Оглавление

Жизнь обычного деревенского мальчишки Санчеса Роберто Нортон Рохаса круто изменилась, когда порог их лачуги переступил человек в черных одеждах — инквизитор высшего ранга, глава Совета Инквизиции. Многим тайным знаниям пришлось обучиться Санчесу, чтобы стать достойным слугой своего Господина. Странствия по городам и весям, охота на ведьм и колдунов, встречи с удивительными людьми и таинственными обитателями других миров — обо всем этом и расскажет на страницах книги Санчо-Красавчик, расскажет искренне, не скрывая своих ошибок и промахов.

В поисках древнего артефакта, преодолев множество преград, Господин со своим преданным слугой пересекут океан и окажутся в Южной Америке. Удастся ли инквизитору одолеть чародейку? И почему, спустя много веков, они встретятся вновь в маленьком городке на севере России?

…XIX век. Север Российской империи. По почтовому тракту из Белозерского монастыря едет коляска, запряженная парой вороных коней. Заметив на обочине маленькую девчушку в сарафане и лапотках — круглолицую, носик пуговкой, с серыми глазенками и торчащими в стороны косичками — седой осанистый священник приказал кучеру: «Епифан, постой-ка!». Вышел из коляски, шутя, дернул девчушку за косичку: «Ну, хороша! А что, красавица, поедешь со мной в Петербург?». У девчушки от восторга загорелись глаза: «Поеду!..».

Когда к тракту с поля подбежали голосившие бабы, быстро удалявшуюся коляску скрыли клубы пыли… от прошлого и будущего… В настоящее…

                                    * * *

Деревня, затерявшаяся среди болот и бескрайних лесов, уютно расположилась на берегу говорливой синей реки. Добротные деревянные избы спускались с крутого косогора до самой ложбины. А дальше — крестьянские огороды, поля с поспевавшим хлебом, луга с душистыми травами и скромными полевыми цветами.

Весна в тот год выдалась теплой, с дождями, а лето таким жарким, какое только могло быть в этих суровых краях. От нагретой земли маревом поднимались дрожащие струи нагретого воздуха. Казалось, что даже река замерла в истоме, а ее волны, будто по привычке, лениво накатывались на берега.

У избы с резными наличниками в тени раскидистой липы на скамье сидели женщина с ребенком на руках и древний старик. Трудно было определить возраст женщины: то ли молодуха, то ли постарше? И лишь присмотревшись, можно было заметить седину в волосах да тонкие ниточки морщинок у глаз и рта. Женщина играла с ребенком, а старик, поправляя то и дело сползавшую с плеч телогрейку, сделал ребенку козу:

— Идет коза рогатая за малыми ребятами… Гляди-ка, уцепился малец за палец-то, не оторвать! Хороший внучок-то у тебя, милая.

— Спасибо, Епифанушка, на добром слове, — певуче ответила женщина. — Да и я-то в нем души не чаю, не простой мальчишка растет.

— Твоя кровь. Каким ему еще быть-то? — удивился старик и замолк, услышав доносившийся от речки топот и детский смех.

— Ну, жди, Епифанушка, — засмеялась женщина. — Сейчас твои приятели нагрянут, облепят со всех сторон, и словечком-то не перекинешься!

Старика мигом окружила деревенская ребятня, загалдели, требуя сказку.

— Да я уж все свои сказки вам сказывал, — засмеялся старик, разглаживая усы. — И про Бову-королевича, и про Анику-воина, и про Черного рыцаря, что с ведьмой бился…

— Деда, а ты еще что-нибудь скажи, — не унимались ребята. — Так, как ты, никто больше сказывать не умеет.

Бочком сквозь ораву протиснулась белобрысая девчонка, протянула деду кулек, свернутый из листа лопуха:

— Это тебе, деда. Мы сюда через малиновую полянку шли. Сладкая!

— Ой, умница, не забыли старика, уважили! — дед отправил в рот горсть малины, зажмурился от удовольствия. — Ай, да ягода, чистый мед! Придется вас отдарить, байками потешить. Только сегодня расскажу я вам, пострелята, не сказку, а историю, что случилась в наших краях давным-давно. Слушайте, только, чур, не перебивать.

Дети уселись на траву и замерли…

— Много годов с тех пор прошло, не припомню даже сколько. Жила в ваших краях семья. Подрастала у них дочка — умница да красавица, такая, как ты, — старик подмигнул девчушке, угостившей его малиной. — Как-то раз пошли родители в поле, а дочка за ними увязалась. Строго-настрого наказали ей в лес не ходить, рожь не шевелить, а сидеть и ждать, когда ее покличут.

Когда солнышко полдень показало, кинулись дочки, а ее нигде нет. Переполох поднялся до небес — беды угол! Вся деревня искала: кто в лесу, кто по полям да огородам бегал, кто багром в речке шарил. Искали до вечера — нет ее, как сквозь землю провалилась. Тут с охоты мужики возвращались, узнали о беде. Они-то и нашли у тракта букетик привядших васильков, увидели в пыли на обочине следочки махоньких лапотков, а по тракту, видно, коляска проезжала.

Месяц, а то и больше в деревне только и разговору было, что про украденную девчонку. Матери боялись на гульбище даже взрослых девок-то отпускать, а малых в избах запирали. Поговорили об этом, да и стали забывать. Одна мать помнила, слезами умывалась. Бывало, придет в церковь, возьмет свечи-то и стоит столбом, слезы утирает. Подойдет к ней поп-батюшка, спросит, о чем печалится. А она: «Не знаю, батюшка, куда свечи-то ставить: то ли за здравие, то ли за упокой?» А поп ей: «Вот дура, баба! Мертвой-то твою дщерь никто не видел, ставь во здравие и возвращение блудной души в родительский дом!». Перекрестился, шепотом добавил: «Бог милостив! Сам разберется, как твои свечи определить…»

— Деда, а дочку-то цыгане украли?

— Нет, милая, не цыгане. Сама она захотела уехать, мир посмотреть, — старик задумчиво глядел вдаль, словно в мареве опять увидел то, что случилось…

…По почтовому тракту из Белозерского монастыря ехала коляска, запряженная парой вороных коней. Заметив на обочине маленькую девчушку в сарафане и лапотках — круглолицую, носик пуговкой, с серыми глазенками и торчащими в стороны косичками — седой осанистый протопресвитер, особа, приближенная к Государю императору, приказал кучеру: «Епифан, постой-ка!». Вышел из коляски и, шутя, дернул девчушку за косичку: «Ну, хороша! А что, красавица, поедешь со мной в Петербург?». У девчушки от восторга загорелись глаза: «Поеду!..».

