Оглавление

Кристин Эванс
БАЗОВЫЙ МИНИМУМ

Глава 1

Шампанское оставляло на хрустальных бокалах бледно-золотистые следы, словно слезы какого-то роскошного призрака. Таня пригубила, чувствуя, как пузырьки щекочут нёбо, холодное и сладкое одновременно. Она сидела на краю огромной кровати, застеленной белоснежным бельем с едва заметной перламутровой вышивкой. На ней было то самое нижнее белье — черное, кружевное, стоившее как половина ее месячной зарплаты. Подарок. Как всегда, подарки.

— Нравится? — его голос прозвучал сзади, бархатный, привычно-властный.

Максим стоял у панорамного окна, очерченный огнями ночного города. Силуэт в дорогих тренировочных брюках, обнаженный торс, гладкий и загорелый даже в конце осени. Он не спрашивал про шампанское. Он спрашивал про всё сразу. Про этот номер, про эту ночь, про ее вид.

— Обстановка впечатляет, — сказала Таня, и ее собственный голос показался ей каким-то дурацким, слишком обыденным для этого глянцевого интерьера.

Он усмехнулся, сделал глоток из своего бокала и медленно приблизился. Его шаги были бесшумными по плотному ковру. Таня замерла, чувствуя, как по спине пробежал знакомый холодок — смесь страха, предвкушения и вечного, неистребимого чувства, что она здесь чужая. Актриса на чужой сцене.

Его пальцы коснулись ее плеча, скользнули по тонкой бретельке, сбросили ее. Прикосновение было прохладным от стекла бокала. Она вздрогнула.

— Дрожишь? — спросил он, наклоняясь к ее уху. Его дыхание пахло дорогим кофе и мятой.

— От холода, — солгала она.

— Сейчас согреем.

Он взял у нее бокал, поставил рядом со своим на тумбочку из черного лакированного дерева. Звук был тихий, но четкий.

Его поцелуй никогда не бывал нежным. Он был требовательным, словно проверял ее на прочность, на отдачу. Таня отвечала, как научилась за эти месяцы — активно, с какой-то отчаянной дерзостью, которая заводила его. Ее руки впились в его мощные плечи, пальцы ощутили упругие мышцы под идеальной кожей. Ни капли лишнего жира. Совершенство, полученное с помощью личного тренера и диетолога.

Он снял с нее лифчик одним ловким движением. Его ладони обхватили ее грудь, большие, чуть шершавые. Он любил демонстрировать силу, немного сжимая, причиняя слабую, унизительно-приятную боль. Таня закинула голову назад, и ее взгляд упал на потолок — на огромную, абстрактную люстру, которая напоминала застывший взрыв из хрусталя и света. «Сколько стоит такая?» — пронеслось в голове абсолютно идиотская мысль.

Максим прижал ее к себе, и их тела слились в поцелуе, который становился всё более жадным. Он уложил ее на спину, и Таня утонула в белоснежном пухе простыней. Он смотрел на нее сверху, и в его темных глазах не было ни капли той сентиментальной нежности, к которой она привыкла дома. Здесь был только голод.

— Ты сегодня особенно хороша, — произнес он, и это прозвучало как оценка товара.

Его пальцы скользнули по ее животу, задержались на кружевной резинке трусиков, а потом резко рванули вниз. Дорогая ткань порвалась с тихим шелковистым хрустом. Еще один предмет, отправленный в небытие. Одноразовый.

Таня охнула и закрыла глаза, пытаясь поймать нужную волну, войти в эту роль страстной, раскрепощенной любовницы. Но внутри, как всегда, стоял шум. Навязчивый, белый шум бытовых мыслей.

Максим целовал ее шею, грудь, живот. Его губы были умелыми, выверенными. Он знал, что и как делать, чтобы довести ее до края. Технически безупречно. И от этой безупречности иногда становилось тоскливо.

Вот сейчас он коснулся языком самого чувствительного места, и ее тело выгнулось в судорожной волне удовольствия. Глухой стон вырвался из ее горла. Максим воспринял это как сигнал, как поощрение. Он усилил натиск. Таня вцепилась пальцами в простыни, сжав их в комки. Перед глазами поплыли цветные пятна. Но часть ее сознания, та самая, которая всегда оставалась сторонним наблюдателем, отлетела куда-то к потолку и оттуда с холодным интересом смотрела на эту сцену: красивая женщина на роскошной кровати, у ее ног — успешный, привлекательный мужчина. Картинка из красивого эротического фильма.

