автордың кітабын онлайн тегін оқу Сестренка в собственность, или Виновато фото
Наталия Алексеева
Сестренка в собственность, или Виновато фото
Когда за ней захлопнулась дверь, девушка не помнила. Возможно, вчера, а возможно, много дней назад. Воспоминания смешались и ухнули в черную воронку. Непроницаемая темнота окружала ее. И все та же ватная тишина.
Есть уже не хотелось – голод превратился в боль, а жажда приклеила язык к нёбу. Она больше не кричала – силы покинули ее. Тонкие пальцы с обломанными ногтями вцепились в порог, а потрескавшиеся губы сжались в предсмертной судороге.
С последним вздохом душа ее вырвалась на волю и, минуя преграды, устремилась прочь. Но тонкие нити, крепко связывавшие ее с телом, не отпустили. Одинокая и напуганная, она обрела пристанище в зазеркалье.
Глава 1
Черно-белая картинка
Вмешательство лунного медведя избавило меня от заточения в призрачном замке. Это я теперь понимаю, что медведь был реальным человеком, а замок – загородным коттеджем. Но тогда мне все казалось ненастоящим. А началось все с листовки о розыске.
Помню, я стояла в школьном холле и таращилась в объявление на стенде меж двух колонн. Подошла сюда, чтобы прикрепить сообщение о наборе в стрит-дэнс-студию, да так и залипла. Плохая копия объявления о розыске приковала мое внимание.
Мимо сновала суетливая мелкота, бестолково носились пятиклашки и степенно шествовали на урок девы из параллельного одиннадцатого. Из столовки веяло свежими булочками, а с черно-белой фотографии грустно улыбалась девушка с ультракороткой стрижкой.
– У! – Кто-то жестоко ткнул меня в бок так, что я взвизгнула, дернулась и выронила свой листик.
– Таська! – возмутилась я, потому что недостойно так поступать с лучшей подругой – налететь внезапно и со спины. – Поганка, что ты делаешь! Ненавижу это!
– Чего ненавидишь? Вот это? – И она еще разок прошлась по моим ребрам.
Я довольно чувствительно шлепнула ее по пальцам.
– Что ты там увидела? – Пока я нагибалась, чтобы подобрать свой листок, она бесцеремонно влезла передо мной и вперилась в стенд.
Я не обиделась. Как можно обижаться на человека, который на целую голову ниже, знает тебя вдоль и поперек, да еще и является твоей опорой и поддержкой с самого первого класса?
– Валери, и чего ты тут зависла? Сейчас звонок будет! Любаша нам опоздания не простит. Тем более в первый же понедельник учебного года, – Таська нетерпеливо выдернула у меня из рук объявление о наборе, сорвала со стенда ксерокопированную фотку и сунула мне. – Никому это старье уже не интересно! – заявила она, бросив взгляд на фотографию. – Когда эта девчуля там пропала? Уже год в розыске, и никто ее не ищет, – подруга возмущенно фыркнула и цветными кнопками плотно приконопатила мое объявление на освободившееся место.
Вот всегда она так – пока я раздумываю, рефлексирую, разглядываю что-нибудь, Таська хватает и делает. Не факт, конечно, что качественно, но делает же! Она хоть и коротышка, но чрезмерно бодрая. Энергия у нее плещет аж через край. И ярко-огненные волосы, торчащие в художественном беспорядке, олицетворяют ее неуемную натуру.
Вот, например, не далее как вчера она уговорила меня сделать необычную прическу. Для меня – на все сто необычную. Я всегда ношу распущенные – мне мои волосы очень нравятся: редкий пепельный цвет от мамы мне достался, и только в школе хвост завязываю, чтоб не придирались.
Но Таська сказала что-то вроде: «Тебе пойдет» и «К твоим вишневым зеркалам души – самое то!» И не поленилась же – весь воскресный вечер убила: сама плела мне эту тысячу тоненьких косичек, благо длина моих волос, до лопаток, позволила. А потом каждую раскрасила в разные цвета. Так что теперь я являла собой нечто среднее между якутским шаманом, Снуп Доггом и Шакирой с афрокосичками.
Обычно я Таську уравновешиваю. Но вот сегодня, похоже, она меня переборола, и мы понеслись через две ступеньки, невзирая на вопли коридорного цербера, в кабинет истории.
Класс был полупустой, но задние парты оказались уже забронированы сумками и торчащими кое-где одинокими фигурами одноклассников. К счастью, Любаша еще не пришла, и мы плюхнулись на предпоследнюю парту. Прямо перед Максом Вербицким – мрачным выходцем из потусторонних миров. Сам темноволосый, вечно ходит в черном и всегда хмурый. Никогда не видела, чтобы он улыбался. Да и с чего ему веселиться? Репутация у него в школе – не дай боже! Хотя толком никто про него ничего не знает – все основывается на историях пятилетней давности и нелюдимости Вербицкого. Слухи о нем ходят разные, но общаться с ним – все равно что публично признать за собой принадлежность к уличной банде. Друзей в классе у него нет. Впрочем, в нашем классе это не редкость, мы с Таськой, скорее, исключение.
За неимением лучшего места, мы швырнули сумки на парту. Вербицкий посмотрел на меня и хмыкнул, что, видимо, означало у него крайнюю степень веселья. Начали подтягиваться однокласснички. И практически каждый оглядывался на меня.
Когда Любаша вплыла в кабинет, она тоже обратила свой взор в мою сторону. Ну, по-другому и быть не могло, и я заранее приготовилась ко всеобщему вниманию, когда соглашалась на вчерашний Таськин эксперимент. Внимание я ценю в любом виде: восхищение и поклонение, зависть и ненависть. Но не насмешки! Не ожидала, что это будет так неприятно. Одно дело, когда тобой восторгаются, другое – когда оценивают. А то еще и ржут над тобой.
– Тихонова Валерия, – Любаша шмякнула журнал на стол, и он сам собою раскрылся на нужной странице, – что у тебя за «скитлс-стайл» на голове?
Я притворилась глухонемой.
– Встань, когда к тебе обращается учитель, – сама же она грузно опустилась на стул. – И отвечай, когда тебя спрашивают.
– А что такое? Все должны под одну гребенку быть? – попыталась защитить свое творение Таська.
– Шевцова Анастасия, ты бы лучше помолчала, огневушка-поскакушка наша, – размеренным голосом отреагировала училка. – Тебе гребенка точно не помешает.
Как Любаше удается оставаться меланхоличкой, будучи нашей классной, не понимаю. Природный дар, наверное. Под ее взглядом Таська медленно начала сползать под парту.
– Это самовыражение, Любовь Юрьевна, – мне пришлось отбросить амплуа Бетховена.
– Дай-ка сюда дневник, я тоже самовыражусь, – пообещала классная. – А мама твоя пусть почитает.
– А вы думаете, она меня не видела? – Я потащилась через весь кабинет, чуть притормозила у первой парты, где, завесившись темно-русой челкой, обретался Гор. Кажется, он единственный, кто на меня сегодня даже не взглянул. А ведь мог бы и поинтересоваться, что такое со мной происходит и чего это классная ко мне докопалась. Но он сидел, уткнувшись в телефон. Наверное, перелистывал фотки своих любимых рэп-музыкантов или строчил тексты для будущих битов.
Остаток урока прошел без эксцессов, если не считать того, что, когда я вернулась на свое место, Вербицкий дернул меня сзади за волосы, привлекая внимание, чего за ним раньше не водилось. Но мало ли – целое лето прошло. Кто знает, что у этого мизантропа в голове делается. Может, он перевоспитался. Я обернулась.
– Лерка, – Макс прищурил левый глаз и навалился на парту, стараясь податься ближе, – в цирке работать собралась? На фига в одиннадцатый пошла? Метнулась бы сразу в цирковое училище.
А, нет. Все как было – не перевоспитался, остался все тем же человеконенавистником.
– Дурак, – сказала я. – Отвали.
После большой перемены намечалась физкультура, поэтому мы с Таськой не стали заморачиваться обедом, а наскоро закусили теплыми булочками с корицей. Школа у нас так себе, не самая престижная в районе, а вот булочки с корицей тут пекут просто замечательные – в меру сладкие, мягкие и ароматные.
Но Таська съела только одну, потому что вечно на диете. А я – три, мне все равно, на репетиции так вымотаешься, что про лишний вес и речи не идет.
Когда мы зарулили в раздевалку, там уже вовсю шло обсуждение парней. Кто вырос, кто похорошел, кто, наоборот, пострашнел. Я в этом участие принимать не стала: не люблю свои пристрастия напоказ выставлять. Тем более что один из объектов сплетен – мой бывший. И я представляю, как все наши курицы радуются, что теперь уже бывший.
Мы были одной командой: Гор, я и Таська. Изредка милостиво брали в свою компанию особо страждущих, благо в них недостатка не было. Почти целый год мы были самыми заметными и обсуждаемыми людьми в школе. Даже называли себя на иностранный манер: Настя у нас стала Тэсс, я – Вэл или Валери, а Егор – Гором. Тусовались мы оторвано: ночные клубы и дискотеки, концерты и фестивали. Мама едва переносила мой образ жизни, но я старалась задобрить ее хорошими оценками и примерным поведением. А потом все рухнуло, и мы перестали общаться. Таська мне этого до сих пор простить не может. Мы переоделись и вышли на улицу. Погода стояла отличная – сентябрь в Питере гораздо лучше июня. Я остановилась на крыльце, Таська рядом. Мы наслаждались атмосферой. Легкий осенний ветерок никоим образом не колыхал мои дурацкие косички. Вдруг Таська толкнула меня в бок. Ну что за гадкая манера!
– Смотри, новенькая в параллельном!
Действительно, девчонку было трудно не заметить: прямые иссиня-черные волосы до плеч, косая челка на один глаз, фарфоровая кожа. В ослепительно-белой толстовке и таких же кедах.
– На японку похожа, – оценила я, и мы отправились на построение, пожалев физрука.
Он так натужно дул в свисток, призывая классы, что приобрел цвет спелого баклажана, глаза же, напротив, напоминали пару недозрелых яблок-антоновок.
Обычно физрук мужик нормальный, тем более у нас – девочек – занятия ведет крайне редко. Вот как сейчас. Наша-то училка в декрет летом ушла, а замену еще не подобрали. Остапчук – Стопка, как его прозвали за созвучие фамилии и трепетной любви к данному предмету посуды – вынужден сегодня вести уроки и у парней, и у нас. Да еще и у обоих параллельных сразу. Вот он и распсиховался.
Построил девок с одной стороны футбольного поля, мальчишек – с другой и метался между. Я, конечно, воспользовалась ситуацией и бросила взгляд на шеренгу парней.
Гор – Кисличенко Егор – оказался рядом с Вербицким. О-оу, взрывоопасная смесь. Эти двое друг друга с шестого класса не выносят. С самого первого дня, как Макс появился в нашем классе. Но тогда Вербицкий росточком намного меньше Егора был. Зато сейчас, смотрю, перегнал. Да к тому же Макс заметно возмужал. Если, не дай бог, сцепятся, то Кисличенко точно кранты. Несмотря на всю его увертливость.
А Гор все такой же: стройный, гибкий и неудержимо привлекательный. Не только для меня. Когда он по школе идет, у девчонок, кто старше восьмого, только что слюни не капают. А ему все равно: в ушах таблетки наушников, и не слышит он девчачьи причмокивания, а на их ресничные похлопывания просто внимания не обращает. А может, только вид делает, что равнодушен к подобному проявлению чувств. И как меня угораздило с ним расстаться? Все из-за одного его предложения, которое я так и не решилась принять.
Я все смотрела и смотрела. Интересно же, как он там? Хоть мы и разошлись, но как-то без объяснений, разборок и расставления точек над известными буквами. Даже и не совсем ясно: мы точно не вместе? Но, судя по тому, что он на меня за эти дни ни разу не взглянул, – точно.
Вдруг боковым зрением я заметила какое-то мельтешение на дальнем краю девчачьей шеренги. Таська всеми мыслимыми и немыслимыми способами подавала мне сигналы, чтобы я прекратила пялиться на Кисличенко и не позорилась на глазах у всех.
На мое счастье, Стопка погнал нас круги по стадиону наворачивать, а парней оставил в футбол играть.
Мы с Таськой обогнули школу и подперли кирпичную прохладную стенку, скрытые от не самого бдительного ока физрука.
– Валери, что делать думаешь? Надо как-то выравнивать ситуацию.
Таськин оранжевый спортивный костюм ярким заревом контрастировал с серой кирпичной кладкой, как и сама она вечно выделялась на фоне однообразной толпы.
Я пожала плечами. Чего я буду объяснять лучшей подруге то, что она и сама прекрасно знает? Драма разворачивалась у нее на глазах, можно сказать. А ведь все у нас с Гором так хорошо сперва складывалось!
В начале прошлого учебного года, после осенних каникул он неожиданно подвалил ко мне с просьбой помочь ему по химии. Зачем ему нужна была химия – непонятно, похоже, просто как повод. Потому что дальше он вел себя как ошалелый: таскался за мной везде, на все мои выступления приходил, к себе на записи приглашал.
Я и не заметила, как стала его постоянной спутницей и предметом ненависти большинства девиц нашей школы.
– Вэл, я от тебя без ума, – дышал мне в ухо в подъезде, провожая после репетиции, – мы как две ноты в одной мелодии.
Кто бы мог подумать, Кисличенко – романтик!
Но, как две совершенно разные ноты, мы часто входили в диссонанс, и тогда это было похоже на истерическую какофонию звуков – ругались мы надрывно и эмоционально. Я до сих пор храню нашу безумную переписку в телефоне. Иногда перечитываю, растравливая себя воспоминаниями.
Наши отношения стремительно начались, бурно разворачивались, но очень резко закончились. Сразу после десятого класса. А в июне мы с мамой укатили на юг.
И теперь придется что-то делать, попытаться восстановить статус-кво, потому что терпеть такой удар по репутации я не намерена.
Я очнулась от воспоминаний, пнула Таську, забывшую обо мне и залипшую в телефоне, и мы отчалили.
– Валери, хватит страдать. Сделай что-нибудь. Напиши ему, позвони. Разреши уже ваши непонятки! Принимай решение!
– Не могу.
Мы медленно трусили к стадиону.
– Ты же хочешь его вернуть?
– Хочу, – я разве что не плакала.
– И я хочу! Начни действовать! – требовала Таська.
– Не могу. – На меня будто ступор какой-то нашел. Ну не знала я, что делать в такой ситуации и как поправить рухнувшее в один миг взаимопонимание!
Подруга моя была одной из немногих, на кого Гор не производил чарующего впечатления. Ее больше привлекала возможность таскаться по клубам, потому что Кисличенко мог устроить бесплатный проход почти куда угодно. А Таську хлебом не корми, дай потусить. Да еще на халяву.
Тут мы вывернули к футбольному полю, и я чуть не растеряла все свои жизненно важные органы.
На поле, привалившись с одной стороны металлической сетки, стоял Егор, с другой стороны – новенькая Японка из параллельного. Судя по лицам, они вели приятную светскую беседу, плавно переходящую во флирт. Знала бы я, что так случится, прозвала бы ее Чукчей.
– Отвернись и дыши, – прошипела мне Таська.
Остаток физры я, сославшись на заболевший живот, провела в школьном туалете, горестно обгладывая кости потерянных отношений, зализывая раны разодранного тщеславия и проклиная дебильные косички, которые меня не украшали. В общем – злясь на весь мир.
Но, как я вынесла со своих занятий уличными танцами, даже если ты проигрываешь, нельзя терять лицо. Ни-ког-да. Домой я уходила с внешним бесстрастием Будды.
– Валери, – подпевала мне в такт Таська, – с твоими данными убиваться просто глупо. Посмотри вокруг: толпы желающих познакомиться с такой красотой. Найди кого-нибудь, пусть Кисличенко приревнует, и – вуаля, он снова твой. И опять начнем тусить не по-детски, – засмеялась она.
Я что-то подобных страждущих, стоящих в очереди за моим вниманием, не наблюдала, но предпочла не спорить.
Мы с Таськой живем в одном подъезде, поэтому всю эту подбадривающую чушь и мечты о будущих тусовках я слушала до самого дома.
В парадной нашей хрущевки пахло пельменями – кто-то из соседей готовил обед. Я распрощалась с Таськой на втором этаже и взлетела на свой пятый. Мама была дома, на сутки ей только завтра. И оказалось, пельменный обед готовила именно она. Ну и прекрасно, обожаю полуфабрикаты. Я совершенно не зациклена на здоровом питании, здоровом образе жизни и еще на чем-то там здоровом. Хорошо, что и мама тоже, иначе бы мне совсем тяжело жилось. Потому что мама зациклена на правильном и позитивном мышлении. А выливается это в то, что я просто обязана хорошо учиться и планировать свое будущее в верном направлении.
Она выглянула из кухни и повозила ладонями по переднику с веселенькими утятами, смахивая муку.
– Леруня, быстренько мой руки – и за стол. У меня новость! – и убежала обратно.
Я полюбовалась ею со спины: в домашних бриджиках и футболке она казалась моей ровесницей. Ей тридцать пять, но нас этим летом в Турции за сестер принимали. Правда, все больше турки, но и наши иногда подкатывали. Маме было приятно, я видела.
Быстренько скинув свои любимые «Конверсы», я ушла к себе переодеваться. Через минуту сидела в нашей пятиметровой кухне за столом, покрытым нежно-голубой скатертью. На нас двоих с мамой такой кухни вполне достаточно. А когда она уходит на сутки, даже с избытком. Не люблю быть дома одна, но что поделаешь. Раньше с нами жила бабушка. Она до жути обожала смотреть бандитские сериалы и фэнтези-фильмы. И, наверное, от нее мне передалась такая сильная любовь к сказкам и волшебным историям. А вот кровавые разборки на экране мне как-то не полюбились. Мы часто проводили вместе вечера, но, когда мне было лет одиннадцать, бабушка вышла замуж и переехала в Великий Новгород.
Мама – наш единственный кормилец, поилец и шмоткопокупалец. Так она говорит. Она работает неонатологом в частной клинике – принимает новорожденных детишек в этот мир.
– Что там у тебя за новость? – Я зачерпнула сметану и плюхнула в тарелку поверх горки пельменей. – Кстати, – вспомнила я, – тебе тут классная привет передавала. В моем дневнике.
– Не поняла, – мама сделала строгое лицо.
– Замечание по поводу моего внешнего вида. – Для наглядности я тряхнула головой, и косички радужными лентами мелькнули у меня перед глазами.
– А, – она махнула рукой и откинулась на спинку стула, – я тебя предупреждала – не поймут. Не все настолько лояльны, как я, и способны дать подрастающему поколению возможность для самовыражения.
– Во-во, – обрадовалась я, – я так и сказала про самовыражение.
Отличная все-таки у меня мама, несмотря на позитивный образ мыслей.
– Так что за новость? – вспомнила я, набивая рот пельменями. – Замуж собралась? – Я хрюкнула, представляя, насколько нелепо это звучит.
– Да, – мама округлила глаза и аккуратно сложила ручки на скатерти.
Недоеденный пельмень едва не выпал у меня изо рта.
– Шутка, – успокоила она, видя мое полуобморочное состояние. – Что, испугалась?
Мама хихикнула, радуясь, что так удачно поймала меня на моей же подколке. Я лишь сглотнула в ответ и спряталась в чашку с чаем.
– Я договорилась с профессором! Ты бы знала, чего мне это стоило, – пожаловалась она. – После уроков ты будешь посещать его подготовительную группу в институте. Он – просто чудо, гений! И главное, все, кто занимался у него, все его ученики поступили на бюджет.
Ну что ж! С профессором так с профессором. Главное – выкроить время для танцев, остальное – позарасти! Мама хочет, чтобы я пошла по ее стопам, поступила в медицинский и стала врачом. Потому что следует обеспечить себе надежную профессию в жизни, и так далее и тому подобное. Очень долго, очень скучно и очень много слов. Сплошное позитивное настроение и правильное направление мыслей. Однако с мамой лучше не спорить – она готова пойти навстречу, когда дело касается внешнего вида, друзей или увлечений. Но только в том случае, если они все вместе взятые не мешают поставленной ею цели. До сих пор явных противоречий не случалось – училась я прилично, и маме этого было достаточно. Мне не хотелось даже воображать, на что способна мама в случае противостояния. Потому что она у меня железная. Вырастить дочь в одиночку, выучиться в вузе и содержать нас троих, пока с нами жила бабушка, дорогого стоит. Так они обе всегда говорили.
Я погрузилась в себя и продолжала рассеянно кивать, пока одна ее фраза не выдернула меня в реальность.
– Оставишь наконец свои дурацкие танцы и начнешь заниматься учебой по-настоящему.
– Мама! – Я возмущенно бросила вилку. В тарелке, в лужице растаявшей сметаны, плавали четыре пельменя. – Я и так занимаюсь!
– Этого недостаточно, – в мамином голосе появились железные нотки: – Ты прекратишь посещать дэнс-студию и полностью посвятишь себя подготовке к поступлению в институт!
– Я этого не сделаю!
– Сделаешь! Твои занятия оплачиваю я, поэтому и решать тоже буду я!
Откинувшись на спинку стула, я обхватила себя руками. Я чувствовала, что губы мои предательски дрожат, и крепче сжала их. Уставилась на маму упрямым «бараньим», как она его называла, взглядом. Но у самой в глазах уже собрались слезы, готовые выплеснуться, доказывая мое бессилие.
– А как же конкурс в Москве? Ведь он же вот-вот! В осенние каникулы! Я обязательно должна выступать! Как ты не понимаешь?! Я столько работала ради этого, я так ждала!
Я чувствовала, что сейчас расплачусь. Нет – разревусь. Как дошкольницей ревела из-за невыполненного мамой обещания сводить меня в цирк, или в кино, или еще на какую-нибудь ерунду, которая мне сейчас и даром не нужна, а нужно только одно – чтобы мне позволили заниматься тем, что я обожаю.
– Леруня, – мама попыталась перейти на примирительный тон, – нельзя всю жизнь задницей на сцене крутить! Выступишь где-нибудь еще: в школе например…
– В школе?! – Я расхохоталась, и слезы все-таки поползли по щекам, застилая все и смешивая в один разноцветный витраж голубенькую скатерть, календарь с рыжим котом на стене, фиалки на подоконнике и мамино строгое лицо. – Ты сама не понимаешь, что говоришь! Мой уровень – это всероссийские соревнования по современному танцу! – закричала я и вскочила, с грохотом опрокинув стул.
