автордың кітабын онлайн тегін оқу  Разгадка великой княжны. Исторический детектив

Николай Волынский

Оглавление

Моей дочери Ксении

В феврале 1920 года в Берлине полицейские спасли молодую женщину, пытавшуюся утопиться. Она упорно отказывалась называть свое имя и что-либо сообщать о себе. Скоро среди русских эмигрантов прошел слух, что спасшаяся — дочь русского царя великая княжна Анастасия, которой удалось избежать расстрела.

К эмигрантке Новосильцевой, бывшей разведчице царского Генштаба и сотруднице ЧК, обращается ОГПУ СССР с просьбой провести расследование. Новосильцева хорошо знала Анастасию. И, увидев Неизвестную, пришла к выводу: это не княжна.

Но расследование продолжается. Опрошены множество свидетелей, изучены документы, другие доказательства. В итоге Новосильцева приходит к потрясающему выводу.

Тем временем вокруг Неизвестной разгорается жестокая борьба, в которую вовлечены могущественные политические и финансовые силы Англии, США и Германии.

Перед нами разворачивается одна из самых удивительных драм ХХ века.

Исторический художественно-документальный детектив основан на реальных событиях, документах и свидетельствах.

Для всех любителей таинственных страниц истории.

1. Важное письмо, но вакансий нет

Доктор Людвиг Бруннер перевернул последнюю страницу медицинской карты, сшитой зеленой шелковой нитью. Помедлил, рассматривая пациентку сквозь двояковогнутые очки в золотой оправе.

Перед ним сидела, чуть откинувшись на спинку кресла, дама не первой молодости, но редкой и свежей красоты. Она сняла черную шляпку с вуалеткой. И на доктора спокойно и тоже чуть испытывающе глянули изумрудно-зеленые глаза под темными соболиными бровями. Черные блестящие волосы были стянуты на затылке в древнегреческий узел, ото лба уходила назад узкая седая прядь. На матово-белом лице без макияжа почти ни одной морщинки. На вид не больше тридцати пяти. Правда, в карте отмечено, что дама рожала. Доктор еще раз открыл карту — на первой странице указан 1880 год рождения, значит, на самом деле ей сорок пять.

— Что же, фрау, — доктор глянул на обложку: «M-me Eudoxie Novossilzev». Он произнес фамилию по-русски: — Фрау Новосильцева. Вы, конечно, русская?

— Это имеет значение? — едва заметно усмехнулась дама.

— Абсолютно никакого! — заверил доктор. — Хотя может иметь. По моим наблюдениям, русские женщины отличаются более крепким здоровьем, нежели европейки.

— Добрая треть России расположена в Европе, — уточнила дама.

— Конечно! Но климат более суровый. В таком климате формируется стойкий народ.

— Народ в России разный, как и климат. Большая страна, — отозвалась пациентка. — От ледяного сибирского ада до райского Крыма, а на Кавказе даже субтропики.

— Да, — подхватил доктор Бруннер. — Кажется, это ваша императрица Екатерина Великая высказалась в том смысле, что Россия даже не страна, а целая Вселенная.

— Не слышала.

Доктор еще раз с удовольствием оглядел пациентку.

— И все же… Я, знаете ли, не просто врач в католической больнице. Кроме всего, имею немалый военно-полевой опыт, можно сказать, боевой медик.

— Были на фронте? — равнодушно спросила Новосильцева.

— И не раз. Пришлось побывать даже в мясорубке на Сомме. Но и на Восточном фронте тоже. Русские меня всегда удивляли. Солдаты сплошь из крестьян — маленького роста, худые, даже тощие, с плохими зубами. Вскормленные на черном хлебе и квасе, почти не видевшие в своих деревнях мяса. И — против немецкого бауэра или рабочего, с мышцами, полными протеина, извлеченного из свиных ножек или ежедневного супа из бычьих хвостов. А вот, поди ж ты, как крепко, как упрямо держались неделями и даже месяцами без снарядов и патронов. Не только цеплялись за фронт, но и переходили в наступление… — он замолчал.

— Я тоже бывала на фронте, — нарушила тишину дама. — И что-то не видала среди немецких пленных могучих Зигфридов — как среди солдат, так и среди офицеров. А на русские черные сухари они набрасывались с такой жадностью, что…

— Да! — энергично согласился доктор Бруннер. — Под конец голодала не только армия. Вся Германия умирала от голода. Нас спасли только украинские сепаратисты, объявившие независимую республику и упросившие нас ввести войска на Украину. Но от предательства в генеральном штабе и от поражения нас не смог спасти даже Господь Бог.

— Видимо, это не входило в его планы, — констатировала пациентка.

— Возможно. На этот раз, — согласился доктор, снова открывая медицинскую карту. — Итак, милостивая фрау Новосильцева, вот что я должен вам сказать. Судя по анализам и последнему эпикризу, у вас нет серьезных оснований для сильной тревоги за свое здоровье.

— А для не сильной тревоги? — пациентка чуть прищурила оба изумруда в черной пушистой оправе.

— Это мы сейчас и выясним окончательно. Попрошу вашу левую руку.

Он аккуратно обхватил тремя пальцами ее мягкое белое запястье. Доктор Бруннер увлекался древнекитайской медициной. И как раз закончил штудировать трактат «Канон Желтого императора о внутреннем» по диагностике болезней с помощью пульса. Он прижал точку сердца и тонкой кишки. Ощутил пульс, оценил. Переместил пальцы чуть выше и нашел на другой точке толчки крови от печени. Еще чуть сдвинулся вверх до точки почек. На правом запястье нащупал пульс легких, потом чуть выше — точку перикарда и, наконец, трех обогревателей. Удовлетворенно кивнул. Что ж, она практически здорова, но сердце явно угнетено усталостью.

— А теперь мне необходимо вас прослушать, — сказал он, доставая из ящика стола не обычную деревянную трубочку стетоскопа, а чудо немецкой медицинской техники — черную монету фонендоскопа с двумя резиновыми трубками для ушей.

— Вам сейчас помогут, — предупредил он, когда пациентка потянулась руками назад к пуговицам платья. Взглядом указал на ширму и нажал кнопку звонка.

Вошла медицинская сестра, пожилая монахиня в плотном белом чепце, в черной узкой хламиде, в белом переднике с нашитым спереди красным крестом.

— Сестра Агнесс, помогите, пожалуйста, даме.

Через некоторое время из-за ширмы в углу кабинета послышалось:

— Я готова, доктор.

Дама стояла к нему спиной обнаженная по пояс, монахиня держала в руках длинный лиф на шнурках, платье было просто спущено до пола. «Очаровательна, — восхищенно и с некоторой застенчивостью отметил доктор, не отрывая глаз от матово-белой идеальной формы спины с трогательно проступающими позвонками. Коснувшись кончиками пальцев нежной кожи, прижал черный кружок фонендоскопа к спине, выслушал сердце. Оно билось в спокойном, сильном ритме, хотя клапаны чуть пришепетывали. Легкие работали уверенно, все чисто, без лишних звуков.

— Прошу повернуться.

Новосильцева равнодушно продемонстрировала свои груди — круглые, упругие с розовыми девичьими сосками.

— Кормилицу нанимали? — спросил доктор.

— Нет, сама.

— Сколько у вас детей?

— Дочь. Шесть лет.

Доктор поднял брови, снова глянул на соски, почему-то чуть проступившие вперед. Потом вытащил трубки из ушей и неожиданно для себя приник ухом к узкой ложбинке между грудей Новосильцевой. Она слегка удивилась, но виду не подала. Волосатое ухо держалось несколько секунд на груди и вернулось наверх. Монахиня сверкнула глазами и отвернулась к окну.

— Так, — слегка хмурясь, сказал доктор Бруннер и, спохватившись, улыбнулся. — Так, — повторил он, пряча фонендоскоп в карман халата. — Должен сказать, что вашему здоровью, в крупном, ничего не угрожает. Легкие, как у двадцатилетней девушки, то же можно сказать и об остальных органах. Правда, сердечко требует некоторой заботы. А как спите? — заботливо спросил он.

— По-разному.

— Я так и думал. Снотворные?

— Нет.

— Сложный характер пульсации свидетельствует о накопившейся усталости в миокарде, о длительном нервном отравлении вследствие сильных переживаний в далеком, очевидно, и в менее далеком прошлом. Усталость и нервное истощение способствуют накоплению токсинов в организме, и они медленно, незаметно, коварно, но неотвратимо делают свою разрушительную работу.

— Понимаю.

— Наша задача — яды изгнать. Специально разработанная в нашей клинике витаминная диета, ванны из солей, полученных с лучших швейцарских курортов, научно обоснованный режим дня, прогулки, особая дыхательная гимнастика по системе йогов вам очень помогут. Будете, как новенькая монета. А как насчет успокоительных вообще? В широком смысле. Принимаете?

— Нет.

— Небольшие дозы бромида натрия не повредят.

— Это обязательно? — монахиня уже помогла ей надеть длинный, до талии лиф на китовом усе и застегивала платье сзади.

— У вас есть свои предложения? — с добродушной иронией поднял бровь доктор. — Наш диагноз: скрытый невроз. Нужно с ним справиться. К счастью, не психоз, — чуть нажал доктор.

— А в чем разница? — Новосильцева повернулась к доктору, рассматривая его внимательнее. Она подумала: верно, что каждый человек напоминает какое-нибудь животное. Доктор был этаким розовым кабанчиком с белесыми человеческими ресницами и голубыми глазками, сильно увеличенными двояковогнутыми стеклами.

