаза на великого суздальского и тверского князя. Его скамью, освободив от подушек, слуги быстро вынесли вон, а подушки переложили на новую, большую скамью.

Михаил Ярославович был одет в богатый татарский шелковый халат синего цвета, из-под которого выбивалась его алая княжеская мантия, и виднелись загнутые носками кверху татарские же туфли, обшитые китайским шелком, тоже синие, блестевшие при свете восковых свечей и переливавшиеся всеми цветами радуги. На голове у князя возвышалась обычная летняя княжеская шапка из алой парчи, окантованная тонкой полоской из куньего меха. Несмотря на то, что Михаил Тверской не превосходил ростом ни князя Романа, ни его сына Дмитрия, вид он производил внушительный: это был могучий широкоплечий мужчина, гордо державший свою красивую голову.

— На вид ему около пятидесяти лет, — подумал Мирко Стойкович, — а виски уже — белые, как снег, и борода блистает серебром! Но намного моложе нашего князя! И сила у него немалая!

— Это — мой верный боярин, Мирко Стойкович, — сказал князь Роман, представляя гостю своего собеседника. — Он возит сюда, в Сарай, мой «выход»!

— Рад познакомиться с твоим славным человеком! — небрежно кивнул головой Михаил Ярославович, отвечая на низкий поклон брянского боярина, и сразу же уселся на большую мягкую подушку, лежавшую на середине скамьи.

— Садитесь же рядом, сынок и Мирко, — указал жестом руки, делая вид, что не замечает брезгливой гримасы на лице своего высокого гостя, на ту же скамью князь Роман. — Всем хватит места!

Молодой Дмитрий Романович уселся рядом с великим князем Михаилом, а с краю к ним пристроился Мирко Стойкович.

— Я пришел к тебе, Роман, с поздравлениями, — сказал, высокомерно улыбаясь, Михаил Ярославович. — Я только что сюда приехал и узнал о твоем успехе!

— Благодарю, брат, — усмехнулся Роман Глебович, — однако я уже староват для удельного князя! Меня еле уговорили!

— Петух не стар, если топчет молодых кур! — весело бросил великий суздальский и тверской князь. — Ты достаточно воевал, Роман, и добился большой славы. Тебе давно пора иметь свой богатый удел! Если кто и заслужил это, так только ты, мой брат!

— Твоими устами да мед пить! — промолвил князь Роман. — А что ты пришел сюда так поспешно и в страшную жару? Неужели случилась какая-то беда?

— Да так уж, Роман, — покачал головой князь Михаил. — Поездки в Орду — дело привычное для нас, залесских князей. Это только вы, брянские князья, свободны от этой повинности!

— Нет, мой брат, — грустно ответил Роман Брянский. — Еще мой покойный племянник, Василий Храбрый, каждый год приезжал сюда…Было, правда и так, при царе Тохтэ, что он не посещал Сарай…Но это было редко…Князь Василий не раз сражался за своего царя…И государь, порой, прощал ему многое…А как тебе, брат мой, сидится на владимирском «столе»?

— Нечем похвастать, — пробормотал Михаил Ярославович. Его большие синие глаза как-то разом потускнели, а крупный орлиный нос как будто покраснел. — Нет покоя от Юрия Данилыча! Этот мелочный князь не желает признавать мою великокняжескую власть! Этот Юрий часто ездит сюда, к молодому царю, и подает на меня бесчисленные жалобы! То требует от меня какой-нибудь городок, то протягивает свою медвежью руку к Великому Новгороду! Он — настоящий разбойник и злодей! Безжалостно разоряет мою казну! Вот опять придется заминать его жалобу полновесным серебром! А где запастись этим серебром? И за грамотку, или ярлык, придется заплатить вдвое больше прежнего! Иначе этот Юрий завладеет Владимиром!

— Да, нелегкая у тебя судьба, брат! — посочувствовал князь Роман. — Этот Юрий — опасная заноза! Как мы недавно узнали, он протягивал свои руки даже до Брянска и погубил моего бесславного брата Святослава!

— Вот так, брат, — кивнул головой князь Михаил. — Выходит, этот Юрий — наш общий враг! И почему бы нам не соединить наши силы против этого злодея и не сокрушить его?

— Это, брат, не такое простое дело, — пробормотал Роман Глебович. — Надо хорошо подумать…

— А что тут думать, батюшка? — возразил Дмитрий Романович, улыбаясь. — Мы уже договорились с Михаилом Ярославичем и, когда ему будет надо, я приду к нему на помощь с дружиной против злобной Москвы!

— Ну, если будет надо, — поморщился брянский князь, — тогда и решим, а пока…

Так и ушел к себе на подворье великий князь Михаил, ничего не добившись от Романа Глебовича. — Эх, ладно, — думал он, раздосадованный, про себя. — Вот когда клюнет петух Романа в его тайное место, тогда сам ко мне прибежит!

— Ты не настолько молод, Дмитрий, — с укоризной выговаривал сыну князь Роман, — чтобы принимать поспешные решения! Разве ты не видишь, какую беду вызывают эти князья — Михаил Тверской и Юрий Московский? Они попеременно ездят с доносами к молодому царю! Это очень плохо, и нечего нам, брянским людям, лезть в такую грязь! Тут не серебром пахнет, а жаркой кровью! Пусть же сами расхлебывают свою кровавую кашу! Нечего вовлекать сюда наш славный Брянск!

Ночью, лежа на своем широком, мягком ложе, князь размышлял. — Я не позволю втянуть свою землю в напрасную беду! — сказал он себе, чувствуя свою правоту. — Пора уж в старости отказаться от всех житейских глупостей. Этот Михаил сравнил меня с петухом, курощупом…Проявил такое бесстыдство! Где уж мне до молодого петуха? — вздохнул князь. — Я уже так постарел, что мне теперь не до женок…Ох, если бы вернуть молодую силушку…

В это время скрипнула дверь, и в княжеский покой кто-то тихонько вошел.

— Это ты здесь бродишь, Бенко? — буркнул недовольный князь Роман. — Зачем беспокоишь меня?

— Это не Бенко, княже, — тихонько сказала молоденькая девушка, приближаясь к княжескому ложу. — Это — я, Есенка, пленница мурзы Кавгадыя…Прислана к тебе по его приказу…

— Зачем? — пробурчал подскочивший князь. — Я накажу бестолкового Бенко! Как он посмел тебя пропустить? Я уже стар для молодых девиц!

— В таких делах не бывает стариков! — весело промолвила девушка, и не успел князь опомниться, как она, сбросив с себя легкий серый халат и оставшись нагишом, молнией проникла под княжеское одеяло.

— Охо-хо! — закряхтел взволнованный князь, чувствуя на своем теле нежные, умелые руки. — Какие сладкие губы!

— А ты еще говоришь о своей старости! — проворковала Есенка, плотно прижимаясь к князю. — Твоя сила настолько велика, что я испугалась, как бы ты не разорвал меня своей небывалой плотью!

— Не бойся, моя сладкая лада! — простонал князь, чувствуя непреодолимое желание и буквально набрасываясь на большегрудую, длинноногую красавицу.

— Ах! Ох! — застонала Есенка, почувствовав в себе здоровенного мужчину. — Ну, и велик же ты, батюшка, как молодой конь!

— Выходит, я не такой уже старый! — думал, ликуя, князь Роман, покачиваясь над неожиданной возлюбленной. — Ох, и угодил мне этот славный татарин Кавгадый!

ГЛАВА 2

ЗАБОТЫ МОСКОВСКОГО КНЯЗЯ

Московский князь Юрий Даниилович принимал у себя в «тайницкой» теремной комнате князя Федора Ржевского.

Сидя в большом, удобном, резного дуба кресле, князь Юрий внимательно и терпеливо слушал сбивчивую, грубую речь своего союзника. С кряхтением, запинаясь и повторяя свои излюбленные слова «ужо», «тама», «тако», Федор Святославович подробно рассказывал о своем походе на Новгород.

Как известно, этот поход был инспирирован самими новгородцами, недавно ограбленными великим суздальским князем Михаилом Ярославовичем, который, нуждаясь в деньгах, потребовал от них непомерную сумму. Князю Михаилу были нужны большие деньги для выплат ордынскому хану. Дорого обошелся владимиро-суздальской, тверской и новгородской землям великокняжеский ярлык! И особенно новгородцам! Владимиро-суздальская земля была настолько истощена поборами и татарскими набегами, что взять с нее было почти нечего, свою родовую Тверь князь Михаил берег, а вот Великий Новгород он не пожалел: после затяжных ратных маневров в новгородских пограничных городках и, особенно, в Торжке, отрезав русский север от южных земель, снабжавших новгородцев хлебом, он заставил их раскошелиться, выжав несметную сумму серебром. Опасаясь, что если такие поборы от князя Михаила станут делом обычным, новгородцы решили не уступать и попросили помощи у злейшего врага Михаила Ярославовича — князя Юрия Московского.