Но мама была непоколебима:
– Не смеши меня! Танцы любого уровня – это только хобби. Если имеешь цель, стремиться к ней надо, не отвлекаясь на побочные развлечения.
– Это ты имеешь цель, а не я! На фиг мне твой медицинский институт сдался, если из-за него я должна бросить танцы! Они – моя жизнь! – Слова полились из меня неконтролируемым потоком: – Если не ошибаюсь, то примерно в моем возрасте ты-то как раз и отвлекалась на побочные… ммм… развлечения!
Это был удар ниже пояса. Мама родила меня в семнадцать. Даже я понимала, что перегнула, поэтому ее приказ уйти к себе выполнила беспрекословно. Правда, не забыв в знак протеста как следует хлопнуть дверью.
Завалилась на кровать и воткнулась в планшет. Пролистала ленту новостей ВКонтакте. Ничего интересного. Помимо нескольких приглашений в совершенно ненужные мне группы, было два личных сообщения. Одно от Sh. Tass – Таськи, другое от Вербицкого Макса. Боже мой, этому-то что от меня понадобилось?
Озадаченная, открыла его сообщение первым.
«Не передумала?» И стикер – клоун с радужной шевелюрой.
Вот докопался! Я разозлилась, отшвырнула планшет и начала судорожно расплетать косички. Но хитроумная Таська закрепила их на концах тонюсенькими резиночками, и теперь я, охваченная яростью, только что не вырывала собственные волосы.
Чтоб оно все пропало! Через несколько минут дерганья себя за волосы я выдохлась и так, с растрепанными патлами, местами заплетенными в разноцветные плети, устало растянулась на кровати. Снова нащупала планшет и проверила Таськино сообщение. Она напоминала мне, что в субботу у нее днюха, и приглашала в клуб «А2» ровно к семи.
Я начала размышлять, что бы ей подарить и как удобнее добраться до клуба. На совместный путь к месту рандеву я даже не рассчитывала, хоть мы и живем в одном подъезде. У Таськи тысяча парней, готовых сопровождать ее куда угодно, и она этим пользуется. При этом умудряется со всеми ними сохранять дружеские отношения и не иметь крепкой привязанности ни к одному. Я так не умею – зациклилась на Кисличенко и не знаю, как вернуть его. Я почувствовала себя самым несчастным человеком на земле.
Пиликнул сигнал еще одного оповещения – на страничке группы, которую вела моя преподавательница уличных танцев, появился репост о соревнованиях в Москве. Я осмотрела красочную картинку с изображением счастливых танцоров, облаченных в рваные джинсы и белые майки, и, откинувшись на подушки, взвыла.
Как же меня бесило нелепое мамино требование бросить танцы! И все из-за какого-то института. Я даже врачом быть никогда не хотела! Это мамина идея. Но, похоже, она настроена серьезно, и у меня нет выбора. Занятия, действительно, оплачивала она, моей заслугой были только награды за выступления.
Они рядком стояли в шкафу за стеклом. Всхлипывая, я сползла с кровати и взяла в руки золотой кубок. На полке еще оставались два серебряных. Я нежно погладила прохладный металлический бок, прошлась указательным пальцем по выемке и выгравированным буквам своей фамилии.
Вручали мне этот кубок летом на городском конкурсе индивидуального танца в стиле стрит-дэнс, и достался он мне нелегко.
К стойке регистрации участников я подлетела тогда вся в мыле. Мало того что на улице стояла невиданная для Питера жара градусов в тридцать, я еще и бежала остановки три. Под мышками у меня расползлись пятна от пота, щеки горели, волосы прилипли ко лбу. Трясущейся от напряжения рукой записала на самой последней строчке свое имя, фамилию и клуб, за который буду выступать, и рванула в раздевалку.
– Валерия, ты почему так долго? – Верочка – наша тренер – нетерпеливо притоптывала белой кроссовкой. – Что за раздолбайство?! Тебе выступать минут через двадцать!
Ну не могла же я ей объяснять, что сопровождавшей меня Таське сначала приспичило купить мороженое, потом она решила принять предложение познакомиться от двух переростков в одинаковых бейсболках, а потом сломался трамвай, на котором мы ехали?
– Переодевайся и жди!
Я выдохнула, бросила рюкзак на скамейку, где были кучей свалены вещи нашей команды, и отправилась на поиски туалета. Вернулась освеженная и собранная. Верочка учила нас: «Не теряйте лицо, девочки, – вам им еще на концертах торговать!» Но когда я расстегнула молнию на рюкзаке, то потеряла не только лицо, но и остальные части тела. Все в рюкзаке было залито апельсиновым соком! Все: майка, брюки, рубашка, а самое ужасное – шнурки кроссовок оказались туго стянуты и завязаны многократным узлом. А до выхода на площадку оставались считаные минуты! Выяснять, кто устроил мне эту подлость, времени не было и, схватив рюкзак, я бросилась обратно в туалет. Вытряхнула в раковину одежду и включила воду. И, пока костюм отмокал, зубами развязывала один узел за другим. Так меня и застала подоспевшая Таська:
– Валери, ты что делаешь?
Она держала в руках бутылку с водой и томно обмахивалась пригласительной листовкой.
– Помогай давай!
Я всучила ей вторую кроссовку, и она с недовольной рожицей начала колупать узлы. Я уже закончила со своими и, выполоскав замоченную одежду, отжала и надела майку.
– Ты еще лифчик сними! – хихикнула подружка. – Будет конкурс мокрых футболок – точно первый приз возьмешь!
– Я его и так возьму!
Отобрала у нее кроссовку, обулась и завязала шнурки своим фирменным двойным узлом.
Выступление в мокрой одежде я обыграла: выскочила на танцпол и, подстроившись под музыкальную композицию, вылила на себя Таськину бутылку воды. Как я и обещала – первый приз достался мне.
Я вздохнула и вернула кубок на место.
Сколько ни откладывай, а уроки делать придется. Я уселась за стол, вытряхнула из сумки свое барахло прямо на пол. Так удобнее – сразу видно, что там есть. И тут на глаза мне попалась та самая ксерокопированная листовка о розыске со школьного стенда. Видимо, поторапливаемая Таськой, я машинально засунула ее в сумку. Бумажка выглядывала из-под учебника по истории, как потерявшийся щенок в надежде обретения новых хозяев.
Я положила листок перед собой, расправила ладонью и принялась разглядывать. Даже очень короткая стрижка не делала это правильной формы лицо с оленьими глазами похожим на мальчишечье. Девушка на фотографии улыбалась чуть грустно и как-то чересчур трогательно выглядела. Ну просто Бемби какой-то!
Я отложила листок в сторону и взялась за учебник по химии: если уж маме пренепременно требуется мое поступление в вуз, придется приложить хоть какие-то усилия. Может, тогда она от меня отстанет и я смогу продолжать свое любимое дело.
Соединения молекул углерода и водорода на обложке напоминали гантель, упавшую в траву, и абсолютно не мотивировали меня на изучение химических процессов.
Мой взгляд снова зацепился за черно-белую фотку, и я поняла, почему она так неумолимо притягивала меня и на кого была похожа эта девушка.
Глава 2
Пропащие девчонки
Утром, когда я выползла из своей комнаты, мама уже стояла в коридоре возле зеркала, готовая уйти на работу. Вчера, после нашей размолвки, мы так и не разговаривали. И не потому, что я такая упертая. Просто мама, если решила добиться своего, то уж обязательно добьется. Неделями может со мной не общаться, пока я сама не повинюсь. Железобетонная мадам.
Я встала рядом с ней: она – на каблуках, в узких джинсах и кожаной куртке, я – в тапочках-зайцах и мятой розовой пижаме с сердечками, она – с аккуратной стрижкой-каре, я – со взлохмаченными разноцветными патлами.
– Ну? – спросила она меня в зеркале.
– Извини, – вяло промямлило в ответ мое отражение, – я тебя вчера обидела.
– Хорошо, что ты это понимаешь. – Мама смягчилась: – Завтрак на столе, там же адрес и расписание занятий в профессорской группе. И приведи в порядок голову. Такие волосы, как у тебя, стоит беречь!
Я чмокнула ее в щеку и потянулась закрыть за ней замок.
– И больше никаких танцев! – донеслось из-за полуоткрытой двери.
Дверной хлопок принес мне огромное наслаждение. Я быстро щелкнула ключом на два оборота. Если можно было бы больше, то крутила бы ручку замка до бесконечности – настолько меня выбесила ее последняя фраза.
Я, недовольная, прошлепала на кухню и тут же размякла. В воздухе витал аромат ванили и свежезаваренного чая. На столе меня ждали золотистые сырники, стакан сметаны и мамины указания в блокноте.
Но расписание подготовительной группы неумолимо перечеркивало время занятий в моей стрит-дэнс-студии. Я с ненавистью скомкала бумажку и опустилась на стул. Что же, я так вот сдамся, предам мои увлечения, страсть мою и даже протестовать не буду? Против танка не попрешь, и на танцы мне путь закрыт, но сделать кое-что с собой мне никто не запретит. Моя жизнь – что хочу, то и творю!
Я метнулась в ванную комнату. Наши зубные щетки: моя красная и мамина оранжевая – были еще мокры, на мыле пузырилась пена, и пахло мятной пастой.
Попытавшись расчесать спутанные пряди, я плюнула на эстетику и открыла навесной шкафчик. Большие остро заточенные ножницы удобно легли в ладонь. Но тут мне пришла в голову одна идея. Это гораздо интереснее, чем обкорнаться собственными усилиями.
Хитро улыбнувшись своему взлохмаченному отражению, я положила ножницы на место, быстренько написала эсэмэску Таське, чтоб не ждала меня, потому что в школу я сегодня не приду.
– Такие волосы надо беречь! – громко повторила я мамины слова и ехидно ухмыльнулась.
Все еще посмеиваясь, набрала телефон тети Лены – нашего мастера-парикмахера.
К счастью, у нее нашлось для меня время, и уже через час я сидела в кожаном вертящемся кресле напротив огромного ярко подсвеченного зеркала. В кабинете пахло розовыми нотками кондиционера и стоял теплый дух от недавно работавшего фена.
Я протянула тете Лене предусмотрительно обрезанную листовку с изображением короткостриженой девчонки.
– Ты хорошо подумала?
Я кивнула. Тогда тетя Лена надела передник «Schwarzkopf» и взялась за ножницы.
Похоже, она сомневалась в разумности принятого мною решения. Я – нисколько. Мне даже не обидно было видеть, как на пол падают пепельные локоны, выкрашенные в ядовитые цвета.
Когда все было закончено, я еще раз вгляделась в смазанную черно-белую картинку. Сомнений больше не было: теперь я окончательно похожа на пропавшую год назад девушку, как родная сестра. Зачем мне это нужно? Я не знала. Но то, что судьба подкинула мне ее фотку, не могло быть простым совпадением. К тому же, обрезав свои волосы, я безусловно испорчу настроение маме. Она ведь мне портит!
На вечерние занятия в профессорской группе я уже явилась в образе изящной молодой леди со стрижкой «пикси». И, судя по косым взглядам будущих студенток и покрасневшим щекам абитуриентов мужского пола, она мне шла.
Занятия были назначены в большой гулкой аудитории. Оглядевшись, я выбрала место подальше от кафедры. Установленные полукругом сиденья создавали впечатление цирковой арены, но вместо конферансье появился бодрый старичок-профессор в белом медицинском халате и, нет чтоб занять кафедру, водрузил стул прямо напротив меня. Пришлось сделать вид, что я его слушаю.
Но, вопреки ожиданиям, его лекция мне понравилась – он оказался не таким занудой, как я сперва подумала. И когда он вдруг обратился ко мне, я даже обрадовалась – снова стоять на виду у всех, пусть не на сцене, но на глазах у многих, – ни с чем не сравнимое удовольствие!
– Девушка! Да-да, вы! – Он поманил меня узкой ладошкой, и я спустилась вниз. – Берите мел, рисуйте!
Я растерянно оглядела нижний край доски, на которой должна была что-то рисовать. Мела там не было.
– Хо-хо-хо! – совсем как Санта-Клаус, рассмеялся профессор, бодро подпрыгнул со стула, схватил кусок мела с кафедры и протянул мне. – Пишите! – снова скомандовал он и начал диктовать.
Я старательно выводила буквы и наслаждалась вниманием аудитории за спиной.
– Данный рисунок доказывает, – комментировал профессор, – и вы, надеюсь, это видите, невозможность рождения кареглазого ребенка у светлоглазой пары. Вот у вас, девушка, – он энергично обежал меня и заглянул в лицо, – у кого из родителей такие прекрасные глаза?
– У папы, – вздохнула я.
У моей мамы глаза голубые, а у меня – переспелая вишня, как и у отца, фотку которого я храню в секретном месте в ящике своего стола. Это даже не целая фотография, а только половина. Кто-то отрезал стоящего рядом человека. На моей части виден молодой мужчина в черной кожаной куртке, а на плече у него лежит чья-то рука, в которой зажат небольшой золотистый предмет. То ли зажигалка, то ли портсигар. А чья эта рука – неизвестно. Понятно только, что мужская. И на заднем плане – гранитная набережная Невы. Расспрашивать об этой фотографии маму я не решалась. Потому что она терпеть не может вспоминать о моем отце, это я с годами опытным путем выяснила.
Однажды, когда еще с нами жила бабушка, я искала в маминой комнате сборник стихов Есенина – нам по литературе было задано выучить любое его стихотворение, только не из учебника. Я перебирала книги на полке, как вдруг прямо мне в руки упала эта фотография.
Бабушка на кухне мыла посуду. Вытерев руки о фартук, она взяла протянутую мной фотку и надела очки.
– Спрячь подальше и, главное, маме не показывай, – сказала она, возвращая фотографию.
– А кто это?
– Твой отец, – бабушка тяжело вздохнула и опустилась на табуретку, попутно погладив меня по голове. – Он был нехороший человек.
Меня охватило возбуждение: наконец-то мне рассказывают об отце. Раньше, стоило только его упомянуть, взрослые замолкали или переводили тему разговора.
– Почему?
– Он обманул твою маму, меня и, получается, тебя.
– Как это? Я ведь его даже не видела! – удивилась я. – Сейчас вот в первый раз!
– Вот этим и обманул. Уехал от тебя, а куда – не сказал! Ну да нам и без него хорошо. Правда, Лера? – Бабушка снова потрепала меня по волосам и еще раз попросила не напоминать маме об этом неприятном человеке.
Мне мужчина на фотографии неприятным не показался, у него были такие же, как у меня, темные глаза и ямочки на щеках. Но бабушкину просьбу я выполнила, фотографию спрятала в самый дальний угол письменного стола и маме ничего не сказала. И вот теперь бодрячок-профессор невольно напомнил мне об этом эпизоде.
Но в целом на занятиях было довольно сносно, невзирая на общество ботаников и заучек. Жаль только, что возвращаться домой пришлось после десяти вечера.
Я не любительница ночных прогулок, тем более в одиночестве, тем более в нашем районе, неподалеку от темного лесопарка, где нет ни единого фонарика.
Оставив позади уютно-желтый свет холла метро, я пересекла улицу по пешеходному переходу. Случайные спутники, которые перешли дорогу вместе со мной, свернули кто куда, и я осталась одна. Старые деревья вдоль аллеи покачивали ветвями. От земли тянуло холодом и влагой. Слышался шорох листьев и равномерный цокот каблуков моих туфель. Но мне мерещились тени за спиной и слышался хруст веток под ногами маньяков-убийц. Из-за этого я поминутно оглядывалась и прибавляла ходу. В конце концов запуталась в собственных ногах и чуть не рухнула на кучу свежесметенных березовых листьев. Знала ведь, что нельзя изменять любимым «конверсам» в угоду сверхженственности и напяливать туфли на каблуках! Достаточно было бы и платьица с накинутым поверх плащом!
Спотыкаясь и дрожа от страха, я все же благополучно добралась до дома, ворвалась в квартиру и заперлась на все замки. Скинула злополучные туфли, завернулась в пушистый розовый халат, но только включенный во всех комнатах свет и задернутые наглухо шторы принесли мне успокоение.
Пока грузился ноутбук, я позвонила маме на работу и отчиталась о проведенном дне, благоразумно не упомянув о пропущенных уроках.
А вот в ВК меня ждал неприятный сюрприз. Таська, шпионка недоделанная, прислала мне снятую на телефон фотографию. Отличного качества, надо сказать. Гор и Японка идут рядом. Вид сзади. Вполоборота друг к другу. Улыбаются. У нее косая челка на один глаз и белоснежные кеды, у него узкие джинсы и рюкзак на левом плече. Спасибо, подруга, порадовала!
Хорошо, что я знаю, где лежит снотворное. Бело-голубая коробочка. Это одно из преимуществ, когда твоя мама – врач. Лекарства, которые обычные люди получают только по рецепту, в твоем доме хранятся просто так на полке. Без этих таблеток сегодня мне заснуть бы точно не удалось!
Новый имидж, короткая стрижка и мое появление в школе на следующий день фурора не произвели. Одна лишь Любаша выдала, поймав меня в коридоре:
– Тихонова, этот эксперимент тебе удался больше.
Да еще Таська оценила новую прическу, сказав, что сейчас это самый тренд, и всегда надо пробовать что-то новенькое.
После большой перемены мы сидели в кабинете в ожидании физика. Он, как всегда, задерживался, и ученики, зная эту его особенность, вяло подтягивались в класс. Меня поведение физика вполне устраивало, потому что давало возможность дочитать закачанную в телефон книгу. Я полностью погрузилась в переживания главного героя, как вдруг прямо на экран шлепнулся огромный мерзкий паук. Распластал отвратительные волосатые лапки по желтой странице и желейно затрясся. Я взвизгнула и закрыла лицо ладонями.
О моей арахнофобии в классе не знал, наверное, только совсем не интересующийся людьми человек. И только ленивый не использовал мою боязнь для гадких шуток. Но это осталось в прошлом, мы ж не дети! Ан нет, кому-то и сегодня приспичило поглумиться.
Я продолжала сидеть зажмурившись. У меня такая тактика выработалась: когда мне страшно, я стараюсь не смотреть на эту гадость, а жду, пока кто-нибудь милосердный, вроде Таськи, избавит меня от напасти. Но подруга моя, как назло, застряла где-то за пределами кабинета, и надеяться мне было не на кого. А поскольку однокласснички мои – народ не самый дружелюбный, то оставаться мне впотьмах еще долго.
Несмотря на все мои усилия оставаться спокойной, внутри все сжалось, во рту пересохло, и я уже готова была броситься вон из класса, как вдруг услышала возню сбоку от себя и осторожно приоткрыла левый глаз. В проходе между партами растянулся Женька Саур, из-за своей странной фамилии прозванный Сауроном, и, как оказалось, не зря. Он самый злобный и доставучий парень в нашем классе. С легкими признаками дебильности и быдловатости. И вот сейчас он валялся на полу, а через него перешагивал Вербицкий с невозмутимо-каменным спокойствием на лице. Открыв оба глаза, я обнаружила, что паука на парте нет, и облегченно выдохнула.
– Макс, ты чего? – возмущенно завопил Саурон, пятясь на четвереньках, как енот в норе.
– Пройти мешаешь, – процедил Вербицкий и швырнул свой рюкзак на парту аккурат позади меня.
Наконец явился физик, следом просочилась незамеченная им Таська. Все заняли свои места и зашуршали учебниками.
– Внимание! – Неожиданно из громкоговорителя разнесся вопль директрисы.
Хлебом ее не корми, дай поорать. Мне так и представляется, как, накричавшись досыта, она выходит из школы после рабочего дня и ни слова не произносит – копит силы. И папка у нее есть специальная. «Поводы для крика» называется.
– Обращаюсь к учителям и ученикам нашей школы! – басила она. – Чрезвычайное происшествие! Сегодня поступила информация о том, что пропали две ученицы десятого «б» класса нашей школы: Сергеенкова Дарья и Ковальчук Марина. Сейчас девочки находятся в розыске. Убедительная просьба: всех, кто что-либо знает об их местонахождении, оказать содействие полиции. И, дорогие дети, – голос приобрел непривычную слащавость: – Соблюдайте осторожность, не вступайте в разговоры с незнакомцами.
Громкоговоритель зашипел и отключился.
– Что за девки? Знаешь их? – обратилась я к Таське: подруга моя всегда в курсе событий.
– Ага, – Таська торопливо вытаскивала тетрадки из сумки, – это две готоподобные курицы. У одной ноздря проколота, другая черные круги вокруг глаз малюет.
Я смутно припомнила тех девчонок. Таська швырнула учебник на стол, застегнула сумку и мотнула головой назад, где сидел Вербицкий:
– Во, такому самые подружки!
Непроизвольно мой взгляд скользнул за ее кивком и столкнулся со взглядом Макса. Отчего-то мне стало неловко. Я почувствовала, как щеки заливает краска, и быстро отвернулась. Неприлично говорить про человека гадости, особенно если он сидит у тебя за спиной и все слышит.
Но Таська уже оседлала своего любимого конька, придвинулась ко мне и жарко зашептала на ухо.
– Я как-то слышала, родаки между собой болтали, что папаша его теперь большая шишка в ФСБ. Так что, если этот решит кого-нибудь на тот свет отправить, то ему точно ничего не будет! – Таська захихикала. – С такого станется!
– Почему ты так думаешь?
– А ты что, не помнишь, как он Кисличенко уделал? – Таська вытаращила глаза: – И папаша его отмазал?
Я кивнула: то была давняя неприятная история.
– Но, по-моему, с тех пор ни с кем конфликтов у него и не было, – вяло возразила я.
– Да? – Таська даже повысила голос, и мне пришлось ткнуть ее в бок. – А то, что он с фингалами на морде ходит, тебя не смущает? – Ее злорадный шепот так и сочился ехидством.
– Ну мало ли, – я пожала плечами, – всякое бывает.
– Бывает, – согласилась Таська. – Может быть, сам папаша его и лупит. Я не удивлюсь.
– Да с чего ты взяла? – Мне уже стало как-то неприятно: зачем придумывать про человека неизвестно что, непонятно на каком основании?
– Да с того, что его даже родная мать бросила!
– Таська! – Теперь уже она одернула меня, чтоб я не возмущалась вслух. – Что ты такое говоришь?
– Говорю, что слышала! А ты со своими танцами вообще не замечаешь, что у тебя под носом делается! – отрезала она, насупилась и переключила свое внимание на доску, на которой уже была начерчена таблица внушительных размеров.
А я, впечатленная ее словами, снова обернулась. Но Вербицкий этого не заметил. Он сидел, склонившись над партой, и сосредоточенно записывал в тетрадь формулы.