— Ммм… — протянул доктор Бруннер. — Невроз — это состояние, когда вы наверняка знаете, что дважды два — четыре. Но это обстоятельство вас страшно раздражает. При психозе больной абсолютно уверен, что дважды два — пять, и он этим вполне удовлетворен. Но его бесит тот факт, что другие не способны понять такой простой вещи.

— Очень интересно, — впервые улыбнулась Новосильцева.

— Итак, — доктор открыл гроссбух в желтой кожаной обложке. — Посмотрим, что у нас есть. Вот, второго декабря, следовательно, через три месяца, освобождается место, двухкомнатная палата, точнее апартаменты, пятнадцать тысяч марок в месяц, так сказать, брутто. То есть, полный уход, лечение и пансион. Думаю, вам понадобится не меньше сорока дней.

— А раньше?

— Раньше, увы, никак. Наш госпиталь, хоть и находится под патронажем католического ордена, но это очень серьезная и не очень дешевая клиника, обладающая авторитетом одного из лучших лечебных учреждений Европы. Пребывание — да, не из доступных. Но все места заняты до середины будущего года. Вам просто повезло, одна богатая американка неожиданно отказалась. Расходы вас не смущают?

— Не в расходах дело. Я не могу ждать три месяца, — изумруды среди черных ресниц недовольно сверкнули. — Никак не могу. Я полагала, что определюсь к вам уже сейчас, самое позднее, завтра.

— Мадам, — строго начал доктор. — Это невозможно. Но могу посоветовать вам хорошую клинику в вашей стране, в предместье Парижа, где…

— Нет, доктор, — отрезала Новосильцева. Щеки ее и веки чуть покраснели. — Прошу понять, мне крайне необходимо именно в вашу клинику и именно сегодня, быть может, завтра. В крайнем случае, пусть послезавтра.

Бруннер вздохнул, он сочувственно пожал плечами и указал взглядом на гроссбух. Новосильцева покачала головой — теперь с явным неудовольствием.

— Я еще раз прошу найти возможность, — на этот раз жестко произнесла она. — Мне нужно пребывание именно в вашей клинике.

— Послушайте, мадам. Ведь по Франции… — начал доктор Бруннер, снимая очки.

Она его перебила:

— Нет, это вы, убедительно прошу, меня послушайте!

Новосильцева наклонилась к лицу доктора Бруннера.

— Прошу вас, отыщите для меня такую возможность, — она сказала это шепотом, но с такой силой, что доктор слегка вздрогнул.

Слегка обескураженный, он отодвинулся назад.

— Да что вас так заставляет упорствовать? Не могу понять.

Нахмурив брови, пациентка подумала, потом попросила:

— Отошлите, пожалуйста, сестру, доктор.

Кивком приказав монахине удалиться, доктор уже не скрывал раздражения, которое постепенно переросло в тревогу.

— Я не в силах создавать новые больничные места, — сообщил он. — Хотя распределение пациентов и персонал — в моем ведении.

— Возможно, лечебное место и не понадобится, — неожиданно заявила дама. — Есть другая возможность. Дело в том, доктор, что я — дипломированная медицинская сестра, с опытом. И хотела бы занять вакансию в вашей клинике.

— Но зачем? Зачем вам это надо? — изумился доктор.

Он еще раз бросил взгляд на ее дорогое платье черного атласа с прозеленью, на кольцо с зеленым камнем на левой руке, на ридикюль и туфли из темно-зеленого сафьяна. Пальто на вешалке тоже из дорогих — из бежевого английского сукна с широким шалевым воротником, кажется, морского котика.

— Разве вы так нуждаетесь, чтобы работать простой сестрой милосердия? Вы же только что были готовы оплатить пребывание. Да и нет у нас таких вакансий и не бывает.

— Придется найти, — неожиданно заявила пациентка и обольстительно улыбнулась.

Теперь Бруннер ощутил раздражение.

— Не придется! — отрезал доктор. — Здесь сестрами служат монахини ордена святой Марии. Это, во-первых. Для того чтобы служить у нас, надо вступить в католический орден, а это дело нескорое, несколько лет пройдет, чтоб получить доступ к пациентам.

— Значит, надо пойти другим путем. Вы — заместитель директора клиники. Следовательно, вам придется открыть вакансию для сестры-мирянки, — невозмутимо посоветовала Новосильцева.

— Да с какой стати? — закричал доктор Бруннер. — Нет, прошу вас, прекратим этот странный и в такой же степени бесполезный разговор.

Усмехнувшись, Новосильцева туманно произнесла:

— Придется действовать по-другому. Надеюсь, разговор окажется более плодотворным, когда вы прочтете некое очень интересное письмо.

— Письмо? Адресованное мне?

— Вам лично! — подтвердила Новосильцева.

Она извлекла из темно-зеленого ридикюля сложенный вчетверо лист бумаги, развернула его и положила на стол.

Перед доктором Бруннером лежал официальный бланк Берлинского полицай-президиума с исходящим номером и вчерашней датой. И с подписью начальника 2-го (политического) отдела старшего советника Райнхарда Вайса, скрепленной печатью канцелярии.

— Это же пустая бумага! — воскликнул доктор, ничего не понимая. — Где же письмо?

— Я и есть письмо, — веско сказала пациентка. — Подпись прилагается отдельно. Вследствие особой секретности миссии, возложенной на меня государственной властью. Вот что это значит, доктор. Все, что я могу вам сообщить, вы должны держать в строжайшем секрете под угрозой строгой ответственности перед законом.

Она отметила едва заметную тень сомнения, промелькнувшую на лице доктора. И подумала, что известное немецкое уважение и даже рабское преклонение перед властью и законом, похоже, истаяли в германской демократической республике, которую еще называли Ваймарской.

Сам документ своим качеством не мог вызвать сомнения. Бланк и печать были настоящие, а подпись подделана идеально. По крайней мере, так уверял Петр Петрович Сергачев, агент ОГПУ.

Он подошел к ней месяц назад, в Париже.

В тот чудесный осенний день Новосильцева с дочерью и нянькой гуляли после полудня в Булонском лесу. Она сидела на скамье, глядя, как девочка играет с нянькой в мяч, и размышляла о том, что жизнь ее в эмиграции складывалась неплохо — лучше, чем у большинства русских. Тяжелые и даже смертельно опасные испытания остались позади. После того, как ей, бывшей агентессе разведуправления царского Генерального штаба не удался вербовочный подход к двум высокопоставленным германским офицерам, ей пришлось бежать в Россию. И попала она как раз к Октябрьскому перевороту.

Ей долго пришлось скрываться от новых властей, опасаясь ареста, но, в конце концов, в Петрограде ее арестовала ЧК. В то время в городе находился комиссар Василий Яковлев, заместитель Дзержинского. Комиссар готовился выполнить приказ Ленина о доставке в Москву из Тобольска семьи бывшего царя. В Петрограде он искал связь со своим другом полковником Скомороховым, который был непосредственным начальником Евдокии Новосильцевой. При случайном аресте Скоморохов был убит, а Новосильцева попала в ЧК на Гороховую улицу, 2, где Яковлев уговорил ее перейти хотя бы временно на службу новой власти и помочь ему в выполнении задания Ленина.

Она согласилась сопровождать комиссара в Сибирь. Но Романовых вывезти в Москву не удалось. Благодаря интригам председателя ВЦИК Якова Свердлова, который поддерживал тайные связи с американским банковским капиталом и лично с банкиром Якобом Шиффом, уральские большевики перехватили Романовых. Яковлев сделал попытку освободить семью, чтобы все-таки доставить ее в Москву, но опоздал. В ночь с 16 на 17 июля 1918 года Романовы были расстреляны в Екатеринбурге.

Это событие перевернуло жизнь Новосильцевой и комиссара Яковлева. Комиссар попал в белую контрразведку, а Новосильцевой, потерявшей ребенка от Яковлева, пришлось спасаться, отступая вместе с белой армией генерала Каппеля в жестоком Сибирском Ледяном походе.

Яковлева спасли от контрразведки знакомые эсеры, и он, изменив большевикам, перешел к социалистам-революционерам.

В последний раз Новосильцева видела комиссара в Иркутске и, как ей показалось, поймала его на измене с другой женщиной. Тем не менее, провела с ним ночь в надежде, что она ошибается. Но новый день все расставил на свои места, разрыв стал неизбежен.

Сопровождал ее в эмиграцию капитан Разумцев, который заботился о Новосильцевой во время Ледяного похода. Скоро они поженились.

Средства у нее были, офицерское жалование за службу в разведке. Она держала деньги в банке Лозанны. Но Разумцев все равно пошел работать на завод Ситроена, потом закончил вечерние курсы и стал мастером сборочного цеха. Новосильцева родила дочку, которую Разумцев считал своим ребенком, полагая, что девочка родилась преждевременно.

Глядя, как нянька и маленькая Лариса перебрасываются резиновым красно-синим мячиком, с нежностью прислушиваясь к азартным крикам дочери, Новосильцева думала, что только одного ей не хватает для того, чтобы назвать свою жизнь состоявшейся и достаточной: родной среды, людей, говорящих вокруг на родном языке. Ей не хватало страны — пусть бестолковой, часто суетной, не вполне цивилизованной, бедной. Но все-таки своей и незаменимой. Как ни удачно она вписалась в быт чужой страны, где в ней уже редко угадывали иностранку и дочь говорила по-французски и по-немецки лучше, чем на родном языке, но свое — это свое. Она всегда здесь будет чужой. Никогда у нее не будет потаенной интимной связи с этой страной, ее природой, ее людьми, культурой, с ее духом. Такой связи, какую с матерью через пуповину имеет ребенок в утробе.