— Приди к нам, славный господин, владей нами, — говорили новгородские послы в Москве, — и соблюдай законы Ярослава, чтобы не разорять наш несчастный город!

— Этого не бойтесь, — заверил их князь Юрий. — Я ничего не возьму больше того, что установил Ярослав и, если будет надо, окажу вам, без лишних слов, военную помощьомэнэ!

И он послал в Новгород своего друга и союзника князя Федора, сына покойного Святослава Глебовича Можайского, с московским войском.

После гибели Святослава Глебовича, павшего в сражении с татарским войском под Брянском в 1310 году, городок Можайск унаследовал его старший сын Глеб, а Федор, младший сын, вынужден был довольствоваться небольшим городком Ржевой.

Когда же умер вяземский князь Андрей, его города Вязьму и Дорогобуж, формально входившие в состав Смоленского княжества, хитростью заполучил Глеб Святославович, а Федор Ржевский переехал в Можайск.

Князь Глеб Святославович, сохраняя видимость дружбы с великим смоленским князем Иваном Александровичем, своим двоюродным братом, неоднократно являлся к его двору в Смоленск, привозил с собой подарки и определенную, весьма скромную, плату, оговоренную раньше, за свои города, как часть ордынского «выхода», и таким образом удерживал за собой довольно хлебные городки и волости.

Великий смоленский князь, довольный сохранением целостности своего удела, смотрел сквозь пальцы на активную дружбу Глеба Святославовича с Москвой. Князь же Федор Ржевский, фактически, перешел на службу Юрию Московскому, а в городках Ржеве и Можайске посадил московских ратников и воевод, довольствуясь лишь скромными подарками от своего московского сюзерена.

Вот и теперь, летом 1314 года, он беспрекословно выехал по указанию Юрия Данииловича на север. Московская рать, ведомая князем Федором, быстро прошла, не встречая сопротивления, новгородские городки и приблизилась к Великому Новгороду. Разместив войско неподалеку от города, князь Федор с двумя сотнями отборных дружинников вошел в городскую крепость и потребовал от новгородской знати немедленной выдачи наместников великого князя Михаила. Несчастные тверичи попытались бежать, но, с помощью новгородцев, князь Федор «перехватил злодеев» и бросил их в оковах в темницу. Однако он недолго «просидел» в Новгороде. Вскоре до него дошли сведения, что сын Михаила Ярославовича, пребывавшего в Орде, Дмитрий с большим войском пошел в поход на север.

Опережая события, Федор Ржевский двинулся ему навстречу. К московскому войску присоединились и новгородцы, везшие в обозе закованных «в железа» тверских наместников. Объединенное войско подошло к Волге. Но переправиться на другой берег не успело: там уже стояли стройными рядами тверские полки, сверкавшие своими безупречно очищенными, отточенными мечами и наконечниками копий.

Сомкнутые ряды сильного, хорошо обученного войска тверичей охладили пыл доселе воинственных новгородцев, и они не только сами не решились на переправу, но также помешали это сделать московским полкам.

— У тверичей бесчисленное войско, — говорили князю Федору новгородские бояре, — и поэтому нет смысла терять наших воинов…

Несмотря на то, что Федор Святославович очень хотел отличиться перед князем Юрием, он, тем не менее, понимал, что с малым московским войском принимать бой бессмысленно. Так и простояли на разных берегах великой реки обе рати до самых морозов. Наконец, нетерпеливые новгородцы не выдержали и предложили Федору Святославовичу начать переговоры с тверичами, а когда он наотрез отказался, тайно послали к князю Дмитрию Тверскому своих людей, вернули ему захваченных в московский плен бывших наместников-бояр и заключили «мир», пообещав сохранять прежнюю покорность великому князю Михаилу Ярославовичу.

— Они так хитро и тайно все обделали, — завершил свой доклад князь Федор, — что я увидел только пыль от уходящего тверского войска и…э-э-э…довольные лица новгородских бояр…э-э-э…Тогда я пришел в гнев и громко обругал этих лицемеров…

— Да, напрасно мы связались с этими новгородцами, — покачал головой Юрий Даниилович, выслушав своего воеводу, — если они такие лживые! Здесь в Москве говорили одно, а когда петух клюнул их в зад — забздели! Зачем морочили мне голову? Хорошо еще, что войско не пострадало и ты смог привезти хоть сколько серебра…Что поделаешь, если Господь не дал нам удачи! А ведь князь Михаил все еще в Орде…Выходит, этот Дмитрий Тверской — горячий воин! Надо было его проучить! Но не получилось: не хватило умишка…Эка досада! А Михаил, тем временем, строит мне козни в Орде…Люди рассказывали, — князь Юрий прищурился и перешел на шепот, — что этот непутевый Михаил там, в Сарае, ходил к новому брянскому князю Роману Глебовичу и предлагал ему заключить против меня союз…

— Неужели? — вскинул брови князь Федор. — Нам не хватает только этого проклятого Брянска!

— Но, слава Богу, как говорят, брянский князь не пошел на этот неправедный союз, — усмехнулся Юрий Даниилович. — Старый Роман очень осторожен и хитер, как лис! Побоялся даже венчаться без царского разрешения и сразу же отправился в Орду…

— Говорят, что мой дядька Роман очень скромен, — покачал головой князь Федор, — и…э-э-э…там, не хотел брать ни один удел…А тут…э-э-э…завладел аж богатым Брянском! Вот почему он сидел себе и помалкивал: дожидался завидной доли!

— Это неправда, брат мой, — возразил Юрий Московский. — Он тогда уступил свое право племяннику — Василию Храброму! Оно, конечно, сам царь Тохтэ был за того Василия, и Роман не стал перечить царской воле…Однако он — отличный воин и человек чести…Это все знают!

— Пусть он великий воин и верный своему слову человек, — грустно усмехнулся князь Федор, — однако вот не почтил моего покойного батюшку Святослава ни памятью, ни добрым словом! А ведь мой батюшка погиб в жестоком сражении по злой воле этого Василия Храброго…И мы не слышим ни слова осуждения или сочувствия ни из Смоленска, ни из этого злосчастного Брянска…

— Это так, брат, — кивнул головой князь Юрий. — Старый Роман мог бы и на этот раз уступить брянский «стол» племяннику! Хотя бы твоему старшему брату Глебу, сыну славного покойника…Это было бы проявлением уважения к памяти отважного воина Святослава…Да что теперь говорить? Романа уже венчали в богатом Брянске на княжение! Значит, спорить уже не о чем!

— Однако же…э-э-э…тот Роман Глебыч уже стар, — буркнул Федор Ржевский. — Ему уже, поди, под семьдесят…Он долго не протянет. А там, кто знает, может Господь и осчастливит моего брата Глеба или меня, и мы получим тот заветный Брянск…

— Все может быть, — улыбнулся Юрий Даниилович. — Будет и на нашей стороне праздник! Подождем…

В это время в комнату вбежал молоденький княжеский слуга. — Великий государь! — крикнул он. — Сюда приехали новгородские бояре! Они стоят с телегами на твоем подворье! С ними новгородский владыка…Просятся к тебе!

— Вот, бесстыжие! — возмутился князь Юрий. — Сущие стручки! Не успели меня предать молодому Дмитрию, а уже тут — со сладкими словами? Неужели не договорились? Любопытно! Тогда позови-ка, Буян, моего братца Иванушку, — князь повернулся к слуге, — и впусти сюда этих новгородских послов, сразу же вслед за Иваном. Послушаем их и поговорим!

— Слушаюсь, батюшка! — прокричал молодой слуга и выбежал в простенок.

Вскоре в «тайницкий покой» вошел князь Иван Даниилович, низко поклонился брату, также почтительно поприветствовал он князя Федора.

— Садись, брат, — указал рукой на скамью, стоявшую справа от его кресла, князь Юрий, — рядком с нашим верным князем Федором. Послушаем сейчас новгородцев и обсудим их слова…

Новгородские бояре, одетые в богатые медвежьи шубы, возглавляемые архиепископом Давыдом, тихо вошли, склонив обнаженные от длинных бобровых шапок, головы. Один владыка лишь слегка наклонил голову и быстро перекрестил князя Юрия. — Благослови тебя Господь, сын мой, — сказал он и также перекрестил сидевших на скамье князей.

— Здравствуй, владыка Давыд! — весело сказал князь Юрий, делая вид, что ничего не произошло. — С чем сюда пожаловал? Неужели только с благословением?

— Прости нас, славный князь Юрий! — громко сказал священник. — Наши бояре не ведали, что творили! За это их строго и справедливо осудили горожане Великого Новгорода! Мы не поддержали их несправедливый мирный договор со злобной Тверью! Наши лучшие люди подтвердили свою прежнюю волю и вновь зовут тебя к себе, на новгородское княжение!

— Неужели это так, бояре? — вопросил князь Юрий.