Так крестьянская дочь очутилась в Санкт-Петербурге. Город ее напугал — огромный, все дома высоченные, каменные. Встанешь на одном конце улицы, другого и не видать. Вцепившись в руку протопресвитера, она только глазами хлопала и вздрагивала. Подошли к дому, где жил Его Высокопреподобие, тут махонькая-то и отчудила: «Ой, что ж это? У Филиппа на прилипе: избу на избу поставили! Батюшка, а не упадет изба-то?». Он засмеялся: «Не упадет, не бойся. Тут мы с тобой жить и будем».

Поначалу определили ее на кухню: там ей привычней, русская печка, как дома. Да и кухарка у Его Высокопреподобия была добрейшей души женщина. Пару-тройку дней девчушка присматривалась, а потом стала потихоньку помогать кухарке. Особенно полюбила ходить с ней в торговые ряды за продуктами. Вцепится в ее длинную юбку, чтобы не отстать, да еще ворчит: «И чего ты, как лошадь петролесовская, бежишь? Глянь, как чинно другие-то идут!» Кухарка с ней и насмеется от души, да глызку сахара в рот сунет. Забавная девчонка, но глаз вострый: все присматривалась, все примечала, на ус мотала.

Как-то вечером Его Высокопреподобие услышал взрывы смеха, доносившиеся из кухни. Спустившись, отворил кухонную дверь. На табуретке посреди кухни стояла малая, одетая в свое, деревенское, повязанная платком до бровей, и пригорюнившись, подперев кулачком щечку, тоненько пела частушки: «Пряла лен-куделюшку, да, шел милой по бережку. Шел милой по бережку на нашу-то беседушку, ох!», «Ой, Заречна, ты Заречна — кривая улица. По тебе никто не ходит, только черна курица», «Меня милой изменил, гуляю измененная. От измены не повяну — не трава зеленая, ой, да!». В кухню набилась прислуга — хохотали все!

— Батюшка, посмотри-ка, поет, как птаха! Да такая серьезная!

С тех пор девчушку иначе, как Птаха и не называли.

Когда Птаха привыкла к новой обстановке, ей справили новое коричневое платье, белоснежный фартучек, кружевную наколку на волосы и совершенно новые баретки — ботинки. Теперь Птахе поручили встречать гостей, которые приходили к Его Высокопреподобию. Первое время рядом всегда была горничная Полина, которая учила ее всяким премудростям: как поздороваться, как сделать особое приседание с поклоном — книксен, как принять у гостей шляпу, пальто или шубу, как галоши помочь снять, куда их потом пристроить. Птаха старательно повторяла то, что делала горничная. Все было внове, все интересно! И совсем скоро Птаха стала уже самостоятельно справляться с обязанностями.

Однажды в дом пришел офицер, подал Птахе фуражку и какую-то картонку с закорючками. Птаха, положив фуражку на вешалку, помчалась к Полине за разъяснениями. Полина сказала, что на картонке — визитной карточке написаны имя и фамилия пришедшего и кто он таков. Повторяя про себя фамилию, Птаха, постучав, вошла в кабинет протопресвитера:

— Батюшка, там офицер такой-то вас спрашивают.

Не отрываясь от бумаг, он приказал: «Проси!». Птаха отправилась на первый этаж и, сделав книксен, сказала: «Вас просят».

— Merci, ma chère, — он улыбнулся и подал ей блестящий гривенник.

Что он сказал, Птаха не поняла, но схудоумилась, то есть обиделась, как говорили у них в деревне. А вот что делать с денежкой? Когда гость ушел, Птаха поскреблась в дверь протопресвитера. Протянув ему денежку, спросила:

— Что мне с этим делать? Господин офицер дал мне гривенник, да еще поругался.

— Это твои деньги, Птаха, — серьезно ответил протопресвитер. — Ты их заработала. И впредь, если будут давать, не отказывайся, бери. Складывай в сундучок, потом пригодится… А поругался тот офицер как, не вспомнишь, что он сказал-то?

— Он сказал: мэрси, ма шэри, — обиженно ответила она.

— Ох, насмешила! — протопресвитер расхохотался. — Он не имел в виду ничего дурного, девочка. Он по-французски сказал, что ты милая и поблагодарил тебя за услугу, дал тебе на чай — так принято. Видно, пора тебя учить азбуке и другим наукам. С воскресенья и начнем.

С тех пор все чаевые Птаха складывала в сундучок: кто гривенник даст, кто целковый или червонец, а кто и золотой империал.

По воскресным дням Епифан отводил Птаху в храм, где она пела в церковном хоре, а после службы дьяк учил ее «азам, букам» и прочим премудростям. В общем, Птахе скучать было некогда. И все-таки иногда накатывала такая тоска по дому, матушке, батюшке и сестрам, что слезы жгли очи. В такие минуты она сбегала на кухню, чтобы всплакнуть и погоревать…

Шло время, Птаха росла, набиралась ума-разума, ко всему присматривалась и запоминала. А чего не понимала, спрашивала у Его Высокопреподобия. Как-то само собой получилось, что протопресвитер стал брать ее с собой в поездки по храмам. Поручал записывать, что кому велел исполнить, а с кого потом и спросить. Многому Птаха была свидетелем, много слышала такого, чего обычные люди и знать не могли. Беседуя с ней, Его Высокопреподобие посвящал девушку в тайные знания…

— Епифан! — в голосе женщины послышался металл, но взглянув на притихших ребятишек, внимательно глядевших на старика, смягчилась, — ты малину-то доешь.

— Хорошо, милая, хорошо, — заморгал виновато старик и высыпал в рот последнюю горсть спелых ягод.

Ребятня недовольно заерзала, а белобрысая девчонка, воспользовавшись возникшей паузой, робко спросила:

— Деда, а домой-то Птаха так никогда и не вернулась?

— Почему не вернулась-то, было такое дело. Как-то Его Высокопреподобие отпустил ее на побывку в родную деревню. Тут и пригодились денежки, собранные за время службы. Привез ее домой кучер Епифан через много лет, когда никто уже и не ждал. Она в ограду только вошла, а уж полсела сбежалось поглазеть, что за барышня явилась? Повидалась со всеми, повинилась, рассказала о житье-бытье. А погостив, оставила денег родителям и старосте. С той поры, почитай, каждый год Птаха наведывалась в деревню и всегда с деньгами. За те деньги кому избы подлатали, кому крыши перекрыли, кому в нужде помогли. Потом школу да богадельню построили, новую церковь-красавицу выстроили. Стала деревня процветать, людям-то облегчение такое Птаха сделала!