— Лариса, детка! — крикнула она, увидев, что мячик катится прямо на аллею Гротов, на которую вырулил вдалеке автомобиль. Но девочка поймала мяч у самого края аллеи и вернулась, швыряя мяч в сторону няньки.

Пронзительное кряканье автомобильного клаксона снова заставило ее глянуть на аллею. Какой-то франт едва увернулся от проезжающего рено. Конечно, русский, подумала Новосильцева. Только русские прутся через дорогу там, где им вздумается. Презирать законы и правила у нас в крови — внутренняя свобода на первом месте. Или это способ уберечься от глупых законов и правил? «Нелепость законов мы исправляем их невыполнением», — Гоголь, кажется? Или Николай Щедрин? Остается только вера в доброго царя, который накажет негодяев-бояр и восстановит справедливость, особенно, когда она противоречит царскому же закону…

Через некоторое время она отметит, что именно этот звук клаксона возвестил о серьезной перемене в ее жизни.

А тогда, глядя на играющего ребенка, она с тревогой вспомнила вчерашний разговор с мужем. Разумцеву снова предложили вступить в РОВС — в Российский общевоинский союз. Организация из бывших офицеров и генералов царской армии готовилась к скорому свержению власти Советов, с каждым днем крепла, ее снабжали большими деньгами заграничные фонды, союзы, а также богачи, сумевшие вовремя вывезти из России состояния. С РОВСом тесно работала агентура английской и французской разведок.

— Боюсь, что мне придется согласиться, — сказал Разумцев.

— Боюсь, что тебе придется отказаться, — возразила Новосильцева. — Даже не потому, что чужая борьба за чужую власть нас не касается. Оттуда тебе, как волку из капкана, уже не освободиться. Мы выдержали, живем небогато, но в относительном достатке. Что сейчас важнее — амбиции недобитых генералов вроде Миллера, желание недострелянных Романовых вернуться в Зимний дворец или счастье дочери? Я не хочу для нее того же, что прошли мы с тобой.

— Разве ты не хочешь вернуться на родину? — удивился Разумцев.

Она печально улыбнулась, подошла к мужу, сидящему на диване, и прижала его голову к своей груди.

— Конечно, милый, — шепнула она. — Конечно, хочу. Только не в компании твоего РОВСа. Но дело даже не в нем. Возвращение для нас невозможно. Раз и навсегда.

— Но, представим, власть переменится… — начал Разумцев.

— Если власть будет белой, она не простит мне сотрудничества с красными. Красная тоже когда-нибудь вспомнит службу на белых. Но она не переменится. Власть, доставленная из-за границы, никогда не будет для страны своей. Да мы же с тобой видели в Сибири, как народ ненавидел белых и их настоящих хозяев, иностранцев. Хорошо, давай представим: твой Миллер захватил Кремль, арестовал верхушку большевиков. А что он сделает с Красной Армией? С армией из рабочих и крестьян, которые Миллера и его сотоварищей недавно победили. Она тут же подчинится своим злейшим врагам? Глупые люди собрались в вашем РОВСе, одно слово, дети малые. И чья будет власть? Снова Рябушинских и Рубинштейнов, в деревне опять урядник и капитан-исправник с казачьими плетями. А народ уже попробовал свободы от нас. Оплатил ее, причем большой кровью. Не отдаст.

— Дунечка, — удивленно поднял голову Разумцев. — Вот уж никогда не подозревал в тебе таких оригинальных политических взглядов. Кто тебя этому выучил?

— Ничего оригинального. Жизнь выучила. Наша с тобой.

— Однако мне нужно хорошенько подумать, — сказал Разумцев.

— Подумай, — согласилась Новосильцева. — Подумай хорошенько и пошли их ко всем чертям.

На нее упала тень — Новосильцева подняла голову.

Рядом с ней улыбался франт, который только что выскочил из-под бампера автомобиля. Он был в сером английском кепи с двумя большими пуговицами на макушке, в твидовом пиджаке, чесучовом жилете и при бабочке. Темно-серыми пузырями спускались до колен брюки гольф, на ногах кремовые туфли «джимми». На вид лет двадцать пять.

— Чудесный день, не правда ли, мадам? — еще шире улыбнулся франт.

Холодным кивком Новосильцева с ним согласилась. Русского акцента в его речи она не уловила.

— Вы позволите присесть? Никак не приду в себя — едва не попрощался с жизнью.

Она чуть улыбнулась и отодвинулась. Франт снял кепи и несколько раз обмахнул им лицо.

— Какой славный ребенок, — сказал он. — Судя по ее очарованию, ваша дочь.

— Вы очень любезны, месье.

Он снова улыбнулся и произнес тихо и все так же любезно — по-русски:

— Здравствуйте, Евдокия Федоровна.

Она резко обернулась к нему. Испытывающе помолчала.

— Мы знакомы? — ледяным тоном спросила Новосильцева.

— Надеюсь на знакомство.

Франт встал и слегка поклонился.

— Позвольте представиться: Пьер Легран, свободный журналист, частый автор «Пти паризьен» и даже «Фигаро».

— Но ведь вы не француз. Хотя ваш французский хорош.

— На самом деле меня зовут Петр Петрович Сергачев.

— А Пьер Легран, то есть Петр Великий, это ваш псевдоним? Очень скромный, надо сказать.

— Нет. Это имя записано в моем французском паспорте.

— Что же, поздравляю, месье. Однако мне… — она приподнялась.

— Буквально минуту, прошу, Евдокия Федоровна.

Она почувствовала, как электрическая волна тревоги пробежала по спине.

— Что вам угодно? — неприязненно спросила Новосильцева.

— Прошу вас, присядьте. Я сейчас уйду, если вы пожелаете.

— Я желаю, чтобы вы ушли тотчас же. Я с детства приучена не вести на улице разговоры с незнакомыми.

— Замечательная привычка! — восхитился Петр Петрович. — Еще слово. Я недавно из Москвы.

— И что же?

— Буду с вами абсолютно откровенен. Хотя в определенной мере рискую.

— Ах, значит, рискуете… — с иронией протянула она. — Так, — она помолчала. — Следовательно, вы подошли ко мне не случайно.

— Именно так. Меня попросили поговорить с вами. Попросили из организации, с которой вы тесно сотрудничали, когда комиссар Яковлев был заместителем Дзержинского. О вас там помнят и весьма положительно, с благодарностью оценивают вашу помощь.

— Так значит, вы чекист?

— Пожалуйста, не так громко, — попросил Петр Петрович. — Сейчас эта организация называется по-другому.

— Стало быть, мы имеем вербовочный подход, — враждебно усмехнулась Новосильцева.

— Ну, нет, ни в коем случае! — запротестовал Петр Петрович. — Нет необходимости дважды делать одно и то же.

— Ошибаетесь, — отрезала Новосильцева. — Я покончила с прежней жизнью. Навсегда. И никакие ваши будущие угрозы…

— Евдокия Федоровна! — перебил ее Сергачев. — Для полной ясности: никаких угроз, никакого шантажа. Вы не тот человек, к которому можно подходить с угрозами. Мое руководство прекрасно понимает: если вас шантажировать, результат будет противоположный. Вы никогда не исполните нашу скромную просьбу, как следует. А она носит тонкий и деликатный характер.

— Спасибо за понимание, Петр Петрович, — уже дружелюбнее произнесла Новосильцева. — Но все равно вынуждена вам отказать. Больше не подходите. Вы должны усвоить простую вещь: я живу в другом мире — небольшом, скромном, но защищенном. И никакие тревоги, хлопоты или неприятности мне не нужны.

— Но вы еще не выслушали просьбу!

— И слушать не намерена, — отрубила Новосильцева. — А ежели продолжите ваши намеки или, не приведи Господи, приставания, я просто-напросто сдам вас в полицию. Или во французскую контрразведку.

Петр Петрович, слегка опешив, несколько секунд смотрел на нее. Потом неожиданно улыбнулся — широко и открыто.

— Нет, Евдокия Федоровна, вы этого никогда не сделаете.

— Отчего же? — с легкой угрозой повысила голос Новосильцева.

— По очень простой причине…

Он не договорил, потому что Новосильцева вскочила и в ужасе закричала:

— Лара! Лара! Детка! Нельзя! Стой!..

Мячик выскользнул из рук девочки и покатился на аллею. Она, хохоча и что-то крича, гналась за мячом. К ним на большой скорости приближался черный бьюик, он отчаянно сигналил. Но девочка его не слышала.

Опрометью Новосильцева бросилась к ребенку. Ее опередил Сергачев. В два прыжка он оказался около автомобиля. И выхватил ребенка прямо из-под колеса, до которого оставалось полметра. Он отбросил девочку на газон, она упала на спину и завизжала. В ту же секунду послышался глухой удар — бампером Сергачева отшвырнуло в сторону. Он упал на шоссе, машина с визгом остановилась и нависла над ним.

Хлопнула дверь, из бьюика выбрался толстяк в желтой кожаной куртке, в крагах до локтей, с сигарой в мясистом рту.

— Какого дьявола вы бодаете мое авто? — зарычал он и выплюнул сигару.