— Так, наш господин!! — хором прокричали новгородцы. — Мы всегда рады видеть тебя на нашем княжении!

— Что ты на это скажешь, мой брат Иван? — повернул голову вправо князь Юрий. — Стоит ли нам связываться с новгородцами?

— Я скажу только одно брат, — усмехнулся князь Иван. — Надо бы послать этих новгородских бояр на собачий дрын! Зачем нам их «стол», если придется вести тяжелую войну с Тверью? Где мы возьмем столько серебра на военные расходы? Нам не надо новгородское серебро, если оно уйдет без остатка на жестокую войну…Да и людей потеряем немало…

— Мы дадим столько серебра, сколько будет нужно! — громко буркнул один из новгородских бояр, видимо, самый старший. — И не только на войну, но и весь «выход» князя Михаила! А, кроме того, будут подарки…

— «Выход» Михаила? — поднял брови Иван Даниилович. — И это правда?

— Да, правда! — подтвердил новгородский архиепископ.

— Истинная правда! — хором пробасили бояре.

— Ну, что ж, брат, — громко сказал, вставая и кланяясь князю Юрию, Иван Даниилович, — теперь я вижу небольшую выгоду!

— Тогда, брат, — кивнул головой князь Юрий, — иди к себе с Господом! И вы, бояре, и ты, владыка Давыд, тоже идите к себе на подворья! А завтра я дам вам свой ответ!

— Благослови тебя, Господь! — сказал на прощание новгородский архиепископ.

— Ну, если так и весь тверской «выход» перейдет Москве, — сказал князь Юрий Федору Ржевскому, когда они остались одни, — тогда я сам, пожалуй, пойду в Новгород и прихвачу с собой брата Афанасия! Пусть лучше он, а не хитроумный Ивашка Калита, там наместничает! Вот и посмотрим, насколько правдивы новгородцы…Иван же мне тут, в Москве, нужен, как мой заместитель…

В это время князь Иван Даниилович беседовал во дворе с новгородским владыкой.

— Я обещал тебе, святой отец, поддержку перед братом и свои слова оправдал! Жди теперь моего брата: он сам объявится в вашем богатом городе!

— Благодарю тебя, сын мой, — склонил голову седовласый архиепископ. — Я не зря пожаловал тебе первому щедрые подарки. За мной осталась только гривна серебра…Подожди до завтра, до решения князя Юрия!

ГЛАВА 3

НАСТАВЛЕНИЯ ЕПИСКОПА АРСЕНИЯ

— Испей-ка, владыка, моего доброго медка, — сказал, улыбаясь, князь Роман Глебович, подавая знак рукой своей ключнице, чтобы она поднесла чашу с ароматным напитком его собеседнику, — и успокой свою душу от тревожных мыслей. Нет никаких поводов для беспокойства! Мы вновь договорились с татарами, слава Господу!

Красивая молодая ключница князя Есенка, грациозно поклонившись епископу Арсению, протянула ему чашу.

Князь Роман с тихой радостью смотрел на девушку. Вот уже второй год пошел, как он привез прелестную Есенку из далекой Орды. Много серебра пришлось заплатить за нее хитрому мурзе Кавгадыю. Последний долго торговался и, наконец, выжав из князя цену десятка молодых рабов, как бы снизошел до него, согласившись отдать девушку.

Что только не говорили князю Роману его верные слуги, как только не пытались они помешать той сделке — все было бесполезно!

— Этот Кавгадый — коварен и лжив, — говорил своему брянскому князю его боярин Мирко Стойкович, — и ловко торгует своими пленниками! Он сам не любит русских женок, но тщательно обучает их разным любовным премудростям. Мне рассказывал славный Субуди, что этот Кавгадый добывает молодых женок не только в набегах, но и скупает их у других татар. Если какой-нибудь воевода возвращается из очередного набега с большим числом пленниц, этот мурза скупает у него их за бесценок, потому что татарские воины спешат поскорее избавиться от своего ясыря из-за больших расходов на содержание и угрозы резкого падения цен на рабов. Он не брезгует даже исхудавшими клячами, пребывающими на смертном одре! Его люди хорошо заботятся об этих пленницах: вылечивают болезни и досыта кормят. А от этого даже самые неказистые женки хорошеют лицами и распускаются, как цветы, пленяя своей красотой. Ну, а потом люди Кавгадыя обучают этих девок искусству любви и телесным ласкам! И девицы становятся еще привлекательней своими формами: станом, задом и грудями…А когда в Сарай прибывают князья с боярами или богатые купцы, этот татарский вельможа, воспользовавшись их скукой и усталостью, подсылает им ночью в постель ту или иную красотку, вводя их в соблазн! Вся Орда знает о таких делах Кавгадыя. Даже молодой царь посмеивается над ним! Не попадайся на его удочку, славный князь!

— Разве ко мне не приходили разные девицы, батюшка? — вторил боярину княжеский сын Дмитрий. — Молодые красавицы ублажали меня каждую ночь! И я платил им за это лишь горстку серебра…Но чтобы совсем выкупать?! Неужели там, в русской земле, нам не хватает своих женок? В нашем Брянске столько таких прелестниц, что здесь никому и не снились!

— Это тебе, сынок, молодому, легко говорить такое! — возражал тогда князь. — Я знаю, какое прозвище тебе дали красные девицы еще в Смядыни и Смоленске! Разве не они назвали тебя «Красивым»? И сколько прелестниц по тебе вздыхали? Ты сам не пропустишь ни одной красивой девицы! Зачем же даешь своему батюшке такие нескромные советы? Я не настолько молод, чтобы проявить старческую скуку и бесчувствие и не оценить чудную красоту. Ни моя супруга, ни другие красивые женки не вызывают у меня горячего желания…А вот эта девица, Есенка, без труда разжигает мою страсть и радует мое тело! Я не упущу этот Божий дар! — И он, отказавшись слушать доводы всех прочих своих людей и даже священников, решительно направился с богатыми дарами к Кавгадыю.

Татарский мурза, добившись своего и сбыв с рук очередную пленницу, остался чрезвычайно доволен.

— Это — безупречный невод для коназов или купцов урусов! — радовался он. — Удается сбывать самых дешевых девок за хорошую цену! А вот наши люди плохо берут этот товар: им не нравятся белокожие девки со светлыми волосами и водянистыми глазами! Не хочется продавать их и чужеземным купцам за ничтожную цену! Я даже не думал, что эта грудастая девка так западет в душу старому коназу Ромэнэ! Мне казалось, что он заплатит лишь за временное пользование красоткой, как его сын Дэмитрэ, а тут — такая удача! Видимо, этот коназ Ромэнэ — человек нескупой и сговорчивый! Не зря он носит такое имя! Ромэнэ! — Кавгадый прищурился. — И тоже коназ из Брэнэ! Я помню одного Ромэнэ…Может, он его батюшка или дед? Однако же, он сын Гэлэба…Значит не того Ромэнэ…Видимо, какой-то его родственник! Всем известно, какой был преданный нашему государю тот известный Ромэнэ из Брэнэ. Его любили все наши знатные люди! Вот и этот Ромэнэ — очень хороший человек! Ох, как меня порадовал этот славный урус!

Ни князь Роман Глебович, ни его бояре, ни сарайские священники не знали, что дорогая покупка, осуждаемая всеми, не была ошибкой, но лишь счастливым обстоятельством: таким способом брянский князь нажил себе не только влиятельного друга и покровителя Кавгадыя, но также уважение и славу среди многочисленных знатных друзей последнего.

Счастлива была и увезенная в далекий лесной Брянск бывшая пленница, рязанская девушка Есенка. — Ты не хочешь домой, к своим батюшке и матушке, девица? — спрашивал ее, жарко целуя и обнимая в походной телеге, возвращавшийся назад князь Роман. — Это возможно! Только скажи!

— Мне ничего не нужно, кроме твоей близости! — шептала белокурая красавица. — Я тебя очень люблю, князь Роман!

И вот теперь она стояла перед черниговским владыкой Арсением, ожидая, когда тот выпьет предложенный напиток.

— Хорош твой медок, сын мой! — пробасил высокий священник, возвращая Есенке большую серебряную чашу и укоризненно поглядывая на девушку.

— Иди же, Есенка, — махнул рукой князь, — и займись своими делами. А нам с владыкой надо поговорить!

Как только княжеская ключница удалилась, брянский князь, удобно усевшись в своем большом черном кресле, подробно рассказал о своей второй поездке в Орду. На этот раз он вновь добирался до татарской столицы вместе с сыном Дмитрием и боярином Мирко Стойковичем. Они не застали молодого хана Узбека: он уехал на летнее кочевье в далекие степи. Пришлось сидеть, ожидая ордынского хана, в большой гостевой юрте и лишь периодически оживляясь, когда в гости к брянскому князю приходили уже знакомые татарские вельможи, оставшиеся в Сарае. С ними было веселей. Князь Роман достаточно хорошо владел татарским языком, чтобы поддерживать беседу. К тому же он был человеком добродушным, в подпитии приходил в веселое расположение духа и буквально восхвалял окружавших его вельмож. Те же были просто в восторге от русского князя!

