Анатолий Музис

На берегах Угрюм-реки

Из рассказов геолога

© Анатолий Музис, 2017

Редактор, геолог Виктор Анатольевич Музис

В основе повести отражены работы в Северном Забайкалье, когда не было известно, что основная задача проводимых геолого-съемочных работ связана не только с поисками полезных ископаемых, но и с обеспечением будущих изысканий под строительство БАМа.

Только намечались проблемы четвертичной геологии: не было геоморфологических характеристик рельефа. Выглядит это как путешествие по Витиму со сложностями быта и проходимости, характеристика природы, людей, обстановки и условий изысканий.

ISBN 978-5-4474-7483-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Оглавление

1. На берегах Угрюм-реки
2. 1. Край сказочных богатств (пролог)
3. 2. На барже. Многообещающая коса. История с оленями
4. 3. Отец и сын Болдюсовы. Слабая надежда. Аэровизуалка
5. 4. Избушка. Парамский порог. Возвращение. Встреча
6. 5.Безжизненный перешеек. Сюльбан. Переправа
7. 6. От собственного корреспондента
8. 7. Забайкальские Кара-кумы
9. 8. Чара — Калар — Наминга
10. 9. Снова Витим

Анатолий Музис

1. Край сказочных богатств (пролог)

Группа людей вышла из леса и остановилась. Среди песчаных берегов спокойно текла река, а вокруг на сотни километров по-прежнему простиралась тайга. Суровые горные хребты Кодар и Удокан окаймляли ее по горизонту темными мрачными силуэтами. Вечная мерзлота подстилала болота. Над головой тучами висел гнус. Дикий, суровый, неизведанный край — такой увидел Чарскую котловину участник Сибирской экспедиции Российского Географического общества поручик Усольцев, посетивший ее более ста лет назад, в 1857 году.

Сейчас синее небо над Чарой наполнено гулом самолетов.

Им одним не мешают ни высокие хребты, ни густая чаща тайги, ни мошка, ни болота. Одна за другой садятся на Чарский аэродром тяжелые серебристые машины. Нескончаемым потоком текут грузы, прибывают новые партии изыскателей: геологи, гидрологи, буровики, взрывники…

Давно доходили до людей слухи о богатствах северного Забайкалья: медь изолото, молибден и асбест, уголь и гидроресурсы, лес и пушнина. Но только теперь, около пятнадцати лет назад, геологами было установлено окончательно, что в недрах Удоканского хребта скрываются неисчислимые залежи медной руды.

Наминга! — так называется место, где впервые была найдена медная руда. В переводе с эвенкийского это слово означает «ущелье».

Наминга! — теперь это слово звучит как синоним обширных площадей меденосных песчаников.

Наминга! — это в будущем крупнейший промышленно-экономический район Забайкалья. Здесь будут рудники и обо-гатительные фабрики; здесь возникнет город, подобный Нори-льску; сюда протянется нитка железной дороги, а по проводам пробежит электрический ток. Как круги по воде расходятся во-круг Наминги экспедиции: геологические, гидрологические, геофизические, поисковые… В орбиту Наминги втянуты мест-ные жители: каюры-оленеводы, лоцманы, проводники-охот-ники. На службу экспедициям поставлена армия авиаторов.

Еще бы! Ведь для того, чтобы собрать первые сведения Усольцеву сто лет назад необходимо было преодолеть лишь мрачные горные хребты, а теперь препятствием на пути к подземным «кладовым» является слабая изученность края. Нужен своего рода подземный «путеводитель», который позволит определить, где еще залегают меденосные песча-ники, укажет наилучшие участки для трассы железной дороги, выявит промышленные запасы… воды. Да, воды! В этом крае вечной мерзлоты и обширных болот не хватает воды, чтобы обеспечить промышленный комбинат и будущий город. И в числе прочих надо решить проблему: когда возникли горы, хранится ли на дне впадин уголь, содержится ли в песках россыпное золото, нет ли поблизости крупных залежей глин?

Перед пассажирами, прибывающими в Намингу, откры-вается удивительно интересный край. Первые два часа полета под ними простиралось однообразное Витимское плоскогорье. Тайга, тайга, тайга. Темные ленточки рек с оторочками желтых берегов. Редкие населенные пункты. А теперь земля как будто вздыбилась. Острые вершины тянутся к крыльям самолета, сейчас заденут его серебристую обшивку.

— Да, — в раздумье говорит один из пассажиров. — Нелегко здесь проложить трассу железной дороги…

А внимание привлекает уже новое удивительное явление: впереди, среди общего зеленого фона тайги и болот какое-то странное желтое пятно. Самолет приближается к нему и путники не верят своим глазам: под крылом пустыня, забайкальские Кара-Кумы! Желтые гряды дюнных песков застыли словно морские волны. Ветер гонит по ним шары перекати-поля, не хватает только каравана верблюдов. Но что это? Караван! Только по пескам идут не верблюды, а олени! Они не пугаются, не вздрагивают, когда самолет пролетает над ними. Слишком привычной, даже для оленей, стала для них эта машина.

А к западу от песков округлые, отполированные льдами скалы рассказывают уже о другой эпохе — ледниковой. В боль-ших озерах, как будто растворилась чернота гор. Называются они — Большое Леприндо, Даватчан, Малое Леприндо. Окру-жают эти озера морены — вынесенные ледниками с гор груды песка и камней.

…А еще далее на запад широкая долина реки Сюльбан выводит на простор Муйской котловины. По ее краям также высятся черные горы, а между ними лежат опять пески. Могу-чая река пересекает с севера на юг и котловину и обрамляю-щие ее горы. Туда сейчас держит курс самолет, на котором среди прочих пассажиров, лечу и я. На этой реке нас ждет ка-тер. На ее берегах стоят наши олени. От нее нам пред-стоит не близкий и не легкий путь обратно — от дальних окре-стностей меденосной Наминги до самого ее сердца. Мы долж-ны будем совершить обзорный маршрут через Сюльбан, Леприндо и Чару, дать специализированное описание приро-ды, рассказать о суровых свидетельницах былого оледене-ния — моренах, раскрыть тайну происхождения песков, выпол-няющих котловины.

Так где же располагается этот край сказочных богатств и удивительных контрастов? На каких картах искать его? И что это за река, которую писатель Шишков назвал Угрюмой?

…Выбегая из-за Байкала уходит на восток, на соединение с Амуром-батюшкой великий Транс-Сибирский тракт. Он сое-диняет Сибирь с Дальним Востоком — издавна заселенным русскими людьми.

Начинаясь недалеко от Байкала, несет на север свои могучие воды река Лена. Этот путь также ведом русскому промышленному люду. Уже в 1682 году российский казак Петр Бекетов основал на Лене Якутский острог, положивший начало городу Якутску. А что за край лежал между верховьями Лены и Амура? До середины ХIХ века о нем говорили как о хаосе неизведанных гор и речных потоков, бескрайней тайги и об-ширных болот; как о крае вероятно богатом, но не заселенном.

Но вот, летом 1846 года поисковые отряды иркутского купца К.П.Трапезникова и чиновника К.Г.Репинского обнару-жили на Лене золото. Со сказочной быстротой облетела эта весть Россию. На «Золотой Лене» возникают прииски, прокла-дываются дороги, вырастают все новые и новые поселки. Но путь к ним долог, ох, как долог. Чтобы добрать-ся от Иркутска до города Бодайбо, необходимо было проде-лать около 2000 км кружного пути на самых различных видах транспорта. А к югу от Бодайбо, менее чем в тысяче километрах, пролегал великий Транс-Сибирский тракт.

Найти кратчайшую дорогу через необжитый «угол» — так можно было бы сформулировать задачу исследователя, отважившегося пуститься в подобную экспедицию.

Таким исследователем явился известный русский путеше-ственник-географ князь — революционер Петр Алексеевич Кропоткин. В мае 1866года он сплыл по Лене к устью Витима. Там нанял лошадей и, придерживаясь долины реки Витим, углубился в страну, о которой по сути не было никаких сведений.

В наш век первоклассных топографических карт, век авиации, аэрофотосъемки и радио трудно представить себе как двигался этот маленький отряд, состоявший из 13 человек и 50 лошадей. Кропоткин пишет, что он руководствовался в выборе маршрута, найденной еще при подготовке экспедиции, небольшой картой, вырезанной ножом на куске бересты неизвестным охотником эвенком.

Путешествуя по направлению к Муйской котловине, Кропоткин выявил и дал названия ряду хребтов — Ленско-Витимский, Делюн-Уранский, Северо-Муйский, Южно-Муйский.

Во второй половине августа путешественники добрались до Задорного, одного из приисков Баргузинского округа. В начале сентября они прибыли в Читу. Кропоткин подробно описал рельеф страны, собрал первые сведения о ее гео-логическом строении, вулканах, особенностях растительности и животного мира. За Олекмо-Витимскую экспедицию Русское Географическое общество присудило Кропоткину золотую ме-даль. Небезынтересно отметить, что Кропоткину в период этого путешествия было всего 24 года.

Кропоткин прошел по Витиму не увидев, по сути, ни одной живой души. Лишь на реке Муе, писал Кропоткин, они встретили небольшое поселение якутов, которые года за три перед этим пришли сюда с верховий реки Куянды. Якуты поставили на Муе восемь юрт и имели 10 голов рогатого скота и 5 лошадей. Это были первые и единственные обитатели края. То было в 1866 году, а уже в конце 80-х годов витимский горный исправник Траскин сообщил в одном из своих донесений: «В тайге такой наплыв рабочих, что положительно нет от них отбоя… Сибирцы, нижегородцы, вятичи, пермяки, пензенцы и уфимцы со всей Сибири, даже с Амура, тянутся в Витимскую систему.»