Скоро быль моя сказывается, много воды в синей речке с тех пор утекло. И стала Птаха первой помощницей Его Высокопреподобия, почитай, за всей его казной следила, копеечка к копеечке — все ведала, за любую мелочь могла отчет дать…

Вы ужо, видать, догадались, что тот Епифан-то я и был? Ай, молодцы, пострелята, ничего от вас не утаишь! Много лет да зим с тех пор прошло, многое уж позабылось, а вот один случай, как сейчас, помню.

Ехали мы как-то из одного монастыря. Дорога неблизкая, петлями вокруг болот, среди лесов дремучих, мимо малых деревень с избами да плетнями. Видно, вспомнилась Птахе ее родина. То сидела да щебетала, рассказывала Его Высокопреподобию о денежных делах монастырских, а тут замерла, вдаль куда-то глядючи. Батюшка ее спрашивает, мол, устала, девонька, все в хлопотах да заботах? А она в ответ:

— Нет, батюшка, мы привычные. Задумалась — это да.

— А о чем думается? — улыбается батюшка.

Да и чего бы ему не улыбаться? Он заранее знал, кто чем дышит. Вот однажды я сидел да думал, отчего ж после разговора с ним люди, пребывавшие в горестях или погрязшие во грехах, духом возрождались да домой, как на крыльях, летели? А батюшка обернулся и говорит мне: «А я их исцеляю». Отвернулся и опять что-то писать стал в синей тетради. Господом был дарован ему дар прозорливости. Наверное, знал, о чем и Птаха в тот момент думала, потому и улыбался. И Птаха, зная о его прозорливости, засмущалась:

— Не смею, батюшка, отвлекать тебя своими глупыми мыслями.

— Нет уж, сказала, так продолжай.

Куда деваться-то, когда сам велит поведать о кручине? Рассказала все, как есть:

— Ты только не серчай, батюшка, я прекрасно понимаю, что все в руце Божией, на все воля Всевышнего. Но нет-нет, да вспомню, как мы с тобою встретились. Чуднó до сих пор, как все случилось. Я ведь хоть и малая пуговка была, а помню, что тятеньку с маменькой ослушаться бы не посмела. А в тот день как кто тянул меня за васильками. Помнится, показалось, что в моем сплетенном веночке не хватает синего цвета. Вот и пошла к тракту, там по обочинам такие цветы росли, как нигде больше. А тут и ты, батюшка, появился. Ведь мог бы мимо проехать, ан нет! Остановился, из кареты своей вышел, заговорил так ласково с простой девчонкой деревенской, махонькой. Да еще и с собой позвал. Ой, сердчишко-то мое как затрепетало!.. Тот тракт, дорога судьбу мою враз переменила, в движение привела. Кабы не ты, батюшка, кем бы я была теперь? Уж и гоню от себя эти мысли, а они все возвращаются. Скажи, пожалуйста, почему ты тогда остановился, ведь неспроста это сделал? Что увидел во мне?

— Если бы я тебя тогда не взял, через несколько дней тебя б, Птаха, не стало, — как-то просто, даже буднично ответствовал протопресвитер. — Но мне было разрешено изменить твою судьбу.

— Кем разрешено, батюшка?

— Моим Учителем.

— Господи!.. — Птаха, глубоко вздохнув, глаза рукой прикрыла, а потом кинулась руки ему целовать.

У каждого человека своя тайна с Господом, а у нашего батюшки — особенно. Уж как любил его народ за отеческую теплоту и вразумление! Только злые люди добротой нашего батюшки-протопресвитера воспользовались, а ведь уж стар был — не пожалели. Смута в империи началась. Помер наш батюшка, кормилец наш. Уж как мы горевали по нему, одному Богу ведомо. Сколько верст на руках служивые несли гроб-то до самой могилки, всю дороженьку устлали ельником. Похоронили сокола ясного, батюшку нашего, а мне велено было спасти ее, увезти из Питера подальше. Такова, значит, последняя воля кормильца нашего была… Душа-то до сих пор так по нему скучает. Русь святая, храни веру православную!

— А дальше-то чего было, деда?..

— Епифанушка, смотри-ка, мой малец под твои байки и заснул, — тихо сказала женщина. — Пойду в избу, уложу его.

— Иди, милая, иди, — вздохнул старик и опустил подбородок на скрещенные на палке руки. — Привез я Птаху-то в родные края, да и сам тут остался. Приглянулась мне тут Дуняша, душой к ней прикипел, женился, деток вырастили. Вот и живу тут, хлеб да щи жую. Так-то, ребятишки, жизнь Птахи сложилась, вашей землячки.

— А где она сейчас? — спросили сразу в несколько голосов.

Старик посмотрел вслед ушедшей в избу женщине и пожал плечами: «Кто знает? Может, тут рядом, может, дальше судьба унесла»…

                                    * * *

Мальчик проснулся до рассвета, когда ночная тьма медленно начинала рассеиваться, неохотно уступая место приближавшемуся рассвету. Казалось, что ночная темень уползает за реку, поджавши хвост, как испуганная собака…

Он любил эту горницу, где ему так славно жилось и игралось. Ему нравилось тут все: старинный бабушкин сундук, покрытый домотканой пестрой дорожкой, божница с иконами и лампадкой, которую бабуля зажигала в сумерках, комод с фигурными ручками, покрытый белоснежной кружевной накидкой. На комоде стояли фарфоровые фигурки пастуха и пастушки, еще какие-то хрупкие бабулины безделушки (мальчику их брать не разрешалось). И, конечно, пузатый глиняный кувшин, в котором всегда были цветы: весной и летом — свежие, а в холодное время — букет из ароматных засушенных веточек зверобоя, бессмертника и рябины.

Еще в горнице стоял резной буфет темного дерева с двумя тумбочками по сторонам, кучей ящичков, полочек со стеклянными дверцами, из-за которых выглядывали парадная сахарница, чайник, расписные чашки, в другой половине стояли стопкой тарелки. Этот хранитель семейного уюта таил в себе множество маленьких тайн. Например, сверху, с дальней полки бабуля доставала для мальчика лакомства — кусочек сахара или ириску. А еще в буфет частенько наведывался домовой — маленький старичок с длинной бородой в шапочке и лапотках. Мальчик сам видел, как он тащил оттуда кусочек печенья или конфету. Один из ящичков бабуля всегда запирала на замок, а ключик прятала в карман. Как-то случайно мальчик увидел, что бабуля клала туда потертую тетрадь или книгу в синей твердой обложке. А в другом ящичке лежало настоящее сокровище — бабулина чайная серебряная ложечка. Мальчику она так нравилась, что он все выпрашивал ее у бабули, когда они садились пить чай. Бабуля смеялась и говорила: «Вот помру, все твое будет, родной мой!». А мальчик, насупившись, отвечал: «Нет, ты лучше живи долго!».