Наконец, прибыл из далеких степей хан Узбек, но брянского князя не принял. — Молодой государь очень занят, — сказал, посетив гостевую юрту, мурза Кавгадый. — Поэтому можешь спокойно возвращаться в свой Брэнэ-бузург! Ты вовремя и полностью доставил свой «выход», чем обрадовал государя. Он не хочет вызывать тебя на прием только для поучений! Ты уже не молод и достаточно умудрен самой жизнью!

— Благодарю тебя, почтенный вельможа! — весело ответил Роман Глебович. — Тогда посиди в моей юрте и отведай со мной хлеба-соли!

Кавгадый не отказался и разделил трапезу русского князя.

— Хочешь, я тебе найду еще одну видную женку? — спросил, прихлебывая из серебряной чаши греческое вино, татарский мурза. — У меня есть хорошие девки, получше той твоей красотки…

— Твоими бы устами да мед пить и сладкие вина! — весело ответил князь Роман. — Ты так угодил мне той девицей, что мне ничего лучшего уже не надо! Прими же от меня этот подарок — золотой перстень с чудесным камнем, защищающим от сглаза, и эту серебряную чашу — от лютого яда! Но девицы мне сейчас не нужны. Славные женки и без того каждую ночь посещают меня и моих людей…Мы привыкли к твоим красавицам и поэтому чувствуем себя спокойными и довольными…

— Ну, что ж, — сказал, поморщившись и покачав головой, Кавгадый, — пусть хоть так…И без того мои девки принесли от вас немало серебра. И этого достаточно. Однако я благодарен тебе за щедрые дары! Теперь ты — мой кунак! Жду тебя к себе в гости!

Так князь Роман побывал в юрте Кавгадыя, где гостеприимный хозяин закатил богатый пир.

Он уезжал назад вместе с карачевским князем Василием и его людьми, как раз прибывшими из далеких степей, где они сопровождали татарскую знать и хана Узбека.

— Пришлось искать в степях царское кочевье, — жаловался брянскому князю Василий Пантелеевич-Святославович, — потому что срочно требовалось выкупить у государя грамоту на удел. Я побывал и на царской охоте и на знатном пиру!

— Неужели у тебя возникли трудности? — спросил князь Роман. — Я слышал о твоих молодых и хитроумных дядьках…

— Это сыновья моего деда, Тит и Адриан…Они пока покорны мне! — буркнул князь Василий. — Их люди вовремя привозят в Карачев весь свой ордынский «выход»! Они еще не удельные князья, а мои наместники…Но если только зашевелятся, — князь Василий поднял вверх свой большой кулак, — я их враз успокою — до самой смерти! Я нынче в дружбе со многими мурзами, и сам государь меня похвалил! — И он гордо, подняв вверх голову, бросил свой взгляд в бескрайнюю степь и, убаюканный медленной скачкой, откинулся в своем удобном, обитом татарским войлоком седле.

— Вот так я добрался, святой отец, до нашего славного Брянска, без опасностей и дорожных приключений, — подвел итог своему повествованию князь Роман. — А когда по пути нам встречались какие-нибудь кочевые татары с воинами или сомнительного вида люди, они обходили нас стороной…Так мы доехали до развилки дорог, и Василий Пантелеич ушел к себе в Карачев…Все прошло благополучно, слава Господу…

— А были там, в Орде, другие князья? — задумчиво спросил епископ Арсений.

— Там были Юрий Московский, — кивнул головой брянский князь, — и Михаил Тверской. Но они не приходили ко мне, потому как пребывали в далекой степи на царском суде. Не знаю, что они там опять не поделили. Но думаю, что спорили из-за великого суздальского княжения. А как их принимал царь, по одному или всех вместе, не знаю. Я же сам ни одного из них не видел. И слава Богу!

— Благослови нас, Господь, и избавь от таких друзей! — перекрестился епископ Арсений. — Однако же, сын мой, насколько ты умен в государственных делах, настолько слаб на плоть! Зачем ты привез себе в прошлом году эту любовницу? Твоей супруге будет обидно! Из-за этого в твоей семье и ваших душах возникнет сумятица…Отсюда недалеко и до беды…Разве ты не помнишь своего племянника Василия? Да и сыну ты подаешь недобрый пример…Говорят, что твой Дмитрий так разбаловался, что не пропустит ни одной горячей женки или смазливой девицы! Не случилось бы беды, сын мой!

— За это не волнуйся, святой отец! — весело ответил князь Роман. — В моем доме нет никакой сумятицы! И мой сын Дмитрий принимает девиц и красивых женок не в своем доме, а в тереме нашего боярина, престарелого Стойко Лепковича…А я занял охотничий терем покойного Василия, где отдыхаю со своей с ключницей! А к чему ты упомянул моего племянника?

— Да так, сын мой, — грустно сказал отец Арсений. — Тот покойный князь очень любил одну девицу, обладавшую исключительной красотой. Вот и убила ее завистливая соперница! Из-за этого случилось много бед. Князь Василий сильно тосковал по своей зазнобе и едва не проворонил свой Брянск…Он сквозь пальцы смотрел на происки своего дядьки Святослава…И не слушал праведных советов! Да умер еще не древним стариком! Может, это была Божья кара? Берегись, сын мой, храни свою честь, не обижай супругу и упреждай своего сына: девицы уже прозвали его «Красивым»! Все знают, что он красив и строен…Но его супруга тоже очень красива и богата телом…Почему им не жить в любви?

— Ты прав, святой отец, — кивнул головой князь Роман. — Я поговорю с Дмитрием и поучу его жизни. Что же касается моей ключницы, то я не вижу здесь большого греха…Даже наоборот, моя жизнь от нее стала только краше и веселей…Мы уже давно не спали с моей супругой…Задолго до этой девицы…За что же винить эту Есенку? Я не стал бы обижать мою супругу, если бы она поддерживала мое мужское желание. Ну, а если она не хочет быть желанной на ложе, предаваясь праведным речам и молитвам? Тогда пусть делает, как ей нравится! Тогда какие тут обиды? А если будут какие-то козни против моей ключницы, я их немедленно пресеку! Я учту твой полезный совет, святой отец, и поговорю со своими слугами, чтобы были начеку!

ГЛАВА 4

СОБЫТИЯ В ТОРЖКЕ

— Ох, и затащили вы меня в этот злополучный Торжок! — возмущался брянский купец Брежко Стойкович, сидя за столом в большой трапезной зале городской харчевни и вытирая усы и бороду большим цветастым платком. — Здесь даже меды не сладкие!

— Кто знал, батюшка, — виновато опустил голову старый купец Бурнаш Житоедович, — что приключится такая беда!

— Мы всегда проезжали через этот Торжок по пути в славный Новгород, — ныл другой седовласый купец, Безсон Силович, — и все шло спокойно!

— Не знаю, — покачал головой крепкий тридцативосьмилетний купец Мордат Нечаевич. — Я не раз путешествовал другой дорогой с почтенными людьми и никогда не встречался с трудностями, а тут послушал вас, как умудренных жизнью людей, и влип, словно муха в зловонную жижу…

— Ладно бы какая сумятица, — пробормотал Брежко Стойкович. — Этого на нашей несчастной Руси всегда хватает! Однако вот я совсем не ожидал таких поборов от здешней власти! Еще немного — и совсем останемся без товаров!

— Ты зря повез свои меха в этот Новгород, Стойкич, — грустно покачал головой Мордат Нечаевич. — Мог бы без особого труда сбыть их в Брянске. Пусть не с такой выгодой, но в накладе бы не остался…

— Да вот пожадничал, — угрюмо молвил купец Брежко. — Разве мы не купцы, чтобы не желать большей выгоды?

— Так-то оно так, — пробасил Мордат Нечаевич, — однако вон оно, как все обернулось! Мне-то пока не так плохо: они еще не добрались до моего меда…А твои меха — такие же деньги, как серебро!

— О-хо-хо, — простонали остальные, сидевшие за одним столом купцы, также неосмотрительно повезшие меха на продажу. — Нас совсем разорили!

Зима 1315 года установилась холодная. Но конец декабря был снежным, и купцы, ехавшие в Великий Новгород, рассчитывали на легкий санный путь по замерзшим рекам, озерам и болотам. Едва же они достигли некогда гостеприимного Торжка, как вдруг ударили сильные морозы, и им пришлось задержаться в ожидании улучшения погоды. Но холод не только не ослаб, но еще больше усилился: даже птицы, по словам выходивших на улицу горожан, падали с неба, замерзая на лету.

В такой холод, когда, казалось, сама природа пришла в неистовство и нещадно карала все живое, безумствовали и люди, несшие зло и разрушения.

