1. В путь
Рынок шумит на все голоса: торгуется, рычит, блеет, кукарекает. Хлопоты утренние, самое время для торговли, потому как день обещает быть очень жарким.
Баян стоит у коней, мается, дожидается.
Ясена вышла из-за ивовых ширм, внимательно оглядела рынок.
Баян, утирая лоб спросил:
— А где матушка Пелагея?
— Нету, отошла видать. Обождём.
— Уф-ф, жарища!!
Ясена отвязала от седла кожаную флягу, протянула шуту.
— Испей Баянушко, водицы с ягодками. Жарко сегодня.
— О, самое время! Я свою дома забыл. Что-что, а флягу никогда не забывал, а тут, забыл. Видать, отвлëкся.
— Пей, пей сколько хочешь, у меня запасная есть.
— Благодарствую, княжна!
Баян с удовольствием испил прохладного напитка. Вернул флягу.
Молодая женщина серьёзно взглянула на шута, молвила:
— Обождём малость, отошла куда-то, Пелагея-матушка…
Баян широко зевнул:
— Обождëм… Ох!.. — пошатнулся, устоял. — Сомлел на жаре, в постельку бы сейчас… да хоть в конюшню… на сенцо… В прохладу…
Глаза шута смыкаются, веки тяжестью наливаются. Как ни силится Баян, а дремота овладевает им: ласковой кошкой заползает под шапку; обвивает аки одеяло пуховое. Хоть, прям тут на землицу ложись да засыпай.
Шут потерял равновесие и Ясена тут же подхватила его под руку:
— Пойдём Баянушко, туда. Присядь-присядь на лавочку, к стеночке прислонись… Солнышко поди, напекло. Посиди немного, отдохни с дороги.
— Присяду, отдохну…
— Отдохни, отдохни. Вздремни, коль хочется, разбужу как назад соберусь…
Баян, кое-как уселся на широкую лавку на двух поленьях, прислонился спиной к сосновому столбу, с ухваченной к нему ширмой из ивовых прутьев, и тут же провалился в сладостную дрëму.
Жена Колояра заботливо поправила шапку на его голове, сдвинула на глаза, и попутно оглянулась, не наблюдает ли кто за ними?
Народ на рынке занят своими заботами: кто продаёт, кто покупает, а кто просто прогуливается, приценивается к нужным товарам. А кто-то, как Баян, присел и дремлет в ожидании, либо отдыхает с дороги. Не гонят от лавки, знать всё по делу. Пущай путник отдыхает.
Только один человек, прячась в густой тени торгового дома, приглядывает за княжной, не сводит с неё единственного карего глаза.
К этому одноглазому высокому человеку, присоединился ещё один — низкорослый рыжий крепыш. Слегка кашлянул, привлекая внимание, спросил негромко:
— Слышь, Фома, а может счас за Быструху спросим? Возьмём деваху, и княжич всё своё добро сам за неё отдаст. А? Шелуха, не зря предупредил, мол, опасно с ним напрямую биться, больно шустрый.
Одноглазый скривил рот:
— Не шустрее стрелы.
Крепыш кивнул:
— Угу. Так чего делать-то будем? Руки чешутся за братка поквитаться.
Одноглазый стрельнул взглядом по рынку:
— Тише едешь, дальше будешь.
Помолчали, наблюдают за княжной.
Крепыш вдруг усмехнулся:
— Слыхал весть великую?
— Какую?
— Да ты чё?! Преподобный Сергий Радонежский на войну всех благословил, и все православные встают на защиту земли Русской от басурман и латинян. Идут войска русские навстречу Мамаю. Токмо, у ордынцев-то силы поболе будет, да и литовский князь Ягайло, с войском огромным идёт на помощь Мамаю. Русь-матушку меж собой поделить хотят. Одна половина Мамаю отойдёт, другая — Ягайле достанется.
Одноглазый усмехнулся, проворчал:
— Литовец Ягайло ухитрился в жёны взять польскую королеву Ядвигу. Теперича, он полноправный властитель Польши и Литвы. И всем нехристианам приказал принять католичество. Так что, энто не просто война. Видать, Русь православная кончается. Не устоит князь Московский. — одноглазый хищно зыркнул в сторону княжны. — Скоро, Русь-матушка токмо католической да мусульманской станет. Всё к энтому идёт.
Крепыш поднял голову, глянул пристально на главаря.
— А ты, Фома, всё Перуну кровь поливаешь?
Одноглазый усмехнулся.
— А ты, Зацепа, всё Дажьбогу пшеницу сыплешь?
Оба рассмеялись.
— Пущай Мамай да Ягайло Русь делят. У нас свои дела. Энтот городок не Тверь али Суздаль, должник не затеряется. Вернёмся, и, коли жив останется, за Быструху спросим. Мы своё всё равно возьмём. Война бедных богатыми делает. Сначала мародёрка, а потом…
— Хренодёрка!!
— Да, опосля за братка поквитаемся.
Ясена тем временем привязала коней, и скрылась за ширмами сестры Пелагеи.
Оба ушкуйника молча растворились в густой тени торгового терема.
Ясена вошла под натянутый полог и порывисто подошла к сестре.
Пелагея прошептала:
— Заснул?!
— Заснул, заснул…
Ведунья взяла за руку:
— Ох сестрица, тяжко на душе. Боюсь за тебя. Может не надо к старому-то возвращаться? Люди мы с тобой не простые. Крестилась ты, с мужем в одной вере. Семья у тебя нынче, всë по-новому, живи да радуйся. Чего вдруг к старому-то потянуло?
Ясена сжала губы, постояла немного, глянула через прутья на улицу, молвила:
— Как женой Колояра стала, так счастлива. Каждый день для меня новый и светлый. Да видать за счастье и жертва надобна немалая. Моë счастье, и жертва за него моя. — Ясена порывисто повернулась к сестре: — Как из Рода ушла, грядущее по своему желанию видеть не получается, но грядущее само находит меня видениями внезапными, видениями страшными, — она схватила руки сестры, взгляд тревожный: — Пелагеюшка, сестрица любимая, сама видишь, что вокруг творится. Боромир войско собирает, скоро в путь тронется, встанет он под знамя Дмитрия Московского. И видение было мне, как наяву было!!
Солнечный луч отразился в кадке с водой и вспыхнул ярким воспоминанием.
Сидит Ясена на коне, смотрит на Поле Куликово, видит, стоит войско ордынское, супротив него войско русское, и видит она, что в спину войску рус
