автордың кітабын онлайн тегін оқу  Хикикомори. В тишине моей комнаты

Софи Каркен

 

 

 

 

 

В книге имеются упоминания Instagram («Инстаграм») и Facebook («Фейсбук»), которые являются частью компании Meta. Деятельность американской транснациональной холдинговой компании Meta Platforms, Inc. по реализации продуктов — социальных сетей Facebook и Instagram запрещена на территории Российской Федерации.

 

 

 

 

 

 

Хикикомори (яп.) — люди, чаще всего молодые, которые не выходят из своей комнаты или квартиры в течение недель, месяцев и даже лет.

 

Пролог

5 февраля 2024 года

Байя

Ку-ку, красотка, ну когда же ты ответишь?

Наши сообщения улетают в пустоту. Если я в чем-то виновата, так и скажи. Если хочешь, чтобы мы тебя не трогали, напиши. Мы волнуемся, малышка.

Крепко обнимаю,

Бабу.

 

Леора

Эй, Саш, ты там жива вообще?

Подай знак. [эмодзи: бьющееся сердце, призрак с высунутым языком]

 

Матье

Держись, Хаски, ты справишься. Сил тебе и отваги! [эмодзи: огонь] Где бы ты ни была, надеюсь не очень далеко, мы о тебе помним.

Давай отпразднуем твою днюху. Ну, если ты, конечно, не на Аляске…

 

Тетя Алиса

Саша, ангел мой, я знаю, что тебя гнетет.

Но ты ни в чем не виновата.

Твое молчание так давит, давит, давит…

Люблю тебя,

Тетялиса (как ты звала меня, когда тебе было 3 года).

 

Сэм

Эй, Хаски,

похоже, ты свалила? Мой папашка сказал, ты в Канаде. Или в Англии, я как-то не понял. Адрес он не дал. Когда вернешься? Хватит дуться!

 

Зои

Держись, Саш!

Это мы накосячили. Ну правда!

И чего я встряла?

Предки говорят, это Дарья меня подбила.

Она та еще вредина. [эмодзи: в оригинале волосатый черт]

Скажи, чем тебе помочь. Похоже, ты уехала.

Ну ты же простишь меня когда-нибудь?

 

Анита

Привет, Саша. Я послала тебе два «мыла», ты получила? Завтра в школе будет небольшое мероприятие в его память. Ребята написали коротенький текст. Если хочешь, я тебе его пришлю. Очень трогательный.

Анита.

 

Кому: Саше Вотье

От: Бабушка Мартина

 

Взрослая моя девочка,

как ты сейчас? Думаю о тебе, ведь прошло уже больше восьми месяцев. А еще потому, что через десять дней твой день рождения.

Очень хочу, чтобы ты прочитала мое сообщение. Мне только и осталось, что надеяться, я уже ни в чем не уверена.

Даже в том, что ты его откроешь.

И уж тем более что ответишь…

Впрочем, это не обязывает тебя ни встречаться со мной, ни вообще к чему бы то ни было.

Но если ты не ответишь, как же я тогда узнаю, читаешь ли ты мои сообщения…

Стены между людьми растут так быстро и незаметно — глазом моргнуть или охнуть не успеешь!

Знаешь, я часто вспоминаю Берлинскую и всякие другие, что как-то вдруг построились — вот так, опа, — а никто вроде и не хотел.

Иногда они даже не больно-то и высокие. Достаточно просто колючей проволоки — и никто не сможет их преодолеть.

Ты моя первая внучка, Саша.

Я не пропустила ни одного твоего дня рождения. С твоих пяти лет я пеку для тебя свой замечательный рулет со свежей клубникой и сахарной глазурью.

Твой любимый.

А как быть в этом году? Я хотела подарить тебе деньги, чтобы ты могла посмотреть мир. Или новые наушники, но первый вариант мне нравится больше.

Как поступить? Скажи мне, моя взрослая девочка! Как бы мне хотелось снова обнять тебя.

Знаешь, я ведь не вечная.