Основной путь был по Лене, но многие спустились по Витиму. Два десятка бревен сплочены гибким ивовым прутом. Плещется за кормой тяжелое весло, направляет плот на стрежень. У ног серая котомка, впереди неизвестная даль. Река по началу спокойная, с песчаными косами и отмелями, уходящими в темную глубину. Изгибается, меандрирует, бросается от одного берега к другому. Широкие возвышенности по берегам чередуются с еще более широкими понижениями. Безжизненная земля. Леса низкорослы и разрежены. То тут, то там обнажаются желто-бурые пятна ни чем не прикрытых грунтов. Редкие тропки, еще реже зимовья. Но вот русло Витима спрямляется, берега становятся круче, выше, впереди темнеют горы. Земля как будто бы поднимается, а река, наоборот, устремляется куда-то вниз. Куда девалось ее былое спокойствие. Втягиваясь в глубокую щель между гор, вода стремительно несется вперед. Бурлит на камнях, мчится на гладкие черные стены. Кормчий грудью навалился на кормовое весло. Сейчас все зависит от его сноровки.

И как раз сейчас, когда нельзя отвести глаз от реки, по берегам появляются прииски — Многообещающа коса, Ивановская коса… Не здесь ли зарыто счастье путников? Нет, глазам прибывающих открывается одна и та же удручающая картина: муравейник людей, одетых в разноцветные рубахи, копошится на песчано-глинистых уступах. Тачки вереницей медленно поднимаются кверху и с грохотом скатываются вниз. Пыль стоит столбом, лезет в глаза, в нос, смешивается с потом, превращается в грязь, покрывающую все тело. Звякают пудовые ломы, густо стоит в воздухе брань.

А если путники заглянут в шахты, им открывается картина еще более мрачная. На глубине 25—40 м от вертикального шахтного колодца отходят горизонтальные штреки. Забои каждый приблизительно на четыре человека. Полуголые фигуры ворочаются в темноте, при свете малюсеньких коптилок. Инструмент тот же — лом, кайло, лопата, тачка. Простейшим воротом поднимают бадью с породой наверх. В промежутке с бранью звучит песня:

— Мы, по собственной охоте,

Были в каторжной работе

В северной тайге.

Там песок мы промывали,

Людям золото искали,

Себе не нашли…

Одуматься бы! Вернуться, пока не поздно!

Но, навстречу потоку голодных людей, дразня их алчное воображение, поднимаются единицы, которым выпал «фарт» — удача! Проехать вверх по Витиму можно было только зимой. На золото нанимали ямщика, запасали овес на дорогу. Ехали по несколько семей. Огромными снежными сугробами высились зачехленные снегом острова. Между ними тоже белая, но ровная, изгибающаяся полоса — Витим. Узенький санный след. Темной ниткой тянется по вдоль белого полотна, вьется, уводит вперед, туда, где над снежными холмами высятся черные громады гор. Их вершины тоже покрыты снегом, но на отвесных скалах — а склоны гор почти все скалисты — снег не держится и горы издали кажутся огромным черным барьером, загораживающим путь. Но путь не загорожен. Зимник по Витиму выведет на Большую Землю, если…

Катятся сани. Бодро бегут по морозцу лошади, хрустит снег под полозьями, мужики «утонули» в широченных тулупах, твердо держат меж колен заряженные берданки. Бабы поверх полушубков повязаны шерстяными платками, ноги укрыты оленьими шкурами. Ребятишки укутаны так, что одни только глазенки поблескивают наружу. Катятся сани. Скрипят полозья, не слышно бубенцов. Едут как можно тише: не привлечь бы внимание самого страшного зверя — двуногого! Скарба немного — зачем везти с Муи рухлядь. Драгоценный мешочек с желтым рассыпчатым «песком» — а может и не один — запрятан надежно. Ни на соседних санях, ни ямщик не знают, где он. Но далеко уже летит весть — едут с золотом! Значит, смотри в оба. Долог путь. Высоки горы. Широка тайга. За день не доехать. И за два тоже. Значит, надо где-то останавливаться, ночевать, ужинать, завтракать.

По дороге стоят зимовья — заезжие дома.

— Ты уж нас привези к надежным людям, — просят ямщика.

Тот кивает бородой, неотличимой от поднятого воротника бараньего тулупа — все обындевело.

А вот и заезжая. Горячих коней покрывают мешковиной — не простыли бы, сани затаскивают под навес, люди гурьбой вваливаются в избу. Сбрасываются тулупы, развязываются шали, выпрастываются из одежд ребятишки, бегают по полу, топочут, рады размять ноги.

На столе ведерный самовар. В печи полыхает огонь, бурлит вода в горшках: мясо ли, рыба ли варится — не важно, было бы варево.

Гости выставляют на стол штоф «зелененькой». Но сами не пьют. И спать ложатся, берданки кладут под бок — случается, откроешь ночью глаза, а хозяин уже стоит над тобой с топором. Тогда либо гости, либо «хозява» — кому-то не жить.

Беспокоен сон гостей. Мужики спят по очереди. Сидят, курят, беседу ли ведут вполголоса, так ли дремлют, глядя на огонь. Дежурят, мал мешочек с золотом, а тяжело его везти. День проехали — слава богу! Переночевали — еще слава богу! А что завтра? Не грянет ли из-за куста выстрел? Заветный мешочек не отберут — народу едет много, все вооружены — отобьются. А урон будет. Сам ли падешь, жену ли стрелят или ребятишек. Или коня свалят. Ну да ладно. Будет день, будет видно. Даст бог, не пропадем, проедем…

И, наконец, Романовка. Большое село на Читинском тракте. Слава богу, доехали. Пронес господь…

И потекло золото — как сквозь пальцы. Годами копленное, трудами — праведными и неправедными — добытое, соленой слезой, а иной раз и горячей кровью, что на вкус солоновата как слеза, смоченное. Потекло. На водку. На красный товар. На диковинки невиданные. Потом хватятся мужики — мало осталось в мешочке. Остепенятся. Поставят хозяйство — дом срубят, купят корову, лошадь. Начинается жизнь. Какая? Как кому. А не сумеет удержаться, тряхнет последний раз пустым мешочком, а весной снова на плотах вниз по Витиму, на трудную жизнь, на поиски богатства не им припрятанного, не им оставленного.

Много жизней взял этот край.

Дорогую дань платили Золотому Дракону. Но особенно дорогую дань он взимал на нижнем Витиме. Бодайбо, Апрелевский прииск. Ленский расстрел 1912 года. Эхо его вынесли воды Витима в Лену, а та разнесла его по всему свету. Много воды унес за эти годы Витим. Еще совсем недавно здесь гуляли персонажи из романа Шишкова: Фильки-шквореня, китайцы-спиртоносы, старатели, предприимчивые «хозява», державшие прииски или торговлю, темные люди из леса, лица которых никто не знал — убийцы и грабители. Им под стать были грабители-бандиты в начале 20-тых годов в первые годы после революции. В отличии от первых они грабили в открытую. Но вся эта накипь сбежала, рассеялась, сгинула под напором частей Красной Армии. Наступило затишье. Страна еще не имела сил и средств заниматься такими дале-кими и труднодоступными уголками. Только буровые скважины и просеки, оставленные проектировщиками Байкало — Аму-рской магистрали (так называемый БАМпроект) пересекли край и как надежда, как веха будущего на реке выше поселка Спицино у самых Южно-Муйских «ворот» остался столб с надписью: «Станция Витим». Это было в 1940 году.

С тех пор прошло более 20 лет…

2. На барже. Многообещающая коса. История с оленями

Караван оленей

Катер тянет баржу по Витиму. В переднем отсеке баржи грузы, накрытые брезентом, в заднем — натянута палатка шестиместка. Она должна спасать геологов от дождя и холода. Но сейчас над Витимом солнце. Экспедиционные рабочие сидят на носу баржи и на корме, лежат на крыше кубрика, курят, рассматривают в бинокль берега.

Впереди черный барьер Южно-Муйских гор. Вершины припорошены снегом. Серая глянцевая вода течет спокойно, как масло. С гор по долине Витима, как из трубы, дует резкий холодный ветер. Катер, а за ним баржа, медленно втягиваются в эту «трубу». Зеленые острова остаются позади, скрываются за поворотом, за скалами, исчезают словно не были. От необъятного синего простора над головой остается только небольшой лоскут. Справа и слева поднимаются высокие отвесные скалы, лоснящиеся как уголь. И вода здесь под стать им — черная, лоснящаяся, чуть отливает зеленью, как бутылочное стекло. Но ее спокойствие обманчиво. Легкая пена. Волна. Баржу покачивает.

— Шивера! — говорит уполномоченный продснаба, сопровождающий грузы на Многообещающую Косу.

Шиверой называют в Сибири небольшие каменистые перекаты. Я киваю головой — мол, понимаю — и смотрю вперед. Там вторая шивера — более мощная. Белые буруны покрывают воду, из которой то здесь, то там высовывают свои обмытые лысины крупные валуны. 150-ти сильный катер «Победит» пыхтит натружено, выбрасывая из патрубка клубы дыма и копоти. Старшина Иван Суханов выглядывает из рубки. В бинокль мне отчетливо видно его обветренное лицо. Черная форменная фуражка надвинута на глаза. Блестит лакированный козырек, ремешок схватывает крутой крепкий подбородок. Суханов что-то говорит матросу. Тот у борта катера непрерывно проверяет глубину шестом. И не зря. Баржа то и дело толкается днищем о камни. Толкнется, вздрогнет и дальше.

Уполномоченный расстегивает плащ-дождевик, под который поддета меховая жилетка, и продолжает прерванный разговор.