Но больше всего мальчику нравилась его кровать, стоявшая напротив окна. Ложась вечером в постель, он поворачивался на бок так, чтобы в окне было видно черное бархатное небо, усеянное таинственно мерцающими звездами. Окно было его секретной дверцей в другой мир. Устроившись поудобнее на подушке, он глядел на звезды и мечтал о неведомых мирах и путешествиях. И утром, едва открыв глаза, он сразу видел за окном дорогу, убегавшую вдаль, блестевшую под солнцем речку и дальний темный лес…

Проснувшись перед рассветом, мальчик как обычно посмотрел на окно и замер от неожиданности. На подоконнике вырос огромный дуб, по краям от него простирался лес, где росли деревья поменьше и кудрявились кусты. Мальчик, внимательно вглядываясь в загадочный, выросший вмиг лес, заметил какое-то неуловимое движение. Приподняв голову с подушки, он не отводил пристального взгляда от леса: что же там движется? И вдруг увидел маленьких человечков в грибных шляпках на головах. Так вот кто там бегает — человечки-грибочки, этакие крепенькие боровички! Мальчик зажмурился и потряс головой, чтобы прогнать видение. Но, открыв глаза, он снова видел ту же картину: на подоконнике рос волшебный лес, а под дубом сновали туда-сюда маленькие человечки. «Что же они делают?» — заинтересовался мальчик. А потом неожиданно спросил себя: «А откуда они тут, зачем, почему я их вижу?». Ответ никак не приходил. Мальчик решил подойти к лесу поближе, чтобы лучше рассмотреть человечков. Вскочив с кровати, босыми ногами зашлепал к подоконнику, на котором только что видел чудесный лес и малюсеньких лесных жителей — боровичков. Ой, какое разочарование! Чем ближе он подходил к окну, тем бледнее становилось видение, дрожало и расплывалось, растворяясь в пространстве, перетекало за окно. Перед ним на подоконнике стоял столетник… «Нужно обязательно рассказать об этом бабуле, — подумал мальчик. — Как жаль, что она этого не увидела!»

Однако бабули не было дома: мальчик это понял сразу (он чувствовал ее с младенчества). Накинув на плечи бабулину кофту, он вышел на крыльцо, всматриваясь в рассеивающуюся тьму…

На берегу реки нетерпеливо переступал с ноги на ногу вороной конь, а всадник в черном плаще, наклонившись с седла, что-то говорил бабуле. Она отрицательно покачала головой:

— Дивья тебе (хорошо тебе) гарцевать по мирам да временам. Нет, даже не заикайся о том! Вон, давеча мальчонка опять ангелов во сне видел. Пусть все идет своим чередом, Учитель. Все, что нужно, помаленьку ему скажу, передам, что смогу. Но веры он будет нашей, православной, о другой и думать забудь! Прощай пока, храни тебя Всевышний, да береги моего мальца.

На крыльце бабуля увидела озябшего внука, обняла, прижала к себе, согревая.

— Бабуль, а с кем это ты у речки говорила? — неожиданно спросил внучок.

Бабуля оглянулась на реку: над водой поднимался туман.

— Окстись, родной, тебе померещилось. Пойдем-ка лучше в дом. Я и у речки-то не была, — и осеклась.

Внук смотрел на нее абсолютно черными глазами инквизитора и требовал знаний… в настоящем… из прошлого и будущего…

— Бабуль, расскажи, кто он? — совсем по-взрослому спросил мальчик.

Бабуля всегда ждала этого вопроса, но не думала, что это произойдет так рано: как ребятенку-то объяснишь вещи, которые не каждый и взрослый-то человек поймет? Но Кодекс Зова — зова памяти предков и прошлых жизней требовал: если тебе задали прямой вопрос, ты обязана ответить так, как считаешь нужным, но честно и прямо.

— У каждого из нас, внучек, есть свои Духовные Учителя, правда, не каждый о них знает…

— Этот человек на коне — Духовный Учитель? А кого он учит?

— Он много кого учит, — бабуля улыбнулась. — Но придет время, и он станет учить тебя. Он сам решит, когда ты будешь готов, а пока он наведывается в гости, присматривает за тобой.

— А у тебя есть Духовный Учитель, бабуль? — заинтересовался мальчик.

— Есть и у меня Учитель, как же без него?

— А почему он за мной присматривает? А я тогда кто, ученик, что ль? А чему он меня учить-то будет, расскажи, бабуль, ну, пожалуйста, расскажи…

— Пойдем-ка в горницу, родной мой. Ишь, застыл весь, как ледышка! — вздохнула бабуля. — Сейчас попьем чайку и… расскажу я тебе одну историю…

                                    * * *

Средневековье. Рим

В апартаменты Папского дворца вошли трое мужчин.

— Присаживайтесь, Ваше Величество, — Папа Римский в расшитой золотом мантии и тиаре, усыпанной драгоценными камнями, широким жестом обвел зал. — Чувствуйте себя, как дома.

Король, откинул пелерину, отороченную мехом выдры, поправил серебряную перевязь меча и присел в роскошное кресло.

— Ваш неукротимый охотник за ведьмами заставляет нас ждать, — ворчливо произнес государь и, постукивая ногой о мозаичный пол, добавил, — а время не ждет, мессеры!

— Простите, Ваше Величество, он прибудет с минуты на минуту, — тихо заметил Великий инквизитор в черной сутане с белым воротничком — колораткой, положив руку на крест, висевший на его груди. — Ворон прилетел полчаса назад.

— Ворон? — удивленно переспросил государь. — Вы хотите сказать, что он использует ворона в качестве курьера? Оригинал, однако! Посмотрел бы я на него, каков он в деле, да только заботы государевы не дают нам такой возможности.

Папа и Великий инквизитор тайком понимающе переглянулись.

— Не спешите делать выводы, Ваше Величество, — рассудительно заметил понтифик. — Он, действительно, лучший из лучших. Вы, сир, убедитесь в этом сами.

— Дай, Боже, чтобы вы, Ваше Святейшество, не ошиблись. Ошибок мы не прощаем! — вскочив с кресла, жестко ответил король. — Вы рассказали так много невероятного об этом охотнике за ведьмами, что повергли нас в изумление. Столь складно и искусно рассказанные небылицы создали впечатление, что мы беседуем с менестрелями. Или ваш охотник — чернокнижник?