Из далекой Орды, из бескрайних волжских степей вновь вышли полчища воинственных татар, ведомых великим суздальским и тверским князем Михаилом Ярославовичем.

Последний, благодаря обильному серебру, добился у татарского хана Узбека своей «правды»: молодой хан обвинил Юрия Московского и новгородцев в самоуправстве, незаконной передаче новгородского «стола» «бесчестному Юрку» и повелел наказать виновных.

Как ни удивительно, сам князь Юрий, пребывавший в Сарае, от своих деяний не пострадал: хан Узбек повелел ему выплатить в ханскую казну дополнительную мзду серебром и мехами, а его самого оставил в татарской столице дожидаться подвоза московского серебра.

Разгневанный Михаил Ярославович вел татарские полчища на «низовую» Русь и жаждал полного разорения московских земель. Однако татарские полководцы, следуя приказам ордынского хана, попридержали пыл великого князя.

— Государь не требовал разорения Мосикэ, — говорил ханский темник Тайтимур.

— Мы можем потерять свои башки за самоуправство! — вторил ему другой воевода Марал-Хада. — Веди нас лучше на Новэгэрэ-бузург, а там можешь не щадить никого!

— Разве нам не хочется разграбить эти залесские города? — качал головой третий татарский военачальник, Идай-Арслан. — Руки так и чешутся, когда мы проезжаем через эти земли! Но у нас есть указ от славного государя: этого делать нельзя!

Князь Михаил, слушая знатных татар, лихорадочно думал. Уж очень ему не хотелось обрушивать весь гнев татарских полчищ на Новгородчину! — Ну, и что, если молодой царь запретил громить московские земли? — рассуждал он про себя. — Я всегда оправдаюсь, если перегну палку! А разорять Великий Новгород мне совсем невыгодно! Хотелось только попугать! Татары безжалостно выжгут все новгородские города и захватят множество пленников! Где же я тогда, после примирения, возьму нужное серебро? Нам не следовало бы спешить на Торжок или Волок…Хорошо бы, если бы новгородцы узнали о татарском набеге и вышли в «чистое поле», чтобы задержать сыроядцев…А там расплатились бы серебром, и татары были бы довольны: им хватит пленников и на московской земле…Попробую перехитрить татар! Они ведь плохо знают границы наших земель!

Усмехнувшись, Михаил Ярославович остановил татарское войско и приказал свернуть на другую дорогу. Обойдя Москву, вражеская конница устремилась на грабеж московских окраин, прилегавших к Новгородчине.

В переплет попали и земли московских союзников: город Ростов и близлежавшие волости. Пока татары там свирепствовали, сведения о набеге пришли в Торжок, а затем и в Новгород, и новгородцы получили необходимую временную отсрочку для подготовки большого войска.

Сам князь Афанасий, брат Юрия Московского, сидевший в это время в Новгороде вместе с князем Федором Ржевским, возглавил новгородское ополчение. Их хорошо оснащенные и сытые полки быстрым маршем двинулись в Торжок и там расположились, ожидая врага. Город был объявлен пребывающим на осадном положении, и все его обитатели, а также приезжие купцы, вынуждены были безвылазно сидеть в городе, дожидаясь завершения очередной войны великого князя Михаила.

Для прокормления огромного войска требовались деньги, продовольствие и фураж, поэтому городские власти объявили сначала о добровольных взносах на нужды войны, а затем и начали принудительно отнимать не только у горожан, но и у приезжих купцов, серебро и обиходные товары.

В первые дни брянские купцы уплатили по пять гривен серебра, надеясь этим полностью откупиться от военных поборов. Но этого местным властям показалось недостаточно, и пришлось пожертвовать большим. Так, купец Брежко Стойкович потерял целую четверть своих самых лучших запасов пушнины, а у престарелого Бурнаша Житоедовича торжские мздоимцы отняли все запасы куньих шкурок. — Остались только белка и горностай! — сокрушались ограбленные брянские купцы. — С чем теперь ехать в Великий Новгород?

Но и это еще было не все!

Как раз в этот день, как только брянские купцы собрались за одним столом в харчевне своего постоялого двора, передовые татарские отряды подошли к стенам Торжка. — Видимо, разорили Москву и все суздальские земли! — пробормотал подошедший к своим брянским постояльцам хозяин харчевни, высокий широкоплечий Твердята Якунович. — А теперь и сюда пожаловали! Там несметные полчища бусурманов! А во главе их войска — сам царь!

— Это неправда, мой господин, — громко сказал кто-то, сидевший у соседнего стола. — Там нет татарского царя!

— Неужели? — покраснел от волнения харчевник. — А кто же тогда ведет их войско?

— Подойди сюда, добрый человек! — поманил рукой незнакомца Брежко Стойкович. — И садись сюда, на нашу скамью! Потолкуем о жизни…

— Ладно, мой господин, — сказал, вставая и подходя к купеческому столу, высокий худой монах, одетый в длинную поношенную рясу, накрытую сверху серой, залатанной телогрейкой. Его морщинистое красное лицо только стало отходить от мороза, и большие голубые глаза слезились от напряжения: скудный свет верхних слюдяных окон и небольших сальных свечей, стоявших на столе брянских купцов, едва позволял разглядеть их лица. — Хлеб-соль вам и Божье благословение!

— Благодарим! — ответил Брежко Стойкович. — Садись же! И поведай нам всю правду! А ты, Якунич, — Брежко повернулся лицом к трактирщику, — тащи сюда харчей, крепких медов и доброго пива!

— Слушаюсь, батюшка! — ответствовал хозяин заведения и быстро побежал давать распоряжение своим слугам.

Потребовалось немного времени, чтобы стол брянских купцов был накрыт достаточно богато, и, откушав сытной новгородской похлебки, пришлый монах начал, прихлебывая из большой деревянной кружки пиво, медленно рассказывать.

Как оказалось, «святой человек» прибыл в Торжок от игумена Свято-Волоцкого монастыря по делам церкви. К тому времени татары уже свирепствовали повсюду. Но бедного, одетого в рубище монаха не тронули.

— Они даже пощадили мою клячонку, — грустно сказал инок Серафим, сообщивший в ходе беседы свое имя, — и только посмеялись надо мной. — Якши, якши, урус, — бормотали они, делая пальцами непристойные жесты! — Им было смешно видеть мою нищету и убожество!

— Неужели они бесчинствуют даже в такой холод? — изумился Мордат Нечаевич. — Разве им, этим окаянным бусурманам, не холодно?

— Их наездники такие горячие, что кажется, будто у них кипит кровь! — покачал головой монах. — А русские люди жестоко страдают! Татары гонят множество пленников! Не видно конца их толпам!

— Да еще в такой холод! Вот окаянные злодеи! — вмешался в разговор Бурнаш Житоедович. — Сколько невинных людей примут лютую смерть!

— А во главе татар стоит наш великий князь Михаил Ярославич, — продолжал инок Серафим. — Это кара новгородцам за непокорность!

— Вот какая беда! — буркнул стоявший у стола хозяин харчевни. — Не надо было связываться с Юрием Московским! Да еще посадил в Новгороде этого Афанасия! И вот теперь разоряют поборами наш Торжок! Ох, одна беда не бывает!

— Не стони, Якунич, — буркнул Безсон Силович. — Здесь у нас — большое войско. Город выстоит, и поганые татары скоро уйдут назад, в свою Орду…

— Они не уйдут без добычи или приказа Михаила, — сказал с мрачным лицом монах. — Хотя я не знаю, подчиняются ли эти татары Михаилу? Сюда пришли татарские князья — Тайтимир, Марходжа и злобный Индый! Это они разорили славный Ростов и другие московские города!

— Спаси нас, Господь! — перекрестились сидевшие за столом купцы, а вслед за ними — трактирщик и подошедшие к столу любопытные посетители, услышавшие разговор.

— Сегодня, десятого февраля, ветер немного спал, — продолжал монах Серафим, — и, кажется, потеплело…

— Что-то пока не видно, — буркнул Мордат Нечаевич.

— Не видно потому, что вы тут сидите и не выходите на мороз! — сказал Твердята Якунович. — А на деле — действительно полегче!

— Вот какая беда! — грустно молвил Брежко Стойкович. — Погода улучшается, а мы тут сидим, как в заточении!

В это время с улицы донесся сильный шум: крики множества людей, звон металла и ржание лошадей.

— Что такое? — вскричал трактирщик и, быстро повернувшись к двери, побежал на улицу.

— Неужели враги ворвались в город? — забеспокоился Бурнаш Житоедович. — Тогда мы пропали!

— Не бойтесь! — весело сказал вернувшийся с улицы хозяин харчевни. — Это наше новгородское войско со всеми князьями вышло на жестокую битву! Теперь молитесь, чтобы Господь послал нам славную победу и оградил от лютых врагов!

— Помоги нам, Господи! — взмолились все постояльцы хлебосольной харчевни. — Дай же силушку новгородскому войску!