Твоя бабуля Мартина.

 

P. S. Нельзя постоянно отталкивать протянутые к тебе руки. Не погружайся во тьму, Саша, в темноте видят только кошки. И постарайся выйти к своему дню рождения. Я со своей скрюченной поясницей заказываю все заранее через интернет. Спасибо, детка моя.

 

Глава 1

В комнате, 5 февраля 2024 года

Скрип… ш-ш-ш… Скрип, ш-ш-ш…

Саша приподнимается на локтях.

Садится в кровати.

Скрип ступенек, шорох атласной ткани.

Шуршат-атласные-штаны-поднимающейся-по-лестнице-матери.

Тудум-будум, тудум — бешено колотится сердце.

Бряк-дзынь. Бряк-дзынь. Бряк-дзынь. Бряк…

Завтрак на подносе.

Чугунный чайник ударяется о кружку.

При каждом шаге — стук металла о керамику.

 

Через четверть секунды скрипнет последняя ступенька.

Ну вот: скри-и-ип.

Саша, как тряпичная кукла, валится на матрас, сует руку под подушку и хватает телефон.

 

7:08.

Как такие слабые звуки смогли разбудить ее, если она не реагирует даже на грохот мусоровоза под окном? Неужели темнота делает слух избирательным? Или это затворничество так искажает восприятие?

 

Саша скользит под одеяло и натягивает его до самых бровей.

Теперь она как ракушка. А точнее, рак-отшельник в зимней спячке. Она выброшена на пустынный берег, о который разбиваются волны.

Или как сжатый кулак, чтобы ничего не чувствовать и не страдать больше.

 

В щель под дверью проникает запах материнских духов. «L’Heure Bleue» от «Герлен» [1] — струя жасмина, миндаля и ванили. Просто цунами.

Остается ждать, когда этот тайфун утихнет, а джинн вернется в лампу Аладдина. Ждать, когда ваниль и горький миндаль отступят.

Слишком поздно.

Быстро задержать дыхание. Закрыть рот и все, что выше и ниже: нос, уши, горло. Весь этот набор для лор-кабинета.

 

Тук.

Глухой стук подноса о дверь.

Перевод: «рум-сервис, завтрак подан».

Теперь матери хорошо бы и уйти. Заодно прихватив запах горького миндаля и чувство вины.

Но так никогда не бывает.

Саша знает, что мать снова заладит свое. Уже в сотый раз.

Тук-тук-тук. ТУК-ТУК-ТУК-ТУК.

— Саша? Солнышко?

И дальше как по нотам:

«Ты выспалась? Проснулась? Как ты? Хочешь апельсинового сока? Пожалуйста, попробуй… Давай, у тебя получится».

И так каждое утро. Одни и те же слова. Правда, с вариациями: томатный сок, ананасовый, просто стакан воды.

Вот уже восемь месяцев.

— Я тебе сделала омлет с корицей. И тосты с топленым маслом. И положила немного меда… Если вдруг… В общем… Вчера я слышала, что ты кашляешь… Саша? Ты мне ответишь?

Затем короткая пауза… у-уф. Вздох отчаяния.

Мать почти прижалась губами к двери:

— Малышка?

Саша сворачивается клубком под шатром из одеяла. В своем запахе. В своей тишине.

Она хотела бы ответить. Пробурчать что-нибудь. Хотя бы пискнуть или кашлянуть. Но ни один звук не пробивается сквозь комок в пересохшем горле.

Восемь месяцев назад ее тело объявило забастовку, а вместе с ним ее внутренности, губы и голосовые связки.

— Солнышко, ты подумала о том, что я говорила? — не сдается мать. — О своем дне рождения? Шестнадцать лет все же полагается праздновать! И твоя сестренка так ждет…

Эта ее манера вечно приплетать сестренку… Она пытается внушить, что ее дорогая малышка Эльза мечтает только об одном — поздравить свою сестрицу-чудовище.