Максим поднялся, его тело было напряжено, глаза блестели в полумраке. Он достал презерватив из кошелька, лежавшего на тумбочке. Всегда практично. Всегда предусмотрительно. Никаких сюрпризов.

Он вошел в нее резко, без лишних прелюдий, заполнив собой всё пространство. Таня вскрикнула — от неожиданности, от силы. Он начал двигаться, задавая жесткий, неумолимый ритм. Она обхватила его ногами за спину, пытаясь подстроиться, ответить, но он вел эту партию один, полностью контролируя процесс.

Его лицо было близко. Таня, чтобы не смотреть ему в глаза — в эти красивые, пустые глаза, — прильнула губами к его шее. Кожа солоноватая на вкус, с легким ароматом дорогого парфюма. Под ней пульсировала живая кровь. Таня машинально, почти медитативно, начала считать удары. Раз. Два. Три. Ровно, сильно, без сбоев. Удар за ударом.

Максим ускорился, его дыхание стало громким, хрипловатым рядом с ее ухом. Его пальцы впились ей в бедра, наверняка оставляя синяки. Ей нравилось и это — эти отметины, как тайные знаки, как доказательство того, что она здесь была, что с ней происходило что-то яркое, необычное, выходящее за рамки ее обычной, такой предсказуемой жизни.

Волна удовольствия, наконец, накрыла ее с головой, вырвав из потока бытовых мыслей. Она закричала, вцепившись ему в спину, чувствуя, как ее ногти впиваются в кожу. Он ответил сдавленным стоном, еще несколько судорожных толчков — и замер, тяжело дыша, всем своим весом прижав ее к матрасу.

Наступила тишина, нарушаемая только их неровным дыханием. Таня лежала, глядя в потолок. Люстра-взрыв все так же холодно сверкала. Постепенно возвращалось ощущение тела — липкого, усталого, чуть ноющего. И пустого.

Максим отстранился первым, как всегда. Поднялся, снял презерватив, завязал его и бросил в урну. Деловито, без тени смущения. Потом направился в ванную. Через мгновение Таня услышала звук душа.

Она осталась лежать одна. Прохлада постепенно пробиралась под простыню. Она натянула на себя угол одеяла, шелковистого и тяжелого. В номере пахло сексом, шампанским и каким-то дорогим, безликим ароматизатором.

«Нужно встать, — приказала себе Таня. — Принять душ. Одеться. Собраться».

Но тело не слушалось. Она повернула голову на бок. На тумбочке стояли их бокалы. В ее еще оставалось немного шампанского. Золотистая жидкость казалась теперь не такой уж и волшебной. Просто кисловатым игристым вином.

Из ванной доносился шум воды. Максим мылся. Он всегда мылся сразу после. Без совместных нежностей, без объятий в постели после. Дело сделано — можно приводить себя в порядок.

Таня закрыла глаза, пытаясь поймать остатки того сладкого томления, что было минуту назад. Но ничего. Только пустота и нарастающая, знакомая тяжесть где-то под ложечкой. Чувство вины? Нет, не совсем. Что-то более сложное. Как будто она только что сыграла в очень важном спектакле, выложилась на все сто, а зал оказался пустым.

Она все-таки заставила себя подняться. Собрала с пола порванное белье, сунула его в сумочку — выбросит потом, в уличную урну, чтобы дома не нашли. Надела свое платье — простое черное, которое Максим назвал «слишком офисным», но которое она купила на свои деньги и которое сидело на ней идеально. Посмотрела в зеркало. Волосы растрепаны, макияж немного поплыл, губы распухшие от поцелуев. Вид «после». Она достала пудру, поправила тон, накрасила губы заново. Маска снова на месте.

Когда Максим вышел из ванной, закутанный в белоснежный халат отеля, она уже была готова, стояла у окна, смотря на огни города. Он подошел сзади, обнял ее за талию, прижал к себе. Его щека была гладкой, пахнущей свежим лосьоном после бритья.

— Отвезу тебя? — спросил он.

— Нет, спасибо. Вызову такси. Тебе же еще на встречу? — она помнила, что он упоминал о позднем звонке с зарубежными партнерами.

— Умница, — он похлопал ее по бедру, одобрительно. — Всё помнишь. Завтра в офисе увидимся. Будет горячий денек.