— Вот бы посмотреть на это сражение! — промолвил вдруг Бурнаш Житоедович. — Я еще ни разу не видел такого!

— И я бы от этого не отказался! — громко сказал Безсон Силович. — Дожил вот до седых волос и глубокой старости, а настоящей битвы никогда не видел!

— Это не так трудно устроить, мои славные гости, — улыбнулся почтенный трактирщик. — Идите к городской стене и дайте воинам по мортке! Они запустят вас за мзду на любую стену. А сверху все хорошо видно!

— Ох, не ходите туда, друзья мои! — попытался отговорить земляков Мордат Нечаевич. — Это — не смотрины невест, не веселое зрелище! Это — слезы вдов и несчастных сирот!

— А вдруг попадете под обстрел? — поддержал его Брежко Стойкович. — Это война, а не шутка!

Однако престарелые брянские купцы, еще подвижные и крепкие, пропустили их слова мимо ушей. Они засуетились, созвали слуг и, тепло одевшись, пошли в их сопровождении в сторону крепостной стены.

Кто бы мог подумать, что последние слова купца Брежко станут пророческими?!

Около часа просидели брянские купцы в компании своего нового знакомца, монаха Серафима, за спокойной беседой, как вдруг в постоялый двор вбежали слуги недавно ушедших купцов. — Ох, батюшки! Какое же у нас горе! — кричал, заламывая руки, молодой приказчик купца Безсона Ванята Жарович.

— Мы совсем осиротели, батюшка! — вторил ему, обращаясь к Брежко Стойковичу, как к самому уважаемому, приказчик другого купца — Микула Резанович.

— Господи, да что там случилось?! — вскричали купцы Брежко и Мордат, вскакивая со скамьи. Трапезная зала постепенно заполнялась купеческими слугами и любопытными горожанами. — Видите, какое несчастье, — рыдали слуги старых брянских купцов. — Наши несчастные хозяева — покойники!

Только теперь Брежко Стойкович понял, в чем дело: в двери харчевни показались здоровенные детины, купеческие охранники, несшие тела своих седовласых купцов.

Дорого обошлось последним праздное любопытство!

— Ты как-будто смотрел в святой колодец! — сказал Мордат Нечаевич купцу Брежко. — Вон, татарские стрелы торчат из их грудей! Значит, татары пристрелили этих несчастных!

— Как же это случилось? — простонал, глядя на лежавшие на столе окровавленные трупы, Брежко Стойкович. — Что за неосторожность?

— Теперь в моей харчевне — покойники! — рыдал, закрывая лицо руками, хозяин постоялого двора. — Это такая дурная примета!

— Очень дурная, сын мой, — пробормотал белый, как смерть, монах Серафим. — Она предвещает разгром!

— Наши батюшки полезли наверх, — говорил, плача, Ванята Жарович, — вопреки советам городских стражников, которые спрятались за бойницы и сидели, не высовываясь! А шум от битвы и звона железа стоял такой, что не было слышно даже собственного крика! Ну, мы не успели и пошевельнуться, как наши батюшки грохнулись вниз, утыканные стрелами! Они так ударились о землю, что все стрелы разломались! Мы вытащили все эти кровавые концы, — приказчик бросил рядом с мертвыми телами на стол с полдесятка трапециевидных железных наконечников татарских стрел, — но толку от этого не было! Никто даже не пискнул: умерли в мгновенье!

Страшные железки упали на дубовый стол без стука: с улицы доносился такой шум, что в нем утонули и голоса прибежавших в трактир праздных зевак, и причитания купеческих слуг, и плач хозяина харчевни.

— Что там такое? — поднял голову купец Брежко. — Неужели сдали город, и мы теперь — татарские пленники?!

Багровый от переживаний Твердята Якунович, не раздумывая, выбежал на улицу.

Прошло довольно много времени, и уже завечерело, когда он, наконец, вернулся. Тем временем, брянские купцы пришли в себя и, успокоившись, распоряжались предстоявшими похоронами. Трактирного полового послали за местным священником. — Надо хотя бы отпеть этих невинных усопших, — решил Брежко Стойкович.

— Это правильно! — кивнул головой, услышав последние слова брянского купца, вошедший хозяин харчевни. К тому времени шум вокруг постоялого двора утих, и незадачливые гости сидели на скамьях за столами в тревожном ожидании.

— Ну, Якунич, что там случилось? — спросил, беспокойно глядя на хозяина, Мордат Нечаевич. — Неужели ваши люди одолели нечестивых татар?

— Ой-ли, батюшка, — покачал головой Твердята. — Совсем наоборот! Победил Михаил Ярославич с татарами! Он наголову разбил новгородцев и наших ополченцев! Там полегли лучшие люди! Говорят, что сложили головы Андрей Климович, Юрий Минишич, Михаил Павшиница, Селиван Андреянов, внук тысяцкого Тимофея, Онанья Мелцевич, Афонас Романыч…

— Вот это да! — со скорбью и сочувствием покачали головами брянские купцы, хотя перечисленные имена убитых им ни о чем не говорили. — Что же теперь будет? Разве стража сможет защитить город? Неужели предстоит сдача?

— Сейчас идут тяжелые переговоры, — сказал, вытирая слезы, хозяин харчевни. — Как мне сказали верные люди, князь Михаил потребовал, чтобы наши «градские старцы» выдали ему князей Федора Ржевского и Афанасия Московского…Да в придачу много серебра, не один пуд! Пока выдали Михаилу того несчастного Федора…И уговаривают великого князя, чтобы он смягчился и пожалел князя Афанасия, а также уменьшил свой выкуп: в городе нет столько серебра…Пусть, дескать, Новгород расплачивается за свои ошибки!

В это время хлопнула дверь, и в трапезную с шумом вошли незнакомые, богато одетые в соболя и куницу люди. Их сопровождали вооруженные оголенными мечами воины. — На колени, бесстыжие псы! — крикнул здоровенный, одетый в толстую медвежью шубу детина.

Все пребывавшие в харчевне градом попадали на пол.

— Вот так! — буркнул все тот же детина. — А теперь вставайте!

Брянские купцы встали вместе со всеми.

— Откуда вы? — спросил вдруг вышедший вперед красивый молодой боярин с большой густой русой бородой. Его серые глаза как бы ощупали все уголки злополучной харчевни, лица стоявших с остекленевшими глазами купцов и лежавшие на столе тела убитых.

— Чего молчите?! — возмутился здоровенный детина, видимо, первый слуга боярина. — Разве вы не слышите, когда вас спрашивает сам великий боярин, Иван Акинфич?!

— Мы — из Брянска! — смело ответил Брежко Стойкович, пристально глядя прямо в глаза боярина.

— Из Брянска? — переспросил боярин и на мгновение задумался. На его доселе суровом лице показалась доброжелательная улыбка. — От славного князя Романа Глебыча?

— Именно так, мой господин, — быстро ответил внезапно осмелевший Мордат Нечаевич. — Мы из города отважного князя Романа!

— Тогда ладно, — кивнул головой боярин. — Мы в дружбе с брянцами. Наш славный князь Михаил не раз посещал вашего князя в его ордынском шатре…Как там поживает ваш добрый князь?

— Хорошо, мой господин, — ответил купец Брежко. — Он справедливо и по закону управляет нашим уделом…Каждое лето отъезжает в Орду. А его сын Дмитрий — лучший помощник в деле управления и отменный охотник!

— Ну, что ж, это неплохо, — буркнул боярин, обхватив ладонью свою окладистую бороду, — если вы — брянские люди. Тогда вам ничего не будет. А мы хотели забрать все добро у здешних людей. Придется идти в другое место — на постоялый двор чужеземных купцов! Эй, Ванята! — он поднял руку. Краснорожий детина, угодливо улыбаясь, приблизился к нему. — Пошли-ка, Ванята, в другие дома, — распорядился боярин, — а на этой харчевне напиши углем крест: здесь проживают наши друзья…

— А можно нам теперь уехать, батюшка боярин? — промолвил, перебив важного тверича, купец Брежко. — Мы тут уже до смерти засиделись…

— За это не беспокойся, — усмехнулся Иван Акинфиевич. — Хоть сейчас уезжайте! И передайте своему князю Роману привет от нашего великого князя Михаила!

ГЛАВА 5

КОВАРНЫЙ ОХОТНИК

Весна 1316 года в Брянске была встречена с радостью: долгой и холодной была минувшая зима. Несмотря на то, что намело немало снега, морозы не смягчались до самого марта, и лишь немногие, только самые опытные и нетерпеливые охотники выходили в лес, добывая пушного зверя. В эту зиму было превеликое множество белок! А вслед за белками шла прожорливая куница…Но осторожные и предусмотрительные брянцы проклинали лютые холода.

— Сам лукавый заманивает путников в холодный и непроходимый лес! — говорили они, сидючи дома, но, узнавая об очередной удачной охоте более смелого собрата, смертельно ему завидовали.