Мать буквально топит Сашу в чувстве вины, словно улитку в кипящем масле.

Ох… Вздох смирения за дверью.

Крак… ш-ш-ш… Крак, ш-ш-ш…

 

Наконец-то одна.

 

Восемь долгих месяцев она живет затворницей. Будто безумная принцесса в своей башне, сказочная проклятая героиня сказок, темная версия Белоснежки в гробу. Вот уже восемь месяцев она не вытирает о коврик на пороге свои мартинсы, не ощутила дуновения ветра на лице, не произнесла ни слова, не встретилась ни с чьим взглядом, если не считать комаров и бабочек за окном.

 

Лежа в кровати, Саша часто смотрит на дверную ручку, блеск вызывает резь в глазах.

Иногда она думает, что если схватиться за нее, то нить жизни мгновенно прекратится, перерезанная ножницами богини судьбы. Это сделает Морта, третья богиня судьбы из древнеримской мифологии, которая сражает наповал.

 

Бывают дни, когда Саше невмоготу смотреть на эту ручку. От одной мысли о том, чтобы прикоснуться к ней, у нее возникает чувство, будто она падает в бездну, начинает бешено колотиться сердце, стучат зубы и к горлу подступает ком. Тогда она открывает шкаф, выворачивает пластиковые пакеты, зачем-то шарит в собственных карманах, встряхивает одеяло, заглядывает под кровать, вытаскивает оттуда банку с клубничным пюре или рассыпавшееся печенье. А поднос с завтраком так и остается за дверью.

 

7:45.

Саша перелезает через груду валяющейся возле кровати одежды и пробирается вглубь комнаты. Одиннадцать квадратных метров, вместе с душем и туалетом. На письменном столе — маленький принтер, тюбики с гуашью, кисти, папка с бумагами. Под столом — микроволновка. У двери — гитара, которую она сто лет не брала в руки.

 

Восемь месяцев вселенная умещается в ее пещере. Она как доисторическая женщина, покинутая своими сородичами, охотниками-собирателями, которые ушли за добычей.

А у нее есть своя стратегия выживания.

Справа от кровати она выстроила жестянки из-под колы и других газировок с аккуратно срезанными крышками. У каждой своя функция: одна — пепельница, другая — портсигар, есть стакан для карандашей, контейнер для табака, настольная урна, банка для таблеток от головной боли, еще одна для лекарств от желудка… Она наизусть знает их порядок и находит не глядя, как пианист черные и белые клавиши.

Вот и сейчас она на автомате взяла сигарету, проглотила таблетку, затолкала в нужную банку кожуру от мандарина, намазала руки кремом. Сыграла свою партию без нот.

Если ей что-то нужно, она записывает свои требования на отрывном листке приколотого к стене над столом блокнота и раз в неделю подсовывает его под дверь для сведения родителей.

 

Обычно Саша не двигается, пока не услышит щелчок замка входной двери. Иногда мать перед уходом довольно громко, чтобы она услышала, кричит:

— Все хорошо? Тогда мы ушли. До вечера!

В определенные дни Саша различает веселое топотание сестры, ее смех, звук поцелуев и вопросы:

— А чего Саша не выходит? Чего она теперь не забирает меня после дзюдо, как раньше? Когда я ее увижу?

Тогда Саша прислушивается, стараясь уловить ответ:

— Все еще болеет… Но уже скоро…

Время от времени вмешивается отец. Чтобы звук точно дошел до нее, он во все горло орет: «Ну что, принцесса, еще не вышла из своей башни?» «Эй, монашка в келье! Как дела, затворница?» «Небось, там уже воняет. Смотри, тараканов еще разведешь!»

На эти гадкие речи обычно реагирует материнский голос: «Хватит! Замолчи, пожалуйста! Ты думаешь, у нее есть выбор?»

Сегодня утром ничего подобного. Только обычное: «Идем!»

 

Затем — ЩЕЛК и двойной поворот ключа.

КЛИК-КЛАК.