Сергачев, не отвечая, полуоглушенный, медленно поднялся. Попытался поднять правую руку, подхватил ее левой. Новосильцева бросилась к девочке, которая уже не визжала, а только хныкала. Торопливо ощупала дочку: цела. Потом подбежала к Сергачеву.

— Вы что же, мадам, — продолжал бушевать толстяк, — глаза дома забыли? Не жаль ребенка?

— Одну минуту, месье, не мешайте! — прервала его Новосильцева.

Она осторожно сняла с Сергачева пиджак, ощупала правый локоть и обнаружила острый край кости.

— Закрытый перелом лучевой кости, — сказала она.

— П-п-пустяки, — выговорил бледный до зелени Петр Петрович. Пот бежал ручьями по его мгновенно похудевшему лицу. — Д-до свадьбы…

— Помолчите! — приказала Новосильцева и обернулась к толстяку. — Приношу свои извинения, месье. Это моя вина.

Тот не ответил, внимательно осмотрел машину спереди и пожал плечами. На лакированном крыле и на радиаторе следов от удара он не обнаружил.

— К-крепкая машина, — сквозь зубы похвалил Петр Петрович.

— Моя любимая марка, — буркнул толстяк.

Вытащил новую сигару из золотого портсигара. Помолчав, достал из кармана куртки бумажник.

— Ваши извинения приняты, — заявил он. — С другой стороны, я немного опоздал с торможением, — он потряс в воздухе пятисотфранковой купюрой. — Если угодно…

— Ни в коем случае, месье! — воскликнула Новосильцева. — Но если вы готовы помочь, доставьте меня и моего друга в ближайший госпиталь.

— Охотно! В какой?

Петр Петрович наклонился к Новосильцевой и шепнул ей на ухо:

— Мне крайне нежелательно в госпиталь…

— Пусть так… Месье, нам лучше не в госпиталь. Я сама медик и могу оказать помощь на дому, так будет проще и быстрее.

— Прошу, — толстяк открыл заднюю дверь.

Во время поездки все молчали, только хозяин машины поглядывал на пассажиров в заднее зеркало и жевал сигару, так и не прикурив ее. Нянька сидела рядом с ним и всхлипывала. Она была убеждена, что ее выгонят.

Когда бьюик уехал, Сергачев посмотрел на верх дома и сказал:

— Третий этаж — не ошибаюсь?

Новосильцева усмехнулась:

— Следили за мной, конечно.

— Ну как же без этого? — признался Петр Петрович. — Сами понимаете.

— Понимаю.

Едва они вошли в квартиру, как нянька бросилась к Новосильцевой, ломая руки:

— Мадам!.. Я так виновата!.. Конечно, вы не можете простить меня, но Христос свидетель…

— Помолчите, Мари-Жанна, — приказала Новосильцева. — Налейте в таз теплой воды. И приготовьте кофе мне и месье. Он не только ребенка спас, но и вас. Так что вечером усерднее помолитесь Христу и поблагодарите его и заодно месье Леграна. Он заплатил переломом руки за вашу безалаберность.

— Благодарю вас, месье, — нянька с мольбой смотрела на Петра Петровича, вытирая кулаками слезы.

— Воду! — приказала Новосильцева. — Гипс я разведу сама. И подайте бинты. Потом кофе и займитесь ребенком.

Пока готовилась гипсовая смесь, Новосильцева аккуратно сняла с Сергачева жилет.

— А рукав придется разрезать. Рубашку новую получите, не хуже. Вы с моим мужем почти одной комплекции.

— Я готов потерять десять рубашек, лишь бы продолжить знакомство с вами, — с воодушевлением заверил Петр Петрович.

— Не обольщайтесь преждевременно, — отрезала Новосильцева. — Сюда садитесь, к окну, в это кресло.

Накладывая на локоть гипсовую повязку, она спросила вполголоса:

— Полагаю, легенда ваша не очень надежна, если вы отказались от госпиталя?

— Пока не очень, — признался Петр Петрович. — Я, собственно, только начал печататься. Надо было кем-то вам представиться, вот и представился крупным журналистом. Для разговора.

— Решили, что старую лису вам обмануть — пару пустяков, — проворчала Новосильцева. — И не таких псов повидала. Поопытнее, позлобнее.

— Нет, меня предупреждали: с вами надо откровенно и не юлить.

— А вы попытались! — упрекнула Новосильцева.

— Просто оробел, уж не взыщите.

— На первый раз прощаю. А вот и кофе.

Когда кофе был разлит по маленьким голубым чашкам полупрозрачного фарфора, Новосильцева спохватилась:

— Что же это я! Мари-Жанна! У нас остался коньяк?

— Полная бутылка, мадам, — прибежала из кухни нянька.

— Несите всю. И для меня рюмку.

Они выпили за счастливый исход, за здоровье ребенка. Потом нянька, которая была также прислугой за все, принесла бутерброды с сыром и марсельскими сардинами, и они выпили за здоровье друг друга. Глаза у Петра Петровича повлажнели и слегка заблестели. Новосильцева налила ему еще одну.

— Не много ли? — засомневался он.

— В самый раз! — заверила его Новосильцева. — Как раз наш случай.

Когда Петр Петрович дожевал бутерброд, Новосильцева посмотрела на него и туманно произнесла:

— Гляжу на вас и себя вспоминаю. Я случайно попала в разведку, под влиянием других людей, и потом жалела, что вовремя не ушла. Вам не приходилось жалеть?

— Ни разу, — ответил Петр Петрович. — На эту службу я попал сложным путем, но вполне осознанно.

— Были студентом, наверное. Маркса начитались, Ленина? Дальше легко представить: юношеский протест против чего угодно, лишь бы ощутить свою значимость.

— Маркса, признаться, я во время своего ученья вообще не читал. В ноябре семнадцатого в Москве вместе со своими товарищами юнкерами отбивал атаки Красной гвардии от Кремля. Когда большевики подкатили пушки, был ранен осколком, сумел добраться до квартиры родной тетки, она в Марьиной Роще живет. Сильно рисковал: муж у тетки большевик, а пока я валялся у них и выздоравливал, он стал чекистом. Но меня не выдал. Наоборот, пожалел.

— И обратил в свою веру.

— Да, причем это вышло как-то само собой. Маркса он мне не навязывал, но объяснил простую вещь, после чего у меня, ненавидевшего большевиков, мозги стали на место.

— Так сразу и стали? — усомнилась Новосильцева.

— Алексей Степанович — простой рабочий. И открыл мне глаза просто. Общество, сказал он, похоже на человеческий организм и существует и действует по тем же законам, как и обычный человек, каждый из нас. Если допустить, что накопленное богатство — своего рода жир, который для человека тоже богатство и накопление, то этот жир должен располагаться в организме равномерно. Иначе человек нездоров. Если жир в слишком большом количестве откладывается на животе, на печени, на сердце, такой человек долго не живет. Так и в обществе. Если огромное богатство скапливается в руках одной небольшой группы, такое общество нездорово, и будущего у него нет. Свое существование оно может продлить одним способом: убивая себе подобных, разжигая постоянные войны, захватывая чужие земли, богатства, рабов.

— Значит, всем поровну? — усмехнулась Новосильцева.

— Зачем же? Тоже не справедливо. Общественное богатство надо распределять по труду. В СССР сегодня самый большой заработок у тех, чей труд приносит наибольшую пользу: у ученых, инженеров, потом, понятно, идут военачальники, рабочие и остальные. Так мне дядька объяснял суть большевизма. Такой же простой, как в Библии: «Кто не работает, тот не ест». Власть должна принадлежать труду, а не капиталу. И всё. Постепенно Алексей Степанович привлек меня к своей службе. Пришлось закончить специальные курсы. И вот я здесь.

— Вы здесь, и сразу — неудача, — поддела его Новосильцева. — А французский откуда такой хороший? Даже отличный.

— Так бабка моя — француженка, Жакетта Легран. Думаете, все-таки неудача?.. Пожалейте меня, Евдокия Федоровна, а?

— Хорошо. Давайте так. Я вам ничего не обещаю. Точнее, обещаю, что ничего обещать не буду. Так с чем вы ко мне подошли? Что нужно вашим начальникам? Но сначала скажите, почему вы уверены, что я вас не выдам?

— Потому что мои начальники считают, что вы — порядочный человек, Евдокия Федоровна. Кстати, комиссар Яковлев, Василий Васильевич…

— Он женат? — перебила Новосильцева.

— Да.

— Дайте слово, что больше никогда не упомянете об этом человеке. Понимаете, о чем я, если вы действительно агент разведочной службы?

— Понимаю. Даю слово.

— Итак?

— Вы, конечно, лично помните семью царя Николая Второго.

— Еще бы! Очень хорошо помню. Мы с группой известного вам комиссара проследили семью с Тобольска до их последних минут жизни и даже после смерти в Екатеринбурге.

— И великую княжну Анастасию хорошо помните?

— Ее — лучше всех. А, вот вы о чем! — догадалась Новосильцева. — Я тоже читаю газеты. Вы о той сумасшедшей из Берлина? Так ведь таких Анастасий уже десятка полтора объявлялось, и все фальшивые.

— Скажите, Анастасия могла выжить?

— Да зачем она вам! — отмахнулась Новосильцева. — Живая, мертвая — советской власти не все равно?

— В том-то и дело, что не все. Сейчас сильно активизировались антисоветские белые организации. Их подпитывают и направляют, в основном, англичане. И немцы собираются лезть в большую политику, не очень для нас благоприятную. Хотя СССР имеет с Германской республикой большие торговые и другие, скрытые, но очень важные связи.