«Горячий денек». Она знала, что это значило. Насыщенный график, пара-тройка колких замечаний на планерке при всех, взгляд, полный скрытого смысла, когда их пути пересекутся у кофемашины. И возможно, если он будет в настроении, еще один быстрый, рискованный сеанс в его кабинете. Адреналин вместо нежности.

Она кивнула, взяла сумочку.

— До завтра.

— До завтра, Танюш.

Он всегда называл ее Танюш. Только Танюш. Коротко, немного по-собственнически. Как будто ставил клеймо.

Лифт спустился бесшумно. Холл отеля был почти пуст. Портье кивнул ей с вежливой, ничего не выражающей улыбкой. Она вышла на улицу. Осенний воздух ударил в лицо холодом, пахнущим опавшими листьями, бензином и городской сыростью. Резкий контраст после стерильной, кондиционированной атмосферы номера.

Такси ждало. Таня села на заднее сиденье, сказала адрес. Машина тронулась, увозя ее от этого островка показной роскоши, обратно в ее настоящую жизнь. Она прислонилась лбом к холодному стеклу и снова почувствовала ту самую трещину, что проходила прямо по ее середине. Одна половина еще трепетала от адреналина, от прикосновений, от ощущения собственной «избранности». Другая — уже тосковала по теплу, по тишине, по знакомым запахам.

Через сорок минут такси остановилось у ее дома. Не у современного высотного комплекса с охраной и подземным паркингом, а у обычной девятиэтажки, построенной еще в конце восьмидесятых. В подъезде пахло кошками и слабой хлоркой. Таня поднялась на третий этаж, ключ скрипнул в замке.

И вот он — контраст, резкий, как удар по лицу.

Из квартиры навстречу ей хлынуло тепло и запах. Не парфюма и шампанского, а свежеиспеченного яблочного пирога, корицы и чего-то домашнего, уютного, не поддающегося определению.

— Ты? — из кухни донесся голос Алексея. Спокойный, немного усталый.

— Я, — сбросила туфли, повесила пальто. Сердце почему-то забилось чаще. От стыда? От страха быть разоблаченной? Или от чего-то другого?

Она прошла на кухню. Алексей стоял у стола, закатав рукава простой синей футболки. На ней был знакомый рисунок — выцветший логотип какой-то рок-группы. Он вынимал из духовки противень с румяным, дымящимся пирогом. Его лицо было сосредоточенным, волосы выбились из-за уха, на лбу — легкая испарина.

— Привет, — он обернулся, улыбнулся. Улыбка была теплой, немножко кривой из-за того самого зуба. — Как командировка? Долго тебя не было.

— Да нормально, — Таня отвернулась, делая вид, что ищет стакан для воды. Горло пересохло. «Командировка». Она ненавидела это слово сейчас. — Соскучился?

— Ага, — просто сказал он. — Голодная? Пирог сейчас остынет немного, можно будет резать.

Он поставил противень на решетку, вытер руки о полотенце. Потом подошел к ней, обнял сзади, прижал подбородок к ее темени. Его прикосновение было не таким, как у Максима. Оно не требовало ничего, не демонстрировало силу. Оно просто было. Твердое, теплое, знакомое до каждой мозоли на пальцах.

— Хорошо, что вернулась, — прошептал он ей в волосы. И поцеловал в макушку.

Таня закрыла глаза. Внутри что-то оборвалось, сжалось в тугой, болезненный комок. Вина. Настоящая, едкая, обжигающая. Она стояла в объятиях мужа, а на ее коже еще высыхал пот другого мужчины. В волосах пахло чужим парфюмом. В сумочке лежало порванное, дорогое белье.

— Давай поужинаем? — Алексей отпустил ее, пошел накрывать на стол. Достал две тарелки в синюю крапинку — их первая совместная покупка на распродаже. Поставил простые стаканы.

Таня села, наблюдая за его движениями. Он двигался по кухне легко, не задевая углы, точно зная, где что лежит. Его руки — крупные, с коротко подстриженными ногтями, со следами старой ссадины на костяшках (где-то ударился, чиня машину) — брали нож, ровно разрезали пирог. Эти руки могли часами копаться в двигателе, могли нежно держать ее лицо, могли испечь вот этот самый пирог. И они никогда не надевали часов за сто тысяч евро.