Этого-то сигнала Саша и ждет. Он означает, что она одна и может отважиться выйти из комнаты, не рискуя встретить родных.

Дом погружается в тишину.

 

На всякий случай Саша несколько минут выжидает, вдруг Эльза забыла пенал или, как вчера, сумку со спортивной формой. И только потом отодвигает массивный деревянный сундук, блокирующий дверь в ее комнату.

У Саши никогда не было ключа.

Как-то ночью ей приснилось, будто отец сделал слепок замочной скважины, засунув туда размягченную жевательную резинку. Впоследствии она узнала, что именно такой способ используют грабители, чтобы выяснить приходы и уходы жильцов.

С тех пор она боится.

Постоянно боится. Боится дверной ручки, стакана для зубных щеток.

 

Она, опустив руки, стоит перед дверью в длинной черной футболке в белую полоску. Тудум. Будум.

Саша закрывает глаза. Снова открывает.

Ну же! Смелей!

 

ЩЕЛК. Ручка резко опускается, дверь распахивается. Саша наклоняется, поднимает поднос с едой, захлопывает за собой дверь, ставит поднос возле кровати, выпрямляется, плотно придвигает сундук к двери. Глубокий вдох. Выдох.

 

Кофе уже чуть остыл. Она делает маленький сладкий глоток.

 

8:25.

Саша раздвигает две пластинки жалюзи и сквозь бойницу своей крепости наблюдает за начальной школой напротив. Длинная вереница разноцветных, как конфетти, малышей — кто хнычет, кто улыбается, пересчитанные дамой в черном пальто, — все они один за другим исчезают за воротами.

Во дворе, благоразумно встав в ряд вместе с остальными, ее младшая сестра оборачивается и смотрит на дом, чтобы помахать ей ручкой, будто догадываясь, что за ней следят.

К 8:35 на улице остается только один ребенок, он рыдает, вцепившись в мать.

Представление окончено.

Саше трудно вспоминать, что было «до». До трагедии.

Девять месяцев назад.

Нельзя думать об этом. Ни в коем случае.

А значит, надо чем-то заняться.

Сходить в туалет. Умыться. Почистить зубы.

Саша останавливается перед высоким зеркалом.

Какое же у нее старое лицо.

Тяжелые веки. Глаза как у хаски — так ей когда-то сказали. Почти прозрачного голубого цвета. Слишком широко расставленные, слишком светлые. Слишком странные.

Бледная кожа, три прыщика.

Выпуклый лоб, скрытый челкой.

 

На прикрепленном к стене листке из блокнота она пишет:

Ножницы с заточенными лезвиями.

И тут же спохватывается: мать точно перепугается.

Уточняет: для челки.

Мать, наверное, спросит через дверь, действительно ли Саша хочет стричься. Лучше дать волосам отрасти, чтобы открыть ее умный лоб.

Лоб отличницы. Сколько уже раз она это слышала?

 

Саша открывает кран, пускает тонкую струйку воды, берет зубную щетку, выдавливает из тюбика остатки пасты, сгибая его в пятнадцати местах, пока не вылезет жалкий розовый комочек, который она размазывает подушечкой указательного пальца.

Вернувшись в комнату, добавляет в список еще три пункта:

Отбеливающая зубная паста

Жидкость для снятия лака без ацетона

Зерновые батончики в шоколаде

 

8:50.

Она возвращается в кровать, чтобы позавтракать. Берет кружку с остывшим кофе, теперь он ей кажется горьким. Но вставать и разогревать в микроволновке лень.

Спокойно. Нет никого, кто бы спросил, почему она всегда чистит зубы перед едой.

На мгновение ее мысли улетают к Байе, Матье, Леоре, к друзьям, которые сейчас с громким хохотом и болтающимся на плече рюкзаком врываются в класс. Препод раздраженно шипит: «Тишина в классе!» — и хлопает в ладоши. Ножки стульев царапают пол, дверь с глухим щелчком и досадой захлопывается.

 

ЩЕЛК.

Желудок скрутило узлом.