— Черный рейхсвер? Запрещенная подготовка германских авиаторов? Это уже не секрет, да и скандал давно затих.

— Сейчас серьезную опасность для нас представляет РОВС. Российский общевоинский союз ведет против СССР большую подрывную работу — диверсии, убийства видных государственных служащих, военных… С ним тесно смыкается Высший монархический совет. И хоть великий князь Кирилл объявил себя императором, люди, хорошо знающие закон о престолонаследии Российской империи, утверждают: если бы Анастасия вдруг оказалась живой, то именно она первой имеет право на трон.

— А где он, этот трон? В каком амбаре хранится? — съязвила Новосильцева. — И какое дело до него советской власти? Только дурак может всерьез мечтать о восстановлении династии.

— Трон — категория, конечно, мифическая. Но борцы за него вполне реальные. Война за него и против нас идет нешуточная, с кровью и большими жертвами. Кровь, в основном, льет Советская Россия.

— Столь велика угроза переворота? — удивилась Новосильцева.

— Даже малой угрозой пренебрегать нельзя. Маленькая дырочка разрушает самую мощную плотину, это вам голландцы подтвердят. Так вот, нам хотелось бы знать: та, которая объявилась в Берлине, самозванка или реальное лицо? Такое знание даст возможность для будущих комбинаций. Но прежде все-таки ответьте: могла ли Анастасия спастись?

— Не только могла. Она спаслась. В ту ночь я держала ее на руках — раненую, избитую, покалеченную, с выбитыми зубами, почти потерявшую разум…

— А вы можете подробней, с самого начала?

— Подробностей не так много. Есть свидетельства участников расстрельной команды. Когда убитые лежали на полу и их обыскивали, Анастасия вдруг страшно закричала и поднялась. На ней не было ни одной раны, пули, предназначенные ей, попали в сестру Татьяну, которая закрыла ее своим телом.

— Вам откуда известно о Татьяне? — живо спросил Сергачев.

— От самой Анастасии.

— А вы что там делали? И как туда попали?

— Группа известного вам комиссара намеревалась выкрасть Романовых из-под ареста и все-таки отправить в Москву, выполнить приказ Ленина. Но мы опоздали. Прибыли к увозу трупов в коптяковский лес, на сожжение. Мы последовали за грузовиком с мертвецами. А когда машина свернула в лес, в чащобу, в болото, где и застряла, то недалеко от машины, в кустарнике я и наткнулась на Анастасию. Мы ее забрали.

— Но как такое могло произойти? Как она могла бежать? — не отставал Петр Петрович.

— Очень просто. Она не бежала. Бежать у нее не было сил. Вы представьте обстановку. Густой лес, темень, едва только фары светят. Чащоба непролазная, болото, ямы, мочажина. Грузовик увяз. Мертвецов стали перегружать на пролетки, лошади перепуганы, рвут в стороны. Трупы падают на землю, их в темноте снова отыскивают, подбирают, снова грузят на пролетки, они снова норовят выпасть…

— Этого достаточно. Вполне она могла упасть в кустарник и там остаться.

— Она доползла почти до дороги. Там мы ее и нашли.

— А дальше что?

— Комиссар приказал солдату Чайковскому о ней позаботиться. Увезти в город и там спрятать. Всё. Больше мне ничего не известно.

— И какие у вас предположения? Версии?

— Это я должна вас спросить, — заявила Новосильцева. — Вы лучше должны знать, что с ней произошло дальше.

— Ошибаетесь.

— Вы, похоже, не готовились к выполнению собственного задания. Или ловите меня на чем-то? Мы же договорились: со мной — полная откровенность.

Петр Петрович покачал головой, погладил уже застывшее гипсовое полено и сказал озабоченно:

— Клянусь, не понимаю, о чем вы, Евдокия Федоровна.

— Поясняю. Большевики недосчитались Анастасии. И объявили усиленный поиск, на поимку девушки бросили большие силы. Искали в Екатеринбурге и других городах. В конце концов поймали. В Пермской ЧК ее уверенно опознал доктор Уткин. Слышала — правда или нет — в Пермь специально выезжал колчаковский следователь Соколов и убедился: Анастасию чрезвычайка поймала и расстреляла. Так что искать ее в Берлине или еще где нет никакого смысла.

— Ах, вы о том случае… вернее, операции, — туманно произнес Сергачев.

— Мама! — послышалось издалека, и Новосильцева спохватилась и побежала в детскую.

Она пробыла там полчаса, а все это время нянька вертелась около Сергачева, вытирая с чистых книг пыль, и переставляя без нужды статуэтки на комоде. Сергачев понял: крестьянская девка больше смерти боится, что ее выгонят, и ищет у него заступничества. При нынешней безработице ей только на панель.

— Как вы думаете, месье, — шепотом жалобно спросила Мари-Жанна, — мадам все-таки простит меня? Или просто так сказала…

— Простит, простит, — заверил Петр Петрович.

— Если она не будет без толку болтаться под ногами, — уточнила Новосильцева, входя в гостиную. — Уже шесть часов, Мари-Жанна, скоро вернется месье Базиль, а вы здесь ерундой занимаетесь. Готовьте ужин.

— На двоих?

Новосильцева вопросительно посмотрела на Сергачева, тот замотал головой и поднялся.

— Возражения не принимаются, — заявила она. — На троих.

Потом еще раз наполнила рюмки, и они выпили уже без бутербродов.

— Странно, что вы назвали расстрел великой княжны операцией, — сказала Новосильцева.

— Да, операцией, — подтвердил Петр Петрович. — Начальство, и не только местное, было очень обеспокоено. Трупы расстрелянных сожгли — доказательств уничтожения всех нет. А тут еще недосчитались двоих.

— Кого еще? — спросила Новосильцева.

— Мальчика. Тоже пропал бесследно. Возможно, тоже выпал, но спастись, конечно, не мог, истек кровью: гемофилия. Вот чекисты в Перми и решили инсценировать арест и расстрел княжны, чтоб выбить у белых возможность использовать ее персону в пропаганде и вообще, как знамя. Так что поимка Анастасии в Перми — операция прикрытия, чтобы дать всему миру понять: все появившиеся потом Анастасии — скорее всего, самозванки, — объяснил Петр Петрович.

— Но мертвой Анастасию никто не видел.

— В том-то все и дело.

— Так что вы от меня хотите?

— Немногого, Евдокия Федоровна. Эта берлинская девушка, которую называют по-разному, сейчас находится на лечении в больнице святой Марии. Не могли бы вы на нее взглянуть. А еще лучше побыть около нее некоторое время, внимательно понаблюдать, изучить получше, чтоб не было ошибки.

— Что же, — она подумала. — Это будет нетрудно. Пожалуй… пожалуй, я могла бы прокатиться в Берлин и полечиться в хорошей больнице, тем более, что мечтаю о хорошем отдыхе уже двадцать лет. Только ведь больница не бесплатная.

— Само собой, все расходы будут компенсированы, — поспешил добавить Петр Петрович. — В разумных пределах.

— Ах, оставьте. Хотя… Неизвестно, какими окажутся расходы. Мы живем довольно скромно и вынуждены считать каждый франк.

— Вот и замечательно, — обрадовался Петр Петрович. — Когда вы сможете?

Она не успела ответить. Открылась дверь — на пороге стоял муж.

— Ты вовремя! — заявила Новосильцева. — У нас, как видишь, гость. Познакомься, месье Легран из «Фигаро». А это мой супруг — Василий Филиппович Разумцев. Кстати, месье Легран приехал из России, только об этом никто не должен знать.

Разумцев ничего не сказал. Испытывающе и даже удивленно он смотрел в лицо Сергачеву. Потом подошел и молча пожал ему руку.

Что-то в поведении мужа не понравилось Новосильцевой. «Почему он на меня не посмотрел, как вошел, а сразу направился к гэпэушнику? Ведь любой муж в таком случае машинально смотрит на жену — дескать, кого привела?»

— Вы знакомы? — с подозрением спросила она.

Разумцев резко обернулся:

— Нет!

— Нисколько не знакомы! — поспешно ответил Сергачев, и она поняла, что оба врут.

— Значит, незнакомы, — вздохнула она. — Что ж, будем ужинать.

2. Конечно, не она

Изучив подпись и печать, доктор Бруннер повертел в руках листок и присовокупил с усмешкой, оглядывая Новосильцеву, словно увидел ее впервые:

— Признаться, мне еще никогда не приходили такого рода письма. Да еще в столь очаровательном воплощении.

Он хотел положить бумагу в ящик стола, однако Новосильцева аккуратно листок у него из рук выхватила.

— Этот документ принадлежит не вам, герр доктор.

— Так что вам нужно? — грубо спросил Бруннер.

— Мне необходимы сведения… все сведения, в том числе и чисто врачебные, подробные, об одной из ваших пациенток. Она…

— Стоп, стоп! — запротестовал доктор. — Никаких сведений! Ни о ком! Здесь лечебное учреждение, и, по нашим правилам и согласно врачебной этике, мы строго оберегаем наших пациентов от постороннего любопытства.

— Но подпись советника Вайса…

— Да пусть хоть подпись самого рейхсканцлера Штреземана! Мы правительственным бюрократам не подчиняемся. А полиции — тем более.

— Это вам только так кажется, доктор, что вы не подчиняетесь полиции, — заявила Новосильцева.

— Тем более, какой-то там Вайс… — брезгливо добавил Бруннер.