Уроки закончились, и мы спустились вниз. Там, снимая свой плащ с вешалки, я была вынуждена наблюдать сквозь прутья решетки, отделяющие гардероб от основного холла, душераздирающую картину. Егор Кисличенко, безучастно подпирающий одну из колонн, вдруг встрепенулся, выдернул таблетки наушников из ушей и подался навстречу спускавшейся по лестнице Японке. И рука об руку, мило улыбаясь, они покинули школу.
Я сделала вид, что мне на них фиолетово, но рукава плаща предательски путались и раздражали меня. Психанув, я перекинула его через ремень сумки.
– Пойти с тобой? – Таськины кошачьи глаза выражали сочувствие, смешанное с любопытством: интересно же понаблюдать, как я отреагирую на подобное предательство!
Я покачала головой. Не хочу жалости, пусть даже и от лучшей подруги.
– Тогда я побежала, – обрадовалась она, – мне еще деньги за билеты надо завезти одному человечку. – Она чмокнула воздух и растворилась.
А я побрела по березовой аллее, цепляя носками туфель желтые листья. Из уличного кафе доносился запах шашлыка, напоминая о лете, но прохладный ветерок не позволял забыть, что уже наступила осень.
– Лерка!
Я оглянулась. Меня настигал Макс Вербицкий. В черной толстовке, которая заменяла ему школьную форму, черных брюках с карманами на коленях и тяжелых черных кроссовках. После всего, что мне наговорила Таська, я смотрела на него каким-то другим взглядом. И внезапно он показался мне Лунным медведем. Такое название гималайского медведя, черного, с белым треугольником на груди, запало мне в душу неожиданно, но показалось чрезвычайно красивым.
В прошлом году я сильно простудилась и провалялась дома дней десять, не меньше. И когда я уже почти выздоровела, как назло отключили Интернет. Это было ужасно – ни тебе в соцсетях посидеть, ни киношку посмотреть. Маясь от безделья, я наткнулась на мамину свежекупленную книгу. Она пахла типографской краской и издала довольное похрустывание, когда я впервые открыла ее. Я начала читать и неожиданно увлеклась. Это была этакая смесь мистики, психоанализа и сказок.
И вот в одной сказке я прочла о лунном медведе, которого приручала маленькая японская женщина. Непросто далось ей доверие свирепого зверя, но ее настойчивость и желание оказались сильнее.
Макс как раз и показался мне лунным медведем. Таким же большим, мрачным и опасным. Из школьной программы и научно-популярных телепередач я усвоила, что медведь – животное непредсказуемое и свирепое. Точь-в-точь репутация Вербицкого. И внешность у него соответствующая. Для полного совпадения не хватало только белого треугольника на груди.
Странно, что до меня никто не заметил сходства, и Макс не носит кличку Гризли, или Гималайский, или что-нибудь подобное. Хотя окрестить его в нашей школе вряд ли кто осмелится. Гор однажды попытался, так теперь они друг друга пятый год обходят стороной. Во избежание.
В шестом классе – Вербицкий тогда только поступил к нам – Егор имел неосторожность обозвать его шепелявым – Макс чуть присвистывает на шипящих. И хотя Макс был на голову меньше Кисличенко, разнять их смогли только с помощью Остапчука и нашего дворника. Вербицкий, как разъяренный бультерьер, вцепился в своего противника, и даже выбитый зуб не отменил его тактику. Весь класс, помню, ходил смотреть на место происшествия, пока уборщица в спешном порядке не замыла кровавые плевки на полу.
Егор недели три с сотрясением мозга в больнице пролежал, а дело Вербицкого отец приходил улаживать. Говорили, что он фээсбэшник со связями, поэтому Максу все сошло с рук.
Но Гор на этом не успокоился. Вместе с группой поддержки, а это не меньше половины класса, он подкараулил Вербицкого за школой. Жаждал мести и удовлетворения. Рассказывали, что Вербицкий даже не стал дожидаться условий поединка. В его руке мгновенно нарисовался выкидной нож. Хотя некоторые утверждали, что это была заточка или что-то подобное. В общем, схватка не состоялась – Кисличенко капитулировал под предлогом невменяемости противника.
С тех пор эти двое друг друга в упор не замечают, а одноклассники предпочитают общество жизнерадостного Гора и, отдавая дань уважения непримиримой хватке Вербицкого, стараются держаться от него самого подальше.
Макс поравнялся со мной. Слава богу, знакомых вокруг не наблюдалось, значит, никто не заметит меня в его обществе.
– Домой идешь?
Я кивнула.
– Слушай, Лерка, извини за сообщение. Ты не обиделась вчера?
Ошарашенная неожиданным вниманием нелюдимого Вербицкого, я только помотала головой.
– Так, значит, не из-за этого подстриглась?
Я рассмеялась. Он думает, что из-за его подколки я могу кардинально поменять имидж? Глупый мальчишка!
– Что ты ржешь? – взъерошился он. – Тебе, между прочим, идет.
– Спасибо, – я стрельнула уголком глаза на высокую темную фигуру рядом.
Удивительно было слышать комплимент от человека, говорившего со мной за все время нашего совместного обучения от силы три раза.
– Ты стала похожа на эльфа. Эльфийку. Не знаю, как правильно выразить, – заулыбался он.
Эта улыбка так преобразила его лицо, что я засомневалась: неужели я шагаю рядом все с тем же мрачным мизантропом?
Вот уж не думала, что подобный тип знает о существовании милых сказочных существ. Мне представлялось, что таких парней занимают только терминаторы, железные люди и GTA с танками, вместе взятые. Но все же было приятно. Его внимание чуть подштопало нанесенную Японкой свежую рану.
– «Властелина колец» пересматривал недавно?
– Почему пересматривал? – Он пожал плечами. – Перечитывал.
– Фильм мне понравился больше, читать очень уж муторно, – заметила я.
– Как скажешь, – он снова пожал плечами, но улыбаться не перестал – смотрел серо-стальным взглядом прямо в глаза так, что я даже смутилась.
– Я кино больше люблю смотреть. Книгу, пока дочитаешь, уже десять фильмов вышло и еще десять сиквелов и приквелов, – объяснила я.
– А какой жанр тебе больше всего нравится?
И вдруг слово за слово выяснилось, что вкусы к кинофильмам у нас почти совпадают. Только все фильмы в жанре фэнтези и фантастики Макс еще и перечитал. Это было удивительное открытие. Словно в соседней комнате, дверь в которую, ты думал, надежно заперта, вдруг обнаружилась коллекция картин или еще чего-нибудь увлекательного и диковинного.
– Далеко живешь? – спросил он, когда тема про киноленты исчерпала себя, а мы остановились возле светофора.
Я указала на компанию блеклых хрущевок через дорогу.
– Провожу, – констатировал он, – а то девицы пропадать начали. Аж по две штуки за раз.
– Боишься, что всех расхватают и на твою долю не хватит?
– Не, – он достал из кармана толстовки пачку мятного «Орбита», предложил мне и после щелчком отправил подушечку в рот, – я свою долю сам определяю, независимо от обстоятельств.
– Ладно, идем. Дружеская поддержка мне сейчас не помешает. А то Таська убежала моя.
– Да и хорошо. Мне она вообще не нравится.
Я не знала, что ответить на подобное заявление. Макс Таське не нравился тоже. И я поинтересовалась:
– А ты где обитаешь?
Он как-то погрустнел и невесело подтвердил:
– Точно сказано. Обитаю. Остановка отсюда, вон там высотка, видишь? – Он указал на красно-кирпичный дом этажей в двадцать пять.
Я помнила этот дом: подземный гараж, консьерж и все такое.
– Ага, элитный домишко.
– Это для тебя важно? – Макс как-то странно посмотрел на меня, будто решал, стоит ли вообще со мной разговаривать.
И я вдруг почувствовала себя как та маленькая японская женщина из сказки, которая приманила дикого зверя и боится спугнуть, потерять доверие.
– Нет, не важно, – ответила я. – Просто теперь знаю, где ты живешь. Через мой двор добираться неудобно будет, крюк придется делать.
– Ничего, переживу, – усмехнулся Макс, – должен же тебя кто-то проводить в нынешней неспокойной обстановке. Тем более при такой трогательной и беззащитной внешности.
– У меня беззащитный вид?
Я никогда не рассматривала себя с этой точки зрения и задумалась: может, действительно от перемены имиджа и поведение меняется? Недаром я вчера чуть концы от страха не отдала, возвращаясь с подготовительных курсов.
– Еще какой! Любой маньячелло позарится. Даже если до этого и не имел дурных намерений, – пообещал Вербицкий.
– Макс, прекрати меня запугивать, – я дружески шлепнула его по плечу. – Мне тут трижды в неделю темной ночью с курсов возвращаться придется.
– А хочешь, я тебя буду возле метро встречать? – неожиданно предложил он. – Мне все равно вечерами делать нечего.
– Нет, спасибо. Это, наверное, уже лишнее. Достаточно того, что ты меня сейчас провожаешь.
Он опять пожал плечами. Мы помолчали.
– Что за курсы?
– В медицинском, – коротко ответила я.
– Врачом хочешь быть?
– Вообще, нет. Мама хочет.
– Зачем же ты соглашаешься?
– А что я могу?
– Ты можешь сама решать, что или кто будет присутствовать в твоей жизни. – Макс многозначительно посмотрел на меня: – Ты чего хочешь?
– Я не знаю, – промямлила я. Казалось, что я на собеседовании по определению будущей профессии. – Я знаю, чем люблю заниматься. А кем быть хочу – не знаю. А ты? – Я решила перевести тему, потому что чувствовала, что тону и ответить на его прямой вопрос мне нечего.
– В военмех готовлюсь, – Макс машинально подтянул рукава толстовки, и я заметила на внутреннем сгибе локтя татуированную надпись. Латинские буквы, вроде группы крови. В средней школе, когда появился новенький с татуировкой на руке, которую он пытался прятать под длинными рукавами, весь класс только о ней и говорил. Нашим тринадцатилетним пацанам украсить себя чем-то подобным в голову тогда еще не приходило.
– Военное дело уважаешь? – удивилась я. Хотя чему тут было удивляться: он был весь такой брутальный-пребрутальный и органично представился мне в камуфляже с ног до головы.
– Не особо. Там комнату в общаге могут выделить сразу. Да и с компами я на «ты».
Незаметно, за разговором, мы подошли к моему дому.
– В гости напрашиваться не буду. – Макс улыбнулся, но в уголках его губ я заметила нечто совершенно противоположное сказанному и поспешила заверить:
– В другой раз. Ладно?
Я ведь знаю, как легко меня уговорить пообщаться с приятным человеком. А ведь еще полчаса назад Вербицкий мне таковым не представлялся.
– Ловлю на слове! – сказал он и перекинул рюкзак на другое плечо.
Протянул на прощание руку. И тут я заметила в боковом сетчатом кармашке его сумки того самого мерзкого игрушечного паука, которого мне кто-то сегодня бросил на парту. И теперь ясно, какой урод это сделал!
– Знаешь что, Вербицкий, – я поискала куда спрятать руки и демонстративно завела их за спину, – я тебя, конечно, плохо знаю, но такой подлости все-таки не ожидала.
– Не понял, – он нахмурился и заледенел.
Я кивнула ему на рюкзак, и он оглянулся, не сознавая в чем дело.
– Паук. У тебя. В сумке, – пояснила я.
Макс скинул рюкзак и принялся разглядывать мерзкое создание сквозь сетчатую ткань, будто впервые увидел. Потом сокрушенно покачал головой. Я надеялась, что это знак раскаяния, но прощать его даже не собиралась. Знать его до сегодняшнего дня не знала и дальше тоже не хочу.
– Дура ты, Лерка, – вдруг сказал он, развернулся и бросил через плечо: – Это Саура паук.
Я смотрела в черную широкую спину, и мне было стыдно. Словно я не прошла испытание и спугнула доверившегося мне дикого зверя.
Глава 3
Ангел в преисподней
В субботу вечером я в одних трусах стояла перед выбором. На диване лежали узкие голубые джинсы и короткая оранжевая юбка.
Глупо, решила я, идти в юбке туда, где рядом со мной будет скакать, подпрыгивать и извиваться тысяча потных тел. Выбор оказался очевиден. Одевшись и подведя глаза так, что едва не превратилась в панду, я спустилась на второй этаж. Вопреки ожиданиям, Таська пригласила на концерт только меня и никакой ухажер не был сегодня допущен сопровождать именинницу.
Я вручила ей подарок – коробочку с губной помадой кричаще-морковного цвета, самого Таськиного любимого. С порога выкрикнула ее маме поздравления, и мы отчалили. В клуб прибыли впритык, но нам – людям опытным – было понятно, что главное действо начнется еще не скоро. Уж точно не в заявленное в билетах время.
На разогреве были какие-то наши рэперы, да и те еще не приступили. В зале носился запах предвкушения, адреналина и мохито. Было слышно, как разминались барабаны и электрически взвизгивала гитара.
Мы прошли в фан-зону – самое близкое место возле сцены, – потолкались немного, и Таська предложила:
– Двинем в бар! У меня все-таки день рождения!
В баре толкался и гудел народ, на диванчиках жались пары, подпирали стены фанаты. Мы подкараулили, когда освободится пара высоких табуретов, и принялись выбирать подходящего человека, который согласился бы купить нам выпивку. За наш счет, разумеется. Таське, с ее ростом, и мне, с моими наивными глазами, алкоголь не продают. Ни под каким видом. Когда с нами тусил Гор, еще был шанс заполучить коктейли без посторонних. Теперь эти времена в прошлом. Поэтому приходится просить незнакомцев, желательно женского пола, чтоб потом не приставали.
Мы стреляли глазами по людям. Народ занимался своими делами, и никто на нас не обращал внимания.
Но тут мы увидели ангела! На вид ему было чуть за двадцать, стройный и изящный. Он медленно пробирался к стойке сквозь толпу, и крылья его были не видны. Может, конечно, никаких крыльев у него и не было, но при таких правильных чертах, нежном румянце, ясно-синих глазах и белокурых волосах до плеч их отсутствие было более чем странно.
Мы, синхронно с девицами за соседним столиком, как флюгера под ветром, повернули за ним головы. Печально-синий взор Джареда Лето остановился на мне, и лицо озарила улыбка.
Прекрасный юноша добрался до нашего обиталища и небрежно взмахнул рукой, как старым знакомым.
– Молодой человек, – взволнованным карканьем обратилась к нему Таська. Но тут же пришла в себя, откашлялась и бархатно промяукала: – Не могли бы вы нам принести по коктейлю? Мы документы дома забыли, – она кокетливо захлопала ресницами и протянула ему купюру.
Ангел безмолвно взял деньги и отошел.
– Он мой, – глядя в элегантную спину, прошипела Таська.
Я согласилась. По моему мнению, лицо его было чересчур красивым, но губы слишком узки, а пальцы излишне тонкие и изящные. Почти как мои. К тому же Таська коллекционирует поклонников, а мне Гора, кровь из носу, требовалось вернуть. Вместе с ним я потеряла статус примадонны и внимание всей школы. А восхищение и внимание подпитывало меня и доставляло жизненный кайф, как наркотики торчку. Да я и была зависима от всеобщего интереса к моей персоне. Отпал Егор, и ажиотаж, вызванный нашими отношениями, немедленно угас. Меня больше не провожали завистливыми взглядами, не пытались мне подражать, не роняли яд с клыков, не шипели в спину. Меня просто перестали замечать. А это было гораздо хуже, чем ненависть и зависть.
Пока наш добровольный помощник не возвратился, мы оценили его серый пиджак от Гуччи, узкие черные брюки и замшевые ботинки.
Он поставил перед нами два высоких стакана с бордово-красным содержимым.
– Никита, – представился он, глядя на Таську. По мне лишь скользнул голубой молнией и отвел глаза: – Лучше просто Ник.
– «Кровавая Мэри», Ник? – Таська ухватила соломинку губами.
– Да. Подходяще?
Он присел на свободный стул рядом со мной, откинулся к стене и положил локоть на стол. Я расслабилась, глазела на посетителей бара и предоставила Таське вести завоевательные войны.
– Ты не сказала, чего хочешь, я взял на свой выбор, – сказал Ник: – Нравится, сестренка?
Это он мне! Я чуть не подавилась. Сидела, размышляла о потерянном статусе, и тут он накрыл своей ладонью мою руку. Я отпрянула, как испуганная лошадь. Не то чтобы он мне не понравился или я сохраняла преданность данному Таське слову – нет. Просто он застал меня врасплох, когда я мысленно строила план стратегии возврата собственной популярности, и новые знакомства в него не входили. Но ангел почему-то презрительно изогнул губы, как будто я была просто обязана откликнуться на проявленное ко мне внимание. Его обида меня не удивила – подобные красавчики считают, что любая девушка будет рада даже мимолетному общению, не то что за руку подержаться!
Ник убрал руку, откинул назад светлую гриву и перевел взгляд на Таську. Она, в свою очередь, сердито стрельнула по мне глазами и продолжила атаку на ангела.
Он крутил в руках золотую зажигалку «Давыдофф» и улыбался профессиональной улыбкой охотника. Кажется, Таська ничего не замечала. Или ей это нравилось.
– Любишь «Die Antwoord»? – Она продолжила наступление.
– О да. Отличный драйв!
– А у меня сегодня день рождения! – вспомнила Таська. – Присоединяйся! Только, – она слегка подкисла и поморщилась, – тебе придется снова за выпивкой идти.
– Не вопрос.
Таська полезла за деньгами, но Ник поднялся со своего места и со словами: «Я угощаю» плавно, как танцор, двинулся сквозь толпу к стойке бара.
– Валери, ты видела? Обалденный какой! – Подруга сияла восторгом.
Я допивала свой коктейль, думая, что следующий, вероятно, будет лишним, но, как ни странно, опьянения не ощущала. Наоборот, во мне рождалось необъяснимое чувство счастья, плавно переходящее в восторг. Ритмичная музыка, доносящаяся из зала, поглощала звук разговоров, воздух сгустился и приобрел консистенцию тумана. Розоватого цвета.
Вернулся Ник.
– С днем рождения! – Он приподнял прозрачную рюмку.
Таська отхлебнула багровую жидкость из своего бокала. Я тоже попробовала. Сладко-вишневый вкус маскировал горечь виски.
– Что это? – снова полюбопытствовала Тэсс.
– «Кровь и песок».
– Что-то тебя на кровавые дела тянет. А, Ник? – подмигнула ему поплывшая Таська.
Он рассмеялся и чиркнул зажигалкой. Оранжевый огонек заплясал в его руках, отражаясь в стекле полупустых стаканов и глазах небесного цвета.
Из зала оглушительно рванули ударные, и визг впечатленных фанатов затопил пространство вокруг. Таська встрепенулась, заглотила свою «кровь с песком» и потащила меня за руку:
– Ник, идем с нами! Начинается! – Даже ангельское лицо не способно удержать Таську от получения адреналина.
От нетерпения она притоптывала высокими тяжелыми ботинками на шнуровке, которые чутка увеличивали ей рост и позволяли беззастенчиво резвиться на танцполе, не боясь отдавленных пальцев ног.
Ник посмотрел на нее поверх пламени, затем перевел взгляд на меня:
– Мои места в ВИП-зоне.
Таська присвистнула и дернулась было на выход, но Ник подался вперед:
– Номерок телефона подкинь. После концерта увидимся.
Подруга охотно надиктовала ему свой номер, и мы рванули внутрь.
На сцене бесновался бритоголовый солист, рядом терзала микрофон наивного вида малышка-альбиноска. Счастливая публика выла и жалась к сцене.
Я, заряженная двумя коктейлями и общим возбуждением, прыгала в такт с толпой, размахивала руками и визжала так, что у самой закладывало уши. Вообще-то, я не любитель подобных групп. Дискотеки, мелодичные песни, популярная музыка – все, что может сопровождать танец, – это мое. А рэп, тяжелый рок или металл меня никогда не интересовали. Я слушала все эти творения в угоду Гору и Тэсс. Но сегодня случилось неожиданное: ритм подхватил меня, потащил за собой, заставляя скакать, упиваться звуками, не обращая внимания на таких же сумасшедших, которые бесновались рядом.
Адское действо продолжалось, и я уже перестала различать что-либо, кроме световых пятен в глазах.
Опьянение накатило неожиданно, накрыло с головой. Я остановилась и сжала виски ладонями. Если бы я в тот момент умерла, то простояла бы до конца мероприятия как живая – настолько плотно теснилась вокруг меня толпа.
Раздавая пинки и тычки, я прорвалась к выходу и завалилась на первый же диван у стены. Верх и низ поменялись местами, потом еще раз. И снова. И опять. Вскоре я уже неслась на одноместном самолете в глубокий штопор.
– Вэл! – Из стремительного пике меня выудил знакомый голос. До боли знакомый. Такой притягательный и заманчивый. Волшебный. С легкой хрипотцой и насмешливыми нотками.
Приподнявшись на локте, я надеялась убедиться, что это не сон, не пьяное видение, а реально настоящий живой Егор Кисличенко. Причина моих страданий и нервного состояния. Гор.
Я попыталась ухватить край его рубашки, но почему-то промахнулась и сцапала воздух. Видимо, он все-таки был плодом моего воображения.
Егор рассмеялся и присел рядом, бесцеремонно закинул руку на спинку дивана, обнимая меня за плечи.
– Вот не ожидал! Ты что тут делаешь?
– Днюху Тэсс отмечает, – я потерлась щекой о сгиб его локтя.
Вместе с легким запахом ванили меня окутали воспоминания. Мы в вагоне метро: поздно, пусто и слишком ярко светит потолочная лампа. Нас это не смущает. Мы целуемся, задыхаясь, не прекращая, до самой станции. Чуть не пропускаем свою остановку, выскакиваем на платформу, держим друг друга за руки. Или поход к тату-мастеру: две ящерки. Одна изогнулась на моей лодыжке, другая – на его. Если встать рядом, то из них получится сердечко. Правда, свою я так и не набила. Егор меня почти уговорил, но я испугалась, и в итоге половинка сердца осталась только у меня. А у него – ящерка на ноге и ледяное безразличие. Я тряхнула головой, удивляясь столь романтическим воспоминаниям. К Егору по-настоящему меня никогда не тянуло. Могла ли я сказать, что люблю его? Не знаю – мы были отличным тандемом, командой, тусовкой. И эту сплоченность необходимо было вернуть. Я собиралась закончить школу королевой, я просто обязана была остаться в памяти остальных самой яркой звездой. А для этого мне необходим Гор.
– Почему мы не вместе, Вэл? – Егор ткнулся лицом мне в волосы, глубоко вдохнул.
– Ты меня бросил.
