автордың кітабынан сөз тіркестері Картография неведения: мистицизм, психиатрия, нейронауки
Евгения Торчинова «Религии мира: опыт запредельного».
Первым шагом по изменению отношения к больным стало известное и запечатленное в живописи снятие цепей в двух крупнейших лечебницах Парижа: мужской — Бисетр (1793) и женской — Сальпетриер (1795). Кроме того, Пинель учредил для больных трудотерапию, разрешил прием горячих ванн и настаивал на проведении большего времени на свежем воздухе. Но главным его достижением была попытка систематизировать подход психиатрической терапии посредством морального лечения [262]. Свои идеи он изложил в «Медико-философском трактате о психическом расстройстве или мании», книге, достаточно много места уделяющей проблеме религии. Согласно Пинелю, и тут он рассуждает вполне в духе эпохи Просвещения, есть здоровые и нездоровые формы веры, и те болезни, которые проистекают от страстных религиозных убеждений, чаще всего оказываются самыми трудноизлечимыми. Поэтому свою моральную терапию он предполагает сделать максимально арелигиозной. Вот что он пишет:
Я бы исключил все предметы, имеющие отношение к религии, все картины и все книги, в которых есть ее следы. В определенное время для больных были бы организованы чтения по философии… Я бы противопоставил некоторые черты жизни древних философов или великие деяния гуманизма и патриотизма благочестивой ничтожности и странным заблуждениям святых и отшельников. Наконец, я бы организовал ситуации, в которых воображение [больных] было бы сильно потрясено в направлении, противоположном их химерам [263].
В ходе реформ, привнесенных Французской революцией, возникает и новое отношение к психически больным. Алиенизм как система изначально был основан на идее отчуждения больных от семьи [261]. Согласно идеологеме Фуко, это было связано с появлением институтов тотального контроля, исторически же все было несколько иначе. Психически больной до появления алиенизма — это чаще всего существо, ведущее полуживотный образ жизни, нередко посаженное на цепь или запертое в подвале дома родственниками, чтобы оно не мешало остальным вести нормальную жизнь. Это существо редко получало еду, а его тело покрывали пролежни, язвы, иногда некоторые органы просто атрофировались. Чтобы вернуть больным человеческий облик, и стала вводиться система государственного алиенизма, дабы под общественным присмотром у больных было больше возможностей и ухода. Изначально алиенистские учреждения были лишь местом содержания, но с новыми веяниями Французской революции возникла идея сделать из учреждений эффективные лечебницы, а не просто места содержания больных. За ее реализацию взялся Филипп Пинель (1745–1826) — основатель современной психиатрии
На фоне таких изменений в системе диагностирования возникают новые категории. Истерия отделяется от неврастении. Если первая — проблема неудовлетворенных женщин, то вторая — респектабельный диагноз серьезных мужчин, которые, как городские трудолюбивые жители, быстро приводят свою нервную систему к разладу и должны основательно лечиться. Разработчик диагноза, американский врач Георг Миллер Бирд, считал эту болезнь побочным продуктом американской исключительности. В 1873 году возникает идея нервного истощения (Anorexia Nervosa), модного диагноза самых известных деятелей тогдашней культуры [258], просуществовавшего более 50 лет.
Если болезнь — лишь игра, лучшее лекарство — полное игнорирование и обличение эгоистичной лжи. Этот процесс накладывается на торжество строгой викторианской морали, где женщина — «продукт и заложница своей репродуктивной системы» [257]. Картер был убежден, что любое сексуальное возбуждение имеет эмоциональный эффект и ведет к расстройствам работы мозга. Возможный исток болезни — растрата внутренней энергии. Следовательно, в 1840–1890‑х годах распространяется лечение с помощью хирургического вмешательства: клитороктомия, овариотомия
К середине XVIII века в сферу нервных болезней приходит то, что сейчас мы назвали бы маркетингом. Джордж Чейни выпускает книгу «Английская болезнь», в которой делает истерию модным диагнозом. План Чейни был прост: англичане склонны к меланхолии, следовательно, истерия может быть английским сплином, и это неплохо, ведь болезни подвержены «самые живые и сообразительные от природы люди, чьи способности наиболее ярки и духовны, чей гений наиболее остер и проницателен» [253]. Таким образом, болеть нервными расстройствами становится модно, что особенно проявляется в кругах обеспеченных людей. В эти же годы меняется мода на практики лечения: если раньше все сводилось к стандартным формам очищения организма (диета, кровопускания), то теперь акцент смещается на укрепление и успокоение. Возникает идея расстроенных нервов, которым требуется покой, и приходит мода на лечение на водах (в первую очередь в немецких Альпах) как идеальное средство от нервных болезней и на частные лечебницы — удаленные от суеты дома отдыха на природе. Диагноз обретает популярность.
«Einheitspsychose, эндогенная депрессия, психоз, меланхолия, депрессивный невроз, нервы… Какой же это запутанный исторический клубок! Что угодно, но точно не прямая линия, в такой области, как медицина, где предполагается прогресс и постепенное накопление знаний. Роб Спитцер заносит ручку — и вычеркивается сотня лет психопатологического совершенствования. Крепелину приходит в голову блестящая идея — и тысячелетний дискурс о меланхолии исчезает. Если когда-либо и была область, где знания не накапливались, а традиции существовали просто для того, чтобы быть отброшенными, то это психиатрия. И все же это лучшее, что мы можем предложить на данный момент» [242]. Таким образом, для Шортера ни одна из моделей не является безупречной — все они напрямую связаны с культурными модами и конъюнктурой.
Внутренний мир — прежде всего субъективное пространство, о процессах, протекающих в нем, может судить лишь сам субъект (и то, как показывает история, с относительной уверенностью).
. Необходимо отметить, что психиатрия в данном контексте чрезвычайно интересный объект для исследования. Во-первых, в особенности сегодня, она воспринимается обществом как вариант hard science, науки, имеющей незыблемые эмпирические основания. В то же время то, что работает она с внутренним миром человека, обусловленность которого биологией вовсе не очевидна, ставит ее на границе между гуманитарным и естественно-научным мировоззрениями