— Рассказывают, давно-давно пал на землю Золотой Дра-кон. Голова его пришлась на Аляску, туловище на Колыму, а хвост протянулся до самого Забайкалья. Вот на кончике этого хвоста и расположилась Многообещающая Коса. Кто дал ей такое название? Что она обещала людям? Хвост ли Золотого дракона или несколько волосков с его драгоценной шкуры?.. Когда-то здесь был крупный рудник на золото. Триста домов стояли, а сама-то Коса чуть больше будет, если все эти дома в кучу сложить. Людно было, пока шло хорошее золото. Оскудел рудник, опустела коса. Отдельные старатели перемывали отвалы, но все уже было не то…

Вход в шахту

— А давно здесь стоял рудник? — спрашиваю я

— Годов до двадцатых, однако, работали, не более.

— А сейчас что на Косе?

— Продснаб стоит. А еще экспедиция. Здесь сейчас везде экспедиции.

— На золото? — интересуюсь я.

— Есть и на золото. Но золото нынче не главное. На Косе теперь КИП-4 работает.

— КИП-4?

— Да. Комплексная изыскательская партия Сибирского гидропроекта. Ведут изыскания под створ гидро-электростанции. А всего их будет восемь: от Романовки до Мамы…

Так вот оно что! Еще недавно доходившие до нас неясными слухами вести о каскаде Витимских гидроэлектростанций — первая из которых должна дать ток Наминге — на Многообещающей Косе, уже облекается в плоть. За изыскательскими работами ведь недалеко и строительство!

Я оглядываюсь на тесные стены ущелья. Здесь есть что перегораживать. Можно представить себе какую силу обретет поток, когда белое тело плотины высотой в сто пятьдесят метров перегородит ущелье. Вода поднимется и в долине Витима и в его притоках, в верховьях образуются обширные водохранилища…

Я смотрю на обрывистые скалистые берега Витима, на густую щетину тайги в боковых распадках, на зубчатые гребни вершин и одновременно с восхищением во мне нарастает тревога: ущелье, чрезвычайно удобное для гидростанции, все больше и больше представляется мне непроходимым. «Как же здесь пройдут мои олени?» — думаю я.

Я не знал, что от Многообещающей Косы вниз по Витиму нет дороги. Многообещающую Косу мы выбрали как пункт встречи с оленями, потому что отсюда можно было идти не делая холостых переходов.

Мне и сейчас казалось невероятным, чтобы рудники и прииски на Витиме не были соединены дорогами с Муйской котловиной. Но природа часто ставит на пути человека неожиданное. И, на всякий случай, я все же спросил своего всезнающего попутчика-уполномоченного: можно ли берегом попасть из Косы в Спицино. В этом небольшом населенном пункте на северной стороне Южно-Муйских гор я оставил половину своего отряда.

— Попасть-то можно, — не очень уверенно сообщил мне мой собеседник. — Однако, давно уже теми дорогами не пользуются. Летом самый простой и короткий путь это водой; зимой — опять же Витимом по льду.

— Ну, а все-таки, — настаивал я. — Если мне нужно будет пройти берегом? Это возможно?

— Близкой дороги, однако, не будет. Есть тропа западнее Косы через Кедровку на Киндиканский перевал. Выходит она в Муйскую котловину, а там в болотах теряется. Этой тропой раньше плотогоны ходили. Отведут плоты в Бодайбо, котомку за плечи и обратно в Романовку, через Южно-Муйские этой тропой. Долго шли, — как бы предупреждая мой вопрос добав-ляет он: — Месяца два, хотя и ходоки были не нам чета — полста километров за сутки отмахивали.

— А по правому берегу Витима, что, совсем нет дорог? — все более тревожась, расспрашивал я.

— На правом берегу вишь Шаман голову поднял. Самая высокая гора. Никто никогда не ходил там, во всяком случае, ничего не известно об этой дороге.

Вот так история! Теперь мне становится понятным, почему на мою просьбу передать каюру Кириллову Иллариону Петровичу распоряжение, чтобы он шел на соединение со мной в Спицино, я получил с Косы непонятный мне тогда ответ: «Желателен Ваш приезд разобраться на месте».

И вот оно это место. Но, кажется, Многообещающая Коса мне ничего хорошего не обещает.

А Витим, тем временем, как будто немного раздвинулся. Берега стали положе, появились террасы и на них домики.

Пока катер причаливал баржу, я разглядел поселок. Он был довольно крупный. На окраине его стояла кузница и мастерские. В центре высились столбы с электрическими проводами. Каркас буровой вышки, перестук движка, лай собак, гуденье моторных лодок…

На берегу мне сообщили, что мои каюры, получив известие о нашем прибытии, перебросили свой табор к Косе и, видимо, я смогу найти их близ устья реки Тулдунь, что впадает в Витим выше поселка.

Я сразу направился туда.

Чум

Илларион Петрович Кириллов с хозяйкой ставили шатер. На каркас из тонких стволов берез, срубленных топором только что, так что еще сочился березовый сок, натягивалось неопределенного цвета полотнище с оконцем для трубы в одной из стенок. Под кустами лежали вьючные переметные оленьи сумы, легкие деревянные с замысловатой резьбой седла, а несколько поодаль — олени.

Дымил костер. Над огнем коптился чайник.

Я поздоровался и представился Кириллову. Он взглянул на меня, как мне показалось, не очень дружелюбно, затем что-то сказал по эвенкийски хозяйке и отошел со мной в сторону.

Мы присели. Он стал набивать трубку, сделанную из корня.

— Рад познакомиться, — сказал я. — Мы будем работать вместе…

Илларион Петрович Кириллов был почетным оленеводом Среднего Колара. Приземистый, крепкий, с открытым лицом и шевелюрой седых волос. Коммунист, орденоносец, пенсионер он, ввиду нехватки каюров, сам изъявил желание работать в экспедиции.

И внешне Илларион Петрович производил очень хорошее впечатление. Он, казалось, специально был послан мне, чтобы я мог фотографировать и писать о нем. Почему же он не отвечает на мои приветствия? Почему, хмуро раскуривая трубку, смотрит в землю?

Но вот он заговорил.

— Почему нехорошо делаешь? Зачем гнал оленей на Косу? Я бы в Спицино давно был. Сколько мучений принял. Хозяйка тонула. Я совсем дурной стал. Память терял. Хозяйка тонула бы, я бы тонул, все бы олени тонули… — Вопрос был по существу и ответить мне было нечего.

Радист Петров, сопровождавший при перегоне оленей, уже рассказывал мне, что переход у них был трудный, переправы через горные реки опасные. Что на одной из таких переправ оленя, на котором ехала хозяйка, снесло водой и потащило вниз по реке на камни. Петров рассказывал, как потерявший голову старик метался по берегу, а затем кинулся в воду. Не случись хозяйке выбраться в этот момент на берег, неизвестно как бы разыгрались дальнейшие события.

И я имел к этим казалось бы далеким от меня эпизодам непосредственное отношение. Это я распорядился гнать оленей на Косу, в то время как оказалось, что нужны они мне были в Спицино. Между Косой и Спицино расстояние небольшое — 25 километров, но попробуй-ка, пройди его. Чтобы попасть из Косы в Спицино нужно было пересечь водораздел Южно-Муйского хребта, а дорог, по крайней мере близких дорог, не было.

Но, о дорогах речь еще была впереди, а сейчас мне необходимо было как можно терпеливее объяснить каюру почему случилось так, что оленей пришлось гнать на Многообещающую Косу. Я рассказывал ему как в Москве, занятые отчетом за прошлый год, мы не имели возможности познакомиться с районом, о котором, вообще-то, почти не было никаких сведений; что карты мы получили в самый последний момент; что я не знал не только о том, что буду работать в Спицино, но и о том, что существует такое Спицино, где я должен буду встретиться с каюром.

— Так получилось, Илларион Петрович, — говорил я. — Предполагали одно, а получилось другое.

— Как так — получилось! Инженеры, грамотные люди. Надо до начала все знать…

— Теперь-то что об этом говорить, — пытался изменить я разговор. — Давайте думать, как дальше быть… А главное, — говорил я, — нам было сказано, что оленей должен сопровождать радист с радиостанцией. Я не мог в то время в середине мая, прислать ему своего помощника-радиста. Он сдавал экзамены в МГУ. Переход оленей вместе с Петровым я считал обязательным, поэтому они и пришли на Многообещающую Косу.

Упоминание о Петрове еще больше осложнило положение. Оказывается, сам того не ведая, Петров обидел старика, обидел дважды. Во-первых, он понукал каюра всю дорогу, торопил и не дал даже ободрать оленя, который сломал себе ногу. Бросить мясо, не воспользоваться случаем устроить небольшой праздник — было с точки зрения старого эвенка неразумностью, глупостью. Во-вторых, его обидело, что Петров направил его в мой отряд, не посоветовавшись с ним. Илларион Петрович ничего не имел против меня, но «надо было собраться, посоветоваться, решить вопросы вместе».

Я согласился с ним. Я сказал, что да, теперешняя молодежь не имеет уважения к старшим, что, когда мы встретимся в Спицино и пойдем дальше на Сюльбан и Леприндо на Чару, все будет иначе, все будет хорошо. Я соблазнял его боевым карабином, обещал, что переход будет неспешным, что по всем вопросам перехода его слово будет решающим.

Но он все снова и снова возвращался к изначальному положению:

— Зачем сразу не говорил, что надо Спицино? Сюда шел, столько мучений принял. Как обратно пойду, реки большие, ходить через реки никак нельзя…

Как пройти в Спицино было действительно проблемой. Теперь и я понимал это. Но ведь не могло же быть такого положения, чтобы нельзя было попасть из одного населенного пункта в другой. Перед тем как приехать в Забайкалье, мы долгое время работали на Алтае. Там тоже были горы, еще выше и сложнее, чем эти. И ничего, проходили везде. Можно было пройти и здесь — я был убежден в этом, но выбирать путь предстояло не мне. Я мог только советовать.