Можно подумать, ее внутренности не имеют ничего против воспоминаний.

 

Глава 2

Кому: Саше Вотье

От: Манон Роже

 

Здравствуйте, Саша.

Меня зовут Манон Роже. Я психолог и коуч. Ваши родители обратились ко мне с просьбой помочь вам. Я основала ассоциацию «Хикикомори Франция» и уже много лет работаю с людьми, оказавшимися в такой же ситуации, как вы.

В Японии, как и во Франции, продолжает расти количество молодых людей, добровольно изолирующихся от общества. Прежде всего, я хотела бы сказать вам, Саша, что вы не одна.

Еще несколько лет назад ни один психолог пальцем бы не пошевелил, чтобы помочь оказавшимся в трудном положении молодым людям. Они ждали, что те сами каким-то чудом выйдут из дома и обратятся за консультацией. Согласитесь, это абсурдно. Сегодня нас, специалистов, которые посещают хикикомори на дому, уже около десятка.

Ваши родители спрашивали, не соглашусь ли я навестить вас. Мы могли бы начать с серии из трех визитов, а затем подвести итоги. Что вы об этом думаете?

Один из моих пациентов вышел из изоляции после двенадцати месяцев затворничества.

Кроме того, от ваших родителей я узнала, что вы пережили «ужасный опыт», — так они выразились, хотя подробности мне неизвестны. Мы коснемся этой темы, только если вы почувствуете, что готовы к такому разговору.

Я приду во вторник в 17 часов. И сообщу о своем приходе, постучав в дверь. Надеюсь, вы мне ответите.

 

Хорошего дня,

Манон Роже

 

Саша возвращается к началу письма, перечитывает еще раз. Проверяет дату. Получено вчера утром.

Внезапно ее ладони становятся влажными.

Тудум. Будум. Тудум. Будум.

«Вот еще, — думает она. — Ни за что не открою».

 

Она повторяет про себя: Хикикомори?

Хикикомори. Слово ей нравится. Какое-то оно классное. Больше похоже на что-то из манги, чем из психушки.

Она гуглит. Клик-клик. Манон Роже. Психолог, явно дала кучу интервью СМИ. Значит, не абы кто.

На видео ей лет сорок. Алая помада, иссиня-черные волосы, наверняка крашеные, глаза подведены, волосы подхвачены красной повязкой, матроска.

«Хикикомори, — говорит она, — это японское слово, состоящее из двух иероглифов: „комору“ — „монашеское затворничество“ и „хики“ — „быть вытесненным снаружи вовнутрь“. В Японии насчитывается около миллиона случаев таких изоляций. Восемьдесят процентов из них юноши, девушек мало. Считается, что парни подвергаются более сильному социальному давлению, что и заставляет их уходить в себя или искать убежище в играх».

 

— Бинго! — усмехается Саша. — Вот ты и попала в редкий процент девочек-хикикомори! Вот уж свезло!

 

«Это явление датируется девяностыми годами, — продолжает психолог. — Сейчас в Японии уже есть „пожилые хикикомори“, представители первого поколения. Они живут в затворничестве уже более десяти лет! Здесь, во Франции, насчитывается несколько десятков тысяч хикикомори. Возможно, даже больше. Подсчитать их очень сложно».

 

Саша задержала дыхание.

 

«Несмотря на все исследования, объяснить причины этого добровольного затворничества сложно. Иногда это травма. Но не всегда. Синдром, спровоцированный нашим больным обществом? Возможно. Сегодня считается, что определенную роль играет повышенная чувствительность некоторых молодых людей. Они уединяются в своем логове, чтобы избежать противоречивых указаний и жестокости мира, который стал для них чужим и непонятным. Они теряют связь с реальностью и быстро сдаются. С этого момента они отказываются от любых контактов — социальных, дружеских и даже семейных».

 

Девять месяцев назад Саша провалилась в черную дыру. Попала на дьявольский астероид, расположенный во множестве световых лет от любого обитаемого пространства. Его характеристики: планета диаметром одиннадцать метров, вращающаяся в галактике Гипертишины, где никогда не восходит солнце.