«Похоже, в Германии евреев ненавидят с каждым годом всё больше», — подумала Новосильцева.

— Ну, знаете ли, сегодня Вайс, а завтра Браун[1], — многозначительно произнесла Новосильцева. — Но интересы германского государства превыше всего, не так ли? Об этом даже коричневые мальчики Рема и Штрассера распевают на улицах.

— Но вам-то какое дело до наших интересов? — неожиданно вскинулся доктор Бруннер. — Вы не немка, даже не француженка!

— У Германии много разных друзей, — многозначительно ответила Новосильцева. — И их становится все больше с каждым днем.

Тут доктор оглядел Новосильцеву с новым интересом.

— Так чего же вы хотите, любезная фрау? — с неожиданной готовностью произнес он. — Спрашивайте.

Она спрятала письмо в ридикюль.

— В вашей больнице лечится некая дама, именующая себя великой княжной Анастасией Романовой, дочерью последнего русского царя.

Доктор вдруг заулыбался, хихикнул и махнул пренебрежительно.

— Ах, эта! Да и какие тут секреты? Кроме медицинских, конечно, — спохватился он. — Не понимаю, зачем вы выбрали такой сложный путь. Особа эта довольно известная. Многие ею интересовались и продолжают интересоваться. Но, тем не менее, она, как угасшая звезда, постепенно сходит со сцены.

— Первое: кто оплачивает ее пребывание? Оно, надо полагать, влетает в копеечку.

— Ммм, — замялся доктор. — Тут все непросто.

— А вы попроще, герр доктор, — посоветовала Новосильцева.

— Первое. Сама себя она великой княжной не именует. Наоборот, всячески уклоняется от такого титула. Называет себя фрау Анна.

— Анна? Интересно. Так реальную княжну называли в семье. Точнее, Аной. И что о ней известно лично вам?

— Немного. Налицо сильнейшее нейропсихологическое расстройство, обусловленное, очевидно, сильными переживаниями, с которыми фрау Анна Чайковская сама справиться не может и сегодня.

— Чайковская?

— Да, она утверждает, что была замужем. И это фамилия по мужу. Кроме того, лет шесть назад она перенесла мозговую лихорадку, что имело отрицательные последствия для ее психики. Пациентка страдает периодической амнезией, иногда не ориентируется во времени и пространстве, теряет простейшие навыки поведения в быту. Например, навык к простейшему арифметическому счету. Ей пришлось учиться ему заново. Она признавалась, что пережила тяжелую личную катастрофу, которая роковым образом сказалась на ее психике.

— Какую же катастрофу?

— Потеряла семью. Большевики расстреляли.

— При каких обстоятельствах? — живо спросила Новосильцева.

— Отказывается рассказывать. Однажды попробовала, но дело кончилось приступом — бредом с потерей сознания и галлюцинациями.

— Значит, она все-таки ненормальная.

Доктор Бруннер поморщился и покачал головой.

— Так нельзя утверждать наверняка. И в современной медицине такой термин не используется. Иногда она впадает в пограничные состояния, то есть, бывает на грани нормы. Но у нас она постепенно поправляется. И восстанавливает навыки повседневной жизни. Уже умеет открывать и закрывать кран с водой, не стоит подолгу перед дверью, не зная, что с ней делать. Научилась заново определять время по часам. И вот что еще чрезвычайно важно: много читает. В основном, историческую литературу, журналы о светской жизни королевских семей Европы. Газеты мы нашим пациентам не рекомендуем и не даем. Разве в виде особого исключения. Да, еще она восстановила навыки письма.

— И что же она пишет? Кому?

— Содержание частных писем пациентов — вне нашей компетенции, — строго отметил врач.

— Вы на каком языке с ней общаетесь?

— Разумеется, на немецком, — ответил врач.

— По-русски говорит?

— Это не ко мне. Я русского языка не знаю. Но ее консультировал доктор Сергей Руднев, русский хирург. Вам стоит с ним поговорить.

— Так кто же она, по-вашему, княжна Романова или нет?

— Мне лучше таких вопросов не задавать. По простой причине: меня ее прошлое, как и настоящее имя, мало интересуют. Для меня она просто больная. Хотя и чрезвычайно необычная, что представляет интерес в плане исследований психики и обусловленного делинквентного поведения. То есть, различные отклонения и их причины. А вообще говоря, в целом, на взгляд не врача, а просто человека, поделюсь, так уж и быть, несмотря на вашего Вайса. Особа эта чрезвычайно интересная. Добавьте к сказанному: изысканная речь и хорошие манеры, и вдруг — неконтролируемые взрывы гнева по пустякам на прислугу, которая якобы недостаточно почтительна, даже на врачей, будто бы не понимающих ее и не умеющих лечить. И при всем — необычайно очаровательна. На нее никто не в состоянии сердиться. Несмотря на все, она покоряет всех вокруг. Даже медицинских сестер и горничных, на которых еще вчера кричала и грозила всех уволить. В общем, с ней скучать не приходится.

— Мне нужно знать главное: она самозванка? На ваш профессиональный взгляд. Как я понимаю, у самозванцев есть свои особенности психики, поведения, обращения с окружающими, привычки, наконец, устремления… Или я ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, — подтвердил доктор. — Безусловно, у самозванцев имеются свои стереотипы поведения. Их множество. Но модели поведения самозванцев, при их разнообразии, все равно можно свести к нескольким основным. Главное, все они настаивают на аутентичности роли, которую для себя выбрали. Но мадам Чайковская ведет себя настолько необычно, что я не могу заявить со всей определенностью: она самозванка. Но одновременно я не могу утверждать противоположное. Заниматься ее прошлым, реконструировать ее жизнь не входит в мои обязанности и не отвечает моим целям.

Доктор помолчал.

— Вот еще, совсем забыл отметить еще одно обстоятельство, очень важное. У больной обнаружено редкое ортопедическое заболевание — hallus valgus.

— Статическая деформация стопы с искривлением большого пальца наружу, — сказала Новосильцева.

— Именно. Говорит, что она страдает вальгусом с детства. А это встречается очень редко. Значит, врожденный hallus valgus может стать дополнительным аргументом в дактилоскопии личности. Особа, персону которой вы устанавливаете, имела hallus valgus?

— Мне это неизвестно. Как она вообще к вам попала?

Тут доктор посмотрел на свои ручные часы.

— Вынужден прервать нашу беседу. Я и так потратил с вами больше времени, нежели отведено. Сейчас у меня назначен на прием другой пациент.

— Хорошо, доктор. Я могу подождать. Скажите, когда снова подойти к вам?

— Через час приму вас снова, фрау Новосильцева. Вам есть чем заняться?

— Чем же я могу заняться в лечебнице? — пожала плечами Новосильцева.

— Вы можете отдохнуть в больничном садике. Я вам покажу, — доктор подошел к окну. — Кстати, вам повезло. Вон фрау Чайковская, сидит на солнышке.

Подойдя к окну, Новосильцева увидела аккуратный небольшой парк — зеленые газоны, на которых желтели первые осенние листья; извивы дорожек, усыпанных гравием; наполовину оголенные буковые и липовые деревья. Вдоль дорожек скамейки, занятые пациентами и, очевидно, посетителями.

— Которая она?

— Да вот же, как раз напротив. Третья скамья слева от центральной дорожки.

Новосильцева внимательно всматривалась в худую, даже истощенную женщину, с бледным лицом, — впалые щеки, искривленный рот, узкие плечи, выдвинутые вперед, словно у подбитой птицы. Опять же, по-птичьи, она быстро поглядывала по сторонам; ежилась и укутывалась в большую черную шаль в ярких красных цветах. На ногах мягкие больничные туфли, была она не в больничном халате, а в своем, довольно широком, который не мог скрыть ее худобы.

— Какая же она… истощенная! — вырвалось у Новосильцевой.

— Это еще что! — отозвался доктор Бруннер. — Когда она поступила к нам, то весила тридцать шесть килограммов при росте в сто шестьдесят сантиметров. Вдвое меньше нормы.

— В чем только жизнь держалась!

— Именно. Но постепенно отходит, набирает вес. Доктор Руднев готовит ее к операции. У нее развился туберкулез левой лучевой кости, рука почти не действует. Прогноз очень неопределенный.

К пациентке подошла дама — тускло, даже бедно одетая, высокая. Но издалека было видно — миловидная, даже красивая суровой красотой. Пациентка вскочила — шаль соскользнула с плеч. Женщина бросилась навстречу даме, и Новосильцева убедилась, что левая рука у пациентки не действует — она обняла даму только правой, а левую прижимала к груди. Что-то знакомое показалось Новосильцевой в лице посетительницы. Похоже, она ее когда-то встречала, но хорошо разглядеть лицо дамы Новосильцева не могла, ее застилала пациентка.

— Вам знакома эта посетительница, доктор?

— Разумеется. Это мадам Боткина. Татьяна Боткина. Она раз в месяц навещает фрау Анну. Из Парижа, как и вы.

— Это какая же Боткина? — задумалась Новосильцева.

— Мадам Боткина — дочь известного лейб-врача Евгения Боткина, расстрелянного большевиками вместе с царской семьей.

— И что она здесь делает?

— Странный вопрос, — хмыкнул доктор. — Вы же видите — пришла навестить свою давнюю подругу.

— Но это же не она! Это не Анастасия! Совершенно не она! Могу поклясться всеми святыми, — взволнованно заявила Новосильцева. — Я много раз видела великую княжну, в самых разных обстоятельствах, знаю ее внешность, лицо особенно, в подробностях, в деталях. Я абсолютно убеждена — это не она!