Попасть из Многообещающей Косы в Спицино можно было тремя путями. Первый — самый короткий, самый простой и самый быстрый, вниз по Витиму на барже. Старый каюр так и говорил: — Доставай баржу, будем оленей рекой плавить. Самое хорошо.

Я и сам знал, что сплавить оленей на барже «самое хорошо». Но если вверх по Витиму нам удалось подняться на барже, то это еще не значило, что вниз у нас получится то же самое. Даже та баржа, на которой мы приплыли, ушла вниз по Витиму порожней, груженую баржу в это время через пороги не плавили. Но даже если 20 оленей и небольшой вес, где взять баржу, тут лодку не добудешь сплыть вниз, не только баржу. Сверху, из-за Многообещающей Косы, вниз в Бодайбо сплавляли сено и достать порожнюю баржу практически не представлялось возможным.

Была и другая дорога — западнее Косы, через Кедровку и Киндиканский перевал. Перевальная тропа выводила через Южно-Муйские горы в Муйскую котловину, но там терялась в болотах. Кроме того, если бы олени пошли по этой тропе, их надо было бы переплавлять через Витим у Спицино, а ширина Витима там достигала полукилометра. В то время я еще не знал способностей оленей переплывать любые самые бурные и самые широкие реки и полукилометровая ширина представлялась мне серьезной преградой.

Третий путь был в обход Шамана. Он был удобен тем, что выводил прямо к Спицино; тем, что оленей можно было бы переправить через Витим здесь у Многообещающей косы, где ширина реки не превышала 250 м, где было много людей способных оказать нам помощь. Но на правом берегу Витима, в районе горы Шаман, не было никаких троп. Никто никогда не ходил там, во всяком случае нам ничего не было известно об этой дороге.

Все это я объяснил старому каюру. И когда, казалось бы, обиды старого каюра улеглись, вопрос снова уперся в неразрешимое — как идти?

— Доставай баржу, будем оленей рекой плавить. Самое хорошо, — повторял каюр.

— Нет здесь баржи, — отвечал я. — И некому ее плавить.

— Тогда не знаю, как идти будем, — твердил он.

— Идите через Кедровку. По тропе перевалите через горы, а там пойдете предгорьями. Выйдите к Спицино, а там лодка у нас будет, переплавим и вас и оленей, — уговаривал я его.

Он отрицательно качал головой.

— Дорогу не знаю. Витим широкий, олени тонуть будут.

— Тогда идите в обход Шамана, — говорил я. — Выйдите на старую тропу, которой шли сюда, а там дойдете до тропы через Таксима и на Спицино.

Он снова качал седой головой.

— Дороги за Шаман нет. Таксима вода большая, месяц стоять буду, тонуть не буду.

Ни вправо, ни влево, ни вниз по реке для него дороги не было.

— Но ведь и здесь оставаться нельзя, — взывал я к его разуму.

Он соглашался со мной.

— Шибко худое место. Олени два дня голодом стоят. Скорей идти надо.

Я не знал, что еще можно ему сказать. Я исчерпал весь запас доводов и красноречия и замолчал.

Он также молча курил свою самодельную трубку. Наконец он сказал:

— Завтра доставай лодку, поедем другой берег смотреть. Будем берег смотреть, будем думать.

Хозяйка уже успела поставить шатер. Она была маленькая, сухонькая, подвижная и деловитая. Мне нравились эти люди. Я был доволен и беседой с Илларион Петровичем — все-таки живой человек, а не бездумная деревяшка — и я почему-то верил, что мы договоримся и все будет хорошо.

На следующее утро старый каюр пришел еще до завтрака.

— Поздно спите, — сказал он и тут же спросил: — лодку достали? Давай скорей надо. Олени третий день голодом стоят. Совсем плохо. Ночью привязывал их, назад уходили.

— Давай-давай скорей. Где лодка? — шумел Кириллов.

Еще с вечера я договорился с техником КИП-4 Таюрским, что он поможет нам на этой переправе: у него была своя моторная лодка. Она лежала на берегу — длинная, узкая, 9-метровая. Мы заказывали в Чаре 4-х метровые плоскодонные лодки, но заказывали их вслепую — расчет был только на то, чтобы их можно было перебросить вертолетом «на пустынные дикие берега Угрюм-реки». Но Угрюм-река оказалась не такой уж пустынной, а главное — плоскодонной 4-х метровой лодке здесь нечего было делать. Даже на 9-ти метровых и то не каждый из местных жителей рисковал плыть через шиверы Витима.

И так, перед нами была лодка, пара весел и… Витим. Ширина его у Многообещающей Косы составляла 240 метров, как будто немного. Воды Витима спокойно и быстро неслись мимо, но один из местных жителей так сказал о течении: — Бывало, плывет чурка. Пока закуришь, оглянешься, а она во-он где, уже чуть виднеется…

А лодка без мотора та же чурка, только с веслами. Но если весла в умелых руках!.. Нанимая в Чите рабочего для своего отряда, я искал человека знающего мотор и привычного к сибирским рекам (мы тогда еще наивно предполагали, что будем плавать по Витиму на 4-х метровой лодке и даже привезли с собой мотор «Стрела»). Все рабочие — крепкие взрослые парни отказывались выслушав меня, а время не ждало. Нужно было получать имущество и вылетать. И тогда я взял молодого паренька Виктора Статкевича. Он знал мотор, плавал по озеру Кенон и был рыболовом-любителем. Виктор оказался человеком смелым.

— А чего тут не переплыть, — спокойно сказал он, глядя на Витим. — Конечно, если кто грести не может…

Вопрос был решен. Скрипнули уключины, лодку подхватило течение… Но Виктор греб уверенно и спокойно и через несколько минут лодка ткнулась носом в противоположный берег. Снесло ее совсем немного.

Илларион Петрович пошел смотреть берега, а Виктор стал выводить лодку вверх по течению. Лодка двигалась медленно-медленно, чуть ли не по сантиметру. Одно неосторожное движение и ее снесло на несколько метров. Снова кропотливая работа веслами. Лодка неуклонно поднимается по реке. Илларион Петрович нагоняет ее. Берег просмотрен, можно плыть обратно. Снова струя подхватывает лодку и, как и в первый раз, она словно птица перелетает через Витим.

— Молодец, Виктор, — хвалю я Статкевича. Он доволен.

Каюр ушел за оленями. Лодку нужно было «давай, давай скорей», но прошло свыше трех часов, пока Кириллов пригнал свое стадо. Олени были маленькие, на вид слабосильные, только рога ветвистые и толстые украшали их головы и у меня было такое впечатление, что оленям тяжело их носить. А как же они будут перевозить наши грузы? Как на них ездят люди? Не успели олени спуститься к воде, как старик снова стал шуметь.

— Давай, давай скорей. Где лодка?

Подошел Таюрский, поставил мотор. Началась переправа. Перед тем, как сесть в лодку Илларион Петрович сказал мне:

— Сначала я плыть буду. Олени на той стороне ловить надо, в кучу собирать. Пока буду ловить, ты груз переправь, две лодки. Потом хозяйку — одну. Потом сам приезжай, говорить будем.

— Хорошо, — сказал я.

Хозяйка связала несколько оленей цугом. Илларион Петрович взял веревку, сел в лодку. Таюрский оттолкнул корму от берега. Мы зашумели на оленей. Илларион Петрович потянул за веревку и первый олень вошел в воду. За ним второй, третий… Вот уже все стадо в воде. Течение сносит оленей. Крутой дугой они выгибаются вслед за лодкой. Тарахтит мотор, несколько минут — и лодка, каюр, олени уже на том берегу. Таюрский возвращается в пустой лодке. Мы загружаем ее вещами каюра. Она делает один рейс, второй. На левом берегу остаются хозяйка с двумя собаками и я.

Я нарушаю наказ Иллариона Петровича перевезти хозяйку одну и еду вместе с ней. Старый каюр ждет нас на берегу. Мы садимся на камни и некоторое время молчим. Я жду, что же он мне скажет теперь.

— Вот что, — говорит он мне и показывает пальцем за спи-ну на гору — седую, как его голова, — это Шаман?

— Шаман, — подтверждаю я и хочу достать карту.

— Не надо, — говорит он. — У меня карта вот… — он показывает на свою голову. — Я хотел сказать, буду идти как могу скоро. Плутать не буду. Если в срок не приду, значит на Таксима вода большая. Буду стоять, пока перейти можно будет. Буду один идти. Тебя не возьму. Ты мне только мешать будешь. Жди меня в Спицино. Понимаешь?

— Понимаю, — горю я. — Все правильно.

Мы пожимаем друг другу руки.

— Всего хорошего, — говорю я. — До встречи в Спицино.

12 июня вертолет плавно оторвался от Многообещающей Косы и через 10—15 минут так же плавно опустился в Спицино. Долина прорыва Витима через Южно-Муйские горы — тот самый участок, который мы 3,5 часа со скрежетом преодолевали на катере, а без катера последние три дня казался мне совершенно непреодолимым — в мгновение ока оказалась позади. Я не успел даже сделать ни одной записи; мелькнула за стеклом иллюминатора вершина, другая, проплыла под колесом, словно висевшим под окошком, площадка Ивановской Косы и вот уже открылась равнина Муйской впадины и вертолет пошел на посадку.

И, как на Многообещающей Косе, в Спицино так же непривычно видеть этот большой летательный аппарат без крыльев на маленькой лужайке, окруженной кустами и деревьями, около наших палаток и домов поселка. Так не хватало привычной нашему взгляду взлетной площадки, не верилось, что вот эта большая металлическая «стрекоза» может взлететь прямо отсюда с места, где даже человеку негде разбежаться, чтобы подпрыгнуть.

Но «стрекоза» взлетела. Ее 4-х лопастный винт вращался все быстрее, быстрее. Вот мотор взревел на полную силу, но машина не взмыла стремительно вверх, нет, она приподнялась над землей на метр, на два и как бы задумалась: куда лететь? Затем развернулась тут же над землей и пошла, пошла боком, пересекла Витим, пролетела на фоне Муйских гор и лишь затем, сделав плавный полукруг, взяла курс на Мую.