Брови Папы поползли вверх, а лицо приняло удрученный вид. Великий инквизитор, дав знак понтифику не вмешиваться в дискуссию, спокойно ответил:

— Он — инквизитор высшего ранга, Ваше Величество. Вы — отважный воин, доблестный рыцарь и великолепный охотник. Смиренно прошу Вас ответить на вопрос: можно ли вступить в бой с врагом, не зная силы его армии и особенностей ведения боя? Можно ли начать охоту, скажем, на волка или кабана, не изучив его повадок и не владея искусно оружием?

Не дожидаясь ответа от удивленного таким поворотом дела монарха, Великий инквизитор, понизив голос, доверительно добавил:

— Да, Ваше Величество, наш охотник обладает весьма специфическим знанием и умениями, необходимыми в деле. Чтобы победить сильного соперника, нужно быть во сто крат умнее, сильнее и расчетливее, нежели он. Конечно, чему-то можно научиться, но у нашего охотника эти знания врожденные, отшлифованные великими учителями Святой Инквизиции. Позвольте заметить, что высший ранг в нашей Конгрегации присваивается очень немногим, а уж инквизиторов с врожденными способностями и вовсе можно пересчитать по пальцам. В тяжелейших испытаниях, выпавших на Вашу долю, это просто дар Божий, сир. Не упустите свой шанс удержать трон и сохранить жизни королевской семьи.

— Посмотрим, посмотрим, — пробормотал король в задумчивости. — Нам хочется надеяться, что неукротимый охотник именно таков, каким вы его представили, мессеры…

Пройдясь быстрым шагом по залу, он, отодвинув тяжелую портьеру, выглянул в окно и спросил:

— Здесь безопасно, мессеры? Наш разговор никто не подслушает?

— Ваше Величество, мы приняли самые строгие меры, чтобы сохранить конфиденциальность, — все также тихо ответил Великий инквизитор.

— Ну-ну, — неопределенно произнес король, положив руку на рукоять богато украшенного меча, и, заметив отворившуюся дверь, в которую входил секретарь понтифика, нетерпеливо бросил, — охотник, наконец, явился? Проси, проси же! Мы устали ждать!

— Инквизитор высшего ранга, глава Совета инквизиторов и сопровождающий! — распахивая двери, громко объявил секретарь.

В зал стремительно вошел седовласый мужчина крепкого телосложения в сутане и черном плаще с алым подбоем, за которым следовал молодой парень в сюрко с гербом инквизитора. Склонив голову в знак приветствия высокопоставленных особ, инквизитор произнес:

— Ваше Величество, Ваши Святейшества, приношу свои глубочайшие извинения за невольную задержку: пала загнанная лошадь. Я к вашим услугам и весь внимание.

Окинув взглядом вошедшего, король мгновенно оценил и стоимость одежд инквизитора, и его благородные манеры, и спокойную уверенность в себе. «Кажется, его достоинства нам не преувеличили, но мы еще проверим его в деле», — подумал он.

— Мессер инквизитор, в нашу страну пришла большая беда и разорение, — начал государь. — Некто, провозгласив себя почти королем, попирает наши законы, данные нам Господом, и мечтает увидеть себя на нашем троне. Скрепляя камни своего владения кровью наших вассалов, он вверг себя в ересь, сея смуту среди простолюдинов. Нашей жизни грозит смертельная опасность, а моя венценосная супруга пребывает в отчаянии. Мы глубоко озабочены теми событиями, которые творятся в наших краях дьявольским отродьем. Впрочем, сначала прочтите, что пишет епископ…

Секретарь понтифика передал инквизитору свиток с печатью на ленте, приняв который инквизитор высшего ранга тут же передал своему слуге. Почтительно поклонившись, молодой человек развернул свиток и начал читать, отчетливо выговаривая слова:

«Ваше Святейшество, обращаю взоры свои на Святую Церковь и молю Господа о помощи.

Полчища бесов вторглись, к ужасу нашему, в земли обители.

Последние десять лет творились в округе монастыря кровавые жертвоприношения, с коими мы с Божьей милостью справлялись, призывая Святую инквизицию и очищая паству от ереси и дьявольских козней, спасая их души.

Несмотря на наши многотрудные усилия, в последнее время проявления чародейства и ведьмовства становятся все более изощренными и жуткими. Умерщвление младенцев, наузы, иссушение ранее роскошных нив и садов, градобитие, похищение девственниц и другие беды обрушились на наши грешные головы.

По признанию безумной девы, найденной с переломанными костями у замка барона Венсана Монтеро, ее соблазнил демон и возлег с нею, а затем дракон унес ее в замок, где барон намеревался замуровать ее заживо в крепостную стену. Из бессвязных речей сей девы мы поняли, что барон одержим желанием объявить войну Его Величеству, имея все шансы на скорую победу с помощью демонокристалла и костей мертвецов…

Довожу до вашего сведения, что инквизитор, допрашивавший юродивую, на следующее утро был найден мертвым: несчастный был задушен, распят, а сердце его было выжжено. Ежечасный страх охватил паству, зреет смута. Нет возможности собирать налоги, ибо народ терпит нужду и голод…

С трепетом уповаю на Вашу мудрость и прошу защиты прихода и паствы, подданных Его Величества. Да хранит Вас Господь…»

Закончив чтение, слуга инквизитора передал свиток своему господину. Взглянув еще раз на текст, написанный епископом, инквизитор отдал письмо, заметив:

— Мрачное послание.

— Более чем мрачное! — поддержал его король. — Мы не можем спать спокойно, пока в нашей стране творит беззаконие слуга дьявола, истребляя и смущая наших подданных.

Государь, глядя в глаза инквизитору, пошел ему навстречу, продолжая речь:

— Знавал я одного из Монтеро: редкий был подлец, но богат, как Крез!.. Возмутительно, что Святая Церковь и Инквизиция не могут изобличить одного, двух ублюдков, сеющих страх, смерть и ересь. И при этом подбивающих наших вассалов к смуте против короля!

При этих словах он выхватил меч, направив острие в грудь инквизитору. Казалось, еще мгновение и король пронзит его, но… что-то пошло не так, как рассчитывал Его Величество. Не доходя пяти шагов до спокойно глядевшего на государя инквизитора, он будто споткнулся, налетев на невидимую стену. Меч дрогнул в ослабевшей руке и, если бы слуга инквизитора не подхватил короля, он бы рухнул на пол зала.

— Ваше Величество, — тихо проговорил слуга на ухо королю, — не советую приближаться к моему Господину, это опасно для вашей жизни. Немедленно уберите меч. Позвольте, я помогу вам добраться до кресла.