На что доктор только пожал плечами и улыбнулся — дескать, что я могу сказать? Да ничего.

— Может, вам стоить рассмотреть ее поближе? — предложил доктор. — Время и обстоятельства порой сильно меняют людей. Можете себе представить: недавно на улице ко мне обращается совершенно незнакомый юнец. «Дядя Людвиг!» — говорит. Какой я ему дядя? Решил, что он будет деньги вымогать — так сейчас у молодых на каждом шагу принято. Ну, пригрозил ему, что позову полицейского. А он клянется, что он — Томас, сын моей сестры Греты, она в Кельне живет. Ну, какой Томас? Того помню пятнадцатилетним, худым, белоголовым, а тут передо мной тридцатилетний громила, брюнет, с плохо выбритыми синими щеками, нос перебит, как у боксера, горбится, будто на ринге. Снова грожу полицией. Смеется. И только по смеху узнал его. На всякий случай расспросил, как выглядит мать и что у нее под левым ухом. Правильно ответил, красная родинка в виде фасолины. Хромает на левую ногу от подагры. Привел его домой, заставил позвонить в Кельн — все верно. Хоть с Гретой переговорил впервые за десять лет. Он и сейчас у меня живет, вторую неделю. Хотя, признаюсь, когда вхожу в квартиру, первая мысль: что этот громила делает у меня? Так что в реальной жизни по-разному бывает.

Раздался стук в дверь, вошла сестра Агнесса:

— Графиня фон Тиссен ждет уже три минуты, — буркнула она, неодобрительно глядя на Новосильцеву.

— Так я могу зайти к вам еще раз, герр доктор?

— Да, если угодно, — доброжелательно улыбнулся доктор Бруннер. — Ровно через час. Устроит?

— Вполне.

Она застегнула пальто, надела шляпку, поправила ее перед зеркалом, опустила вуалетку и вышла.

В газетном киоске у выхода купила номер журнала «Ла ви паризьен» и направилась в парк.

Ей пришлось побродить по дорожкам, пока освободилась скамья, с которой хорошо были видны обе женщины. Усевшись на скамейку, глянула на обложку. На ней были изображены две модницы, рассматривающие на выставке картину с изображением полуголой дамы и ведущие диалог: «Неужели она и в самом деле позировала такой раздетой?» — «Нет, конечно, но она хочет, чтобы все в это поверили». Держа журнал перед собой, Новосильцева внимательно наблюдала за обеими женщинами на скамейке.

Если рядом с Неизвестной была Татьяна Боткина, то и ее Новосильцева не узнала бы, если бы даже встретилась лицом к лицу. Детей царского врача Глеба и Татьяну она видела всего несколько раз. Анастасию — в возрасте семнадцати лет. Она была плотной, даже толстоватой. Фигурой, видно, пошла в деда Александра Третьего. И при этом необыкновенно живой, проказливой, с ее лица почти не сходила улыбка, она вечно шутила и поддразнивала родных и всех окружающих. Ничего общего фигура царской дочери, крепкая, набирающая силу, не имела с костлявым существом, сидящим рядом с рослой, спокойной Боткиной, в которой царственного достоинства было больше, чем в несчастной незнакомке, в которой, казалось, и тела не было — одна оболочка в белом пушистом халате, в черных больничных пантуфлях, в нитяных носках.

Боткина о чем-то тихо говорила. Неизвестная, на лице которой застыли грусть и даже страдание, отрицательно качала головой. Боткина извлекла из сумки несколько фотографий. Неизвестная выхватила их правой рукой, рассыпала на землю. Живо подняла, прежде чем за ними наклонилась Боткина. И стала внимательно рассматривать, снова отрицательно качая головой. Потом внимательно всмотрелась в одну, и вдруг лицо ее озарилось такой радостью, что Новосильцева ощутила странный толчок в груди. Глаза неизвестной вспыхнули, потом она прищурилась и искоса, лукаво посмотрела на Боткину. Вот в глазах пациентки, пожалуй, можно было обнаружить что-то знакомое, но это ничего не значило. На свете найдутся тысячи и даже миллионы людей со сходными чертами лица и глазами.

На входной площадке больницы показалась монахиня, посмотрела на свои ручные часы и ударила два раза в колокол, висящий у двери.

— Abendbrod, — произнесла какая-то пациентка в больничном халате, проходя мимо Новосильцевой.

Она почувствовала голод. Вряд ли ее здесь накормят, но, быть может, чашку кофе не пожалеют, она заплатит.

Боткина и неизвестная медленно прошли мимо. Новосильцева прислушалась: обе говорили по-немецки. Впрочем, ничего странного: они в Германии, госпиталь немецкий, русских в Германии не очень жалуют, подозревая во всех большевиков.

Держась на расстоянии, Новосильцева последовала за ними и выбрала в столовой место, чтоб держать обеих в поле зрения.

— Прошу вас, милостивая госпожа, — подошла официантка, типичная динстмедхен при белом фартуке и с кружевным белым чепчиком.

— Я здесь с визитом, — предупредила Новосильцева.

— Это не имеет значения, госпожа, — любезно ответила медхен. — Здесь кормят всех.

— Но я не вижу цен в меню.

— Здесь никто не платит.

— И чаевых не подают? — поинтересовалась Новосильцева.

— Подают, но нам запрещено брать. Здесь лечебное учреждение, а не коммерческое.

Она выбрала чашку чая и два бутерброда с сыром и ветчиной. И продолжила наблюдать за Незнакомкой и Боткиной. Но больше ничего интересного для себя не отметила.

Незнакомка по глоточку, медленно поглощала манную кашу, отказалась от творожного суфле, отодвинув его Боткиной, которая, как и Новосильцева, жевала бутерброды. Отпивая чай, она роняла слова, в которые неизвестная жадно вслушивалась и даже засмеялась. Лицо ее чудесным образом осветилось, но в этот момент она бросила взгляд на Новосильцеву. Легкая тревога промелькнула по ее лицу, она нахмурилась, вгляделась в Новосильцеву внимательнее, но потом ее брови расправились, она снова обернулась к Боткиной. Через несколько минут сделала жалобное лицо. Не доев, она вздохнула, обе поднялись и покинули столовую.

Новосильцева глянула на часы и тоже поднялась.

Доктор Бруннер сам распахнул перед ней дверь, помог снять пальто и повесил его в свой шкаф. В нем Новосильцева с удивлением успела заметить коричневую рубашку с прикрепленной к рукаву красной повязкой, а на ней черная свастика в белом круге. Тут же коричневые галифе и начищенные сапоги.

— Прошу, — доктор пригласил ее за круглый столик, на котором стояли чашки с кофе и на тарелочке два крошечных штруделя.

— Австрийское постепенно входит в моду, — с легкой усмешкой заметила она, беря штрудель.

— Это тоже, но совсем немного, — весело согласился доктор. — Скорее будущий вождь нашего народа превращается в полноценного немца, которому стоит подражать.

— Даже его акценту? Иногда мне кажется, что он говорит по-турецки.

— Было. Но он уже почти избавился от австрийского произношения. Да и какое это имеет значение? Главное, камрад Гитлер и его соратники Рем и Штрассер выведут Германию из того унижения и позора, в который ввергли ее предатели и социал-демократы.

— Я не очень разбираюсь в политике, — сообщила Новосильцева. — И это понятно для жительницы Франции.

— Но ведь вы принадлежите к друзьям Германии? Я правильно вас понял?

— Принадлежу. В той степени, в какой Германия оплачивает мои услуги.

— Именно — Германия! — воскликнул доктор. — Вот цель и смысл. Хочу надеяться, что вы будете помогать моему отечеству и тогда, когда мы покончим с властью еврейских плутократов и вернем Германию немцам.

— Это зависит от того, насколько аккуратно новая Германия будет оплачивать мои счета, — уклончиво отозвалась Новосильцева.

Она сделала несколько глотков. Кофе, к ее изумлению, оказался настоящим. Доктор ее удивление отметил и удовлетворенно кивнул.

— Наше заведение дорогое.

— Я погуляла по Берлину, — сказала Новосильцева. — Никогда не видела столько унылых, изможденных людей.

— Мы, немцы, привыкли голодать, увы, — вздохнул доктор. — Для большинства это стало обычным состоянием. Еще со времен кайзера, который во время войны приучил нас к военному коммунизму. До сих пор от него не опомнились. Но скоро все изменится, — пообещал он доверительным тоном.

И, взяв кофейник, снова наполнил чашки.

— Должен вам признаться, мадам Новосильцева, я, непонятно почему, испытываю к вам симпатию и даже доверие. Хотя нахожу ваш визит более чем странным. Ну, скажите на милость, зачем политической полиции, самому советнику Вайсу понадобилась эта замухрышка, которая сама не знает, кто она такая?

— Мне неизвестны цели начальства, — холодно ответила она. — Оно ими не делится с простыми агентами. Моя задача — установить, по возможности, кто она такая на самом деле.

Доктор покачал головой, сделал глоток и предложил:

— Прошу вас, берите второй штрудель. Мне нужно заботиться о своем весе.

И Новосильцева не заставила себя упрашивать, подумав, что доктор не так уж и похож на поросенка.

— А что вы на самом деле думаете о ней?

— Кое-что я вам уже рассказал.

— Но я не получила исчерпывающего ответа на свой вопрос.

— Боюсь, такого ответа вам никто не даст.

— А как она вообще у вас оказалась?