«Чудесная» машина

Я стоял около наших палаток в Спицино, как разбуженный. И действительно, ведь еще час назад я мирно спал на Многообещающей Косе, полагая, что если вертолет и прилетит, то не раньше второй половины дня. И вообще я тогда не знал, что такое вертолет.

Но чудесная машина улетела, скрылась из глаз, а реальная действительность говорила мне, что мы с Виктором уже стоим в Спицино. Леша Спиркин и Алла Серегина улыбались нам и мы тоже им улыбались. Все-таки как не гостеприимны были Дегтяревцы, а дома лучше. Наш лагерь, наши палатки были нашим домом. Над всеми нами висело доброе июньское небо и мы надеялись, что Илларион Петрович не заставит ждать себя очень долго.

Но уже на следующий день небо посерело, заволоклось тучами, пошел дождь. Витим «задурил». Вода поднялась, начала затоплять берега. Нам пока опасность затопления не грозила, но левый берег был значительно ниже и мы видели, как широкая, желтая, песчаная отмель прямо на наших глазах уходит под воду.

Палатка — наш дом

За несколько дней вода в Витиме поднялась примерно на пять метров. Река несла стволы деревьев, коряжины, а у берегов всплывал древесный мусор — щепа, ветви, сучья, кора. Все это сносилось вниз, к черному барьеру Северо-Муйских гор, и можно было представить себе, что там сейчас творилось. Мы видели в I-й Толмачевской и II-й Муйской террасах горизонты с погребенным в илистых наносах подобным древесным мусором. Теперь мы воочию могли видеть, как это происходит. В период паводка вода выносит этот мусор на площадку высокой поймы, а когда паводок спадает, заносит его илом и песком.

Мы сидели в избе у гостеприимных хозяев хутора Спицино, слушали рассказы о местном житье-бытье и ждали, когда же кончится непогода. Война на 15 лет задержала развитие края. Теперь он снова оживает. Аэродромы в Муе, Нелятах, Догапчане. Катера речного флота. Зимний тракт по Витиму — колонны машин с грузами на Чару — там медь, на Мую — там асбест, на Тулдунь — там золото. Быть может ниточка, проложенная БАМ-проектом, еще загудит сталью рельс. Быть может в ней заложено одно из решений Удоканской проблемы.

Старый знак

Даже здесь, на далеком хуторе, разговор каждый вечер возвращался к экономическим проблемам края. А дожди не прекращались. Желтую косу отмели на противоположном берегу давно залило. На нашем берегу слышно было бульканье и глухие удары в воде — то Витим перетаскивал крупные камни. И мы стали задумываться, а как там наш Илларион Петрович? Еще когда он уходил, вода в Таксима — притоке Витима — несмотря на хорошую погоду, была большая. Сейчас ее и вовсе не перейдешь. Разве что он успел проскочить ее до дождей?

И вдруг из Чары, через радиста нашей подбазы Червякова, радиограмма с Многообещающей Косы от Дектярева: «Ваши олени не прошли, стоят правом берегу Витима 4 км выше Косы. Что ними делать? Мне они не нужны. Ответ срочно».

— «Направте оленей перевал через Кедровку выходом Спицино левым берегом Витима, — тут же ответил я. — Пусть станут на берегу не отходя от гор, сигналят костром, встретим, переправим правый берег. Один ваш каюр знает дорогу, возможности пусть проводит до перевала».

Поздно! Связь с Червяковым была 17 июня вечером. Радиограмма, переданная Червякову Дектяревым, датирована 16.VI. В этот же день все люди оттуда вышли в многодневный маршрут. Связь с Многообещающей Косой прервана до 25.VI. Сообщить что-либо каюру можно было только поднявшись на Многообещающую Косу попутным катером. Но что я могу ему сообщить? Чтобы он ждал, пока я не арендую баржу, не ушел домой на Калар. Я полагал, что он и сам догадается об этом. Арендовать баржу было очень трудно.

На всякий случай я послал каюру записку с попутным катером, который шел из Толмачевского на Многообещающую Косу и на минуту остановился в Спицино. Сам же я решил всплыть в Толмачевское и попробовать арендовать в конторе лесхоза катер с баржей. Пока вода высокая он, наверное, не ходит через Парамский порог и относительно свободен, — думал я.

Было воскресенье. Я решил, что в Толмачевское следует ехать после обеда. Там я переночую, а утром зайду в Лесхоз и поговорю с управляющим. Я лежал в палатке, застегнутой на все пуговицы от комаров, — у нас не было пологов, а палатка-маршрутка, если ее застегнуть, выгнав предварительно комаров, становится комаронепроницаемой. Итак, я лежал в палатке, застегнутой на все пуговицы и ждал, когда наступит обед, а за ним и время выезда.

В палатке

Вдруг я услышал как по Витиму прошла моторная лодка. Еще не чуя беды я отстегнул застежки, вылез, снова тщательно застегнул палатку, чтобы в нее не набились комары и пошел в избу. Там меня ждала неожиданная новость. Сын хозяина заимки Герка — его называли так не смотря то, что Герка был женат и имел уже двоих детей, а полное имя его, как я выяснил только вчера, было Георгий, — которому принадлежала лодка с мотором и с кем у меня была договоренность о поездке в Толмачевское, уехал с женой и детьми в Догапчан.

— Как уехал?

— Так. Повез сынишку в поликлинику.

— Но мы же должны были ехать в Толмачевское!

— И то верно, — удивился Геркин отец Павел Иванович. — Как же он, якорь его, не сообразил. Оставил бы детишек в Догапчане, а с вами далее подался бы. Догапчан как раз по дороге в Толмачевское.

Старика огорчило, что его сын не взял меня несмотря на договоренность, а из под меня эта Геркина поездка словно подставку выбила. Старшина проходившего катера, с которым я отправил записку к своему каюру, сообщил мне, что в Толмачевском стоит готовый к отправке в Бомбуйку катер «Гидравлист» и что выйти он должен в понедельник. Значит теперь я упущу его. Хорошо еще если он пойдет наверх с грузом, а обратно порожним — тогда я перехвачу его и на обратном пути он сплавит моих оленей. А если нет?

«Гидравлист» действительно прошел в понедельник, но шел он без баржи за грузом — наверху его ждала груда колец из ивы, заготовленных для связки плотов. Переправить моих оленей старшина катера Степан Суханов, брат Ивана Суханова старшины катера «Победит», не мог.

Мы остались в Спицино без оленей, без моторной лодки (Герка не возвращался), — но зато с кучей нерешенных вопросов. И среди них был один вопрос, который волновал меня не меньше, чем сама аренда катера — вопрос оплаты. Спецрейс катера на Многообещающую Косу и обратно должен был встать в сумму, на которую надо было получить санкцию начальника экспедиции. Я не сомневался, что Потапов разрешит нам арендовать баржу. Я боялся другого — вдруг я приеду на специально арендованной барже, а каюра с оленями не окажется на месте?

Честно говоря, всех нас смущало то обстоятельство, что Кириллов очень быстро вернулся на Многообещающую Косу, а ведь мы договорились с ним, что он выйдет на Таксима и будет там стоять, пока вода не упадет. С Косы он вышел 12-го во второй половине дня, а вернулся 15-го вечером. Четыре дня туда и обратно. Такого срока мало для того, чтобы даже умыться в Таксима, не то что рассмотреть переправу. А если он и был у Таксима, то был в хорошую погоду, при сравнительно невысокой воде. Какого дьявола он вернулся обратно?

И Герка и другие люди говорили мне, что старый каюр просто не хочет идти через горы.

— Деньги ему идут, чего не сидеть. Оленям даже лучше, отдохнут как следует.

Разговоры эти казались мне правдоподобными.

Еще в Чите Михаил Израилевич Хахам, побывавший в Среднем Каларе, говорил, что колхоз очень неохотно дал мне оленей — именно мне, потому что я буду работать в районе Муйи, а там в селе Неляты есть свой оленеводческий колхоз. Но вопрос с оленями для нашего отряда был решен положительно и направление ко мне каюром коммуниста орденоносца я рассматривал как хороший симптом. Неужели я ошибся?

3. Отец и сын Болдюсовы. Слабая надежда. Аэровизуалка

Заимка Спицино

Еще когда мы ехали на Многообещающую Косу и по дороге мои помощники Леша Спиркин и Алла Серегина высадились с имуществом отряда у трех домиков, называемых Спицино, я увидел на берегу седого сухопарого старика, который спокойно, даже я бы сказал равнодушно, наблюдал как мы с лихорадочной поспешностью стаскивали свою кладь с баржи на землю.

Объяснить, почему была такая поспешность, трудно. Хотя катер и тянул нашу баржу попутно, но мы ехали не за спасибо, мы платили за переезд, были полноправными пассажирами и могли останавливаться или задерживаться там, где считали необходимым. Но об аренде баржи договаривался Костя Капустин, их партия была основным арендатором, а мы только попутчиками, да и то на полдороги, и Костя по праву и по чину — он, пока не было Дегтярева, считался в их партии старшим, распоряжался переездом. А кто знает Костю Капустина, тот не будет искать логики, разумной логики, в его поступках. А мне и вовсе не надо было искать ее, так как соседство наше было совсем непродолжительным. Но, так или иначе, Костя торопил нас с выгрузкой и я лишь улучил минуту, чтобы поговорить со стариком.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровался я. — Вы здесь хозяин?

— Я.

— Мы погостим у вас немного, — сказал я.

— Что ж, — ответил он. — Земля казенная…

— А потом нам понадобится лодка. Можно будет нанять ее, чтобы сплыть с вами вниз по Витиму до Нелят?