— Мы только хотели проверить, каков охотник за ведьмами в деле, — король, проглотив комок в горле, только кивнул головой, попробовал улыбнуться и рухнул в кресло.

— Это только малая толика его умений, Ваше Величество, — слуга поднес ему кубок воды.

— Санчо!.. — предупредительно окликнул слугу инквизитор. — Приношу свои извинения, высокочтимые сеньоры.

— Козни врагов наших неисчислимы, — король поднес кубок к губам и, едва пригубив, отставил его в сторону. — Его Святейшество нам много рассказывал о ваших достоинствах, мессер инквизитор. Теперь мы видим, что превозносили вашу духовную силу и качества истребителя ведьм не зря. Кажется, я могу доверить вам судьбу нашего королевства. Мы надеемся на ваши знания и преданность, ибо враг на этот раз оказался силен и коварен.

— Благодарю, Ваше Величество, за такую высокую оценку моих скромных возможностей, — поклонился инквизитор высшего ранга. — Я приложу все усилия, чтобы оправдать ваше доверие. Итак, к делу. Сколько времени у нас на подготовку и каковы мои полномочия?

— Времени… у тебя почти нет, инквизитор. Выезжаете через день. Полномочия — самые широкие, вот грамота Его Величества, которую, надеюсь, он немедленно и подпишет, — подвел итог Великий инквизитор. — Твое дело — подготовиться, найти виновника бед государя и осуществлять общее руководство сыском и дознанием. Чувствую, что без кровавой схватки здесь не обойдется. В саму битву лезть категорически запрещаю, знаю я тебя!

— Как только предварительное следствие будет завершено, сообщи, в чем корень зла. Его Величество поручил герцогу де Фортье оказывать тебе всемерную помощь, — добавил Папа Римский. — «Да будет имя Господне благословенно… Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Amen…»

                                    * * *

— …Вот этим инквизитором, охотником за ведьмами, и был ты, внучек. Только не в этой, а в той, давней, другой жизни…

Уж больно притих внук, даже дыхания не слышно. Бабуля взглянула на мальчика, подумав, не задремал ли? Но на нее глядели широко распахнутые ясные глаза ребенка.

— Бабуля, а разве у нас есть другие жизни?

— Есть, милый, и не одна…

   САНЧЕС РОБЕРТО НОРТОН РОХАС

Вечер выдался на редкость теплым и тихим. Как сказал мой Господин, затишье перед бурей. Совсем скоро мы увидим рассвет. Наверняка он окажется ярким, багрово-кровавым, и многим будут отпущены их грехи…

В такие вечера я думаю о том, что люди часто хотят оставить о себе память, какой-то свой след на земле. Но этот след обычно смывают волны времени и на том месте уже другие пишут свои имена. Только слово, оставленное на бумаге, время пощадит. Пройдут десятки лет, кто-то найдет мои письмена, узнает о моем Господине и обо мне, грешном, а какой-нибудь менестрель сочинит о нас славную балладу. Скорее всего, этого не случится, ибо те истории, которые оставляю в свитках, я и уничтожу при малейшей опасности. Этого никто никогда не узнает!

Зачем же я это делаю? Мой Господин приветствует культ писания. Он говорит, что в начертанном слове заключен ключ к познанию тайн бытия. Более того, не раз заставая меня с пером в руках, он как-то даже приказал: «Пиши, Санчо, пиши свои летописи! Начертание букв, складывание из слов фраз обязательны, дабы не потерять связь тела с душой и разумом». Я не понял тогда истинного смысла его слов, но запомнил. На всякий случай.

Вот я и строчу свои байки, когда выпадает свободное время. Но просто так мне это делать скучно. И я придумал себе игру, как будто сижу в таверне, ем луковый суп или жаркое, пью вино и рассказываю свои байки обывателям. А мои новые знакомые слушают меня, раскрыв от изумления рты. Итак, я начинаю…

— Буэнос тардес, почтеннейшая публика! Позвольте представиться: Санчес Роберто Нортон Рохас, к вашим услугам, сеньоры. Я пожелал вам приятного вечера по-испански, но это говорит лишь о том, что сейчас я в Испании. Мы много путешествуем, приходится общаться с разным народом, поэтому мой Господин немножко обучил меня языкам иноземцев. Вы спросили, кто мой Господин? Отвечу: я — слуга инквизитора. Мне двадцать четыре года, из них больше двадцати я с моим Господином.

Вам интересно, как меня угораздило попасть в услужение к сеньору, одно упоминание о котором вызывает у вас ужас и бессонницу? Я же вижу это по вашим лицам, не отрицайте! Скажу так: вы наслушались сказок от старух с окраин ваших селений. Добрее моего Господина только Его Святейшество Торквемада, слово чести! Это шутка, сеньоры. Я только спрошу вас: бывало ли, что ваш скот начинал корчиться в муках или переставали доиться козы и коровы, пересыхал единственный источник пресной воды, на полях не вызревали ячмень, овес или рожь, а на людей нападал мор? И куда вы шли за помощью? Конечно, в Святую Церковь, куда ж еще! Мой Господин — ревностный служитель церкви и этим все сказано. Скольких таких, как вы, он спас от колдунов и ведьм, не счесть. И многому я был свидетелем.

Вы все еще хотите услышать мою историю, как я стал слугой инквизитора? Я готов вам поведать об этом. Я мало что помню из своей младенческой жизни, но история появления в ней моего Господина врезалась в память навсегда.

Мы жили в маленькой деревушке невдалеке от мрачных, но величественных серых гор, покрытых пихтовыми лесами. Хорошо помню свою матушку, которая вечно хлопотала по хозяйству, немного помню старших братьев и сестру. Впрочем, к делу это не относится.

Однажды в дверь нашей лачуги, крытой соломой, вошел человек, одетый в черное. Штаны, верхняя рубашка — блио, плащ с капюшоном, мягкие сапоги и даже перчатки — все было черного, как безлунная ночь, цвета. Мои братья, бросив свои дела, мгновенно куда-то исчезли с перепугу. Я же играл на полу и, пристраивая одну щепку к другой, не обратил никакого внимания на вошедшего.

Понаблюдав за мной несколько мгновений, незнакомец позвал меня: «Санчито!». Я нехотя оторвался от игры и обомлел: на груди у человека на толстой витой цепочке висела такая игрушка, каких в наших краях отродясь не видывали. Сквозь щель в ставнях маленького оконца на игрушку упал солнечный луч, и она блеснула тусклым золотистым цветом. Откуда мне было знать, что этот медальон — знак принадлежности к святой инквизиции?