— На, пробуй, — он положил ей на тарелку огромный, дымящийся кусок. — Говорят, с корицей должно получится неплохо.

Таня взяла вилку, отломила кусочек, отправила в рот. Тесто было рассыпчатым, начинка — кисло-сладкой, с идеальным балансом специй. Вкус детства, вкус безопасности, вкус дома.

— Вкусно? — спросил он, глядя на нее с тихим ожиданием.

— Очень, — голос сорвался. Она быстро проглотила, сделала глоток воды. — Спасибо.

— Не за что, — он улыбнулся снова и принялся за свой кусок.

Они ели молча. Алексей рассказывал что-то про работу, про какого-то клиента со старым «Мерседесом», который никак не хотел заводиться. Таня кивала, делая вид, что слушает, а сама разглядывала его. Потертая футболка. Джинсы, выцветшие на коленях. Простые носки. Он был таким… обычным. Таким «неглянцевым». И в этой обычности была какая-то непреложная правда. Но сейчас, после того отеля, после шелковых простыней и хрустальных бокалов, эта правда казалась ей убогой. Скучной. Она ловила себя на том, что ищет изъяны. Вот тут футболка немного порвана, вот тут на джинсах пятно от масла, которое не отстиралось. И подарок, который он сделал ей на прошлую годовщину — не бриллиантовые серьги, а смешная, самодельная фоторамка из ракушек, которые они собирали на Азовском море в их единственный совместный отпуск. Он, как дурак, таскал эти ракушки в карманах весь оставшийся отпуск, а потом полгода по вечерам клеил и лакировал. Она тогда смеялась, целовала его и ставила в рамку их общую фотографию. А сейчас эта рамка стояла на комоде, и Таня думала, что она выглядит дешево, по-детски.

«Что со мной?» — с ужасом подумала она, откусывая еще кусок пирога, который вдруг потерял вкус. — «Почему я сравниваю? Почему мне этого мало?»

— Ты чего такая задумчивая? — спросил Алексей, доедая свой кусок.

— Устала с дороги, — отмахнулась она. — Пойду, может, душ приму.

— Иди, отдыхай. Я тут приберу.

Он всегда убирал за собой. Без напоминаний.

Таня ушла в ванную, закрыла дверь, включила воду. Сняла платье, бросила его в корзину для белья. Стояла под почти кипятком, пытаясь смыть с себя запах чужого парфюма, ощущение чужих рук, вкус чужой кожи. Она терла себя мочалкой до красноты, пока кожа не начала болеть. Но чувство чистоты не появлялось.

Она вышла из душа, завернулась в большое, мягкое, тоже уже немного поношенное полотенце. На полке лежал его станок для бритья, его гель для душа с запахом хвои, ее крем для лица. Всё простое, без шика. Быт. Их общий, налаженный, теплый быт. И это, как червь, точило ее изнутри.

Когда она вернулась в спальню, Алексей уже был там. Он сидел на кровати, читал что-то на планшете. Надел свои старые, клетчатые пижамные штаны. Увидев ее, отложил планшет в сторону.

— Привет, красавица, — сказал он, и в его глазах вспыхнул тот самый, родной огонек. Не адреналиновый, не хищный. Простой, человеческий, мужской интерес.

Таня подошла к кровати, сбросила полотенце. Она видела, как его взгляд скользнул по ее телу, как дыхание участилось. Он потянулся к ней, обнял, притянул к себе. Его губы нашли ее губы. Поцелуй был теплым, неторопливым, сладким от вкуса яблок и корицы.

Он уложил ее на спину, смотрел на нее, и в его взгляде была такая открытая нежность, что Таню чуть не вывернуло наизнанку от стыда. Она закрыла глаза, не в силах выдержать этот взгляд.

— Я так соскучился, — прошептал он, целуя ее шею, плечи.

Его прикосновения были знакомыми, выученными за годы. Он знал, что она любит. Делал всё правильно, не спеша, с вниманием к ее реакции. Но сегодня это самое «правильно» раздражало. Ей хотелось резкости, грубости, какой-то извращенной остроты, которую давал Максим.

И тогда, когда Алексей вошел в нее, медленно, бережно, давая ей привыкнуть, Таня снова закрыла глаза плотнее. И начала представлять.