— Отчего же нельзя, — все также спокойно ответил он. — Лодка есть, и сплыть можно…

Неугомонный Костя уже дал команду отчаливать и катер стал отваливать от берега.

— Я уезжаю на Косу, — торопливо заканчивал я разговор. — Вернусь, тогда договоримся. Нам лодка нужна будет на несколько дней…

Московский водный трамвайчик на Сибирской реке

Буксирный канат уже показался из воды, баржа дрогнула, Костя кричал, что если я сейчас же не сяду, то останусь на берегу, и я не дослушав, что мне говорил старик, побежал к барже. Доску-трап придержали, чтобы она не соскочила пока я взбегал по ней — и вот мы уже снова плывем по Витиму, а с берега нам машут Алеша и Алла, да старик провожает нас безучастным взглядом, да маленькая девочка прижалась к его штанине, да еще какая-то старая женщина — видимо хозяйка, жена старика, выглянула в калитку. И все исчезло, скрылось за высокими Муйскими горами, позабылось за новыми впечатлениями, за новыми заботами.

Но вот вертолет перенес меня через горы и плавно опустил на ту самую землю, которую я незадолго до этого так торопливо посетил и покинул.

На этот раз место это имело уже обжитый вид. Под густой высокой лиственницей стояла Лешина палатка, перечерчивала небо тоненькая паутинка антенны, вещи были аккуратно сложены и накрыты брезентом. Одним словом, я был дома и ощущал настоящий домашний уют. Алла быстро собрала позавтракать, стол накрыли в доме у хозяев. После завтрака Леша посвятил меня в текущие дела. На заимке — будем так называть Спицино, — жила одна семья… Старик-хозяин Павел Иванович Болдюсов; хозяйка — его жена Анна Ивановна, маленькая, приветливая, подвижная, работящая женщина — на ней держалось все хозяйство; их сын Герка — лет 20—25 парень здоровый как бугай, мускулистый, с длинным ути-ным носом и не менее длинным чубом светлых, чуть вьющихся волос, падавших ему все время на глаза; его жена Дуня — худощавая, смуглая, черноволосая эвенка, женщина крайне молчаливая. У Герки с Дуней было уже двое ребятишек, названные в честь деда с бабкой — внук Пашкой, внучка Нюркой. Нюре было два года. Лицом она походила на мать и глаза у нее были чуть раскосые, но цвет их и волосы как у отца. Павке было около года. Он еще не ходил, а только смешно ползал, поджимая под голый зад босую ножку. Лицом он походил в отца, но от матери ему достались большие черные глаза. И внук и внучка были дедовы любимцы и, в свою очередь, любили деда больше всех — они вечно терлись около него.

К сказанному надо добавить, что Болдюсовы оказались очень радушными людьми. Они приветливо встречали нас каждое утро, хотя мы могли бы и надоесть им за столь долгое пребывание в Спицино. Алла даже перебралась в избу и ночевала там. Хозяйка учила ее готовить, а вечерами или в ненастье, которого хватало, любила поговорить. Она, правда, выбирала время, когда сына и мужа не было дома и рассказывала подробно, образно, мягко, певуче, на свой особый манер и о теперешнем житье-бытье и о том, каков был этот край, когда они приехали сюда годков этак 25, а то и 30 назад, и что делалось здесь до них в бандитские 20-е годы и старательские дореволюционные времена. Рассказывала она и о себе: жила в Астрахани, на Камчатке — работала на рыбзаводах, но о себе говорила она скупо, неохотно. Когда приезжали свои, она обычно умолкала, становилась еще хлопотливей и только поглядывала зорким глазом, не наделали бы чего лишнего муж или сын.

Павел Иванович Болдюсов, оказалось, так же любил порассказать, но пропорция у него была обратная, чем у Анны Ивановны. Проведет тыльной стороной руки по усам — побелевшим усам старого солдата-конника, погладит ладонью небритые щеки и начинает словно давно начатый рассказ.

— …А бухарского хана мы самый чуток не захватили. Два часа как не поспели. Сады у него большие, пока туда да сюда, место незнакомое, а тут еще в подвалах вина всякого. Он и удрал. И золото с собой все увез — в Афганистан. Золото и жену — одну, самую старую, а остальных бросил. У него всего 46 жен было… — И проведет опять по усам, есть что вспомнить: и сражения, и голодовку на Волге — он сам Саратовский, и службу у царя — четыре креста и четыре медали, полный георгиевский кавалер, да еще большой Бельгийский Крест.

— Я все их в 20-м году Ленину сдал в Кремле. На что они мне были.

— Потом служба на Волге — речные катера и недолго в ЧК.

— Не могу, людей там стреляют. Хоть и за дело, а не могу…

— Видел Ленина, Фрунзе, Троцкого.

— А потом Мурманск, а потом Астрахань, Каспий. А потом Дальний Восток, Камчатка. Плавал старшиной на катере… — Рассказывает в таких деталях, в таких подробностях, что усомниться в правоте его рассказов невозможно, если даже и приукрашивает что.

А потом Витим! Безлюдье. Заимка Спицино. Около 25 лет без движения. Прикидываю: сейчас 61-й, долой 25-ть — будет 36-й. Ну, да! 34-й год — убийство Кирова, 37-й — Ежовщина. Где-то в этом промежутке оказался старый красноармеец на Витиме — время начала великого единовластия. Но за что? Павел Иванович человек малограмотный. Подозревать его в антигосударственных политических действиях смешно.

— Пытался учиться, — рассказывал он. — Справками хорошими запасся, проник в гимназию, четыре месяца проучился, успевал хорошо, но дознались сукины-дети, что крестьянский сын — выгнали! И он добавляет в адрес бывшего управителя гимназии крепкое словцо, действительно не оставляющее сомнения в том, что он крестьянский сын, а не «благородного воспитания».

— Что же вас сюда занесло? — Спрашиваю я его. — Столько перевидали и вдруг осели в такой глуши?

Старик не успевает ответить, вмешивается Анна Ивановна.

— А как все ехали? За золотом. В Иркутске мы были в то время, а там вербовка шла сюда на прииски. Мы и в самом деле думали здесь золотые горы.

Может быть. Все может быть. Но уже много позже этого разговора вдруг выясняется:

— Кеннеди… Как ни крути, а все равно по нашему будет. Американец не может против нас выстоять, я его знаю… Я ведь в Америке был. Четыре года плавал там. А отец так там и остался. Я-то в 15-м году вернулся, как война началась. Двадцать четыре тысячи долларов у меня было. Деньги сразу ушли, а меня в армию. Воевал. И на Руси и в Бельгии воевал…

Да, может быть Америка, а может служил в гражданскую под началом кого-нибудь, чья голова свалилась в годы великого единовластия. Тогда не очень смотрели — брали за отцов, за сослуживцев, просто ни за что.

Не знаю, так и не знаю, какой ветер занес сюда ныне старых, спокойно доживающих свой век людей. Да и не мое это дело. Просто привлекли они мое внимание, потому что хорошие люди, потому что отнеслись к нам душевно, открыли для нас двери своего дома, потому что рассказали много интересного и полезного, потому что сами работали и на приисках и в БАМ-проекте, обживали Витим.

Вот сын их Герка совсем иного склада человек. Он родился и вырос здесь на Витиме. Не видел заморских стран и родных просторов. Не воевал ни в гражданскую, ни в отечественную. Он любознателен, любит возиться с мотором — «Стрела» принадлежит ему. С первых же дней нашего приезда постоянно около нас. Его интересуют и камни и песок. Он охотно показывает нам все места в окрестностях Спицино, с интересом слушает наши разговоры. Но особой грамотой он себя не утруждал — четыре класса и учебники под лавку. Чего учиться, когда ружье, да сеть рыболовецкая не требует азбуки, а мотор можно познать и без школы. И это чувствуется. Старики хотя и малограмотны, но я бы все-таки сказал, что они культурные люди. Герка — человек некультурный. Он беспрестанно сквернословит, груб с женой, с родителями, крайне ограниченный человек. Единственное его достоинство заключается в том, что он не пьет, хотя в друзьях у него ходят типы вроде Гошки Скопина.

Мы жили и работали, ожидая прихода Иллариона Петровича с оленями. Над нами висело доброе июньское небо и мы были полны радужных надежд.

…И вот радиограмма от Дегтярева, что наши олени «не прошли». Сообщить каюру, чтобы он ждал, пока я не арендую баржу и не уходил домой на Калар? Я полагал, что он и сам догадается об этом. Арендовать баржу было очень трудно, но я боялся не этого, я боялся, что приеду, а каюра с оленями не окажется на месте.

Наконец, снизу пришли три катера. Два из них 150 — сильные, водоструйные «Минск» и «Котлас», третий БМК «Саратов». Минск и Котлас тянули вверх по две баржи — 60 и 40 тонные. Саратов шел специально, чтобы помочь поднять эти баржи через Южно-Муйские шиверы. Еще с утра мы услышали шум их моторов. Стены Южно-Муйских гор, туман, сырость, дождь, представляли собой столь плотную завесу, что мы не раз выходили из палаток. Нам казалось, что катера уже под берегом, но их все еще не было видно. Катера тащили пустые баржи, но двигались еле-еле. В три часа дня мы, наконец, различили их силуэты, а около четырех они бросили концы у Спицино.

Я поднялся на борт флагманского катера Минск. Капитан катера Добрынин в белой форменной фуражке, невысокий, сухощавый, разговаривал со мной, как-будто извинялся. Лицо у Добрынина было доброе и чувствовалось, что ему неприятно отказывать мне в просьбе, тем более, что просьба моя была весьма существенной. Но что делать, он должен был сплавить вниз с Гулинги сено и не только не мог взять моих оленей, сам вынужден был оставить здесь обе 40-тонные баржи, так как по такому Витиму не надеялся поднять их через шиверы.