Слегка улыбнувшись краешком губ, незнакомец подхватил меня на руки и присел на скамью у стола — потолок был слишком низок для него. Я потянулся ручонками к блестящей игрушке и начал забавляться с нею. И тут в лачугу вбежала запыхавшаяся и растрепанная матушка. Увидев меня на руках у незнакомца, она замерла у распахнутой двери и стала торопливо поправлять волосы.

— Приветствую тебя, женщина, — сказал человек в черном и попросил воды.

Матушка схватила деревянную кружку и, зачерпнув из кадки родниковой воды, с поклоном подала ее незнакомцу. Напившись, он передал меня матери, а я, недовольный тем, что теперь не могу дотянуться до игрушки, заревел во все горло. Матушка сунула меня вошедшей в дом сестренке и спросила дрожащим голосом:

— Чего изволите, преподобный отец?

Он ткнул пальцем в мою сторону и негромко произнес:

— Собери Санчо в дорогу. Я его забираю, будет мне служить.

Матушка, завопив и заливаясь слезами, упала ему в ноги и, стоя на коленях, стала целовать ему руки. Незнакомец слегка отстранился:

— Ну, будет, будет! Не обижу, — из кармана он достал какую-то небольшую круглую штуку и, подержав над огнем очага, стукнул ею по двери лачуги. — Это моя личная печать, женщина. Кто бы теперь ни вошел в дверь, он увидит, что вы под моим покровительством. Да и деревушка ваша тоже…

Повернувшись к двери вполоборота, он добавил:

— Принесешь Санчо, как только он будет готов, к колодцу у дома старосты.

Тут я, хоть и был мал, сообразил, что меня ждут большие перемены. Я не хотел уходить в неизвестность один и стал лепетать, махая руками: «Пако, Пако!». Только матушка могла меня понять! Незнакомец внимательно посмотрел на меня и, вопросительно вздернув бровь, спросил у матушки:

— Где он?

Матушка не поняла вопроса, смутилась, затеребила передник:

— Кто «он», преподобный отец?

Незнакомец опять улыбнулся своей странной улыбкой, только краешком губ и, взглянув по сторонам, добавил:

— Твой сын, а мой слуга Санчито просит отдать ему друга Пако… из курятника.

— Санта Мария! — матушка всплеснула руками. — Как вы догадались, отец мой?! К курятнику иногда прилетает вороненок, с которым Санчо играет. Но как угадать, прилетит ли он сегодня?

— Прилетит. Посадите его в клетку и принесете туда же вместе с мальчишкой, — бросив на стол несколько монет, человек в черном вышел.

Вскоре с поля вернулся отец, которого соседи известили о визите незнакомца. Матушка мыла меня в лохани и с восторгом рассказывала отцу, как нам повезло, теперь наш Санчес Роберто Нортон Рохас выбьется в люди, будет служить самому господину инквизитору, а тот пообещал нам покровительство и дал денег…

Так я впервые услышал слово «инквизитор». И начались наши странствия и мое служение Господину. Хотя какое там служение? Я тогда был слишком мал и выполнял мелкие поручения, посильные для моего возраста. Потому просто сопровождал моего Господина, доставляя ему массу хлопот. Обычно, переезжая с места на место по долгу службы Святой инквизиции, он сажал меня впереди себя на коня. Приехав в какое-нибудь поселение, Господин подхватывал меня, уставшего до полусмерти, под мышки и отдавал первой встречной женщине со словами: «Привести в порядок, переодеть, накормить». Следом совал мне в руки клетку с вороном Пако и отправлялся по своим делам.

Я поначалу всегда боялся, что, сунув меня кому-то, Господин потом не заберет, потеряет меня. Удивительно, но мой Господин безошибочно находил меня везде: и в маленькой деревушке, и в большом городе. Не выдержав, я как-то спросил, как он меня находит? Господин показал странную штуку, притороченную к седлу нашей лошади:

— Видишь, Санчо, это компас. Подрастешь, будешь мне помогать делать такие приборы. Компас этот необычный, его стрелки указывают не на юг и север, а на человека, который обладает определенным потенциалом энергетики. Ведьмы, колдуны, продавшие душу дьяволу еретики — поле у них имеет бóльшую плотность. А вот у служителей Бога — бóльшую рассеянность. Проще говоря, кто на стороне Бога, тот имеет большое поле, но рассеянное в пространстве. У чернокнижников плотность поля большая, но размеры малые. Компас мне здорово помогает. Проезжаем по деревне, он показывает на человека, иногда на дом, где живет ведьма. Мы ее хватаем — и на суд инквизиции. А вот дальше самое интересное. Такой компас — штука уникальная. Я могу настроить его на любого человека, тогда стрелка покажет в ту сторону, где он находится. Кстати, и для охотника эта штука незаменимая, можно настроить на любую дичь: оленя, утку, кабана, лису. Помнишь, как мы ловили зайца для ужина? Вот так я и тебя ловлю, как того зайца, понял?

Я мало что понял из объяснений, кроме одного: мой Господин никогда меня не бросит. И вот тому подтверждение.

Лет пяти-шести от роду я подхватил лихорадку. Хозяева дома, где мы остановились, были в ужасе, думая, что у меня чума, и просили Господина сдать меня в госпиталь при аббатстве. Дней пять я метался в жару, бредил и только пил отвары, которые готовил Господин. Он не отходил от меня ни на шаг. Иногда в полудреме я видел, как он толчет в ступке какие-то снадобья, заливает их кипятком, смешивает, а потом осторожно вливает мне в рот. Гадость страшная — эти его отвары, скажу честно! Однажды ночью, почувствовав на лбу холодный компресс, я услышал, как мой Господин тихо шепчет: «Боже милостивый, услышь мою молитву. Санчито, сынок, открой глаза…». С трудом разлепив запекшиеся от жара губы, я ответил: «Я слышу тебя, отец…». Господин перекрестился: «Слава Всевышнему! Спи, сын мой, теперь я спокоен». С того времени я пошел на поправку…

Забегая вперед, дам вам, сеньоры, несколько, так сказать, зарисовок с натуры. Чем дольше я служил моему Господину, тем больше узнавал его. И каждый раз он удивлял и восхищал меня своей мгновенной и абсолютно непредсказуемой реакцией на события. Не из простого рода был мой Господин, ей-богу! С аристократами и с простолюдинами он вел себя, как равный, чего не скажешь о тех, с кем он встречался. Его боялись и избегали, стараясь держаться как можно дальше. Оно и понятно, каких только ужасов не рассказывают сплетники об инквизиторах и охотниках на ведьм, часто совсем без оснований.