– Тебе идет, – он провел ладонью по коротким волосам на моем затылке, – но ты какая-то другая стала. – Он вздохнул нарочито печально: – Я скучаю, Вэл.
Он точно мне мерещился. Не мог он такое сказать. Разве что под кайфом. Я заглянула в темные зрачки. Точно – под кайфом.
– Не похоже, чтобы ты скучал, – я вспомнила Японку.
– Опять ты начинаешь!
Он вскочил, и я со злорадством заметила на рукаве его белой рубашки розовый след от моей помады.
А потом Гор исчез. Как и все остальное. Зато появился ангел. Он потряс меня за плечо:
– Эй, сестренка, все хорошо?
Я сфокусировала взгляд на его лице, но оно оставалось размытым, как смазанная акварель. Ник обхватил меня и повлек куда-то. Оказалось, он достаточно крепок, чтоб волочить полупьяную девицу.
– Мы куда? – Я попыталась стопорнуться, но ноги решали, что им делать, сами, без моего участия.
– Домой, конечно!
Я засмеялась: откуда Нику знать, где я живу? Да и без Таськи я не поеду. Видимо, сложная гамма чувств отразилась на моем перекошенном лице с размазанной помадой, и охранник, стоявший в дверях, шагнул нам навстречу.
Ник мгновенно изменил направление:
– Идем ко мне, в ВИП. Кофе выпьешь.
От кофе я не отказалась, и мы поднялись на второй этаж.
Надо же, как меня развезло всего с двух коктейлей, сокрушалась я то ли про себя, то ли вслух. По всей видимости – вслух, потому что Ник по-братски, утешая, похлопал меня по плечу и усадил на глубокий плюшевый диван.
Через минуту официантка в короткой юбке принесла малюсенькую, как мерный стаканчик от детского панадола, чашечку черного кофе для меня и рюмку водки для Ника. Я заметила, что ангел даже не проводил взглядом ажурную резинку ее чулок.
– Пей, сестренка, полегчает, – прокричал он мне сквозь оглушительные вопли со сцены и рев поклонников.
Я послушно взяла двумя пальцами горячий наперсток, который здесь именовался чашкой, и пригубила.
А на сцене творился ад, дублируемый двумя большими экранами наверху.
Ник напряженно следил за происходящим, и уголки его губ нервно подрагивали в такт речитативу.
– Питбуль – омерзительный человек-пес в строгом ошейнике кидался по сцене из стороны в сторону, приводя публику в восторг. Он сбил с ног гитариста и набросился на него. Во все стороны запульсировали кровавые фонтаны. Я закрыла глаза. В жизни бы сюда не пришла, если б не Таська!
– Отвезу тебя домой. Я на машине, – снова проорал мне Ник сквозь грохот.
Я с сомнением посмотрела на очередную рюмку и поглубже закопалась в диван.
Апофеозом и заключительным аккордом стал огненный взрыв и расползающийся следом угольно-черный туман. Засим концерт был окончен.
Ник вглядывался в экран, сжимал длинными пальцами зажигалку, и лоб его покрылся испариной. Он будто вбирал в себя все детали дьявольского действа. Я не вынесла этого зрелища и зажмурилась.
– Ну что, сестренка, поехали?
Пришлось открыть глаза. Ник расслабленно, будто получив разрядку после тяжелой работы, сидел, откинувшись в кресле.
А мне срочно требовалось выяснить, где находится Таська. Я аккуратно вытащила телефон из заднего кармана джинсов, и тут проклятый гаджет выскользнул у меня из рук и шмякнулся на пол. Мой любимый беленький телефончик с пунцовым сердечком на корпусе! Ник оказался проворнее. Он схватил аппарат и принялся быстро листать его содержимое, нажимая невидимые кнопки.
Я оцепенела. Позволить кому-либо копаться в своем телефоне – невозможно! Это значило вывернуть наизнанку самоё себя, пускай даже там ничего нет постыдного, глупого или гадкого. Содержимое записной книжки, сохраненные видео, плей-лист, закачанные книги – это я сама. Это – личное, и этим все сказано.
Забарахтавшись в плюшевом нутре дивана, я попыталась выкарабкаться, и Ник снова опередил меня. С вежливой улыбкой акулы он вернул мне телефон. Я быстро набрала Таську, и через полчаса мы стояли на улице, выискивая наше такси среди одинаковых бело-зеленых «шкод».
Усаживаясь в машину, я увидела Ника. Он опирался на капот потрепанного BMW и провожал нас глазами.
Глава 4
Пустые надежды
В воскресенье у меня раскалывалась голова и болели все мышцы, будто по мне пробежался табун бегемотов. Это было непривычно, учитывая, что нагрузки на репетициях гораздо выше, чем при бестолковом прыганье на концерте. Воспоминание о том, что теперь я лишена своих занятий в танцевальной студии, привело меня в полное уныние, и я полдня провалялась в постели. Несмотря на мамино приглашение прогуляться по парку. Тому самому, который по ночам ни фига не освещается.
Я потянулась за телефоном и услышала, как хлопнула входная дверь. Ну вот, мама ушла одна, а я еще даже не завтракала. Я выползла на кухню, налила себе чаю и врубила музыкальный центр на полную мощность. Для поднятия настроения. Но музыка не потребовалась, и лампочка счастья в груди зажглась сама по себе. На экране телефона висел смайлик-сердечко. Трясущимися от нетерпения пальцами я сняла блок и уставилась на данные отправителя. Номер скрыт. И тут же засекреченный абонент отправил мне следующее: «Почему ты ушла от меня?»
Ну так и есть, точно, уверилась я – Егор шлет мне примирительные эсэмэски. Значит, вчера в клубе он мне не примерещился, не явился в пьяном бреду, а был на самом деле. И история наша еще не закончена. И у меня есть шанс вернуть его. Непонятно, правда, почему пишет со скрытого номера.
«Гор, это ты?» – уточнила я.
«Можешь называть меня как тебе нравится. Только, пожалуйста, вернись. Не отталкивай меня».
Я отложила телефон. Быть может, это вовсе не Егор пишет мне? Что за странные шутки?!
Лампочка счастья помигала-помигала и выключилась. Тут же появилась еще одна эсэмэска, уже от Верочки – моей тренерши.
«Валерия, добрый день. Почему ты не посещаешь занятия?»
Пришлось ответить ей, что до каникул на занятиях не появлюсь и в Москву на конкурс не поеду. И все из-за мамы.
Оставшиеся полдня я провалялась на диване, пересматривая навеянный недавним разговором с Вербицким «Властелин колец» и чувствуя легкую неловкость за наш с ним первый и, по всей вероятности, последний разговор.
В понедельник Макс на первый урок не явился, зато Кисличенко присутствовал во всей красе.
Даже не пытаясь вникнуть в объяснения физика на тему преломления света, я сидела, подперев ладонью щеку, и рассматривала темно-русый затылок. Гор всегда сидит на первой парте, в попытке произвести хорошее впечатление на учителей, потому что напрягаться и зубрить предметы он не способен – ему некогда. А смазливая мордашка и внимательный взгляд зачастую прокатывают, имеют некоторую степень воздействия. Особенно на училок.
На перемене Таська прижала меня к стенке:
– Хватит уже позориться. Скоро над тобой вся школа будет ржать. Даже младшеклассники.
В ответ я поднесла к ее лицу телефон со вчерашними эсэмэсками.
– Тогда иди и поговори с ним! – изрекла Таська.
– А если это не он?
– Все равно иди и разрули эту проблему. Задолбала своими страданиями!
Мне бы ее решительность!
– Тэсс, но если выяснится, что это не он, то у меня не останется никакой надежды! – Я чуть не плакала.
– Тем лучше, – Таська была непреклонна, – нельзя жить в бездействии, пустыми надеждами.
Я набрала воздуха в легкие, будто собиралась нырять с большой высоты, и отправилась навстречу дневному свету: Егор стоял, привалившись к подоконнику, не отлипая от телефона. Как только человек остается в одиночестве, у него в руках появляется верный друг и товарищ – телефон. Он используется в любой неловкой ситуации, для заполнения пауз, рассеивания скуки и просто для развлечения. Нет предмета (так и хочется сказать «существа») полезнее и надежнее, чем маленький удобный гаджет. Я шагала, рассуждая таким образом, пораженная идеей, почему же мне раньше не пришло в голову побеседовать с Кисличенко в личке ВК или по «Вайберу», но уже оказалась возле окошка.
– Привет, – прислонилась я к подоконнику рядом с ним.
Он запихал телефон в задний карман джинсов, и я забарахталась в омуте зеленых глаз. Позабыла все, что хотела сказать, потеряла всю свою уверенность и внушенный Таськой напор.
– Привет, – он белозубо улыбнулся, сразив меня искренней радостью.
Оторвался от подоконника и встал напротив, так что можно было в деталях, до последней ресницы, разглядеть его лицо.
– Ты был в субботу на «Die Antwoord»?
– Конечно.
– Но это же не совсем твое… – Мне трудно было приступить к намеченному разговору.
– Твое не твое! Они раз в пять лет приезжают. Я ж не дурак пропустить такое, – он зацепил большие пальцы за карманы джинсов, подался чуть вперед и понизил голос: – А ты что, не помнишь, что мы с тобой там виделись?
Я открыла было рот, чтоб задать мучивший меня вопрос об эсэмэсках, как вдруг из-за его спины показалась Японка. Для меня ее появление оказалось пришествием черноволосого призрака из телевизионного экрана в фильме «Звонок». Так же неприятно и неотвратимо. Девчонка повисла на плече Егора и уставилась на меня.
– Привет, – дружелюбно сказала она, – я Инга. Из параллельного. Еще не со всеми познакомилась.
– Очень приятно, – мрачно процедила я, глядя, как энергично она подхватила Кисличенко под руку.
В белой блузке, с расстегнутой верхней пуговицей, в темно-синем галстуке и таком же пиджаке, она являла собой отличницу-красавицу из «Лиги плюща» в стандартных американских комедиях.
«А может быть, и в фильмах ужасов», – недобро подумала я.
– Вэл тоже была в субботу на «Die Antwoord», – пояснил ей Гор.
Боже мой, он еще перед ней отчитывается, о чем мы тут разговаривали!
Японка начала что-то восхищенно болтать о концерте. Оказалось, что она тоже там веселилась. Скорее всего, с Егором.
Я отползла по подоконнику в сторонку, обогнула эту парочку и, сделав им ручкой, отправилась в кабинет продолжать растравлять свои раны и пускать себе кровь.
– Ну что? – склонилась ко мне Таська, благо ОБЖшник не требовал никакого внимания и тихонько сам с собою обсуждал правовые основы чего-то там.
– Ничего. Всё!
– Ничего не всё. Попытаешься снова. Ну подумаешь, обиделся, что татушку не сделала! Поговоришь, извинишься и делов-то!
– Ага, – согласилась я, понимая, что этого не хочу.
– А мне Ник звонил, – похвасталась Тэсс: – Встречаемся сегодня.
– Поздравляю, – промямлила я.
Ангелоподобный Ник был первым, о ком подруга моя заговорила с таким восторгом. Видать, зацепило ее. Ну что ж, не всем же быть неудачливыми в любви и ссориться со своими половинками, не поняв, к чему идут отношения и есть ли они вообще. Я снова погрузилась в пучину тоски и уныния.
– Отвали от нее! – вывел меня из глубин самобичевания Таськин возглас.
– Я не с тобой разговариваю, Шевцова! – рявкнул Вербицкий позади меня.
Я оглянулась.
– Лера, чего на физике было? Дай переписать, – сказал он, и я послушно полезла в сумку.
– Что, не у кого больше попросить? – продолжала скандалить Таська.
– Не у кого, – огрызнулся Вербицкий, – вокруг одни злобные жабы, вроде тебя. Одна Лерка – нормальная.
Я скорчила Таське гримасу, чтоб она отстала от человека. Меня переполняла острая жалость к себе, которая имела тенденцию выплескиваться на окружающих. Макс оказался в пределах покрытия этого всепоглощающего чувства, тем более я считала себя несколько виноватой перед ним за паука, которого он мне не подбрасывал.
– Вот, – я шлепнула ему на парту тетрадь с изображением зубчатых колес и старинной паровой машины.
Он двинул тетрадь к себе, но я придержала ее и протянула ему мизинец:
– Не обижайся за паука. Ладно? Я протупила тогда. Понятно, что не ты бросил мне эту тварь на парту. Не обижайся, окей?
– Забыли, – сказал Макс и потряс мой мизинец своим.
– Ты чего первый урок пропустил? – Мне не хотелось на этом заканчивать примирение. Казалось, что-то недоговорено. Я развернулась на сто восемьдесят градусов, оказавшись напротив него, и поджала под себя ногу.
– Дела были, – поморщился Макс. – Понимаешь, мне физику сдавать, надо же как-то готовиться.
– А я с химией мучаюсь, – пожаловалась я. – Терпеть ее не могу, но надо! Мама с меня не слезет, пока в медицинский не затолкает.
– Кстати, по каким дням у тебя занятия? – Он вскинул серо-стальные глаза.
– Понедельник, среда, пятница, – отчеканила я, потому что прекрасно помнила расписание, которое напрочь перекрывало мои занятия в студии стрит-дэнса. – А что?
Ответить он не успел, нашу беседу прервал ОБЖшник:
– Тихонова, Вербицкий, имейте совесть! Любезничайте на переменах и за пределами школы, пожалуйста. Хоть поженитесь там!
Я извинилась и вернулась в исходное положение. Но, когда я поворачивалась, с первой парты на меня сверкнули две зеленые молнии под удивленно поднятыми бровями.
– В принципе, – прошелестела мне Таська, – это неплохой способ.
– Ты о чем?
– Вызвать ревность. У Кисличенко сейчас чуть глаза не вывалились, когда ты к этому на парту повернулась.
– Да я и не пыталась, – начала оправдываться я, – мы просто общаемся.
Таська хмыкнула и покосилась назад.
– Если приглядеться, то он ничего, – признала она, – хотя чисто Дарт Вейдер! Но дело твое.
– Сказала же я тебе – мы просто общаемся!
На этом вопрос был исчерпан.
Но на занятиях подготовительной группы в институте Таськины слова не давали мне покоя. Я все думала о том, что, может, и неплохо вызвать у Егора ревность, но это было бы непорядочно по отношению к Максу. Он ни сном ни духом не чуял про наши с Гором непонятки, не претендовал на мое внимание, не приглашал в кино или еще куда-нибудь. Не ухаживал, одним словом. А уж зная об их с Кисличенко взаимной неприязни, вообще страшно подумать, что могло бы случиться, приревнуй Егор меня к Максу! Тем более у нас с Вербицким потихоньку складывалось такое хорошее дружеское общение. Жаль было бы разорвать эту нить. У меня никогда еще не было мальчиков-друзей. Это у Таськи целая куча поклонников, товарищей, приятелей и просто знакомых.
Я пришла к выводу, что своего единственного дружески настроенного парня надо беречь. В том числе и от Таськиных придирок. И вообще от окружающих. Но я вовсе не собиралась объявлять во всеуслышание, что дружу с Максом Вербицким. В нашем классе подобное не приветствуется, а мне следует подумать о моем положении в обществе.
Занятия закончились, и я, не вступая в разговоры ни с кем из местных ботаников, поехала домой.
Когда я вышла из метро, уже стемнело. Я застегнула плащик на все пуговицы, подняла воротник, но прохладный ветерок пробирался в открытый ворот и лизал коленки сквозь тонкий капрон. Чернильное небо было сплошь запятнано мелкими ясными звездочками, от чего мое нетерпеливое желание попасть домой усилилось. Не люблю звезды – они доказывают мою ничтожность на фоне огромного мира.
Фонари вдоль дороги светили каким-то мертвецким светом, деревья отбрасывали неспокойные тени, из парка тянуло болотной гнилью.
За каждым стволом мне мерещился преступник. Ну зачем мне Макс про маньяков рассказал! И про то, что я для них стала не в меру привлекательна!
Стараясь не смотреть по сторонам, я ускорила шаг. Сухие листья с шорохом кидались мне под ноги. Где-то вдалеке завыла автомобильная сирена.
Краем глаза я уловила движение вдоль аллеи старых лип. Человеческий силуэт с грацией черной пантеры передвигался от одного ствола к другому. Деревья суетились и бережно передавали его друг другу, как эстафетную палочку. Спотыкаясь о выбоины в асфальте, я побежала.
Темная фигура метнулась наперерез. Я сжалась и закрыла глаза. Моя ладонь, державшая ремешок сумки, мгновенно вспотела, по спине побежал тонкий ручеек, а ноги ослабли. Я стояла в ожидании нападения, а уши мои пронзал свист ветра и надрывный вой сирены в соседнем дворе.
– Лерка, Лер, – кто-то настойчиво потряс меня за плечо, – все в порядке?
– Макс! – Я шмыгнула носом и закусила губу, чтоб не расплакаться.
Как же я была рада видеть его сейчас, в эту минуту, когда до гибели оставалось мгновение! А то, что мне непременно грозило полное физическое уничтожение, я нисколько не сомневалась. Не говоря уж о пытках, насилии и прочих надругательствах. Причем прямо на месте.
– Как хорошо, что ты меня нашел! – Я схватила его под руку, сжав так, как утопающие не хватаются за спасательный круг. – Проводи меня, пожалуйста. Мне страшно!
– Я же обещал. Для этого и шел. – Он говорил так уверенно и спокойно, что мне сразу полегчало. – Опоздал немножко, меня задержали, извини.
Я покачала головой: он еще извиняется. Забавно. Хорошо все-таки иметь в друзьях мальчишку. Такого большого, сильного и надежного.
Крепко вцепившись в рукав его куртки, я плотно прижалась к Максу и старалась попасть в такт его шагам. Под его защитой аллея уже не казалась мне такой темной, но краем глаза я все же опасливо поглядывала в сторону старых липовых деревьев. Я была уверена, что где-то среди них затаился тот, от кого чудесным образом спас меня Вербицкий.
Мы миновали ряды черных тополей, вереницу неприглядных хрущевок и остановились возле моей. Я открыла дверь и заглянула в парадную: света опять не было. Только темные стены и лунные отпечатки окон. Макс подтолкнул меня внутрь и ввалился следом. Дверь захлопнулась. Я поставила ногу на первую ступеньку, и тут он взял меня за руку. Просто взял своей ладонью мою, но словно тяжелый рюкзак скинул с моих плеч. И подниматься вдвоем по мрачным лестничным пролетам оказалось совсем не страшно.
В полной темноте я на ощупь открыла замок.
– Проходи, – пригласила я и включила бра в прихожей.
– Неудобно, поздно уже, – он мялся на пороге, как медведь перед ульем, – и хочется, и колется.
– Удобно. Мамы нет, она на сутках. Тем более что я обещала тебя в гости пригласить. Чаем напою, – я улыбнулась. – Должна же я тебя как-то отблагодарить за спасение жизни.
– Тогда лучше накорми меня, – предложил он, сбрасывая рюкзак и одновременно стягивая куртку. – Дома сегодня не был: жрать охота – сил нет.
Я отправилась шарить в холодильнике.
– Ты курицу ешь? – Мамина фирменная запеченная целиком птица золотилась на полке в окружении помидоров и болгарского перца. – А овощи? – крикнула я, не зная, чем потчевать неожиданного гостя.
– Я ем все, что не приколочено, – Макс вошел в кухню и быстро освоился, заняв мой любимый стул возле окна.
Я настрогала салатик, поставила все на стол и с умилением наблюдала, как еда, которой нам с мамой хватило бы на неделю, почти полностью исчезла в течение каких-то жалких десяти минут. Хорошо, что сама успела отхватить куриную ногу и половину помидора.
– Действительно, все, что не приколочено, – со смехом согласилась я, наливая чай. – Как тебя из дома-то не выгонят?
– Выгонят, только не за это.
– А за что? – Это было уже интересно.
– За плохое поведение.
– Маму не слушаешься? – подмигнула я.
Макс на секунду закаменел лицом, но после ответил в той же шутливой манере:
– Не выгнали же еще. Значит, пока все окей.
Выяснить, что он имел в виду, говоря про плохое поведение, я не успела. Завибрировал мой телефон, и я отвлеклась.
«Хочу, чтобы ты вернулась!» и следом: «Я рядом. Я всегда буду рядом».
Эти две эсэмэски со скрытого номера окунули меня в недавнее состояние паники и неотвратимо надвигающейся беды. Чай мы допивали в молчании.
Не знаю, самостоятельно ли Макс почуял что-то неладное или на моем лице явственно проступало отчаяние, но, одеваясь в коридоре, он поинтересовался:
– Все нормально? Ты в порядке?
И тут меня прорвало. Истерически дрожа губами, я объяснила ему, что я совсем не в порядке и что в нормальном-то состоянии ненавижу ночевать в квартире одна, а после сегодняшнего происшествия и подумать об этом не могу. Только про эсэмэски ничего ему не рассказала.
Он снова снял куртку:
– Если хочешь, я останусь. Не волнуйся, я и на полу могу спать.
Он порылся в кармане, вытащил пачку мятного «Орбита» и отправил подушечку в рот. Даже мне забыл предложить – видимо, я совсем смутила его своими истерическими излияниями.
– На полу? – Слезы мешали мне видеть, и Макс словно оказался в аквариуме, размытый и затопленный.
– Ну да.
– Останься, пожалуйста.
– Хорошо. Позвоню только домой, чтоб не… – Он помялся: – Чтоб не ждали.
Глава 5
Страшное – смешным
Я снова налила нам чай. Придвинула прозрачную сахарницу поближе к Максу.
– Чего ты боишься, Лера? – спросил он, позвякивая ложечкой о край чашки.
– Сейчас или вообще?
– Допустим, вообще.
– Пауков боюсь, – призналась я.
– Это весь класс знает, – ухмыльнулся он, – а еще?
– Ну, как все, наверное, – я пожала плечами. Кроме паукообразных, ничто не превращало мое сердце в ледяной комок. – Темноты, смерти, преступников и тому подобное. А ты когда-нибудь боялся чего-то абстрактного, но очень для тебя страшного? – решила я перевести стрелки – не все же мне быть экзаменуемой.
– Конечно. Я такой же человек, как и все. Только я знаю, как с этим можно бороться.
– Ну и как же?
– Надо заставить себя выйти навстречу страху. Идти туда, где хуже всего. Туда, где страшнее всего.
– Да? – усмехнулась я. – Рассуждать хорошо, а ты сам так когда-нибудь поступал? Двигался навстречу своему ужасу?
Макс тяжело вздохнул и почесал затылок:
– Приходилось.