Она представила не эту их спальню с потертым ковром у кровати и трещинкой на потолке, а тот самый номер в отеле. Шелковые простыни. Хрустальную люстру. Холодный воздух от кондиционера на коже. А сверху — не лицо Алексея с его улыбкой, а красивое, холодное лицо Максима. Его властные руки. Его жесткий ритм. Она вообразила себе все детали, вплоть до запаха его лосьона после бритья. И ее тело, предательски, откликнулось. Она застонала, задвигалась активнее, подставляясь под воображаемые яростные толчки.

Алексей, почувствовав ее ответ, оживился. Он принялся целовать ее с новой силой, его движения стали более уверенными, страстными. Он думал, что это для него. Что она так соскучилась. Что между ними всё хорошо.

— Таня… родная… — прошептал он, и его голос, полный настоящего, неподдельного чувства, на секунду прорвался сквозь ее фантазию.

Она открыла глаза, увидела его лицо — сомкнутые в наслаждении веки, чуть разинутый рот, капельку пота на виске. Это был он. Ее муж. Человек, который любил ее. А она в этот момент представляла другого.

Волна оргазма накатила на нее внезапно, мощно, почти болезненно. Она вскрикнула, вцепившись ему в плечи, чувствуя, как внутри всё сжимается и разжимается в конвульсиях наслаждения, замешанного на лжи. Алексей последовал за ней почти сразу, с тихим, сдавленным стоном, прижавшись лбом к ее плечу.

Потом они лежали, тяжело дыша. Алексей не отпускал ее, держал в обнимку, целовал в волосы, в шею.

— Боже, как же хорошо, — пробормотал он счастливо. — Я так по тебе скучал.

Таня молчала. Глаза были широко открыты, она смотрела в темноту над кроватью. Тело было удовлетворено. А душа — разорвана пополам. Она чувствовала эмоциональную пропасть, зияющую между ними, которую он не видел. Он обнимал ее, а она уже мысленно была далеко. Предавшей.

— Спи, — сказал Алексей, уже засыпая, уютно устроившись у нее под боком. Его дыхание скоро стало ровным и глубоким.

Таня лежала неподвижно, слушая этот знакомый звук. А потом медленно, очень осторожно, чтобы его не разбудить, высвободилась из его объятий. Повернулась на другой бок, спиной к нему. И уткнулась лицом в подушку.

Тихие, бесшумные слезы текли по ее щекам, впитываясь в хлопковую наволочку. Она плакала не от раскаяния. Она плакала от страха. От страха, что эта двойная жизнь, этот вечный баланс на лезвии ножа, однажды закончится катастрофой. И от еще большего страха — что не закончится никогда. Что она так и будет метаться между уютной скукой одного и адреналиновой пустотой другого, пока не превратится в настоящего призрака, который не принадлежит ни себе, ни кому-либо еще.

За окном завывал ветер, гоняя по асфальту пустые банки и опавшие листья. Алексей во сне обнял ее за талию и притянул к себе, к своему теплу. Таня замерла, чувствуя его крепкие, надежные руки. И в этот момент она ненавидела его за эту надежность. И ненавидела себя — за то, что ненавидит его за это.

Так и заснула — разорванная, с заплаканным лицом, в объятиях мужа, думая о любовнике. Первая трещина уже прошла через ее сердце, и с каждым днем она будет становиться только глубже, пока не превратится в пропасть, в которую рухнет всё.

Глава 2

Бриллианты, даже самые мелкие, всегда холодные. Таня знала это, но все равно вздрогнула, когда маленькая коробочка из синей сафьяновой кожи коснулась ее ладони. Она была неожиданно тяжелой для своего размера.

— Что это? — спросила она, хотя уже всё поняла. Они стояли в его кабинете после поздней планерки. За окном смеркалось, офис опустел, только где-то на ресепшене тикал компьютер, уходя в спящий режим. Максим стоял у своего монументального стола из черного дерева, опершись о него руками. На нем был темно-серый костюм, который сидел на нем как влитой. Он смотрел на нее с тем выражением, которое она научилась узнавать — с полуулыбкой, в которой читалось удовольствие от предвкушения ее реакции.

— Открой и посмотри, — сказал он просто. В его голосе звучала командная нота. Не «пожалуйста, открой». А именно приказ.

Таня щелкнула маленькую застежку. В бархатном ложе лежали серьги. Не просто сережки, а настоящие бриллиантовые серьги, каждая в виде капли, обрамленной мелкими сверкающими камнями. Они переливались под светом ламп холодным, бездушным блеском.