Доктор подумал, потом открыл секретер, достал папку с надписью «Фройляйн Унбеканнт (Чайковская)», открыл, перелистал.

— Это ее дело, различные наблюдения, назначения, вам это ничего не даст, — сказал он, перелистывая бумаги. — Чисто врачебная информация.

Он отложил папку.

— Если я не ошибаюсь, вся эта история началась зимой двадцатого года, кажется, в феврале. Полиция Берлина выловила из канала утопленницу, еще живую, откачали. Она упорно отказывалась себя называть — не просто забыла свое имя, а скрыла его. Ее сначала определили в Елизаветинскую больницу для бедных, потом в институт нервных и психических болезней в Дальдорфе с легким диагнозом: невроз на фоне спорадической депрессии и физической усталости.

— В институт? — удивилась Новосильцева.

— Для бедных, — усмехнулся доктор. — Обычный сумасшедший дом. Там кто-то из пациентов якобы нашел в больной сходство с царской дочерью. В больницу зачастили русские эмигранты, что привело пациентку в тревогу, перешедшую в ужас. У нее развилась мания, она считала, что ее ищут большевики и евреи, которые под видом эмигрантов хотят ее схватить и отправить в Советскую Россию, а там расстрелять.

— То есть, она никого не убеждала и не доказывала, что является Анастасией? — уточнила Новосильцева.

— Я уже говорил, по-моему: все наоборот. Если же она действительно Анастасия, то этот факт она старается скрывать. Это не вяжется с поведением самозванки.

— Вот как? — Новосильцева с удивлением посмотрела в двояковогнутые очки доктора. — А ведь здесь, действительно, что-то есть, не так ли, господин Бруннер?

— Лично у не нахожу того, что вы ищете. Хотя… можно, наверное, допустить, что в некоторых случаях демонстративное сокрытие личности — способ утверждения ее.

— А что вам еще известно?

Доктор снова взял папку, задумчиво перелистал страницы, потом решительно ее захлопнул и завязал тесемки.

— Скажу вам по памяти и по слухам. Она появилась здесь, в Германии, якобы их Румынии, куда попала из России. Как я уже сказал, в Дальдорфе к ней повадились эмигранты, некоторые требовали от нее признания, что она дочь царя. Другие требовали признания в противоположном, чем несколько раз довели ее до нервных срывов. Она теряла время от времени память, здоровье стало резко ухудшаться. К тому же должен сказать, что она переболела не только менингитом. При осмотре на ее теле обнаружены следы ранений от ударов твердым предметом, вероятно, прикладом винтовки по голове и лицу, следы штыковых ударов, возможные следы пороховых ожогов. Так что на самом деле на ее долю выпало немало неприятностей — это объективная картина. Вы бы посмотрели на ее челюсти. После таких травм остается только удивляться, как только кости выдержали. Впрочем, — тут доктор, не стесняясь, грубо хохотнул. — Говорят, твердолобость — фамильная черта Романовых, которые на самом деле Гольштейн-Готторпские с примесью Гессен-Дармштадтских. Они до конца своих дней не понимали, что вокруг происходит. Кто эта особа, окажись она Анастасий? На три четверти немка, на четверть датчанка, а есть ли в ней вообще русская кровь — Бог весть.

— У нас… точнее в России, — поправилась Новосильцева, — национальность определяется не по крови. А по вере и культуре. Даже большевики перестали определять национальность по классовой принадлежности.

— И напрасно! — с силой возразил доктор. — Раса, кровь определяют все!

— Ну, я не настолько подготовлена, чтобы вести столь сложные дискуссии, — отступила Новосильцева. — Одно могу сказать: Россия — не Германия, ей свойственна полиэтничность. Русскими могут быть люди любого национального происхождения. Потомки эфиопа или шотландца стать выдающимися поэтами. Лучшим составителем словаря живого русского языка оказался чистокровный швед. Среди выдающихся русских немало этнических немцев. Кстати, и во мне есть немного немецкой крови.

— Да, — неожиданно согласился доктор. — Но это ваши местные проблемы.

— Полагаю, уже не мои. У меня французский паспорт, — напомнила Новосильцева.

— Паспорт французский, а сами-то кто? — ворчливо заметил доктор Бруннер. — Не сочтите за обиду, но вы, русские, как евреи. В том смысле, что слишком плохо ассимилируетесь. Правда, я встречал и таких русских, кто ради денег или карьеры готов стать хоть мусульманином, хоть хасидом.

— Такие есть везде. В любых странах.

— Есть, — согласился доктор. — Короче говоря, родственники царя, различные свидетели, всякие придворные утверждают совершенно противоположное о личности нашей пациентки.

— Скажите, любезный доктор, а кто оплачивает содержание мадам Чайковской?

Вздохнув, доктор, покачал головой и ответил, прижав руку к сердцу:

— Мадам Новосильцева, — прочувствованно произнес он. — Я очень хочу вам помочь. Я даже… только не удивляйтесь! Не удивляйтесь, я даже увидел в вас в чем-то близкую душу, хотя как посторонний человек и как врач не имею к тому никаких оснований, на первый взгляд. Но ваш вопрос относится к категории коммерческой тайны. А это, в отличие от тайны врачебной, — святое.

— А вы намекните, — с лукавинкой глянула на него Новосильцева. — Я никому не скажу. Честное слово. Как говорят в Швейцарии, тайна вкладов гарантируется.

Доктор оглянулся по сторонам, будто ожидал увидеть в кабинете еще кого-то. Потом наклонился к Новосильцевой и прошептал:

— Содержание Незнакомки, сироты, никому не известной, одинокой особы, полусумасшедшей, у которой нет ни родственников, ни друзей, ни высоких покровителей… Ее содержание оплачивает датский королевский двор! Поняли? Но, — он прижал палец к губам, — не подведите меня.

Потрясенная, Новосильцева даже привстала.

— Всем заправляет датский посол в Берлине Херлуф Цаале. Инкогнито. Конспирирует, наводит туман. Но я знаю его, как облупленного. Слишком заметная фигура.

— Это обстоятельство, — произнесла она, — много должно означать.

— Не знаю, — покачал головой доктор. — Пусть сами разбираются. Для меня ясно одно. Эта дама — не мошенница из простого люда. Фройляйн Унбеканнт — несомненно, родилась и воспитывалась в привилегированной высокопоставленной семье. Начиная с ее редкой чистоплотности и заканчивая ее безукоризненными манерами — все ее поведение, обращение с персоналом, с больными говорит об одном: она аристократка. Это в крови. Этого невозможно достичь упражнениями или дрессировкой даже за несколько лет. Видели бы вы, как она царственно и в то же время мило разрешает мне навестить ее! И разговаривает так, словно я полгода добивался у нее аудиенции. Как благодарит меня за каждый пустяк — так благодарит своего слугу королева, подчеркивая простотой и доступностью разницу в положении. Она страшно больна, ее мучают ночные страхи, припадки ужаса и потери сознания. У нее начинается сепсис, и если доктор Руднев ее не спасет, она скоро умрет. Но воспитание запрещает ей обнаруживать свои чувства перед посторонними. Иногда даже мне приходится клещами вытаскивать из нее признания о самочувствии. Еле передвигаясь, пребывая постоянно в субфебрильной температуре, принимает посетителей, демонстрирует приветливость и любезность, даже шутит.

Тут доктор Бруннер спохватился.

— Кажется, милостивая госпожа Евдокия, я рассказал вам достаточно. Даже больше, чем следовало. Выводы делайте сами.

— Вряд ли я сейчас смогу сделать какие-либо выводы, — с сомнением произнесла Новосильцева.

— В любом случае желаю вам успеха.

Он подошел к платяному шкафу и достал ее пальто.

Без стука отворилась дверь, вошла медицинская сестра, другая, — глаза вытаращены, брови на лбу.

— Что такое, Герда? Что вас так испугало? — спросил Бруннер.

— Доктор!.. — выдавила из себя сестра. — Полиция!

Бруннер бросил взгляд на Новосильцеву, она недоуменно пожала плечами и затрясла головой.

— Что им нужно?

— Они насчет фрау Чайковской…

— Так проси, пусть заходят.

Вошел полицейский и без приглашения уселся перед доктором.

— Вы держите в вашей больнице некую даму, которая именует себя фрау Чайковской, — заявил он, грозно глянув на Новосильцеву и указав взглядом на дверь.

Она послушно закивала, надела пальто, медленно двинулась к двери и остановилась, задержав пальцы на пуговицах.

— Именно так, — ответил доктор. — Но что из этого следует? Почему вас заинтересовала наша пациентка?

— Ваша пациентка, — заявил полицейский, — не имеет документов. В полиции она проходит как крайне подозрительная личность неизвестного происхождения.

— Фрау Чайковская — больной человек, ее происхождение медицине не интересно.

— Вы соображаете, доктор, что говорите? — повысил голос полицейский. — А если она воровка? Или убийца? Одна такая недавно зарезала и ограбила целую порядочную немецкую семью, у которой была в услужении. До сих пор не поймали. А если она у вас скрывается? И никакая она не Чайковская, а та самая Марта Кнайль? У вашей ведь нет документов?

— Нет.

— Последнее предупреждение, доктор. Если через неделю у вашей больной не будет документов, то обещаю вам твердо: она отправится за решетку!

Новосильцева застегнула, наконец, пальто, кивнула доктору и тихонько вышла из кабинета.

 Вайс — белый, браун — коричневый (нем.).

3. Сложность родственных отношений