Я вернулся на берег в палатку, когда часов около шести снова услышал на реке шум мотора. Вниз по реке стремительно неслась длинная узкая красивая лодка со сравнительно высокими бортами. Двигал ее подвесной мотор. В лодке сидело два человека, они махали нам руками (я полагал, что эти приветствия относятся к жителям Спицино), затем тот, что сидел посередине, что-то прокричал, а потом свистнул протяжным разбойничьим посвистом и лодка умчалась вниз по реке как быстрокрылое видение не очень нужное и уже привычное — мимо Спицино то и дело сновали всякого рода катера и лодки.

Но вечером, около десяти часов, когда мы отужинав сидели у хозяев и вели неторопливую беседу, не зная, ложиться ли спать или подождать еще немного, с порога вдруг раздался возглас:

— Здравствуйте! Своих пускаете?

В бородатом человеке, одетом в овчинный полушубок, я с трудом узнал Сашку Антонова — одного из рабочих, ехавшего со мной на барже.

— Как ты сюда попал?

— На лодке.

Его появление на пороге нашего дома было тем более удивительно, что мы не слышали шума мотора.

— Ты сверху?

Сашка осклабился бородатым беззубым ртом.

— Нет, из Догапчан.

Спрашивать, зачем они туда ездили, было бессмысленно.

В Догапчан с Косы ездили только за водкой.

Я знал, что в Сибири «100 верст не расстояние». Я знал, что местным жителям доехать от одного поселка до другого, пользуясь моторной лодкой, было так же обычно, как в Москве проехать из одного конца города в другой на метро. Но спуститься в такую воду по Витиму, а затем подняться (да еще ночью!) через шиверы для того, чтобы купить в Догапчане 8 бутылок водки (и пару выпить там) — даже для местных жителей было не совсем обычным. Герка, например, вылетев один раз из лодки, бросил пить совсем и теперь, как черт ладана, боялся винного запаха. Здесь же, к слову можно добавить, что на Витиме довольно часто тонули люди и, как правило, в большинстве случаев в их гибели всегда была виновата бутылочка.

— С кем же ты приехал?

— С Гошкой Скопиным.

Я слышал об этом человеке. Мне называли фамилию Скопина, как человека способного перевести меня на лодке в любое место Витима. Я представлял его себе человеком умным, бесшабашным, которому море по колено, а уж Витимские пороги и вовсе ничего не значат. В Спицино также разговор как-то коснулся Гошки Скопина и Анна Ивановна примерно так сказала о нем: — За бутылку водки он вас хошь куда сплавит. — И я подумал: «Может быть этот всемогущий Гошка переплавит моих оленей в Спицино?».

Пришел Гошка. Он прямо с порога сбросил насквозь мокрый дождевик, стянул с ног резиновые сапоги и сел греться к печке. Гошка был красивым парнем. Нос прямой, брови вразлет, подбородок крепкий, крутой. Сам Гошка был высок, широкой кости, его грудь за распахнутым воротом, казалось, нарочно подставлена всем ветрам. Светлые волосы спутаны, всклокочены, с серого лица смотрят широко открытые, но ничего не видящие серо-голубые пьяные глаза и уж, разумеется, ни единой мысли не светилось в этих глазах.

На Гошке была старенькая заплатанная брезентовая куртка, рубашка с распахнутым воротом, а под рубашкой виднелась грязная майка. И рубашка, и куртка, и сам Гошка, были какие-то серые, чтобы не сказать серо-грязные. Не потому, что он был не мытый, а просто это был такой человек. Его появление в комнате сопровождалось шумными возгласами:

— Ивановна! Это я, мать растак… Промок… — И опять упоминание «матери». Он не ругался, а просто, как говорят, «выражался». И смысл сказанного сводился к следующему: у него болит нога, он «чуток» выпил и «малость» промок.

Он сидел у печки, грел больную ногу, а Анна Ивановна по-матерински выговаривала ему.

— И когда ты, Гошка, пить бросишь… Шестеро детей-то, неровен час утонешь…

— Не-ет, Ивановна, — мотал головой Гошка. — Я… мать… не утону. Никогда не утону… мать…

— Оставайся, хоть переночуй у нас, — уговаривала его Ивановна. — Шиверы впереди, как поедешь?

— Проеду! — утверждал Гошка. — Я… мать… всегда только домой…

Гошка Скопин действительно оправдывал данные ему характеристики. Вода была его стихия. Перекаты и шиверы смущали его не больше, чем порог дома, который он сейчас переступил. Он шел повсюду, не думая, что где-то ему может быть заказана дорога. В нем выплескивалась наружу сила первобытного человека. Кровь Фильки Шквореня или еще более древних праотцев-неандертальцев толкала его на единоборство с природой, у которой он силой и смелостью, но не разумом, отвоевывал себе на кров и пропитание. И на водку, главным образом. И я решил спросить его об оленях. 25 моих оленей стояли в 4 км выше Косы и я не знал покоя.

Ивановна налила ему чаю. Гошка, прихлебывая из кружки, выслушал меня внимательно и, я бы сказал, трезво.

— А сколько заплатишь? — спросил он.

Я предложил ему назвать свою цену. Хищный блеск старателя, почуявшего богатую россыпь, появилась в его прозрачных глазах.

Он назвал цену и объяснил:

— Нужно сбивать плотики. Два-три… Нет, двух хватит. А лес не заготовлен. Валить его надо… А вести плоты через шиверы (он снова упомянул мать) тоже не чай пить…

Я мог дать ему в два с половиной раза меньше.

Он сразу ослабел, глаза его снова стали пьяными.

— За эти деньги пусть они во-от куда идут, — махнул он рукой на скрытые ночью и туманом горы. — Месяц пройдут.

Разговор был исчерпан.

Гошка встал. Не попадая в рукава он стал натягивать мокрую куртку. Поднял брошенный у порога и задубевший на холоде, так что он и сейчас стоял колом, дождевик.

Снялся с места и Сашка Антонов.

— Да ночуйте сегодня, непутевые вы люди, — говорила им хозяйка. Но они вышли.

Взревел мотор. В тон ему прокатился прощальный разбойничий свист. И лодка умчалась в ночь, в горы, навстречу большой воде, навстречу шиверам и неизвестности.

Появившаяся было слабая надежда рассеялась, так и не успев принять реальных очертаний. Снова олени остались где-то за горами. Снова между ними и мною лежала непроходимая долина прорыва Витима и острые гребни Южно-Муйского хребта.

Но ведь не сошелся же свет клином на одном Гошке! Взоры наши снова обратились к Витиму.

Дожди закрыли горизонт, приземлили самолеты, задержали движение в воздухе и на земле, но зато на реке все пришло в движение. Словно прорвав запруду, по Витиму двинулся сплав. Его открыли плоские и широкие самоходные баржи. Наполнив берега гулом моторов, они прошли мимо Спицино — одна, другая, третья — стремительные, как миноносцы. За ними, тяжело урча, но все же не в пример быстрее, чем вверх по течению, спустились маленькие «БМК». Они тянули за собой баржи с горючим, с продуктами, с сеном. Раньше, когда катера поднимались вверх по Витиму, задолго уже был слышен шум моторов. Берега Витима гудели долго и однотонно, а катер все не показывался, так медленно двигался он, так трудно давался ему путь вверх по реке. Теперь же катера, волоча за собой 100-тонный груз, появлялись в узких «воротах» Южно-Муйских гор и уже через несколько минут оставляли Спицино позади. Один за другим, один за другим. Но никто не соглашался задержаться, чтобы сплавить наших оленей. Оставалось только последнее средство: съездить в Толмачевское и попытаться арендовать катер в лесхозе. Кстати, мы могли совместить эту поездку с изучением интересующих нас песков.

И так, теперь мне предстояло вести переговоры об аренде лодки. По мере того, как наше пребывание в Спицино затягивалось, по мере того как росла неуверенность в возможности использовать оленей, по мере того как выяснялось, что на Витиме нужна в первую очередь лодка, а не олени, у меня все больше и больше крепло убеждение о необходимости арендовать лодку не на день-два, а на две-три недели, чтобы детально осмотреть берега Витима вплоть до Парамского порога, а, будет время, проплыть сколько сможем по Муе и по Конде. И вот, когда близлежащие места были уже осмотрены, когда вопрос об аренде баржи для перевозки оленей потребовал поездки в Толмачевское, а в Догапчан удобнее было делать маршруты на лодке, а не пешком, возникла конкретная потребность делового разговора. Но с кем говорить — с Павлом Ивановичем или с Геркой? С Павлом Ивановичем у меня была уже предварительная договоренность, но сам старик был слаб здоровьем, находился на пенсии, да и «Стрела» принадлежала Герке.

Леша Спиркин посоветовал мне иметь дело с Геркой. Да, все клонилось к тому, что Болдюсов-сын устроит нас лучше, чем Болдюсов-отец. На том и порешили. В один из таких дней мы поговорили с Геркой, договорились, совершили несколько первых поездок в Догапчан и Толмачевское.

Наступило 30 июня. Наладилась погода. Близлежащие участки были уже осмотрены. Можно было ехать в Неляты и дальше на Парам.

И вдруг Герка заявил, что он ехать с нами не может.

— То есть как не можешь, мы же договаривались!

Упрямо свесив на свой длинный нос еще более длинный чуб он повторял, что на Парам ехать с нами не может.

— До Нелят могу довести, а дальше нет.

Уже 2—3 дня с Геркой творилось что-то неладное. Он ходил злой, мрачный, материл всех напропалую. Что за причина тому, я не знал. Быть может молчаливая Дуня приревновала его к Алле. Но не исключено, что Герка просто был лентяй — во всяком случае он уже не первый раз подводил нас.

Не добившись проку, я, наконец, пошел на уступку.

— Хорошо, — сказал я. — Свези нас в Неляты, а там мы наймем другую лодку.