– Расскажи, – я села напротив, положила подбородок на руки, ожидая интересного рассказа.
– В другой раз, – пообещал он. – Вернемся к тебе. Чего ты боишься сейчас, конкретно? – Оказалось, нелегко сбить Макса с намеченного пути.
– Ну, – я задумалась, – когда ты здесь, в моей квартире, и везде горит свет, то ничего не боюсь. А на улице мне было страшно, что на меня нападет маньяк. Ты знаешь, – я непроизвольно понизила голос, – мне кажется, что я его видела.
– Быть может, и видела, – Макс был серьезен. Он вовсе не смеялся надо мной, хотя этого я тоже боялась, когда признавалась ему в своих страхах. – Ночью на улицах происходят разные неприятные вещи. – Вид при этом у него был такой, будто он точно знал, о чем говорит.
– И ты мне предлагаешь выйти в полночь на улицу, заглянуть в пылающие огнем глаза моих страхов? Почесать монстров за ушком и погладить их по жесткой щетинке? Познакомиться с подходящим маньяком и пригласить его на чай?
– Меня же ты пригласила, – улыбнулся Макс.
– Да ну тебя! Я думала, что-то дельное посоветуешь, – надулась я и скрестила руки на груди.
– Для тебя есть отличный способ. Надо страшное сделать смешным. У вас комп ведь есть?
Пока Макс возился с ноутбуком, телевизором и какими-то проводками, я успела помыть посуду и переодеться в домашние шорты и футболку.
– Какой самый страшный фильм ужасов ты смотрела?
– Я не смотрю такие фильмы. Я люблю фэнтези, сказки и всякое такое.
– В этих фильмах тоже много страшного.
– Да, но я точно знаю, что это зло ненастоящее. А вот эти маньяки, брр, – я поежилась, – они ведь и в реальности встречаются. Поэтому я про них кино и не смотрю.
– Что, ни одного фильма за всю жизнь? – удивился он.
– Ну, несколько смотрела, – призналась я и вспомнила, как Егор и Таська вынудили меня пойти на «Оно», и как я после от каждого куста шарахалась. – Ты спятил, Макс! Не буду я ужастики смотреть! Это почти то же самое, что на улицу сейчас идти в одних трусах.
– Не суетись, – он щелкнул мышкой, и на экране телевизора появилась заставка GOOGLE. – На большом экране всегда лучше, чем на мониторе, – сказал Макс и оглянулся в поисках удобного места, куда присесть.
– Значит, мы все-таки будем смотреть кино?
Макс утвердительно кивнул и устроился прямо на полу, привалившись спиной к дивану. Я для большего комфорта покидала на пол подушки и вернулась на кухню готовить попкорн. Ужасы не ужасы, а фильм без попкорна – время на ветер!
– Что смотреть будем? – Я протянула Вербицкому розовую миску, полную воздушной кукурузы.
– Очень страшное кино, – он бросил горсть в рот и, приглашая, похлопал по полу рядом с собой.
– Я так и думала, – я со вздохом опустилась на подушку.
– Ты не поняла – так фильм называется. Пародия на ужастики, на молодежные фильмы, на массовые клише. Киношка старая, но прикольнее на эту тему я не видел.
Фильм неожиданно оказался смешным. Ужасно пошлый, но смешной. Первые же кадры, где главная героиня, спасаясь от маньяка, хватает банан вместо оружия, повергли меня в неистовое веселье. Это ж надо быть настолько безмозглой блондинкой, чтобы так поступить!
Вербицкий заразительно хохотал и периодически шлепал меня по плечу, отмечая особые моменты, так что к концу просмотра у меня должен был бы остаться неплохой синяк. Нас разделяла миска с попкорном, и мы одновременно зарывались в нее руками, которые иногда сталкивались, расходились, вслепую шарили в ней и выныривали с горстями, полными легких соленых лепестков.
Я оборачивалась, и Макс корчил рожи, комментируя происходящее такими гримасами, что я больше не сдерживалась. Я тоже хохотала в голос. Не знаю, что подумали обо мне соседи снизу: все-таки шел первый час ночи, и слышимость у нас в доме отличная, но мне было наплевать. Я не ожидала обнаружить у Макса чувство юмора – это было открытие дня, и я не могла его пропустить, бездарно слить и не воспользоваться им. Смотреть на Макса было одно удовольствие. Мрачный, нелюдимый тролль исчез, уступив место жизнерадостному юному и прекрасному королю подземного народа.
Мы досмеялись до того, что Макс завалился на пол, перевернув миску. Я, изнывая от смеха, тоже сползла вниз, распласталась и уткнулась ему в бок. Успокоившись, мы заняли вертикальное положение и кое-как сгребли остатки попкорна. Щекотливые мурашки все еще бродили во мне, заставляя счастливо щуриться. Видимо, Макс испытывал нечто подобное – радостное послевкусие чистого веселья, потому что он улыбался и смотрел на меня, не отрываясь. А в его серо-стальных глазах искрились золотые звездочки.
Смех объединяет людей сильнее, чем физическая близость. Не прикасаясь, ты разделяешь нечто общее, волнительное и светлое, и это нельзя уничтожить. Никакие поцелуи, объятия, рукопожатия и любые другие соприкосновения не роднят так, как совместный хохот, смех, гоготанье и прочие разновидности этого прекрасного состояния.
Макс продолжал безотрывно смотреть мне в глаза. Он больше не улыбался, но в уголках губ затаилось ожидание. Саундтрек закончился, и гудение компьютера разбавляло неловкую паузу, которая вдруг превратилась в натянутую, готовую лопнуть в любой момент нить.
– Спасибо, Макс, – поднявшись, я резко разорвала ее, – отличный способ превратить страшное в смешное. Только я думаю, что все равно буду пугаться каждого куста, возвращаясь по ночам.
– Я тебя не оставлю. Буду рядом.
Его последние слова резанули меня, напомнив о полученной накануне эсэмэске.
– Пойду постелю для тебя мамину кровать. Действительно, не спать же тебе на полу, как собаке.
– Иные собаки надежнее людей, – изрек Макс. – А лишняя зубная щетка у тебя найдется?
– Для хорошего друга, верного как собака, обязательно найдется! – рассмеялась я, но Макс не оценил шутку, а золотые звездочки в его глазах погасли.
Утро, даже пасмурное, являет людей натуральными, без прикрас и изысков, такими, какие они есть на самом деле. И это касается не только внешности. Добродушный утренний настрой говорит о человеке много больше, чем великолепный фасад. Я была бодра, мила и жизнерадостна. Но все же мне было несколько неловко появляться перед Максом заспанной, ненакрашенной и в домашнем халате. Дверь в мамину комнату была закрыта, и я надеялась, что он еще крепко спит.
Приведя себя в порядок, я постучалась к нему.
– Что лучше приготовить на завтрак, яичницу или омлет?
Ответа не последовало. Я постучалась снова. И снова тишина.
Я осторожно приоткрыла дверь и, заранее стесняясь, заглянула в щелку. Комната была пуста. Кровать аккуратно заправлена, будто на ней никто и не ночевал. Только стопка сложенного на кресле постельного белья, которое я стелила вчера, указывала на пребывание ночного гостя.
В школе Макс тоже не появился. Ни на первом уроке, ни на втором.
– Извертелась вся, – одернула меня Таська, когда я зачем-то в очередной раз оглянулась на последнюю парту, будто надеялась, что Макс чудесным образом возникнет на своем месте посреди урока.
– А мы вчера с Ником встречались, – похвасталась она. – Сначала поехали в кальянную, потом в клуб забурились.
– Ну и как он тебе?
Таська пожала плечами:
– Он такой лапочка, но совсем одинокий! От этого, наверное, такой странный. Молчит все время. Но это и понятно – представляешь, вся его семья погибла в автокатастрофе! Да, он от горя такой холодный!
– Зато ты горячая! – пошутила я.
Но Таська раздраженно передернула плечами:
– А еще он постоянно играет своей дурацкой зажигалкой. Бесит, ты не представляешь как!
Прозвенел звонок, и мы, игнорируя робкие протесты биологички «звонок для учителя», как это делали все ученики нашей школы испокон веков, собрали сумки и вышли в коридор.
Таська вспомнила, что оставила мобильник в кармане куртки, и мы спустились на первый этаж. И в гардеробе столкнулись с Максом. Он вешал одежду, а я так обрадовалась ему, что совершенно забыла про подругу.
– Ты куда девался утром? – Я прижала его к вешалке. Смешанное чувство радости и возмущения кипело во мне: – Я просыпаюсь, а его нет!
– Прости, – Макс неловко попятился, – мне пришлось. Я потом объясню, – пробормотал он, глядя мне за спину, закинул на плечо рюкзак и быстренько смылся.
Я оглянулась. Таська смотрела на меня квадратными глазами.
– Ты все не так поняла, – я лишь усугубила ситуацию, произнеся банальную фразу из дешевых комедий.
– Ну-ну, – выдавила подруга.
Но потом, пока мы поднимались по лестнице, не изменяя своей натуре, не переставая зудела, что я совсем спятила. Мол, как я могла с «этим», – она Макса иначе как «этот» не называла. Мол, даже Кисличенко, при всем моем желании удержать его, было отказано. А «этот», вообще, кто такой? Она так разошлась, невзирая на мои уверения о невинности и даже рыцарском пребывании Макса у меня в квартире, что мы разругались в пух и прах.
Мы стояли в школьном коридоре напротив кабинета русского и литературы и орали друг на друга. Мало-помалу начала подтягиваться компашка жаждущих послушать наш скандал. Что было мне совсем не на руку, учитывая предмет спора. И я плюнула.
Пускай Таська думает что хочет. В знак протеста я влетела в кабинет и демонстративно швырнула свою сумку на парту к Вербицкому. Пускай знают все – буду общаться с тем, кто меня понимает!
Я послала застывшей от возмущения в дверях Таське воздушный поцелуй и принялась доставать свои учебники. Чувства изумленного Вербицкого я тогда в расчет не брала.
Глава 6
Постреляли
Стрелять из пистолета по банкам – довольно странное и необычное для меня развлечение. Думала, никогда не стану заниматься чем-то подобным, но Макс предложил: «Поехали со мной на дачу, научу тебя с оружием обращаться – всех маньяков перемочишь. Заодно развеешься», – и я согласилась. Это было в тот самый день, когда я, поругавшись вдрызг с Таськой, пересела к нему. В последнее время я совершала много чего необычного, начиная с ультракороткой стрижки и заканчивая дружбой с Вербицким, так что стрельба показалась мне вполне приемлемым воскресным развлечением.
И вот, проклиная свое неосмотрительное решение, я спозаранку собиралась в выходной день за город.
– Спасибо, что не в бальном платье, – приветствовал меня у подъезда Макс, ежась на утреннем холодке.
Я пожала плечами: бежевое пальтишко и узкие вельветовые брючки – отличный наряд для загородной поездки. К тому же сапоги вовсе без каблуков. Я искренне надеялась, что Макс не заставит меня бродить по болотам или сквозь непролазную чащу.
Сам Вербицкий был одет почти как всегда: в черную толстовку и такую же куртку, только штаны в этот раз были камуфляжной расцветки.
Мы добрались до вокзала на маршрутке. Выпили кофе из автомата и понемногу оттаяли. Кофе, на удивление вкусный, отдавал корицей, и его аромат разливался по всей станции. Стаканчик обжигал пальцы, прохладный ветер овевал лицо, а солнце, такое редкое в октябре, слепило глаза.
На полупустой электричке мы мчались в Громово. За окном мелькали ярко-желтые деревья в садах, кое-где виднелся жидкий печной дымок над крышами.
Я достала телефон и хотела, по обыкновению, взять наушники и путешествовать под музыку. Без нее гораздо скучнее и путь длиннее кажется. Но, посмотрев на сидящего напротив Вербицкого, который был без наушников, плеера или книги, передумала и убрала телефон в карман. Так мы и ехали, то любуясь пейзажами за окном, то переглядываясь. И улыбались неизвестно чему.
За городом воздух совершенно другой. Сочнее и острее. Мы выбрались из электрички на перрон, и я вдыхала его – прозрачный, с терпким привкусом полыни и осенних яблок.
– Лерка, ты чего? – Макс с улыбкой потянул меня за рукав. – Рюкзак, между прочим, тяжелый, – он демонстративно дернул плечом. – Идем, тут недалеко.
Оказалось, что понятие «недалеко» имеет для меня и Вербицкого совершенно разные значения.
– Ну и где же твоя дача? – спросила я, оглядывая бесконечный забор вдоль дороги. Хотя это были совсем разные заборы, но для меня они слились в один.
Я шагала по утрамбованному песку и оглядывалась, надеясь угадать нужный дом. Но вскоре заборы пропали, и строения тоже остались далеко позади. Макс заверил, что теперь уже точно недалеко, а я начинала мысленно проклинать свое легкомысленное согласие отправиться с ним за город. Меня уже посетили сомнения насчет того, разумно ли было ехать с Вербицким в такое удаленное от цивилизации место, но тут из-за очередного забора высотой в два человеческих роста показались красные черепичные крыши.
Макс достал брелок, и железная створка ворот отъехала в сторону, открывая вид на четырехэтажный дом из красного кирпича и безукоризненный английский газон. Мы вошли, и ворота за нами закрылись. Свой открывшийся от удивления рот я тоже поспешила захлопнуть.
Из небольшого домика сбоку, такого же добротного, как тот, что возвышался перед нами, вышел мужчина в джинсах и телогрейке поверх белой футболки.
– Здравствуйте, Максим Алексеевич, – чуть насмешливо поприветствовал он.
Макс поморщился и протянул ему руку:
– Здравствуйте, Сергей Михайлович. Мы в гостевой домик, я предупреждал. На минутку только заскочу в главный.
– Ваше право, – мужик сделал приглашающий жест и кивнул мне в знак приветствия.
Я пошла за Вербицким, немного приплющенная всеми этими угодьями и усадьбами. Думала, мы едем на обыкновенную дачу в шесть соток, с аккуратными грядками и беседкой. Кто бы мог знать, что здесь окажется роскошная вилла и охрана? Только что вертолетной площадки не хватало. Хотя, может быть, она ускользнула от моего внимания на фоне остального великолепия.
– А почему вы живете в городе, а не тут? – спросила я, когда мы проходили мимо главного дома.
– Отец хотел переехать, но потом родился мелкий, и все усложнилось, – не стал вдаваться в подробности Макс.
Он в очередной раз предложил жвачку, и мне подумалось, что он так поступает всегда, когда речь заходит о чем-то неловком, неудобном. Будто занимает себя, чтоб отвлечься.
– Так у тебя маленький брат есть? – удивилась я.
– Ага, – кивнул он. – Кстати, из-за него я тогда и ушел от тебя ночью. Но я только под утро ушел, так что ты была в безопасности. Но все равно, извини.
– В смысле из-за него?
– Я обещал посидеть с ним с утра. Ирина после родов болеет, не знаю, чего-то там у нее, в общем, по врачам бегает. Бате на работу надо, а нянькам она не доверяет. А мне, – он усмехнулся, – доверяет.
– Ирина? – Мы шли по тропинке, вдоль которой посажены маленькие елочки. Я провела ладонью по верхушкам, смахнув с темно-зеленых иголок утреннюю росу. – Маму твою так зовут?
Задавая этот провокационный вопрос, я очень хорошо помнила, что Таська говорила мне о матери Вербицкого. Якобы она их бросила, и Максу приходится жить с отцом. Но это был отличный повод услышать правду от самого Макса.
– Она мне не мать, – отрезал Макс и снова потянулся за пачкой «Орбита».
Я не стала продолжать расспросы, побоявшись, как бы ему не поплохело от такого количества жвачки. Потому что вопросов у меня было много.
Гостевой домик на берегу реки носил уменьшительное название «домик», видимо, только из-за деликатности, чтоб не обидно было остальным строениям. По сути, это был полноценный загородный дом в два этажа, с такой же красной черепичной крышей и крыльцом, увитым плющом. Макс открыл дверь:
– Проходи, располагайся. Я сейчас за оружием сгоняю в главный дом и вернусь. – Он сдернул с плеча и протянул мне рюкзак: – Разбери, пока меня нет.
Приняв рюкзак, я едва удержала его в руках. Так, влекомая его тяжестью, и просеменила внутрь.
Не знаю, что за комнаты были на втором этаже. Спальни, наверное. Но в огромной кухне, раза в четыре большей, чем в моей квартире, я с трудом обнаружила холодильник, замаскированный деревянной обшивкой под остальную мебель. Распихала по полкам запасы из Максова рюкзака: пять пачек сосисок, пачку масла, две упаковки колбасы в нарезке, сыр, пряники, хлеб, булку, пару огромных шоколадок «Milka» и коробку зефира. Если бы я не потчевала Вербицкого недавно ужином у себя дома, то наверняка сильно призадумалась бы, каких гостей он еще ждет. А так я была уверена, что он просто не желает помереть с голоду в это воскресенье.
Вдобавок в навесных шкафчиках обнаружились многочисленные упаковки сухих продуктов: макароны, рис, крупа. Все в огромном количестве. Наверное, для того, чтобы друзья семьи Вербицких, застигнутые в гостевом домике, смогли пережить ядерную зиму.
Набрав фильтрованной воды в чайник, я поставила его кипятиться, а сама отправилась обследовать гостиную.
У стены располагался камин – настоящий, который надо топить дровами. Рядом, источая сосновый аромат, возвышалась стопка смолистых поленьев и стояла прислоненная к стене длинная кованая кочерга. Светлые стены украшали картины с изображением охотничьих сцен. Пол покрывал светло-бежевый ковер. Сплошной аристократизм и изящество!
Я стянула носки и зарылась стопами в длинный пушистый ворс. Сделала несколько шагов, пропуская между пальцами ног отдельные щекочущие нити. За этим занятием меня и застал Вербицкий.
– Всю жизнь мечтала вечер у камина провести! – сказала я, оправдываясь за свои упражнения с ковром.
– Ну ладно, – хмыкнул он, – еще не вечер. Пойдем, все готово.
На кухне, закипев, мелодично тренькнул чайник. Мы попили чайку, перекусили и, даже не вымыв посуду, двинули в лес.
Через калитку мы вышли к реке, миновали пляжик, выложенный округлыми голышами, оставили позади дощатый пирс и сарай для лодок. Прошли вдоль берега, путаясь в прибрежной сухой осоке. Затем свернули в глубь леса.
– Я тебе сейчас кое-что покажу! – Макс обернулся ко мне: – Только тихо!
Он приложил палец к губам. Будто я слон какой-нибудь или медведь. Но я автоматом задержала дыхание и пошла за ним, крадучись.
Макс остановился перед роскошным кустом с кроваво-красными листьями, похожими на трепещущие сердца, присел на корточки и развел стебли руками. Чуть сбоку впереди виднелась нора. Небольшая, но вполне пригодная для некрупной собаки. Вокруг валялась пара пучков перьев, и в том, кто там живет, у меня не оставалось никаких сомнений.
Я замерла позади Макса, пристально вглядываясь в темноту хода. Ничего интересного не происходило. Я присела рядом и, продолжая наблюдать, положила подбородок ему на плечо. И вдруг из норы высунулся кончик черного носа. А следом острая морда. Она показалась на мгновение, продемонстрировав нам хищную ухмылку, огненный окрас и настороженный взгляд, и тут же спряталась.
– Ты ведь ей ничего не сделаешь? – спросила я шепотом и скосила на Макса глаза.
– За кого ты меня держишь, Лерка? – так же тихо ответил он и повернул ко мне голову.
И мы оказались так близко друг к другу, что мне стало неловко. Я отстранилась, не удержала равновесие и, нелепо взмахнув руками, шмякнулась на пятую точку. Макс вскочил и протянул мне руку. Кусты сомкнулись, потеряв парочку листьев-сердец, и скрыли вход в лисью нору.
– Эта лисица тут четвертый год живет. Она к нам уже привыкла. Вот ты для нее человек новый, она и прячется. А ты всерьез решила, что я могу ее убить?
Макс смотрел пытливо и обиженно. Я пожала плечами:
– Оружие ведь у тебя есть.
– И?
Я снова, как дурочка, пожала плечами. Макс ждал ответа, и я решилась сказать ему правду:
– Понимаешь, в школе тебя боятся и всякое-разное говорят.
– А ты веришь?
Мои плечи снова по-идиотски дернулись вверх.
– И почему ты тогда поехала со мной?
Пожимать плечами было уж совсем неприлично, но я опять сделала это.
– Не такой уж ты и страшный, а я не такая уж пугливая, – нашлась я – и не покривила душой: Макс нравился мне все больше и больше.
Кажется, мой ответ его устроил, и мы потопали дальше. Наконец Вербицкий решил, что мы достаточно далеко от дома, и выбрал мертвое дерево. Прикрепил к стволу черно-белую бумажную мишень, кинул рядом на камень пачку таких же.
– Держи, – повернулся ко мне, протягивая пистолет. – Знакомься, это «макаров». «Макаров» – это Лера.
– Алиса, это пудинг! – Я рассмеялась. – Макс, покажи, как это делается. Сам понимаешь, мои познания ограничиваются парой недосмотренных боевиков.
Макс обхватил обеими руками рамку, вытянул вперед, прицелился, выдохнул и застыл. Он опять показался мне похожим на лунного медведя, ожидающего нападения и замершего до времени. Несколько оглушительных хлопков прогремели, понеслись над водой. Где-то в кустах закаркали перепуганные вороны. На мишени остались три аккуратные дырочки – почти посередине.
– Как-то так, – он вдохнул и вложил мне в ладонь увесистое тело «макарова».
Я, не зная, что делать дальше, покачала пистолет в руке и закатила глаза. Макс все понял. Он встал позади меня. Правой накрыл мою правую руку, левой – левую и поднял пистолет на уровень глаз. Его подбородок упирался мне в затылок, и я оказалась в замкнутом контуре его тела.
– Чуть согни колени, – он ослабил хватку, наклонил голову и согрел мне щеку мятным дыханием, – пружинь и целься.
Я послушно выполнила все, что он сказал. Мы замерли. Я нажала на спусковой крючок, грянул выстрел, я взвизгнула и выскочила из объятий Вербицкого.
– У меня получилось! – Я подпрыгивала и размахивала пистолетом. – Макс! Класс!
Но Макс почему-то не обрадовался, а подлетел ко мне, железными клещами сдавил запястье и отобрал пистолет.
Этот нюанс не испортил мне настроения, и я продолжала приплясывать. Макс заулыбался своей преображающей улыбкой и уселся на мшистый валун.
Вдруг бодро заиграл припев «Heartbreak make me a dancer…» – это у меня мелодия вызова такая. Звонила мама, интересуясь, все ли у меня в порядке.