— Максим, они… великолепны, — выдавила она. Сердце упало куда-то в пятки. Не радость, а какое-то странное, тягучее разочарование смешалось с подобострастным восторгом.

— Мне показалось, они тебе подойдут, — он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — К новому посту. Вернее… вместо него.

Он произнес это легко, как бы между прочим, но слова ударили точно в цель. Таня подняла на него глаза.

— Вместо? — повторила она тупо. — Но ты же говорил, что после успешного завершения проекта «Вектор»…

— Положение изменилось, — перебил он, всё так же с полуулыбкой. — Сверху спустили нового человека. Родственничек. Место, увы, занято. Но я не хотел, чтобы ты осталась без награды. Ты действительно поработала на славу.

Он подошел ближе, взял из коробочки одну серьгу. Его пальцы коснулись ее мочки, холодные и уверенные. Он вдел золотой крючок в ее ухо, проделывая это с медленной, почти хирургической точностью. Потом вторую. Его лицо было так близко, что она видела мельчайшие поры на его идеально выбритой коже, чувствовала легкий запах его одеколона — древесный, дорогой, безжалостный.

— Посмотри, — он слегка развернул ее к зеркалу, вмонтированному в стену напротив. — Смотри, как они играют на свету. Они прекрасны.

Таня смотрела на свое отражение. Уставшее лицо, собранные в хвост волосы, строгий белый блуз. И на ее мочках — две ледяные слезинки из чистого света. Они выглядели нелепо и роскошно одновременно. Как будто она нацепила на себя кусочек чужой, недоступной жизни. Они были красивы. И они были оплатой. Не за повышение, которого она ждала, на которое пахала три месяца без выходных. А за что-то другое. За ее доступность. За ее молчание. За ее умение быть «умницей».

Унижение подкатило комом к горлу. Она стояла тут, как дура, позволяя ему вешать на себя эти дорогие побрякушки, как собачке ошейник с шипами. Вместо обещанного кресла начальника отдела — подачка. Красивая, блестящая, но подачка. И самое мерзкое было то, что где-то в глубине, под этим унижением, шевельнулось что-то темное, липкое и сладкое. Возбуждение. От этой самой динамики. От его тона. От того, как легко он переиграл ее, поставив на место. «Хозяин-рабыня». Как в дешевом сериале. Но в жизни это работало с пугающей эффективностью. Ее тщеславие, ее жажда быть избранной, отмеченной, кормились с этого стола. И он это знал.

— Спасибо, — прошептала она, опустив глаза. Не выдержав его взгляда.

— Не за что, — он провел пальцем по ее щеке, потом опустил руку, едва коснувшись кончиками пальцев выреза ее блузки. — Ты заслужила. И заслужишь еще больше, если будешь такой же смышленой девочкой. Я ценю преданность.

Слово «преданность» прозвучало с такой многозначительной интонацией, что Таня покраснела. Он говорил не о работе. Они оба это понимали.

— Мне пора, — сказала она, пытаясь отступить, но он удержал ее за руку.

— Завтра корпоратив. Ты идешь?

— Я… я не знаю. Алексей…

— Приведи Алексея, — быстро сказал Максим, и в его глазах мелькнул азарт. Ему нравилась эта игра на грани фола. Нравилось испытывать ее на прочность, сталкивать два ее мира. — Пусть посмотрит, в какой крутой компании работает его жена. Или… ты стесняешься мужа?

Это был уже прямой вызов. Почти оскорбление.

— Не стесняюсь, — буркнула Таня, выдергивая руку. — Посмотрю. Решу.

— Жду, — кивнул он, наконец отпуская ее. — И, Танюш… не снимай серьги. Пусть ушки привыкают.

Она вышла из кабинета, чувствуя, как бриллианты тянут ей мочки ушей, холодные и невероятно заметные. По дороге к лифту она встретила девушку из бухгалтерии. Та скользнула взглядом по ее ушам, глаза расширились, но промолчала. Только едва заметно поджала губы. Слухи поползут сразу. «Смотри-ка, Таньке из отдела продаж начальник сережки подарил. Дорогущие. Интересно, за какие такие заслуги?»

В метро, в вагоне, Таня поймала на себе оценивающий взгляд какой-то дамы в норковой шубе. Дама смотрела на серьги, потом на ее потрепанную кожаную куртку и простые сапоги, и в ее взгляде читалось явное недоумение.