Ни Короля, ни Географа, ни даже Пьяницы [2] (кока-кола лайт — не в счет!) и, уж конечно, никакого математика (если не считать прошедших дней). Возможно, она просто безумная королева, которая правит единственным подданным, самой собой. Или же Фонарщик [3], который занят только тем, что гасит все фонари.

На планете Саши нет солнца, но внутри нее журчит река. Ее вены — это ручьи, ее легкие — это горы. А в горле у нее растет баобаб, который вот-вот задушит ее.

 

Ей говорили: «Выползи из своей ракушки».

Ей говорили: «Чем дольше ты прячешься, тем труднее будет».

Ей говорили: «Ты повеселила нас, но теперь все. КО-НЕЦ! ВЫ-ХО-ДИ!»

В ее дверь изо всех сил лупили ногами.

Ей твердили: «Стены вырастают за одну ночь. Колючая проволока появляется куда быстрее, чем ты можешь себе представить. Ее ряды удваиваются и утраиваются. И по ним бежит электричество».

Ей заявляли: «Черт возьми, ключ-то у тебя!»

Это правда, ключ у нее. Она и надзирательница, и пленница. И где-то на астероиде, словно сорвавшемся с цепи, эти двое ведут нескончаемый разговор.

 

НАДЗИРАТЕЛЬНИЦА. Смотри, как тебе здесь хорошо. Попахивает, как в люльке у младенца, которому давно не меняли пеленки. Зато есть собственная душевая. Сигареты. А при наличии почти королевского рум-сервиса можно бы и не выходить. Ты что, думаешь, доисторические люди научились бы охотиться, если бы им доставляли «двойной мамонт-бургер с чеддером» прямо к пещере?

ПЛЕННИЦА. Это НЕ мой выбор. Я НЕ могу. Я боюсь… Я пыталась, помнишь? Я думала, что умру.

НАДЗИРАТЕЛЬНИЦА. И сколько же ты себе даешь времени? Лет десять, пятнадцать? Как пожилые японские хикикомори? Ты свои волосы видала? Прямо как у Хагрида, с птичьими гнездами за ушами.

ПЛЕННИЦА. Я просила ножницы, и ты это прекрасно знаешь. К тому же я ни перед кем не обязана отчитываться.

 

Голоса спорят, переругиваются, ссорятся, нападают друг на друга.

 

НАДЗИРАТЕЛЬНИЦА. А я скажу тебе, кто ты такая, ты законченная сурвивалистка [4]. Тебе не надоело жить в своем бункере, словно ты пытаешься сбежать от пандемии? Или от аммиачной планеты доктора Манна [5]?

ПЛЕННИЦА. Умоляю, заканчивай уже со своим «Интерстелларом». Я смотрела его пять раз подряд, чуть с ума не сошла!

НАДЗИРАТЕЛЬНИЦА. Через тридцать лет все мы будем там, под куполом. А ты останешься здесь. В темноте. Хочешь знать правду? Чем меньше ты делаешь, тем меньше заморачиваешься. А Маркус? Ты все еще думаешь о Маркусе?

ПЛЕННИЦА. Заткнулась быстро! Свалила за дверь, паршивая драная надсмотрщица! Вот там и сторожи! И не смей никого и ничего пропустить! Ясно? Я больше не хочу слышать его имя!

НАДЗИРАТЕЛЬНИЦА. У меня есть бомбический спрей против бесполезных раздумий и ползающих насекомых. Пши-и-ик — и воспоминания, задыхаясь и стуча своими шестью лапками, заваливаются на спинку.

ПЛЕННИЦА. Чтобы я больше не слышала слово «воспоминание»!

 

Саша вставляет наушники в уши.

Она не включает свет. Ей кажется, что темнота сохраняет ее запах, частицы ее существа, все то, что делает ее самой собой, а не кем-то другим.