Какой-нибудь десяток охотников за эту зиму добыли такое множество пушнины, что не только каждый смельчак несказанно обогатился, но и наполнил бесценным товаром едва ли не доверху княжеские и купеческие склады. Однако далеко не всем отважным охотникам улыбнулось в ту зиму счастье. Брянские леса, приветливые и светлые в теплое время года, когда едва ли не все горожане и жители окрестных сельских поселений дневали там и ночевали, становились смертельно опасными зимой. Очень часто ушедшие за лесной добычей охотники погибали от зубов хищных зверей или лютых морозов: заблудиться в брянских лесах зимой значило умереть!

Вот и в ту зиму осиротели три охотничьих семьи: ушли и не вернулись кормильцы! В семьях поплакали, погоревали, справили поминки по несчастным, а город и вовсе не волновался. — Нечего было идти в холод и мрак на неминуемую смерть! — рассудили обыватели.

Князь Роман Глебович не остался равнодушным к горю детей и вдов: из княжеских запасов сироты получили большое денежное вспомоществование, достаточное для того, чтобы вырастить в сытости новое поколение охотников. Брянский князь, продолжая традиции своих предшественников, с заботой и вниманием относился к охотникам: ведь они приносили в казну большие доходы, благодаря которым процветал и княжеский дом, и город, и в Орду было чем выплачивать «выход»!

Щедрость и забота князя также способствовали тому, что брянские смельчаки ходили в опасное время на охоту: они, по крайней мере, не боялись за будущее своих семей.

— Князь-батюшка защитит и не покинет жалких сирот! — с уверенностью говорили они, уходя в темный лес.

— Надо бы обойти весной все окрестные леса, — сказал князь Роман на очередном заседании своей боярской Думы, — и поискать останки наших охотников!

— Вряд ли мы найдем следы, княже, — возразил тогда боярин Арук Добрович, перебирая пальцами ладони свою седую бороду, — если медведи или волки погубили наших людей…Не останется и костей…Там лисы во множестве шастают: все подберут, без остатка!

— Однако мне не верится, что причина гибели охотников — звери или мороз, — задумчиво молвил князь Роман. — Особенно я сомневаюсь в загадочной смерти Ревуна Дарковича! Этот достойный человек не раз уходил в дремучий лес и всегда возвращался целым-невредимым с богатой добычей!

— Это правда, батюшка князь, — кивнул головой престарелый Стойко Лепкович. — Надо поскорей снарядить искателей для обхода леса!

Княжеских людей послали в лес сразу же, как только стало возможно безопасно передвигаться, однако они, обшарив, буквально, каждое дерево и куст на всем правобережье Десны, никаких следов погибших охотников не нашли. — Нет надежды, батюшка, — сказал, вернувшись с поисков, княжеский сын Дмитрий, возглавлявший воинский отряд. — Мы только настреляли дичины и добыли доброго кабанчика…

Так бы это дело и забылось, если бы не боярин Михаил Романович, внебрачный сын князя Романа Старого и его возлюбленной Домены. Последний, вместе с братом Борисом, сыновьями Жирятой и Сбыславом отправился в первые дни апреля на обычную охоту и вдруг случайно натолкнулся на большую кучу валежника в самой глубине Соловьиной рощи. — Как-то странно, — сказал боярин, обозревая кучу. — Раньше я этого здесь не видел! Эй, молодцы! — крикнул он своим вооруженным слугам. — Давайте-ка сюда!

Боярские люди, забыв об охоте, окружили загадочную кучку и начали ее быстро разгребать. Но не успели они сдвинуть весь верх из побуревших от только что растаявшего снега сосновых веток, как в ноздри охотникам ударил густой тяжелый трупный запах.

— Эта куча от медведя, — пробормотал, закрывая ладонью ноздри, боярин Борис Романович. — Так противно смердит! Неужели здесь зарыт кабан или сам сохатый? Стоит ли разгребать этот завал? Лучше бы сделать засаду и выследить этого медведя!

— Нет, брат, — ответил Михаил Романович. — Лютый медведь не кладет такие верхи. Это не медвежья работа! Я чувствую тут какую-то беду! Разгребайте же дальше, молодцы!

— Ох, батюшка! — вскрикнул вдруг старший сын боярина Михаила, четырнадцатилетний Жирята. — Вон ноги, человечьи ноги!

— Нет и следа от звериных зубов! — сказал, качая головой, его младший брат Сбыслав.

— Теперь я вижу, дети мои, — промолвил, качая головой, боярин Михаил, — что это — убитый человек! Но убитый не медведем, а разбойником!

Все стало ясно, когда боярские люди разгребли, морщась от неприятного запаха, кучу сосновых веток: перед брянскими охотниками предстал обнаженный, разбухший труп, из шеи которого торчала маленькая, оперенная, черного цвета стрела.

— Кто-то обобрал несчастного покойника, — буркнул Борис Романович, — и бросил его нагое тело! А какая забавная стрела! Хорошо, что я не взял с собой своих малых детей, как это сделал ты, Михаил! Детям не следует видеть такое зрелище!

— Пусть твои сыновья, Супоня и Воислав, посидят дома, — усмехнулся боярин Михаил. — Однако они уже отроки! Зачем прятать детей от жизни? Пусть видят этот мир таким, какой он есть со всеми опасностями и людской злобой! А это — полезный пример!

— Это так, брат, — кивнул головой боярин Борис. — Однако какой противный смрад! Надо отсюда уходить!

— Тогда, молодцы, уложите-ка этого покойника на рогожу и заверните в нее его несчастное тело, чтобы не дышать таким густым смрадом!

Однако ни один из боярских людей не пошевелился.

— Так противно, батюшка, — пробормотал здоровенный боярский слуга, закрывая румяное лицо своей ручищей. — Мне пока не доводилось тащить покойников!

— Что же делать, Дубко? — заколебался Михаил Романович. — Если мы не знаем убитого, то может его лучше здесь и закопать? Зачем тащить это тело в Брянск? Эй, люди мои славные, — повернулся он к остальным воинам, — неужели никто из вас не знает погибшего?

— Никто, батюшка, — говорили, качая головами, боярские слуги-воины.

— Однако же, батюшка Михаил Романыч, — промолвил вдруг один, самый старый из княжеских слуг, седовласый Сеченя Бранкович, — я вот приглядываюсь и узнаю в этом разбухшем, как бочонок, и багровом покойнике известного охотника, Ревуна Дарковича! Я не раз ходил с этим несчастным в дремучие леса!

— Может, ты ошибаешься, Сеченя? — спросил, волнуясь, боярин Михаил. — Тогда это — очень важное дело! Разве ты не слышал, брат, — обернулся он к Борису Романовичу, — тогда, на боярском совете, что говорил об этом человеке наш пресветлый князь?

— Слышал, брат, — кивнул головой боярин Борис. — Тогда это дело серьезное! Нечего попусту болтать! Заворачивайте-ка, люди мои славные, этого покойника в рогожу. А когда вернемся домой, я всех вас щедро награжу за такой тяжелый труд! Пожалую и медов, и греческого вина!

— То же касается и моих верных людей, — поддержал его Михаил Романович, видя нерешительность своих слуг. — Не бойтесь: этот смрад не опасен. И грех переноски этого тела замолите потом в святой церкви! Давайте же, если есть смелые!

— Я готов, мой господин! — сказал, вытирая ладонью пот со лба, Сеченя Бранкович. — Эй, молодцы, помогите!

В короткий срок боярские люди, морщась и затыкая носы, завернули тело убитого охотника в рогожи и погрузили его, несмотря на беспокойство напуганных лошадей, на телегу, подготовленную для будущей охотничьей добычи.

— А как же охота, батюшка? — пробормотал, едва не плача, семнадцатилетний боярский сын Сбыслав. — Значит, добыли только эту страшную вонючку?

— Что поделать, сынок, — покачал головой боярин Михаил. — Это очень важное и загадочное дело…Значит, нужно срочно ехать к самому князю! Вперед, мои славные люди!

В это время князь Роман Глебович восседал в своем большом черном кресле, беседуя с сидевшим напротив него черниговским епископом Арсением. Они обсудили уже все важнейшие дела, когда высокий священник, опустив голову, вдруг сказал: — А теперь, сын мой, я хочу сообщить тебе невеселую новость! Я думал-думал, но все-таки решил не скрывать ее от тебя!

— Что случилось, святой отец? — нахмурился брянский князь. — Не скрывай от меня ни одного слова правды!

— Ладно, — вздохнул епископ Арсений. — Эта непотребная весть о твоем сыне Дмитрии…

— Говори же, говори, святой отец! — вскричал, волнуясь, князь Роман. — Что он еще натворил?!