– Прикольная музычка, – оценил Макс.
Чтобы позволить ему насладиться всей песней, я включила ее с начала и на полную громкость. Не весть что, но в загородной тишине она звучала очень четко.
А во мне бурлило возбуждение, разбуженное стрельбой. Хотелось кричать, или смеяться, или танцевать. И я начала ритмично двигаться – не могу устоять на месте, когда слышу музыку. Это проклятие или дар, я не знаю.
И тут мы встретились с Максом глазами. Я улыбнулась и решила его немного подразнить. Безо всякой задней мысли. И начала танцевать. Я это умею. Поэтому Таська в клубах старается держаться от меня подальше. Я отбиваю внимание, а ее это злит.
Я танцевала композицию, за которую летом мы с девчонками из группы стрит-дэнса получили первый приз на городском фестивале. В глазах Вербицкого вспыхнуло ошеломленное и восхищенное выражение: именно ради таких глаз я готова танцевать бесконечно. Мне хватало даже одного зрителя, но лучше, конечно, выступать перед полным залом. Это опьяняло, будто полбутылки шампанского во мне пузырилось, стремясь выплеснуться через танец.
Пальто валялось у моих ног. Желто-красная листва мелькала и раскачивалась в такт музыке. Белые облака на синем-синем небе замерли, чтобы наблюдать и аплодировать мне. И даже вороны каркали, встраиваясь в мелодию.
Песня закончилась, и я, тяжело дыша, шлепнулась рядом с Максом на камень:
– Что скажешь?
– Скажу, что я люблю тебя.
Я встала, огляделась в поисках пальтишка и вздохнула:
– Все вы, мальчишки, одинаковые.
– Ну да, неудивительно, что ты так думаешь, – согласился он и задумчиво процитировал:
За радости любовных ощущений
Однажды острой болью заплатив,
Мы так боимся новых увлечений,
Что носим на душе презерватив.
– Фу, что это?
– Это Гарики Губермана. Их в Интернете полно. Подходят на все случаи жизни.
– Ну и к чему же сейчас подобное высказывание?
– Жаль, что ты не понимаешь.
Макс встал, поднял с земли мое пальто, отряхнул.
– Он ведь тебя бросил? – Прижимая к себе пальто, он смотрел серьезно, исподлобья.
– Никто меня не бросал!
Я разозлилась. Я понимала, о ком говорит Вербицкий. И это меня сильно задело, потому что день оказался прекрасным, дружески настроенный Макс – отличной компанией, а стрельба – великолепным развлечением. Я подлетела к нему и вырвала из рук свою одежку. И, как в наказание за строптивость, споткнулась и подвернула ногу. Боль пронзила лодыжку, я взвизгнула и повисла на Вербицком.
Глава 7
Правда или действие
Макс нес меня на руках. Поначалу я взбрыкивала и требовала отпустить, но боль в голеностопе была довольно чувствительной, и я смирилась. За это я получила отличную возможность вблизи разглядеть его профиль.
Раньше я как-то не задумывалась, красивый ли Макс. А сейчас, когда видела перед собой прямые черные брови, густые ресницы, правильной формы нос и упрямый подбородок, решила, что да. Очень даже. И родинка на скуле подчеркивала смуглый оттенок его кожи.
Он скосил глаза, и я смутилась: повисла на парне, так еще и оцениваю его, как породистого коня перед скачками. От этой мысли мне стало еще хуже, и я завозилась, намереваясь спешиться. Но Макс лишь крепче прижал меня к себе. Я уткнулась ему в ключицу и втянула запах мяты и еле заметный аромат мужского парфюма. Самый приятный из всех, которые я когда-либо ощущала. С нотками табака и дорогого виски. По крайней мере мне казалось, что так должны пахнуть виски и табак.
– Ты не заснула там случайно? – усмехнулся Вербицкий и толкнул ногой дверь.
Я натура сентиментальная, но боль в стопе напрочь отбила у меня желание умиляться. Хоть со стороны наше возвращение и выглядело, наверное, романтичным. Просто парочка молодоженов в медовый месяц!
Вербицкий усадил меня в светлое, под стать ковру, кресло. Я, сжав зубы, с помощью Макса сняла сапог, носок и подтянула штанину. Нога выглядела неважно. Раздулась раза в два и приобрела лиловый оттенок.
– Растяжение, – сказала я и отправила Макса на поиски аптечки.
Вернулся он быстро и с богатым уловом: бинт простой, бинт стерильный, бинт эластичный в трех вариантах. Запасы лекарств, судя по количеству, тоже были сделаны на случай ядерной зимы.
Он опустился на колени перед креслом, бережно взял теплой рукой мою стопу и улыбнулся:
– Да у тебя нога с мою ладонь! Какой у тебя размер? Тридцать третий?
– Нормальный размер. Тридцать шестой. Тоже мне, нашел Золушку!
Вербицкий засмеялся и приложил ладонь к моей подошве, сравнивая. Было одновременно щекотно и приятно, но боль-то никуда не ушла, и я попросила:
– Забинтуй, пожалуйста, потуже. И я попробую что-нибудь приготовить поесть.
Не то чтобы я мечтала похозяйничать на кухне, но, зная аппетит моего друга, опасалась за свое здоровье. Как бы он меня не съел. Но Макс уверил, что способен справиться с готовкой сам, забинтовал мне лодыжку и скрылся на кухне. Вскоре оттуда послышался звон кастрюль, шум льющейся воды и, о боже, песня!
Я, желая посмотреть на поющего Макса, на одной ножке проскакала следом за ним.
Он стоял спиной к двери и не заметил моего появления. Из-за жара плиты Макс снял свою неизменную черную толстовку и остался в белой футболке.
Самозабвенно напевая песню «Мумий Тролля», он ужасно фальшивил. А при моем идеальном слухе – это жутко болезненно. Но почему-то его неправильное пение не раздражало, а скорее, забавляло.
Я уселась за стол, кулаком подперла подбородок и наблюдала. Макс уверенно двигался от раковины к плите и обратно. Открыл навесной шкафчик, достал пачку заварки, засыпал в чайник. Взял дуршлаг, слил макароны. И все это сопровождал пением. И когда на фразе
Мы – кораллы,
Жизнью кровью и любовью
Мы клянемся до последней капли моря
он выдал совсем уж неподобающую ноту, я не выдержала. Расхохоталась, закрыв ладонями лицо. Сквозь пальцы я увидела, как Макс резко обернулся и выдернул таблетки наушников.
– Лерка! – возмутился он и бросил в меня первым, что попалось под руку, – прихваткой.
Я увернулась и захохотала еще сильнее.
– Хватит ржать!
– Невозможно! – сквозь смех выдавила я. – Ты себя не слышал! Тебе твой собрат-медведь на ухо наступил. Всеми четырьмя лапами! И потоптался еще!
Его негодование заставляло меня продолжать смеяться. И я видела, что в его серых глазах тоже мечутся искорки веселья вперемешку со смущением.
Он шмякнул на стол блюдо со спагетти и тарелку с горкой горячих сосисок.
– Кто-кто? – переспросил недоуменно.
– Медведь. Собрат. – Я успокоилась и вытерла тыльной стороной ладони выступившие слезы. – Не обижайся, но ты мне напоминаешь медведя.
– Такой же тупой и злой? – спросил Макс.
– Ну зачем так грубо? Медведи классные. Они большие и красивые. А с тобой кому-то очень повезет – вон какой ты хозяйственный! – Я кивнула на плиту, на которой кипели и булькали кастрюльки.
– Понятно.
Макс снова отвернулся к плите. Я смотрела на его спину, обтянутую белой футболкой, широкие плечи, сильные руки и думала, не ляпнула ли чего лишнего. Потому что он долго не оборачивался.
Когда он повернулся, лицо его было спокойно. Он поставил передо мной большую плоскую тарелку, разрисованную по краю нежными розочками, аккуратно положил рядом нож, вилку, сервировал так же со своей стороны. Сел напротив, и мы начали есть.
И тут я снова обратила внимание на его татуировку чуть выше сгиба локтя правой руки. Теперь я смогла прочитать мелкие, но четкие печатные буквы: «Вербицкий Максим Алексеевич. B(III) Rh+. Аллергия на а/б пениц. р.». Я заметила ее, когда Макс провожал меня первый раз из школы, но тогда у меня не хватило смелости расспрашивать. Зато теперь я считала себя вправе по-дружески задавать любые вопросы.
– Макс, – прервала я молчание, – что у тебя за татуировка? – Я взмахнула вилкой в направлении его руки.
Он, словно стесняясь, одернул короткий белый рукав. Поморщился и полез в карман джинсов. Вытащил пачку мятного «Орбита», посмотрел на нее и бросил на стол.
– Не хочу об этом говорить.
– Ну, Макс, – заканючила я.
– Имя мое, группа крови и аллергия на пенициллин, – перечислил он и вытянул руку, чтоб я могла удостовериться.
– Это я вижу. А зачем?
– Я же сказал – не хочу об этом!
– Ну, Макс! – Какой-то черт внутри подталкивал меня продолжать расспросы.
– Хорошо, я скажу, если и ты ответишь на мой вопрос.
– Валяй.
– Он тебя бросил?
И тут оказалось, что задавать вопросы я готова, а отвечать – нет. Но любопытство творит с живыми существами страшные вещи и порой губит не только кошек, и я ответила:
– Нет, не бросил.
– А что произошло? Или вы все еще вместе?
Я закусила губу: отвечать на неудобные вопросы очень неприятно.
– Это уже какая-то «Правда или действие» начинается, – заметила я.
– Что ж, давай сыграем, если не боишься, – Макс с вызовом уперся в меня взглядом. И я повелась на подначку.
Мы торопливо завершили обед, и Макс на подносе отнес наши чашки с чаем в гостиную. Я прохромала следом и уселась прямо на ковер.
– Мечта детства – провести вечер у камина? – подколол меня Макс и разжег поленья. Потом опустился рядом и предложил: – Только давай договоримся так: кто не отвечает на вопрос или не выполняет задание, тот и проиграл. Проигравший моет посуду. О’кей? Так интереснее, чем просто тупо вопросы задавать, и стимул будет не прерывать игру.
Я согласилась. Посуду мне помыть нетрудно, а вот поставить на место наглеца хотелось очень. Да и вопросов к нему поднакопилось достаточно.
– Ты любишь мыть посуду, Лерка? – недобро ухмыльнулся Макс.
– Нормально, не белоручка, – приняла я вызов, – а ты?
– Ненавижу, – плотоядно улыбнулся он.
– Похоже, мы начали? Правда или действие? – Я перехватила инициативу.
– Действие.
– Ах, так? – Я сощурилась, подозревая его в отлынивании от ответа и изворотливости. – Тогда спой мне, Макс. Спой что-нибудь лирическое. Хочу получить удовольствие.
– Учти, Лерка, – он пытался сохранить серьезное выражение лица, но глаза его смеялись, – ты сама напросилась!
– Давай-давай! – Я сложила руки на груди и приготовилась слушать. – Давай! Что-нибудь лиричное и протяжное!
Макс еще раз предупредил меня о том, что всю ответственность за последующие события я беру на себя, уточнил, действительно мне нужна такая романтика, и плюхнулся передо мной на колени. Откашлялся и театрально затянул: «А не спеть ли мне песню о любви» Чижа. Сначала пел тихо, потом разошелся и слова «И я стану сверхновой суперзвездой…» вопил что есть мочи. Это было ужасно! Акапельно и фальшиво. Я, смеясь, закрыла уши руками и оглядывалась в поисках хотя бы малюсенькой подушечки, чтобы метнуть в Макса или затолкать ему в рот. Надо было сделать хоть что-нибудь, лишь бы прекратить этот немузыкальный кошмар. Но в аристократичной до последней изогнутой диванной ножки комнате подушек не водилось. Тогда я исполнила бросок кобры: кинулась на Макса, зажала ему рот ладонью и повалила на пол. Давясь и смеясь, он пытался продолжать концерт, но сдался под моим напором и затих. Я отпустила его и отползла обратно.
– Если ты спросишь меня, какие самые страшные мгновения я переживала, то, несомненно, я назову этот эпизод.
– Не волнуйся, я задам тебе другой вопрос, – Макс снова уселся по-турецки. – Правда или действие?
Я решилась на правду – пусть лучше спрашивает сразу.
– Почему тебя назвали Валерия?
Я выдохнула. Думала, что он вернется к теме наших с Кисличенко отношений. Но, казалось, он забыл об этом.
– Потому что я родилась дохлой: слабой и нежизнеспособной. Мама очень боялась, что я умру, и выбрала имя, которое значит «крепкая, сильная». Ну а когда я подросла и стало понятно, что я все-таки выживу, она решила стать врачом-неонатологом. Выхаживает теперь и чужих детишек.
Тема о детишках натолкнула меня на следующий вопрос, который мне хотелось задать Максу, и я сказала:
– Правда или действие? – и после того как он выбрал правду, вероятно, опасаясь, что я снова заставлю его петь, спросила: – Твои родители развелись, как я понимаю. Но почему ты живешь с отцом, а не с мамой? Я бы так никогда не сделала, хотя папу своего только на фото и видала, а моя мать – железная леди!
Макс помрачнел, потянулся в карман, не нашел свою спасительную мятную пачку, поднялся и вышел на кухню. Вернулся и протянул мне «Орбит»:
– Лерка, ты понимаешь, что задаешь очень личные вопросы?
Я отказалась от жвачки и подтвердила, что понимаю.
– Я отвечу, Лерка. Но учти, я тоже церемониться не стану, – предупредил Макс.
Азарт был сильнее благоразумия. Я пожала плечами и спросила:
– По моему, мы для этого играем? Чтоб узнать друг друга. Разве нет?
– Хорошо, – он поморщился, как от боли, и сказал: – Моя мама умерла в прошлом году. А Ирина – это жена моего отца.
Я почувствовала себя как солдат, случайно ранивший ребенка, или водитель, задавивший щенка, – вообще как человек, совершивший что-то в этом роде: жуткое и вызывающее чувство вины. Мне просто хотелось узнать, почему он сделал такой выбор, а тут все оказалось гораздо серьезнее!
– Прости, Макс, – я сочувственно погладила его по руке, – я дура, как я сразу не подумала о таком…
– Нет, Лерка, ты права. О таком лучше даже не думать. Возможно, нам действительно стоит узнать друг друга получше.
Он смотрел на меня и, кажется, даже не злился. Я в очередной раз за сегодняшний день подумала, какие у него красивые глаза и правильные мужественные черты лица. Но быстренько отогнала эти назойливые мысли – не влюбляться же мне в Макса! У нас отличные дружеские отношения и такие же замечательные посиделки. У пылающего камина. Да. На бежевом пушистом ковре. Хорошо еще, что с чашками чая, а не с бокалами шампанского.
– Спрашивай, – встряхнулась я, – добровольно выбираю правду.
– Кто твои родители? Даже не так, – поправился Макс. – Теперь ты расскажи мне о своей семье, кем ты себя в ней чувствуешь?
– Мы с мамой вдвоем живем. Отца я видела только на студенческой фотографии. Они даже не были женаты.
– Ты не ответила на вопрос, – Макс был непреклонен. – Кем ты себя ощущаешь?
– Я чувствую себя должницей, – призналась я. – Из-за моего рождения, моих болезней мама не устроила свою жизнь.
Я не добавила, что бабушка внесла немалую лепту в мои комплексы, постоянно повторяя, какие у мамочки были замечательные перспективы, какие данные, какие возможности. И как необдуманно она загубила себя. Мною.
Произнести вслух, кем я себя считаю, честно признав реальное положение дел, оказалось больно. Слезы выступили у меня на глазах, и Макс придвинулся ближе, видимо решив, что теперь пришла его очередь извиняться и утешать. Поэтому я, предотвращая его сочувствие, спросила:
– Правда или действие?
Он выбрал правду. Я решила снизить накал и повременить с неудобными вопросами.
– Чем ты занимаешься в свободное время?
Макс, не задумываясь, выпалил:
– В тренажерку хожу. На бокс иногда.
Я хлопнула себя по лбу:
– Так вот откуда у тебя синяки бывают! – и рассмеялась. – А весь класс гадает: кому ты морды бьешь и от кого получаешь. Держат тебя за уличного монстра!
– Они недалеко ушли от истины, – согласился Макс. – Ну а ты чем любишь заниматься?
Я решила не придираться к тому, что он нарушил правила и не дал мне выбора. Все равно вопрос был очень легкий.
– Разве ты не понял, Макс? Я люблю танцевать. Больше всего на свете. Вот так, как сегодня на берегу.
– Да, – мечтательно протянул он, – это было офигительное зрелище!
– Понравилось? – Я ликовала. – Так приходи ко мне на выступления, – и осеклась, вспомнив, что никаких выступлений больше не будет, – если они вдруг случатся, – вяло промямлила я.
– Если ты захочешь, они обязательно случатся, – поддержал Макс. – А что тебе так нравится в танцах?
– Люблю их из-за выступлений и конкурсов, – призналась я. – Знаешь, когда я на сцене, а в глаза бьет свет и я не могу различить ни одного лица в зале, но точно знаю, что там зрители, смотрят на меня и ждут моих действий, это опьяняет. В буквальном смысле. Я бы всю жизнь так провела. Лучше этого ничего нет.
Когда он выбрал правду, я вспомнила наш ночной разговор у меня дома и сказала:
– Все знают, что я смертельно боюсь пауков. А чего боишься ты? До ужаса, до коликов в животе, до дрожи?
Макс потер лоб, посмотрел куда-то мне за плечо и ответил:
– Одиночества. Раньше боялся, когда маленький был. Теперь – нет.
– И как же ты справился? Помнится, ты меня убеждал, что надо выйти навстречу своим страхам.
– Так и есть.
– И?
– Я жил в одиночестве. Сам по себе.
– Как это – сам по себе? Где?
– Да просто на улице.
Я посмотрела на него недоверчиво – что за чушь? Он, правильно истолковав мой взгляд, подтвердил:
– Да, да, на улице. Есть множество мест, где можно временно перекантоваться, – заброшки например. Не стану хвастаться, но именно тогда я научился, как в любое помещение попасть и любую дверь на раз открыть.
– И сейчас можешь?
– Сейчас – не знаю. Давно не практиковался, да и комплекция немного изменилась, – Макс ухмыльнулся, повел плечами и резюмировал: – Так что, оказывается, человек все может пережить и даже победить свою самую страшную фобию. А как ты сражаешься со своими монстрами?
– Да никак, – мне стало худо при одной мысли о том, чтобы войти в террариум и протянуть руки своре пауков с мохнатыми лапками и толстыми белесыми брюшками. – Обычно я закрываю глаза и жду, когда все исправится. Чаще всего они уползают.
– Монстры? – удивился Макс.
– Пауки, – засмеялась я.
– А ты никогда не думала, – Макс подался ко мне и прошептал зловеще: – Что один из них не уползет, а залезет тебе под рубашку?
– Макс! – Я живо представила, как волосатый мерзкий паучишка забирается мне за шиворот, и бррр! Меня передернуло. – Противный ты какой! То маньяков мне предсказываешь, то еще хуже! Все, я обиделась.
Я надула губы и демонстративно уставилась на огонь в камине.
– Ну отлично! – обрадовался Макс. – Тогда иди мыть посуду. Я тебе помогу подняться.
– Это почему это я? – Я снова повернулась к нему.
Макс вальяжно привалился спиной к креслу, закинул ногу на ногу и вертел в пальцах пачку мятного «Орбита».
– Ты прервала игру, значит, тебе и посуду мыть, – он подмигнул мне и сладко улыбнулся. Улыбкой лиса, перехитрившего бедного зайку. Зайкой в данной ситуации была я. А ведь я еще и половины из того, что хотела о нем знать, не выяснила.
– Ах ты какой расчетливый! – Я мстительно прищурилась. – Вот уж не ожидала!
– Ты меня еще плохо знаешь, – притворно посочувствовал мне Макс.
– Это точно! Не упущу случая познакомиться с тобой поближе, поэтому продолжим. Моя очередь!
– О’кей, – Макс лениво потянулся и снова уселся по-турецки. – Ради тесного общения с тобой я готов говорить правду, и ничего, кроме правды.
Я решила его смутить и потоптаться на личной территории:
– У тебя когда-нибудь были серьезные отношения с девушкой?
– Что ты имеешь в виду, когда говоришь «серьезные»?
– Ты как маленький, Макс! Серьезные отношения – это когда люди встречаются, ходят куда-нибудь вместе, общаются.
По лицу Макса стало ясно, что мои слова его рассмешили.
– Что? – Я снова собралась обидеться, но вовремя вспомнила, что это мне дорого обойдется. – Что не так?
– То, что ты описываешь, больше похоже на дружбу.
– Может быть, я и упустила романтическую составляющую, – согласилась я. – Тогда серьезные отношения – это все перечисленное плюс романтика.
– Цветы, конфеты и поцелуи под луной? – уточнил он.
Я заметила долю ехидства в его словах, но предпочла не заострять, а просто согласилась с его определением.
– Нет, – сказал Макс, – таких отношений у меня не было.
– А какие были? – Я решила вскочить в последний вагон.
– А это уже другой вопрос! Правда или действие?
– Ах, вот как? Я тебе это припомню! – погрозила я ему пальцем и выбрала правду.
– Веришь ли ты, что дружба может превратиться в, – Макс помолчал, – в, как ты это называешь, серьезные отношения?
Я не знала и, чтоб как следует обдумать ответ, потянулась и взяла с подноса чашку. Чай давно уже остыл – мы, увлеченные игрой «вопрос-ответ», так и не притронулись ни к чему из сладкого.
– Думаю, что дружба может превратиться в любовь, – наконец решила я. – Только не представляю этого в реальности! У меня никогда не было парня-друга до тебя. Ты первый.
Макс едва не подавился, закашлялся, выплюнул жвачку, скомкал ее в фантик и бросил на поднос. Тоже взял чашку и осушил залпом, затем поставил на место и бодро отрапортовал:
– Готов действовать!
– Так. Чем бы тебя занять? – Я оглядела его с ног до головы и вдруг поняла, каким должно быть испытание: – Ты же хвастался, что почти человек-паук! Я кино не смотрела из-за названия, сам понимаешь, но про главного героя наслышана. По стенке влезть сможешь?
– По наружной – попробую.
Макс поднялся и протянул мне руку. Аккуратно подвел меня к дверям.
– Сейчас я выйду на улицу, а ты закроешь за мной дверь на замок. Потом будешь ждать меня вон у той лестницы, – он показал вход на второй этаж. – Я поднимусь наверх снаружи и спущусь сюда изнутри.