Не было ничего, чего бы он не знал или не умел. Он даже с нашим вороном Пако умел говорить так, что птица его понимала. При необходимости Господин использовал Пако, как почтальона, и птица всегда возвращалась с ответом.

Был еще один забавный случай. Мы остановились на ночлег в занесенном снегом урочище. Пока я обустраивал место ночевки, распрягал лошадей, разводил костер и таскал охапки еловых веток для ложа, Господин стоял на холме, лицом к заходящему солнцу. В такие минуты беспокоить его было нельзя. Я набрал снегу в котелок и подвесил его над костром. Когда вода закипела, Господин вернулся к костру, протянул озябшие руки к огню и спросил:

— Ну, что, Санчес Роберто Нортон Рохас, чем сегодня угощать будешь?

Я пожал плечами:

— Кипятком, Господин… Больше ничего нет. Я не рассчитывал, что мы так задержимся.

— Да уж, с этой рыжей бестией в Вайсдорфе пришлось повозиться, зато господа инквизиторы без доказательств увидели ее богомерзкое нутро: «Ворожеи не оставляй в живых». И ведь не раскаялась, чертовка, — проворчал Господин. — Значит, кипяток? Тогда будем считать, что у нас пост.

Порывшись в карманах плаща, он достал пару сухарей и один из них протянул мне.

О, как меня восхищали карманы плаща моего Господина! То он извлекал из кармана горсть монет, то мешочек с какой-нибудь ароматной травой или кореньями, то клочок бумаги и бутылочку чернил, то фляжку с целебным настоем, то стилет или нож в чехле. Я уже не говорю о Библии, серебряном распятии, флаконе святой воды и розарий — четках особой красоты. Казалось, что карманы плаща бездонны и всегда в них есть то, что нам необходимо в эту минуту. Извините, я отвлекся. О моем Господине и его достоинствах я могу говорить часами.

Итак, он протянул мне сухарь. Отломав кусок, я позвал Пако, сидевшего на сосне. Наклонив голову набок, ворон удивленно разглядывал скудный ужин, а затем шмыгнул в свою клетку, порылся клювом в какой-то щели и подлетел к Господину. Каркнув, он бросил ему под ноги золотой солид.

— Ты погляди, какой хитрец! Эй, тварь божья, а ну скажи, что мы можем купить в этой глухомани? Где ж ты его нашел, Пако? Воровать — грех, — Господин рассмеялся так громко, что с ветвей ближайшей сосны сорвался снег и упал на землю.

Ворон обиделся, взмахнул крыльями и улетел в темное небо. Господин проводил его взглядом и кинул мне солид: «Лови! Ты хозяин птицы, тебе и владеть золотым».

Когда мы уже почти спали, согревшись кипятком, раздалось шумное хлопанье крыльев.

— Санчо, кто-то спугнул птицу, — негромко произнес Господин, всматриваясь в темное, усеянное звездами, небо. — Да это же Пако! Только как-то странно он летит, будто кувыркается в воздухе.

К нашим ногам с высоты шлепнулась примороженная рыбина, а Пако с веселым «крух, крух» опять уселся на сосну. Как ворон понял, что мы голодны, одному Создателю ведомо, но поужинали мы знатно. Только вот спать пришлось совсем мало…

…Когда мне было лет девять-десять, мы посетили небольшой северный городок. Господин оставил меня на Ратушной площади стеречь наши пожитки, а сам пошел в базилику. Оставшись один, я первым делом выпустил полетать Пако и стал глазеть по сторонам. И тут меня окружила ватага местных мальчишек, настроенных явно недружелюбно.

— Эй, ты чего тут стоишь? Откуда ты здесь взялся? Здесь наше место, убирайся вон!

Я молчал, размышляя, что ответить. Не успел я опомниться, как вся ватага кинулась на меня и сбила с ног. Драка была жесткой, клянусь святым Мартином! Получив очередную оплеуху, я увидел мальчишку, который схватил наш дорожный мешок. Я рассердился: как он посмел притронуться к вещам моего Господина?! В голове как будто что-то щелкнуло, и вспомнились слова, сказанные Господином совсем по другому поводу: «Используй то, что находится рядом с тобой!». Уклоняясь от ударов, я дотянулся до метлы, стоявшей у стены дома, и начал бестолково размахивать ею во все стороны, стараясь достать противников. Получив удар по голове, воришка охнул и, выпустив из рук мешок, осел на землю. Хватая мешок, краем глаза я заметил, что Пако спикировал сверху и долбанул своим железным клювом в макушку зачинщика драки. Еще несколько мгновений я махал метлой, но вдруг понял, что мальчишек уже нет. Обессиленный, я прислонился к стене дома. И только тут заметил моего Господина. Он стоял неподалеку, скрестив на груди руки, и наблюдал за мной. На его плече удобно устроился Пако. Честно признаюсь, я перепугался. Больше всего в то время я боялся вызвать недовольство Господина. В таких случаях он в недоумении качал головой и восклицал: «Ну, ты, Санчо, красавчик!». Это слово он произносил как-то странно, с рычанием, вот так: «Крррасавчег!». Раскатистое «рррр» и его горестная интонация казались мне почти сказочным заклятием, способным превратить меня, например, в червя или жабу. Ну, подумал я, сейчас мне влетит за драку так, что «Санчо-крррасавчег» покажется манной небесной!

Мой Господин с непроницаемым выражением лица повел плечом, Пако взлетел в небо. Подойдя ко мне, Господин взял меня за руку, подвел к фонтану, смыл с лица кровь и грязь. Отряхнув пыль с моей одежды, он тихо сказал: «Санчо, ты — слуга инквизитора! Ты должен уметь защищать своего хозяина. С завтрашнего дня начнем».

И начали мы обучение, как сказал Господин, «с самого простого»: я должен был научиться чувствовать его на расстоянии, ощущать дух инквизитора на вкус, запах, слух, если угодно, цвет. Да уж, до сих пор мурашки бегут по коже при воспоминании об этом «простом» задании. Вам любопытно, как проходили занятия? Я бы на вашем месте тоже спросил об этом, ибо мало кто представляет, каков инквизитор высшего ранга в роли ментора. Постараюсь быть предельно честным.

Утром мой Господин приказал «чувствовать его» на протяжении дня, где бы он ни был. При этом я не освобождался от своих обычных обязанностей: притащить дрова и свежую воду, разжечь огонь в очаге, накормить и почистить лошадей, привести в порядок одежду, доставить заказанные у ремесленников и торговцев вещи, сопровождать Господина в ратушу, храм и другие присутственные места. А еще принести еду из бли