— Мне вчера сказал наш именитый купец Мордат Нечаич, о своей беде. Да что ходить «вкруг да около»? Твой сын Дмитрий обрюхатил его красавицу-дочь, Рыжену! И теперь эта несчастная девка опозорена на весь город…

— Это все? — вздохнул с облегчением Роман Михайлович. — Ну, такое дело поправимо…Да еще Рыжену! Я сам знаю эту красавицу…Хороша девка! Да, мой сын Дмитрий не промах! Этому любой позавидует!

— Что ты, сын мой, опомнись! — возмутился отец Арсений. — Разве твой сын совершил подвиг или проявил удаль?! Это же грех, тяжкий грех! Да еще опозорил этого несчастного купца! Неужели ты забыл, как этот почтенный Мордат пострадал в Торжке в ту зиму? И другие наши купцы! И привезли назад двух покойников! Нашим купцам хватило горя и убытков, а теперь еще такой стыд и позор!

— Не волнуйся, святой отец, — улыбнулся князь Роман. — Мы не оставим в обиде ту Рыжену! Я поищу среди моих дружинников неженатых мужей и уговорю кого-нибудь из них взять себе в супруги эту порченую девку…И спокойно их обвенчаем, чтобы развеять все позорные слухи…

— Этого не надо, сын мой! — укоризненно покачал головой черниговский епископ. — Насильственная женитьба — большой грех!

— А почему насильственная? — весело сказал князь. — Я уверен, что мой сын Дмитрий взял ту девку не насилием, а своей красотой! А поэтому пусть не привередничает! Я тогда посулю одному из моих воинов хорошее приданое и теплую избу. Вряд ли кто откажется от такого счастья и отвергнет эту красивую девку…

— Однако же ты щедр, сын мой, — усмехнулся, не выдержав, епископ. — Ты еще в прошлом году таким же образом поженил своих пятерых воинов! Постыдился бы!

В это время хлопнула дверь, и в светлицу вбежал княжеский слуга. — Славный князь! — крикнул он. — К тебе идут знатные бояре благородной крови, Михаил и Борис Романычи! Впустить?

— Впусти, Бенко, — поморщился князь Роман. — Если к нам пожаловали такие важные люди, мы их сразу же примем. Так, святой отец?

— Так, сын мой, — кивнул головой епископ.

Брянские бояре быстро вошли и низко, поясно, поклонились князю, подставив головы под благословение высокого священника.

— Благословит вас Господь! — сказал, с тревогой глядя на бояр, епископ Арсений, крестя их головы.

— Вот что, княже, — молвил без подготовки и обиняков Михаил Романович. — Сегодня мы ходили на охоту, но выследили не зверя, а покойника! — И он все подробно рассказал.

— Вот это да?! — вскричал, выслушав боярина, князь Роман. — Неужели это тело принадлежит моему славному охотнику Ревуну Дарковичу?

— Взгляни сам, — кивнул головой боярин Борис, стоявший доселе рядом с братом в молчании. — Мы сразу же уложили того покойника на телегу и привезли его сюда, к твоему терему…Там такой тяжелый дух!

— Надо окропить святой водой этого покойника, — молвил епископ Арсений, — и срочно отвезти его в святую церковь для отпевания…Пойду-ка я сам и посмотрю на лицо этого несчастного…А ты, сын мой, — он обернулся к брянскому князю, — посиди еще тут и подумай. Нечего тебе идти к покойнику: этот смрад не такой безобидный! Надо бы скорей его похоронить!

— А кто же убил моего любимца?! — вскричал князь Роман. — Надо бы провести скорый сыск и позвать ко мне в терем моих верных приставов! Эй, Бенко! — Княжеский слуга мгновенно предстал перед князем. — Беги-ка, Бенко, и позови всех моих знатных людей для обсуждения случившегося. И пригласи ко мне… — князь подробно перечислил имена всех своих слуг, ведавших розыскными делами.

Как оказалось, длительного расследования не потребовалось. Княжеские приставы, тщательно осмотрев тело убитого охотника, извлекли из него орудие убийства — оперенную стрелу — и без труда ее опознали.

— Батюшка князь, — доложил после общего заключения главный княжеский пристав боярин Злотко Лисович, поднявшись по ступенькам вверх, в светлицу княжеского терема, — у меня нет сомнения, что убитый — это именно тот известный охотник! Я также знаю владельца той мерзкой стрелы…

— Кто же это? Говори скорей, Злотко! — вскричал в нетерпении князь Роман.

— А это, батюшка, твой другой охотник, Туча! Это его стрела!

— Туча?! — поднял брови брянский князь. — Туча Сойкович? Неужели это наш известный охотник? Может, ты ошибаешься?

— Не ошибаюсь, батюшка, — покачал головой Злотко. — Прикажи сейчас же задержать этого Тучу! Пока по городу не пошли слухи, и подлый злодей не сбежал!

— Хорошо, Злотко, — кивнул головой брянский князь, — иди со своими людьми на его подворье и отведи подозреваемого Тучу в темницу. И его ближайших людей…И допроси его пока…без применения силы, чтобы выведать всю правду-матку! А вечером поведаешь мне о своем дознании. И смотри, Злотко, чтобы не было клеветы и обмана! Нельзя допустить, чтобы пострадал невиновный!

Однако оказалось, что верные княжеские слуги не ошиблись.

Вечером, когда князь со своими боярами и городскими священниками собрались на срочный совет, княжеские приставы все подробно рассказали.

— Сначала этот бесстыжий Туча отпирался, — поведал собранию Злотко Лисович, — и сидел в темнице без слов, такой обиженный. А вот его слуги быстро во всем признались. Даже не пришлось загонять им всем гвозди под ногти! Все прояснилось, когда заговорил старший слуга этого Тучи. А потом все остальные слуги и холопы не стали скрывать правду и раскрыли это преступное деяние! — И Злотко, а за ним остальные четверо княжеских приставов изложили брянской знати все, что им удалось выведать во время допросов.

А дело было так. В один из морозных январских дней охотник Туча Сойкович отправился добывать куниц и белок. Вместе с ним пошли его слуги и холопы: охотник Туча был настолько добычлив, что имел достаточно денег, чтобы содержать едва ли не боярскую свиту! Но ему в тот день не везло: как назло попадались лишь одни белки! Посчитав, что он попал в неудачное место, Туча приказал своим людям пойти в другую сторону, надеясь напасть на черных куниц. Однако и там ему не везло: куницы, как в воду канули! Дело близилось к вечеру (а январские дни очень коротки), когда раздосадованный Туча Сойкович принял решение вернуться назад, довольствуясь лишь полусотней белок и десятком горностаев. Но не успел он со своими людьми выйти на опушку Соловьиной рощи, как вдруг один из слуг злополучного Тучи, по имени Всегод, который первым признался в содеянном, увидел шедшего неподалеку на лыжах с большим, битком набитым мешком, одинокого охотника Ревуна Дарковича. Последний вез, как было видно, тяжелый мешок на санях, вожжи которых были накинуты ему на плечи.

— Ну, потом все было просто, — завершил повествование Злотко. — Этот Туча приказал своим людям, чтобы они застрелили несчастного Ревуна из его же лука, а всю его добычу забрали себе…Вот так!

— Ах, злодеи! — вскричал разгневанный князь Роман. — Выходит, мой лучший охотник Ревун — настоящий мученик! Похорони же его, святой отец, как честного праведника!

— Уже похоронили, сын мой, — кивнул головой епископ Арсений. — Мы быстро отпели этого несчастного и предали его тело святой земле. За это не беспокойся…

— Что же касается тех злодеев, — брянский князь поднял голову, — то их всех следует беспощадно казнить! Так, мои славные бояре?

— Так, наш господин, — промолвил боярин Калин Добрович. — Однако не следует с этим спешить. Надо провести пристрастный суд и разобраться в виновности каждого…

— И главных виновников, настоящих злодеев, покарать жестокой смертью, — добавил Михаил Романович. — А остальных соучастников, скрывавших преступление, поместить на длительный срок в темницу и определить на тяжелые работы. Пусть поработают на тебя, славный князь, искупая свои грехи!

— Так всегда поступал покойный батюшка Роман Михалыч! — буркнул его брат Борис. — И беспощадно карал воров и убийц пожизненной тяжелой работой!

— Ну, тогда ладно! — вздохнул Роман Глебович. — Быть по сему! Завтра же устроим суд над убийцами. Я согласен, что нет смысла казнить всех соучастников…Я думаю, что будет достаточно лишить жизни этого бесстыжего Тучу и его подлого человека Всегода…

— Всегоду не придется казнить, — усмехнулся боярин Злотко. — Он уже покойник! Очень непросто было выведать у него преступную тайну! Пришлось подвергнуть его примерным пыткам…Этот злодей долго терпел, пока мои славные дознаватели не прижгли ему жарким огнем весь уд и мотню! Только тогда этот негодяй выложил всю правду! А после своего признания он вскоре и скончался. Слава Богу, что еще успел признаться в содеянном! А уже после него разговорились и остальные, не желая подвергнуться справедливому дознанию!