– А если окна там закрыты?
– Конечно закрыты, – согласился Макс. – Кто ж держит открытыми окна в нежилом доме? В том-то и суть.
Он подмигнул, присел зашнуровать кроссовки, шагнул за порог и захлопнул за собой входную дверь. А я проскакала к лестнице, ведущей на второй этаж, облокотилась на деревянные перила и прислушалась.
От сосновых панелей на стене приятно пахло деревом, лаком и смолой. Сначала только треск горящих поленьев, доносящийся из гостиной, нарушал тишину. Потом послышалось шуршание и металлический шум. И все стихло. Я задрала голову, силясь разглядеть, что происходит на втором этаже. И начала ругать себя за опасное задание, которое может стоить Максу здоровья. Чем дольше его не было, тем больше я волновалась. И тем страшнее представлялись мне увечья, которые он получит при падении с крыши. Я собралась прохромать к входной двери, чтобы лично увидеть трагедию, как вдруг раздался стук, напоминающий звук захлопнувшегося окошка. И следом – торопливые веселые шаги по лестнице.
Это был Макс. Он резво перепрыгнул три последние ступени и принял победную стойку, как гимнаст, удачно завершивший выступление. Лицо его сияло, а белая футболка приобрела пару грязно-серых полос.
– Видала? – ухмыльнулся он. – Не скажу, что было просто, но я справился! – Было заметно, что он сам собой доволен и его распирает от восторга. – Идем продолжим?
Он скинул кроссовки, пинком отправил их в прихожую и, обхватив меня за талию, повлек назад в гостиную. Его задор оказался таким заразительным, а осенний острый воздух, который ворвался в дом следом за Максом, таким пьянящим, что мне самой захотелось вытворить что-нибудь эдакое.
– Готова к действию – приказывай.
– Если бы не одно обстоятельство, – хитро прищурился Макс, – я бы кое-что тебе загадал. Но увы, – тут он огорченно цокнул языком, – ты на это не способна.
– Это на что это я не способна? – тут же набычилась я.
Он что, думает, если такой ловкий и физически развитый, ему никто и в подметки не годится?
Макс сидел спиной к камину, напротив меня и откровенно потешался. И тут до меня дошло:
– Ты про танец, что ли?
Он кивнул, и я согласилась:
– Да уж, не сегодня. – Мне льстило, что он так откровенно восхищается моим талантом, и я размякла. – Хочешь покажу, как мы с Таськой развлекались, когда маленькие были?
Я придвинулась ближе. Уютное потрескивание поленьев, аромат сосновой смолы, нежный солнечный свет, приглушенный светлыми шторами, создавали ощущение оторванности от остального мира, зависание вне времени.
Ладони у Макса, по сравнению с моими, широкие и большие. Я взяла его руки в свои и провела по ним сверху, потом перевернула и повторила то же самое снизу. Он не сразу понял мою идею, но, когда я повторила несколько заученных движений, быстро подхватил. И через несколько минут мы сосредоточенно глядели на наши мелькающие в синхронном танце руки. Мы молчали и азартно сопели, стараясь не сбиться в череде повторяющихся хлопков, щелчков и переворотов ладоней. С Таськой, в свое время, мы могли проводить часы за игрой в ладушки. Только мы еще и скороговорку приговаривали, с текстом которой я не стала Макса знакомить, чтоб не позориться.
– Лерка, а что будет, когда кто-то из нас собьется? – отрывисто спросил он, на секунду вскинул глаза и тут же пропустил следующее движение.
– А вот что, – я молниеносно щелкнула его по носу, завалилась на бок и, опасаясь мести, ужом отползла на безопасное расстояние.
– Бестолковое времяпрепровождение, – пробурчал он и потер кончик носа. – Не бойся, иди сюда, – он похлопал по ковру, – я не злопамятный.
– Ага, – хохотнула я, – только злой, и у тебя хорошая память? – Но все же снова села напротив, намереваясь продолжить игру, – посуду ведь кто-то из нас должен был вымыть.
Чуть запыхавшись, я перешла к главному вопросу вечера:
– Расскажи мне о своей татуировке, Макс. Почему такая? Зачем? Ты же не солдат, а для украшения подошел бы какой-нибудь рисунок. Изображение волка, медведя, ну что там еще мальчишки делают, – тут я вспомнила Гора и свою ненабитую татуировку: – Ящерицу или змею в конце концов.
Макс презрительно фыркнул:
– Будь моя воля, я бы никогда этого не сделал.
– Кто же тогда тебе ее сделал? – ужаснулась я, даже не представляя, кто смог совладать с уверенным и сильным парнем и против воли набить ему татуху.
– Отец. И это не тату – это клеймо. Знаешь, как скот клеймят? Вот и он меня так же.
Хоть я и ждала продолжения, но спрашивать боялась. Выражение лица у Макса стало жесткое: брови сошлись к переносице, губы плотно сжались.
– Но ты можешь ее свести, – предложила я робко.
– Нет уж! – отрезал он. – Пусть напоминает мне о моей прошлой жизни. А может, еще сгодится на что, – кривая ухмылка исказила его лицо.
Он подбросил в огонь пару поленьев, снова привалился спиной к креслу, положил руки на колени и начал рассказывать:
– Я во Владике родился, ты поняла уже. Во Владивостоке. Родители развелись, когда мне года три было. Мамка моя по этому делу сильно увлеклась, – Макс щелкнул себя пальцем по горлу, жестом обозначив склонность к алкоголю, – часто в отключке бывала. Вот тогда я сидел рядом с ней и чувствовал: вроде не один, а одиночество беспросветное. Потом, годам к семи, она меня первый раз на улицу выставила. Вот тогда было хреново! Даже сейчас, после всего, что сам себе устраивал, пробирает. Чуть не до мокрых штанов.
– Ой, Макс! – Я невольно зажала ладонью рот. – Это же ужасно!
Он кивнул.
– Малолетке плохо: теплотрассы, люки и мосты – все занято. Приходится отвоевывать место под солнцем. Нет, не так, – он усмехнулся: – Под луной. Взрослому что? При деньгах можно и койку в хостеле снять. Сухо, тепло и не дует.
– А потом?
– А не было потом. Больше я такого с собой делать не позволял. Я решил, что следует выступить навстречу своему одиночеству, и сам ушел из дома.
– Насовсем?
– Как получалось. Но много раз. Я уходил, отец меня искал – у него свои каналы. Возвращал обратно и даже оставался с нами на какое-то время. И вроде бы видимость семьи у нас была. Мать держалась, отец крепился, я в школу ходил. А потом все по новой: отец – из дома, мать – в запой, я – на улицу. А после третьего класса как отрезало. Мне по фиг стало на них на всех. Вот тогда началось раздолье. Я уходил не ради возвращения отца, а в свою жизнь. Нас целая шобла была, все малолетки. Чем мы занимались, рассказывать не буду. Но, поверь мне, да ты видела уже, любую дверь я без ключа открыть сумел бы и в любой запертый дом попасть бы смог. Именно тогда отец мне насильно данные на руку набил – после случая, когда я чуть кони не двинул в одной захолустной больничке, куда меня судьба занесла. А потом ему меня легче разыскивать стало – я ж клейменый. Вот так, Лерка, – закончил свою историю Макс, хлопнул ладонями по коленкам и посмотрел на меня.
– Как же ты в Питер согласился переехать?
– Да очень просто. Отцу тут место по службе предложили. А мне колония детская светила, батя еле отмазал и условие поставил, что заберет меня с собой в Питер, если пообещаю там вести нормальную жизнь. Иначе он в моей судьбе больше участия не принимает. Я, конечно, дурак малолетний был, но ума хватило согласиться. Видел я ментовки, знал, что меня ждет, – Макс скривился. – А в колонии наверняка вообще жесть. Правда, я думал, мы с отцом вдвоем жить будем. И вдруг Ирина появилась, а теперь еще и мелкий. Но слово есть слово. Видишь, какой я теперь приличный мальчик: в школу хожу, уроки делаю, драк не затеваю.
– Что, вот совсем-совсем приличный?
– Ну почти, – улыбнулся Макс.
– А во Владивосток потом приезжал?
– Ездил пару раз, но матери я и раньше-то не очень нужен был, а потом уж совсем нет. Она на все через дно стакана смотрела. И в прошлом году я на похоронах был. Больше меня туда не тянет.
Макс сжал губы, потом вздохнул и, словно заглядывая в прошлое, сказал:
– Владик – город красивый, есть что посмотреть. И океан, – протянул он, мечтательно прищурился и вопросительно поднял бровь: – Ты когда-нибудь видела океан?
– А мы все еще играем? – поинтересовалась я.
– А как же! Правда или действие?
– Правда! – Азарт, размякший было под влиянием услышанного, снова всколыхнулся во мне.
– Лерка, в кого у тебя такие красивые глаза? – Макс придвинулся ближе и оперся рукой о ковер; его пальцы оказались так близко к моим, что я почувствовала их тепло.
– В папу, – пролепетала я и впала в странное оцепенение, словно ожидая чего-то, что обязательно должно произойти и непременно сейчас же.
В камине потрескивали поленья, в окна заглядывали ранние сумерки, а между нами протянулась невидимая нить. Она дрожала в напряжении, не позволяя отвести друг от друга взгляд.
– Спрашивай, – прошептал Макс.
И я не нашла ничего лучшего, как ляпнуть:
– Тебе кто-нибудь нравится в нашем классе?
– Очень.
– Кто? – Я продолжала завороженно смотреть в серые глаза.
– Моя очередь, – не ответил он.
– Тогда – действие.
– Тогда поцелуй меня, – попросил Макс.
Я потянулась и коротко чмокнула его в губы. Но Макс задержал меня, быстро положив ладонь мне на затылок, и поцеловал по-настоящему. Целоваться он умел, и я не смогла сразу отстраниться. Но, признаться честно, мне не очень-то и хотелось.
– Кажется, у нас ничья, – улыбнулся он, когда мы оторвались друг от друга. – Побуду немного джентльменом и вымою посуду сам.
Сидя на бежевом шикарном ковре, я таращилась в камин, ощущала мятный привкус во рту и думала о том, что же я натворила.
Глава 8
Все кончилось, даже не начавшись
До электрички мы добирались на такси. Правда, перед этим я предупредила Макса, что такие олигархические замашки не по мне, и он с готовностью предложил отнести меня до станции на руках. Такси победило.
Дачный сезон еще не окончился, и вагоны были набиты усталыми гражданами с сумками, полными результатов летних трудов. В воздухе носился аромат осенних яблок и увядшей травы.
Я прислонилась в тамбуре к стеночке, и Макс встал передо мной, упершись руками в надпись: «Экстренный вызов машиниста». Он отгородил меня от остальных людей, будто не желая делиться только что обретенным сокровищем.
А я стояла и разглядывала вышивку «Napapijri» на его куртке и не знала, что сказать.
Еще совсем недавно все мои мысли занимал Кисличенко, воспоминания о потерянных отношениях и страстное желание вернуть все обратно. Сегодня я целовалась с Вербицким, которого до этого момента считала своим другом-приятелем, и ни о ком больше не помышляла. И этот день перевернул все с ног на голову. После внезапного порыва на ковре я поняла, что к Максу меня тянет и, видимо, тянуло и до этой поездки за город. Иначе почему же я согласилась? Но, с другой стороны, мы с ним прекрасно дружески ладили и не проявляли никаких признаков влечения друг к другу. Ну, по крайней мере, я не проявляла. Хотя зачем я тогда вообще пошла на контакт с тем, кто мог подорвать и так пошатнувшуюся репутацию, которая мне была ох как дорога?
Что я должна о себе думать? Как теперь быть – поддаться новому увлечению или продолжать растравлять старые раны? К ним и прикасаться-то больше не хотелось. Или в таких делах надо вовсе не рассуждать, а следовать за чувствами?
В конце концов я запуталась и решила, что, скорее всего, со стороны Макса это тоже был внезапный порыв, так сказать, дань инстинкту охотника и не стоит придавать большого значения одному короткому поцелую. Ведь мы не объяснились, не поговорили, а как ни в чем не бывало двинулись в город. В шумной электричке беседовать, да еще на деликатные темы, сложно, и мы молча тряслись в переполненном вагоне.
Раздалось невнятное бормотание динамиков: «Ручьи, следующая станция мнэ-мнэ-мнэ-ка». Я повисла на Вербицком и похромала к выходу.
По платформе мы ковыляли самые последние. Вернее, ковыляла я, Макс поддерживал и обнимал меня за талию. Сиреневые сумерки наползали на станцию со стороны бывшего совхоза с одноименным названием, рябиновые ветви свешивались через ограждения, от чего весь перрон был усыпан оранжевыми капельками ягод.
– Э, пацанчик! – донеслось сзади.
Мы остановились, и я посмотрела на Макса. Он безмятежно подмигнул мне, пошарил в кармане своей черной куртки, видимо, в поисках неизменной мятной пачки.
Олимпийское спокойствие – не моя отличительная черта, и я оглянулась. К нам приближались двое парней. Оба в подвернутых джинсах и почти одинаковых, болотного цвета, куртках.
Макс развернулся и отодвинул меня за спину так, что я оказалась между ним и чугунными перилами станции. Парни подошли совсем близко, и я разглядела на рукавах желтые эмблемы, похожие на компас. Один из подошедших, что пониже, был в капюшоне, другой – ростом с Макса – в кепке.
Вербицкий начал первым:
– Че надо?
– За шмот поясни? – лениво протянул Капюшон. Кепка кивнул и скользнул по мне взглядом.
– С какой целью интересуешься? – спросил Макс.
– Чего? – встрял Кепка и вытащил руки из карманов.
– С какой. Целью. Задаешь. Вопрос. – Обстоятельно и внятно ответил – лучше не придумаешь.
– Ха, – обрадовался вдруг Капюшон, – четкий пацанчик!
Я выдохнула. Видимо, этот был только «паль патруль» и ничего плохого не случится.
– Норм, – согласился Кепка, – и девка у него ничесе, вдувабельна. Я б ее хоть сейчас…
И тут Макс без всякого предупреждения съездил ему по морде. Я взвизгнула и зажмурилась. И закрыла уши руками, потому что звуки глухих ударов, перемежающиеся краткой руганью, напугали меня еще больше. Сколько это продолжалось, я не поняла, но мне показалось, что слишком долго, чтобы хоть кто-то из них троих мог выжить.
– Идем, Лер, – позвал Макс, и я открыла глаза.
Он стоял возле меня, встрепанный и взъерошенный, с разбитой губой и царапиной под глазом. Я смахнула с его рукава пару раздавленных рябиновых ягод, и он снова обхватил меня за талию:
– Валим скорее, пока они в отключке.
И потащил меня со станции. Я даже не успела поискать в сумочке бумажные платки, которые мама мне всегда настоятельно туда запихивает.
В маршрутке, едва мы взобрались по ступенькам, какая-то тетка подозрительно уставилась на нас и поплотнее прижала к себе битком набитую авоську. Макс демонстративно отвернулся, а я уткнулась в телефон.
«Валери, не обижабься» и смайлик-лягушка – сообщение от Таськи. Я послала ей смайлик-поцелуйчик в ответ. Не умеем мы с ней надолго ссориться – всего каких-то пять дней не разговаривали и отдельно друг от друга в школе сидели. Я украдкой взглянула на Вербицкого: как мне с ним теперь объясняться, после этой поездки, перевернувшей все с ног на голову? Вздохнула и снова обратилась к телефону.
«Где ты? Я жду» – опять эсэмэска со скрытого номера.
Наверно, кто-то путает цифры. Я подумала, что пора прекратить это безобразие, и написала:
«Вы ошиблись номером».
«Ника, прекрати. Я устал. Возвращайся».
Ну так и есть – ошибка. Я не стала вступать в дальнейшую переписку. Убедилась, что все предыдущие эсэмэски были адресованы не мне, и успокоилась.
– Макс, дай я тебе хотя бы кровь оботру, – предложила я, когда он аккуратно снял меня со ступеней маршрутки.
– Валяй, – он выпятил подбородок.
И будто ничего не было: ни пылающего камина, ни его теплой уверенной ладони на моем затылке.
Я промокнула ему ссадину на губе, сложила салфетку и снова потянулась к его лицу.
– Как ты думаешь, они там живые? – Мне ясно представились образы парней, лежащих на перроне среди капель рябины и крови.
– Можешь не волноваться – выжили. – Макс обхватил меня и прижал к себе. – Но за тебя я бы убил, Лерка!
О-па, вот это фразочка! Что она значила: что он готов защищать меня, как преданный друг, или что никому не позволит покусится на свою собственность? Я живо представила себя пристегнутой к батарее, и Макса, запирающего входную дверь на висячий замок.
– Ты страшный человек, – засмеялась я, выпутываясь из его объятий. – Но за меня еще никто никогда не дрался.
Макс ощупал губу:
– Ужасно выглядит?
В ответ я достала зеркальце, и Макс поморщился, разглядывая свой изменившийся облик.
– Да ладно, – попыталась его утешить.
– С отцом объясняться неохота.
– Все равно красавчик. Так даже брутальнее.
Макс состроил пренебрежительно-ироничное лицо, снова подхватил меня, и мы побрели дальше.
Как сиамские близнецы, прихромали к дому. Возле моего подъезда стоял пошарпанный черный BMW. На переднем сиденье, выставив ноги в замшевых остроносых ботинках, курил Таськин ангелоподобный кавалер. Из динамиков рвался Мэрлин Мэнсон собственной ужасающей персоной. Ангел убавил звук и помахал мне рукой:
– Привет, сестренка, – он дернулся было навстречу, но раздумал и остался в машине.
Я махнула в ответ.
– Кто это? – прошипел мне на ухо Макс.
– Ник, Таськин ухажер, – я постаралась не заметить собственнические нотки в его вопросе.
Вытащила ключи из сумки и открыла дверь – света на лестнице опять не было. Попытка оказалась пыткой, и подниматься самостоятельно по ступенькам было очень больно. Макс услужливо протянул мне руки, но я возразила:
– Мы все-таки не молодожены.
– Не проблема, – сказал он.
Поднималась я как принцесса Фиона на плече у Шрека. Только Макс, безусловно, привлекательнее зеленого великана. Комфорт относительный, но добралась я до квартиры гораздо быстрее, нежели если бы ползла, хромая, девять пролетов. Возле двери в квартиру мы остановились.
– Ну пока, Макс, – я очень надеялась, что полумрак скрывает мои сомнения. – Спасибо за отличный день.
– И за сломанную ногу, – добавил он.
– Не преувеличивай. Через три дня пройдет. У меня такое часто бывает, – призналась я, – голеностоп слабый. Но я ж Валерия – я справлюсь!
Я поднесла ключ к замочной скважине, но Макс задержал мою руку.
– Лерка, – голос у него охрип, – не уходи.
В полутьме я видела, как он смотрит на меня: жадно и в то же время послушно. Ни дать ни взять дрессированный медведь. И сожрал бы, да плеть не велит.
Я качнулась ему навстречу, но звук открываемой двери отбросил нас друг от друга, как ледокол отбрасывает разбитые льдины.
Из соседней квартиры, сопя и переваливаясь, выскочил курносый мопс и следом, уцепившись за поводок, такая же курносая девчонка. Она проскользнула между нами, хихикнула сдавленно и через несколько мгновений уже шлепала по гулкой лестнице этажами ниже.
Больше не сомневаясь, я улыбнулась и потянулась к Максу. Его мятный поцелуй был разбавлен солоноватым привкусом крови.
– Лерка, я ж по тебе два года сохну, – жарко прошептал мне в ухо Макс, прижав к стене.
– Не замечала, – пролепетала я, обнимая его за шею.
– Просто ты смотрела не туда, – заключил он и снова потянулся к моим губам.
* * *
Всю следующую неделю я просидела дома. Мама запретила даже наступать на поврежденную ногу. И я была этому лишь рада, потому что должна была обдумать произошедшие в моей жизни перемены. И пришла к выводу, что тайная связь с отверженным мизантропом, – это очень романтично!
А потом все завертелось по прежнему беличьему колесу: школа, домашнее задание, курсы в медицинском институте, снова домашка – только уже для курсов, и дальше по накатанной. А еще у меня был Макс. Он был моим секретом и тайной. Никто в школе не знал про нас, только Таське как лучшей подруге я рассказала про свои отношения с Вербицким. Мне казалось, что скрытность добавляет им остроты и необычности.
Макс преданно встречал меня вечерами у метро, провожал до квартиры, и с ним мне ни разу не было страшно. Иногда мы видели машину Ника, припаркованную недалеко от нашего с Таськой дома, и только один раз встретили его самого.
Тоска по танцам, по тренировкам и репетициям была невыносима. Меня тянуло войти в огромный зал, ступить на паркетный пол, отполированный до блеска ногами таких же танцоров, как я, увидеть свои отражения в зеркальной стене. И однажды, вместо того чтобы отправиться на занятия к старичку-профессору в институт, я поехала в танцевальную студию. Решение пришло внезапно – просто на выходе из метро я повернула в противоположную сторону и через двадцать минут добралась до места. Я знала, что в студии меня не ждут, но надеялась, что мне хотя бы обрадуются. Не тут-то было!
Пройдя через турникет охраны, я с замиранием сердца потянула на себя дверь. Музыка, которая до сих пор звучала глухо, как сквозь подушку, стала оглушительной. Она накрыла меня вместе с потоком света, и я замерла. Репетиция шла полным ходом: группа выполняла заданные движения, тренер переходила от одного к другому, кричала сквозь грохот, поправляла и указывала. Она заметила меня:
– Валерия!
– Здравствуйте. – Я сама не знала, зачем явилась, и поэтому почувствовала неловкость.
– Как твои дела? Готова вернуться? Мама согласилась? – Тренер смотрела напряженно и озабоченно – она торопилась, ее кредо: «Говорить только по сути, только коротко!»
– Нет, – я помотала головой и уставилась на свои ботинки.
– Жаль. Могла бы еще успеть на конкурс в Москве. – Она поймала мой растерянный взгляд и попыталась приободрить: – Ты приходи на выступления, поддержать нас. Буду рада! – И дверь захлопнулась прямо перед моим носом, превращая оглушительный ритм в мелодию из-под подушки.
– Макс! – простонала я в трубку, выйдя на пестрящий огнями витрин проспект. – Ты можешь сейчас приехать на Петроградку? – Я почти рыдала.
Из-под арки вырулила парочка. Парень в коротком черном «бомбере» и высоких поношенных кедах на ногах и девчонка с длинными светлыми волосами. Я с тоской посмотрела на них и подумала, что и у меня совсем недавно были такие же локоны, да и сама я была так же беззаботна. Парочка остановилась, решая, куда направиться. Девчонка покосилась на меня и сказала что-то своему спутнику, но он состроил пренебрежительную мину и потянул подругу в сторону метро. Решив, что произвожу неприятное впечатление, я выудила из сумки бумажный платок, утерлась и тоже медленно двинулась к метро. Мне хотелось попасть туда одновременно с Максом. Он торопился, я это точно знала.
– Что случилось, Лерка? – Макс нарисовался словно ниоткуда. На лице у него была написана тревога, а в серых глазах – вопрос. Ну хоть кому-то я не безразлична! Я вздохнула и, взяв его под руку, выложила свои горести. Выслушав, он облегченно выдохнул: – И все?
– Куда больше-то?
– Я уж думал, плохое что-то, – улыбнулся Макс, придерживая передо мной тугую стеклянную дверь подземки.
– Мне и этого хватает! – Я надула губы, но Макса это не смутило. Он нежно обхватил меня за талию, и мы встали на вибрирующие ступени эскалатора.
– Лерка, – он проникновенно заглянул мне в глаза, – я тебе с первой нашей встречи говорю: определись, чего ты хочешь на самом деле. Не я, не мама твоя – только ты сама!
Возвращаться домой было слишком рано, мама могла заподозрить, что я прогуляла подготовительные курсы, и тогда скандал неизбежен. Через безлюдный парк мы отправились в кино. В темном кинозале, под грохот битвы Таноса со Мстителями, я утешалась жадными поцелуями Вербицкого и пыталась выбросить из головы его слова о том, что сама должна решать свою судьбу.
На подходе к дому мы неожиданно столкнулись с Таськой и Ником. Они только что выбрались из автомобиля – в черном «БМВ» еще горела подсветка, а из выхлопной трубы струился дымок. Таська, узнав нас, приветственно замахала. Мы подошли. Ангелоподобный Ник стоял, держа на отлете руку с дымящейся сигаретой, а Таська преданно жалась к нему.
– Привет! Вы откуда? А мы только что в клубе были. «Улитка» называется! – похвасталась она.
– Макс, это – Ник, – представила я.
– А, да, – опомнилась подружка, – Вербицкий, Ник, очень приятно! – Ускорив процедуру знакомства, она махнула ладошкой на одного, потом на другого и глупо захихикала.
Макс не пошевелился, глядел исподлобья, словно перед ним противник на ринге. Руку Нику он не протянул. Ник, видя столь нелюбезный прием, ответил тем же, однако мне широко улыбнулся:
– Привет, сестренка! Домой не пора?
– Пора! – буркнул Макс и, положив руку мне на плечо, потащил к парадной.
Я оглянулась, состроила удивленное лицо и кончиками пальцев помахала растерявшимся Нику и Тэсс.
– Откуда ты знаешь этого Ника? – В темном подъезде выражения лица Макса было не видно, но его тон не оставлял сомнений в том, что он недоволен.
– На концерте познакомились.
– Не общайся с ним!
– Что за требования, Макс?! – Я зацепилась ногой за ступеньку. – Может, ты меня еще на цепь посадишь?
– Лерка, – он остановился и за плечи развернул меня к себе, – я знаю, о чем говорю! Я вижу людей. Не общайся с ним! И Шевцовой своей скажи, чтоб прекратила!
– Отпусти! – Я вырвалась. – Ты просто ревнуешь!
– И это тоже, – грустно согласился Макс.
Несмотря на эту размолвку, в школе Вербицкий неизменно занимал место позади меня, словно телохранитель, ни словом, ни жестом не выдавая, что мы встречаемся. Он был послушным, как ручной медведь. Но с тех пор как Макс ночевал у меня однажды, он ни разу не переступил порог моей квартиры.
– Как только ты позовешь, я тут же окажусь рядом, – говорил он и сбегал вниз по лестнице, не оборачиваясь.
Он оказался таким понятливым, что мне не пришлось делать выбор между ним и лучшей подругой. На уроках я продолжала сидеть с Таськой, и было забавно осознавать, что у меня есть тайна, и никто про нее не знает. И вот что удивительно: Кисличенко вдруг решил сменить гнев на милость и однажды подвалил ко мне с предложением встретиться. Я, решив немного набить себе цену, милостиво ответила, что подумаю. Это было прекрасное ощущение собственной значимости!
И только Таська все портила. Она нудила и зудела о том, чтобы все вернуть. Однажды мы сидели в ее комнате. С одной стены на меня взирал смазливый красавчик с розовой челкой до самого носа, с другой – брутальный мужик в кожаной косухе. Таська – та еще тусовщица. Концерты и дискотеки – это ее все.
Но сейчас она была не в духе – качала головой и бубнила возмущенно.
– Поверить не могу— ты и этот! – В презрительное «этот» она вкладывала весь негатив, что имелся у нее в запасе.
– Ты лучше про Ника расскажи, – попыталась я переключить ее внимание. – Что там у вас?
Таська откинулась на спинку дивана, закатила глаза и обхватила себя руками:
– У нас все так классно! Где мы с ним только не были!
– И где же? Поделись, а то у меня сплошные репетиторы и уроки. Тоска!
– Ой, да везде: и кино, и в клубе мы с ним были, и в ресторан он меня водил… А еще, ты знаешь, – тут ее зеленые глаза блеснули хищным огоньком, она подалась ко мне и таинственно прошептала: – Он меня всегда по вечерам провожает…
– Подумаешь! – презрительно бросила я, даже не дослушав. – Было б странно, если бы он этого не делал!
– Да нет же! – Она взмахнула наманикюренной лапкой. – Ты не поняла! Подвозит меня до дому и не уезжает!
– А что делает? Пешком уходит? – рассмеялась я. – Или к тебе напрашивается?
– В том-то и дело, что нет! Ко мне не поднимается. А машина под окном стоит и стоит: я однажды в час ночи в окошко выглянула, а «бэха» его под окном так и стоит.
– Может, он маньяк? – Я сделала страшное лицо. – Увезет тебя когда-нибудь, запрет в подвале, и будешь там жить много лет, как в том фильме, помнишь? «Room»?
– Не, – Таська состроила кислую рожицу, будто сожалея об упущенной возможности быть похищенной, – был бы маньяк, давно б уже приставать начал.
– А че, хочется, чтоб приставал?
В ответ Таська швырнула в меня плюшевым котенком.
– Да, – отсмеявшись, я вспомнила, что видела несколько раз черный BMW. – Помнишь, мы встретились вечером у подъезда? Прикинь, Макс тогда так приревновал, что мы поссорились.
– Опять ты со своим этим, – переключилась Таська. – Ты понимаешь, чтобы Гор начал ревновать, ему надо показать Вербицкого? И доказать, что у тебя с ним что-то есть.
– Не хочу я ничего никому показывать! Мне и так хорошо. Между прочим, Егор ко мне недавно подходил…
Но Таська, похоже, меня тоже не слушала:
– Я сама Кисличенко скажу о вас! Пусть всколыхнется.
– Только попробуй! Ты что, ничего не понимаешь?
– Не понимаю! – Таська сверкнула зелеными глазищами. – Замутила с этим ради ревности, а теперь по углам прячешься. А! – озарилась она догадкой: – Ты отомстить хочешь! Вот уж не думала, что ты на такое способна, – она поцокала языком и погрозила мне пальцем с изумрудным ноготком. – В тихом омуте черти шумные! Круто ты придумала, но нельзя! Вербицкий – шкаф здоровый, распишет Кисличенко по всем статьям! А нам с тобой этого не надо – нам надо, чтоб Гор ревновал и вернуть тебя захотел.
Я затрясла головой, но увлеченная моим воспитанием Таська даже не заметила. Ну как объяснить этой балаболке, что я изначально не собиралась использовать Макса в корыстных целях? А уж теперь, повидав его в действии на перроне станции «Ручьи» и зная кое-что про его прошлую жизнь, – тем более не собираюсь.
– Говорю тебе, – попробовала остановить я поток ее кровожадной фантазии, – мы просто общаемся. Общались.
– А сейчас как? – уловила мою заминку Таська.
– А сейчас «не» просто, – я показала ей язык.
– Ты прекращай давай, – капризно велела мне она. – Я хочу все обратно. Чтоб мы тусили, на концерты ходили. Чтоб все как раньше!
Но я уже не хотела «как раньше», поэтому велела ей продолжать помалкивать про мои отношения с Максом. Под страхом отлучения от дружеского общения.
Последняя неделя перед каникулами выдалась особенно напряженной. Мама требовала только положительные (это в ее понимании не ниже четверок) оценки по всем предметам. А мне не давалась особенно любимая ею химия. Поэтому теперь я задерживалась в школе допоздна. Никто не оставался так долго после занятий, даже самые отпетые ботаники, даже учителя и уборщицы. Только я и химичка.
…Когда я вышла, уже сгустились ранние сумерки. И оказалось, что на крыльце меня преданно дожидался Макс. Вокруг ни души – только я и он, поэтому я не опасалась, что кто-нибудь увидит нас и раскроет мой секрет.
– Макс, мне придется на каникулах к репетитору таскаться. Ты меня будешь встречать? Я уже привыкла! – Я рассмеялась, но тут же поежилась и натянула шарф почти до носа. Холодный октябрьский ветер сдирал багровые листья с кленов и, видимо приняв мое пальто винного цвета за один из них, яростно пытался сорвать и его.
– Ты чего молчишь? – Я посмотрела на Макса.
Он стоял ниже меня на ступеньку, и в кои-то веки я могла не задирать голову, чтобы смотреть в его серые глаза. Сейчас они были печальны.
– Что такое? – Я взялась за отвороты его куртки. – И почему ты не застегиваешься?
Я попыталась подтянуть собачку на молнии до верха, но Макс взял мои руки в свои:
– Лерка, меня не будет здесь на каникулах. Я, наверное, уеду.
– Куда?
– В лагерь.
– В какой еще лагерь? – Я снова засмеялась. – Ты что, маленький, чтоб отдыхать ехать?
– Если б отдыхать, Лерка! – отчаянно сказал Макс. – «Феникс» хуже «Крестов».
– Что за «Феникс»? – Мне представилась колючая проволока, унылые заключенные в полосатых робах и овчарки с кровавой пеной на оскаленных пастях.
Я сказала об этом Максу, и выражение его лица подтвердило мою догадку.
– Это что, для «трудных», что ли?
Макс кивнул.
– За что? – возмутилась я. – Ты ж идеальный!
Макс криво улыбнулся и потерся кончиком носа о лацкан моего пальто.
– Отец нашел у меня кое-что.
– Что? Наркоту? Траву? Марки? – Я отстранилась.
– Не, Лер, я не по этому делу, – он грустно помотал головой.
– Что тогда он нашел? – Я не понимала, за что, кроме дури, можно отправить человека на исправление.
– Рукоятку, – признался Макс.
– Что это такое?
– Кастет, – пояснил он. – Я – дурак, из кармана его забыл вытащить.
– Ну и что?
– После того случая на станции отец думает, что меня опять «понесло по кривой дорожке», как он выразился. Сказал, что ждал чего-то подобного все эти годы и дождался. Сказал, что если добровольно не поеду, то встанет вопрос о переводе в закрытую школу. Ну как я тебя одну оставлю? – сокрушенно пробормотал он.
Мне опять стало смешно – можно подумать, от того, что он уедет на пару недель, что-то изменится в моей жизни!
– Глупый, а как я жила до тебя?
– Вот и я думаю как? – Он помолчал немного, а потом спросил: – Лерка, ты меня любишь?
– Холодно, пойдем уже, – я постаралась произнести эти слова как можно быстрее, чтоб они наложились на его вопрос.
Подхватила его под руку и повела. Мы молча обогнули школу, и там меня ждал сюрприз. Очень неприятный. Возле самого выхода, на бетонной плите, оставшейся, наверное, еще со строительства, сидел Кисличенко. Закинув ногу на ногу, он курил. Рядом стояли Таська и Японка. Мы поравнялись с ними, и тут я увидела, как Таська вскинула брови, и Егор обернулся.
– Здравствуй, Вэл! – крикнул он и, не глядя, передал окурок Японке.
Я кивнула и потащила Макса дальше, надеясь избежать разговоров и пообещав себе припомнить Таське эту встречу. Мысленно, конечно, пообещав. Мы сделали несколько шагов, когда я услышала за спиной насмешливый голос Егора, нарочито громкий и вызывающий:
– Тэсс, а ты не говорила, что Вэл себе собаку завела!
Похоже, что Кисличенко потерял чувство самосохранения, но почему, я догадалась раньше, чем увидела его зрачки. Вспомнила, что он простые сигареты не курит.
Макс замедлил шаг, но не остановился.
– Плохо только, что пес жрет объедки с моей тарелки! – Эта реплика заставила Макса развернуться и пойти обратно.
Егор браво вытянулся перед ним, засунул руки в карманы джинсов и сквозь длинную челку уставился на противника с язвительной ухмылкой. Японка сдавленно хихикнула и прикрыла рот ладошкой. А у меня перед глазами пронеслось видение лежащих на перроне среди капель рябины и крови парней.
– Макс, ты его убьешь! – в ужасе взвизгнула я и повисла на Вербицком.
– Значит, ты о нем беспокоишься? – Макс брезгливо стряхнул меня со своего плеча.
– Нет, о тебе, конечно, – глумливо подмигнул ему Кисличенко.
Макс сунул руку в карман, и я, чтоб не видеть последующего кошмара, в ужасе зажмурилась. Но ни звуков ударов, ни девчачьего визга, ни хрипов, ни ругани не последовало. Я открыла глаза. Передо мной, все так же глумливо ухмыляясь, стоял Егор, Японка и Тэсс удивленно переглядывались, а Вербицкий уходил.
– Нет, Макс, нет, – я кинулась за ним, но он даже не обернулся.
Я остановилась на пронизывающем ветру и смотрела, как он проходит сквозь ворота. А ведь до этого самого момента я не понимала, что попала в сказку. Макс полюбил меня – вовсе не принцессу. Он был тем, кто мне нужен. Мой черный рыцарь. А теперь он уходил. И мне смертельно не хватало дракона, чтоб Макс вернулся и спас меня. Но мы не в сказке, и драконы в нашем королевстве не водятся. Обкуренный Гор на роль злобного ящера не тянул.
Глава 9
Куда хуже?
Я пыталась дозвониться Максу три дня. Телефон его упорно был вне зоны действия. В ВКонтакте висела уничтожающая все мои надежды на примирение запись о том, что последний раз он появлялся в Интернете те же три дня назад. Надо же – обиделся! И я решила, что остается только один выход – пойти к нему домой и лично объяснить, что я имела в виду, когда визжала: «Ты его убьешь».
Я натянула джинсы, сунула ноги в мамины меховые кеды и отправилась к единственной в нашем микрорайоне высотке. Уже проходя сквозь калитку возле шлагбаума, я вспомнила, что, наверное, отец отправил Макса в исправительный лагерь, но все же решила попытать судьбу. Зря, что ли, тащилась на ледяном ветру сквозь пустые дворы!
– К Вербицким? – Консьержка за пластиковой перегородкой подозрительно уставилась на мой покрасневший от холода нос.
Приняла, наверное, за юную алкоголичку, и я спросила как можно бодрее:
– Так в какой квартире они живут?
Бабка не удостоила меня ответом, а подняла телефонную трубку и пробасила:
– Ирина Константиновна, к вам девушка. Пропустить?
Выслушала ответ, уже чуть более милостиво объявила мне номер квартиры и велела подниматься на семнадцатый этаж.
Дверь мне открыла миниатюрная блондинка в зеленом шелковом комбинезоне и белой блузке. Она впустила меня в прихожую, отделенную от просторной гостиной большим аквариумом. Я ступила на идеально чистый паркет и почувствовала неловкость за разношенные кеды с прилипшей на подошвы уличной грязью. В глубине квартиры невнятно бухтел телевизор. Пахло кипяченым молоком, и я вспомнила, что у Макса есть сводный младший брат.
– Здравствуйте, я – Валерия, – промямлила я под вопрошающим взглядом хозяйки и поняла, что моего имени в этом доме никто до этого момента не произносил. – Скажите, Макс дома?
Она отрицательно мотнула головой, и я, ругая себя последними словами, попятилась на выход.
– Так он в лагерь ухал? – Я мучительно вспоминала, как зовут эту возрождающуюся из пепла птичку. – В «Феникс»?
По взметнувшимся вверх бровям хозяйки я поняла, что этой информацией обладать не должна.
– Постой, – она удержала меня за рукав.
Ноготки у нее были короткие, розовые и гладкие. Как лепестки маргаритки.
– Меня Ирина зовут, – представилась она.
– Так он в «Фениксе»?
– Нет. Послушай, – словно извиняясь, прошептала Ирина и воровато оглянулась: – Максим ничего не рассказывает, и мы с его отцом очень волнуемся. А мужу нельзя переживать. Стресс мужчин губит, а у нас маленький ребенок. Понимаешь? Максим довольно скрытный мальчик, и сложно сказать, что у него на уме. Валерия, так? – уточнила она, хотя я представилась всего лишь минуту назад. – Если ты узнаешь, где он может быть, пожалуйста, сообщи нам.
– Так он ушел? – оборвала я. – Из дома ушел?
Она кивнула:
– Да, отец его ищет, но, сама понимаешь, – дело непростое, – она растерянно развела руки и втянула голову в плечи: – Если Максим свяжется с тобой…
И тут из-за аквариума показался Вербицкий-отец. Гораздо старше Макса, но точь-в-точь он. В клетчатой синей рубашке и спортивных штанах.
– Извините, – пролепетала я и выкатилась за дверь.
По асфальту метался белый порошок поземки, черные пластиковые пакеты, набитые опавшими листьями, жались друг к другу и, казалось, тряслись от холода. Я накинула капюшон, подтянула молнию до носа и спрятала замерзшие руки в карманы. Ну куда можно податься бездомному в такую погоду?
В кармане подал признаки жизни телефон. Я, невзирая на дубак, вытащила его и красными пальцами чиркнула по экрану. Разбивая мои надежды, высветилась эсэмэска от Таськи:
«Валери, ты где? Нам надо поговорить».
Мне с ней говорить было не о чем. Что мы могли обсуждать? Ее предательство или ее тупость? Я ведь просила не рассказывать никому обо мне и Вербицком. И вообще, что она делала в компании с Японкой? Эти вопросы я решила отложить на потом.
Я добрела до дома, прошлепала по полутемной лестнице на свой пятый этаж и позвонила в квартиру. Уже в прихожей я поняла – что-то не так.
Мама встретила меня в проеме кухонной двери, руки в боки и лицо как ревеня объевшись. И не успела я снять кеды, как она начала:
– Лерка, как тебе не стыдно!
О-па! За что это мне должно быть стыдно? По ее повелению я бросила танцы, от которых тащилась хлеще, чем Гор от травы. Ходила все это время на дополнительные занятия в институт и к репетитору, изредка только прогуливала с Вербицким. Выполняла всю домашку, которую могла осилить, по вечерам домой не опаздывала. Вела себя как примерная ученица выпускного класса, которая жаждет ЕГЭ сдать на максимальные баллы. Что ее не устраивает?
– Что такое? – набычилась я.
– Лера, – вкрадчиво начала мама, – когда ты была маленькая, помнишь, что я тебе обещала?
Я не помнила, о чем, и поспешила сообщить.
– Что никогда в нашем с тобой мире не появится ни один мужик.
Это она про наш с ней детский уговор и мамино обещание не выходить замуж без моего согласия. Ну так замужество всегда служило у нас поводом для шуток. При чем тут я и почему мне должно быть стыдно? Я спросила об этом прямо, без обиняков.
– Неужели тебе недостаточно наглядного примера в моем лице? – скорбно произнесла мама.
Я все еще не понимала, в чем дело.
– Ты что, тоже хочешь остаться у разбитого корыта? – изрекла она.
До меня стало потихоньку доходить.
– Можно поконкретнее? – попросила я.
– Мне сказали, что, пока я вкалываю в клинике, у нас дома ночует какой-то парень!
Я хлопнула себя по лбу. Это ж надо – информация полуторамесячной давности докатилась только сейчас. Во соседи жгут!
– Он ночевал только один раз! И это было, – я замялась, оскорбленная тем, что вынуждена объясняться за невинные вещи, – не так, как ты думаешь! И не «какой-то там парень» – это Макс! – Мое возмущение зашкаливало.
– А что, от «не какого-то там Макса» залететь невозможно? – выпалила мама свой самый страшный кошмар.
– Не смей вешать на меня свои комплексы! – заорала я. – Мне и собственных достаточно!
– Пока ты живешь в моем доме, ты обязана меня слушаться, – добила она меня классической фразой бессильных родителей.
– Ты права, – согласилась я и в расшнурованных кедах покинула квартиру.
Вылетела из подъезда и остановилась, плохо представляя, как быть дальше. Детская площадка возле дома из наших окон не видна, и я отправилась туда. Погода стояла отвратительная, и на площадке никого не было. Качели обреченно покачивались от ветра, в подножии металлической горки собралась лужа, красным пятнышком выделялся забытый в песочнице совок. Я присела на жесткое, холодное сиденье карусели. Бездумно оттолкнулась ногой и медленно, в такт метущей поземке, начала вращаться. Запрокинула лицо в неприветливое, как весь мир, небо. Интересно, долго ли мне удастся продержаться, или мама, как всегда, победит, а я вернусь с поджатым хвостом и стану извиняться за свое поведение?
Я наворачивала круги, одновременно накручивая себя: почему маме недостаточно того, что я ради нее делаю? Вся эта подготовка к сдаче экзаменов, к поступлению в институт мне самой вовсе ни к чему! Будь моя воля – я бы всю жизнь провела на сцене. Хорошо бы уйти из дома и помариновать маму недельку-другую – пускай побегает да поищет, может, перестанет меня прессовать.
Тут мне вспомнились слова Макса о том, что при деньгах можно снять койку в хостеле. Но денег у меня не было, а после Таськиного предательства пойти было не к кому. Я покружилась еще немного, пока противный ком не подкатил к горлу и в глазах не появились мелькающие черные мотыльки. Но не возвращаться же побитой собакой уже через несколько минут после побега?
Я вытащила телефон и написала:
«Макс, я знаю, что ты ушел из дома. Я тоже». И смайлик-улыбка.
Улыбаться мне вовсе не хотелось – хотелось оказаться в тепле и уюте и чтоб кто-нибудь помог мне. Короче: чтоб все мои проблемы рассосались сами собой. Как же все-таки не вовремя Вербицкий исчез из моей жизни!