Герка минуту подумал, а потом заявил, что нет и в Неляты он нас не повезет, только до Догапчан.

— Но ведь ты только что сам говорил, что можешь довести нас до Нелят.

Он не считался ни с логикой, ни с разумом, ни даже со своим собственным словом.

— До Догапчана довезу, — повторял он и вид у него при этом был законченного кретина.

— Но ведь ты же подводишь нас, — снова и снова взывал я к его разуму, совести, чести — всему тому, что в хотя бы маленькой дозе, должно быть у человека. — Ведь если бы ты нас не обнадежил, мы бы давно договорились с одним из проходящих катеров и были бы сейчас в Нелятах.

— Поговорите с отцом, — наконец сказал он. — Может быть он согласится, а я не повезу.

Мысленно облаяв Герку самыми последними словами, я обратился к Павлу Ивановичу.

— Выручайте, — попросил я его. — Как же нам теперь…

— Ладно, — коротко сказал старик. — Поеду. — И обругал комсомольцев, которые «много себе знают».

Комсомольцев-то он обругал, конечно, зря, свидетельством тому могут служить девчата с Муйской метеостанции, а если Герка и был когда-то комсомольцем — во что поверить трудно — то это, конечно, было чистейшим недоразумением. После того, как Павел Иванович дал свое согласие, вопрос поездки практически был решен и вдруг Герка тоже согласился сделать один рейс до Нелят. Наступило 1 июля.

Это утро наступило для нас не совсем обычно. Казалось, все организационные вопросы уже решены. Уже Виктор и Алла начали перетаскивать вещи к лодке, как вдруг Леша позвал меня к рации. Из Читы сообщали: «Первого июля Муе будет АН-2 заданием аэровизуалки вам нужно быть сегодня Муе зпт также помогите Дегтяреву двум человекам = Потапов».

Мы не собирались первого июля в Мую и не просили, что-бы нам присылали самолет. Тем не менее, в Муе нам нужно было получить бензин для моторной лодки, да и полетать на самолете над районом, посмотреть с воздуха что к чему то-же было не вредно. К тому же с самолетом должны были прислать нам продукты, а после подсчета расходов, проведенного тридцатого июня, выяснилось, что мы съели в полтора раза больше, чем предполагали и запасы наши нужно было непременно пополнить. Таким образом, приходилось на ходу срочно менять график переезда. Мы собирались выехать двумя лодками, но Герка повез Дуню якобы показать врачу в Нелятскую больницу и в результате Виктора Статкевича и часть грузов пришлось оставить в Спицино. Было договорено, что Герка по возвращении перебросит его в Догапчан, а Павел Иванович съездит за ним, пока я буду летать.

В дедовой лодке

Наконец, вслед за катерами мы выехали в Толмачевское. В одинадцатом часу утра наша «армада» покинула Спицинскую гавань и пустилась в плавание по Витиму. Я ехал с Павлом Ивановичем, лодка у него была «дедовская», плоскодонная, со стационарным, вделанным в корму мотором, который гудел сильнее, чем мотор самолета, У него был такой характерный треск, что сразу можно было отличить от сотни других подобных моторов. Лодка была сильно нагружена и не очень устойчива, а Витим — река серьезная и поэтому я сидел, по выражению Павла Ивановича, как «баклан на горшке», то есть не шевелясь. Павел Иванович так же неподвижно сидел за рулем привычно согнув ноги в коленях и вглядываясь в речную волну по носу лодки. Взгляд его стал зорким, спина распрямилась, голова была приподнята, словно иную жизнь вдохнули в человека и другим стал этот человек. Быть может, напряженно вглядываясь в зеленовато-черную Витимскую воду, он чувствовал себя на катере, бороздящем просторы Охотского моря, или перед ним ожил 40-й год, когда он служил вот здесь на Витиме катеристом в БАМ-проекте. А скорее всего старику осточертела его хибара, он вырвался на вольный ветер и кровь в его жилах потекла живее.

В Муе меня встретил пилот Борис Егер, невысокий франтоватый летчик. В Чите, в Чаре, в Муе на нем всегда безукоризненно отглаженный китель, безукоризненной чистоты рубашка, у него всегда безукоризненно выбритый подбородок и аккуратно подстриженные усики а-ля Жора. Он носит маленькую форменную фуражку, но из под козырька на собеседника смотрят серые, холодные, стальные глаза сразу рассеивающие подозрения в фатовстве. Это глаза волевого, всегда сосредоточенного человека, никогда не теряющего самообладание, с железной выдержкой и с железной хваткой маленьких, но мускулистых рук, с удивительным глазомером и самообладанием, без которых немыслим настоящий летчик. Его знали везде. Если речь шла о какой-либо сложной внеаэродромной площадке — «вообще-то там никто не садился, но Югер сядет».

И вот мы с ним в рубке самолета. Он сидит слева от меня, без кителя и фуражки у него спокойный и рабочий вид, сильные загорелые руки с татуировкой спокойно лежат на штурвале, взгляд устремлен вперед: самолет летит низко и ему приходится все время быть на чеку. Я показываю ему «вправо», «влево», «ниже», «выше» — самолет четко выполняет мои указания. Иногда мы пролетаем так близко к скалам, или на вираже так круто ложимся на крыло, что я невольно забываю о своем задании и посматриваю на Бориса. Он невозмутим. Мне много приходилось летать и я видел самых различных летчиков. Полет с Югером у меня не вызывал никаких сомнений. Но иногда и мне становилось страшно, особенно над Леприндо. Мы осмотрели озера и удивительные Чарские пески и уже легли на обратный курс — в Мую, когда самолет вдруг начал снижаться.

Урочище «Пески»

— Зачем? — прокричал я Югеру.

Он не ответил. Держа штурвал одной рукой он что-то писал на клочке бумаги. Потом достал специальный мешочек с песком и длинной оранжевой лентой. У мешочка был кармашек, куда он и вложил записку, предварительно показав ее мне. Там было написано: «ГОТОВЬ СИГА. БОРИС УСЫ». Потом он передал мешочек мне, сказав, чтобы я его выбросил по знаку, а сам стал кружить над метеостанцией. Собственно говоря, это трудно даже было назвать кружением. Мне казалось, что мы повисли над обнесенной белым забором площадкой и просто вращаемся вокруг собственного крыла.

— Кидай!

Оранжевая полоса вымпела мелькнула за окном и исчезла. Самолет выровнялся.

— К вашему приходу рыба будет! — Прокричал он мне.

Сиги и таймешонок

Его знали и здесь, но знали не по словам, а по делам. О себе Борис говорить не любил и если чего и боялся в своей жизни, то только корреспондентов, которые своими неумеренными похвалами подводили его под выговор командира эскадрильи (боюсь, что и я ни чем не буду от них отличаться). С нами он подружился, как дружат с родственными душами, ему нравилась наша работа, наш быт, наша жизнь, полная, как и его жизнь, неожиданностей, а иногда и тревог. Но как-то в разговоре он сказал:

— Если бы мне пришлось заново выбирать профессию, я бы все равно стал летчиком.

4. Избушка. Парамский порог. Возвращение. Встреча

Зимовье — охотничья избушка

И снова Витим. Еще вчера — передовая техника, самолет АН-2, аэровизуальные полеты над Муйской впадиной, Северо-Муйским хребтом, озером Леприндо и песками Чары, а сегодня — дедовское зимовье на ручье Каменистом: приземистая избушка с двумя подслеповатыми окошками, в углу на камнях железная печурка, черные закопченные стены, нары-полки — то ли жилье, то ли баня. Первое впечатление двоякое, но нет, сомнений быть не может, это бывшая баня переделанная под жилье. И мы у его порога, как старуха у разбитого корыта. Но все же заходим.

У окна стол — прочный, добротный, вделанный в стену как подоконник. За этим столом можно есть, писать, читать, а при случае и разделать тушку зайца или ногу оленя. На полочке — светильник, в углу на полу несколько картофелин. Жилье. А нам как раз и нужно жилье — сгодилась бы даже баня, но такой «дом» совсем «учугей» (хорошо).

Контраст со вчерашним днем велик, но в том, что мы здесь, повинен как раз вчерашний день. Во время полета на АН-2 нами была обнаружена высокая терраса, прислоненная к подножию Северо-Муйских гор. Терраса была сложена валунно-галечными отложениями, перекрытыми сверху, как нам показалось, буро-красной глиной. Сначала я просто отметил ее присутствие на карте и занес в дневник то, что видел, потом сфотографировал и мы полетели дальше.

Я видел еще много интересного в том полете, но когда мы приземлились, когда стих гул мотора, когда можно было подумать и обдумать все виденное — и суровая красота Леприндо и необычность сыпучих песков посреди однообразной зелени болот — все отошло на второй план. Я думал об этой террасе. Ее положение на склоне Северо-Муйских гор было необычным. Буро-красный цвет глин и мощная валунно-галечная толща не имели аналогов, в ее подножье можно было ожидать новые, еще не известные мне осадки, но… подступы к террасе были закрыты болотами, подойти к ней при том минимуме времени, что оставался у нас, казался мне невозможным. Я старался не думать о ней — и без этой террасы хватало забот. Впереди был трудный переход на Леприндо, а дорога, я ее видел с самолета, не манила. Необходимо было посетить Парамский порог, собрать фауну в террасах Барголино, раскопать и задокументировать высокие террасы в Нелятах… но терраса у ручья Каменистого не шла из ума. Мне казалось, что это самое интересное для меня место в Муйской котловине и просто преступление уехать не посетив ее. Но я зажмурился покрепче, прогнал эти мысли.

— Едем на Парам, — сказал я тогда своим спутникам.

И мы поехали — я, Леша Спиркин и Павел Иванович Болдюсов. Гудел мотор, тянулись по сторонам берега Витима — знакомые, словно я знал их с детства. Еще бы, я столько думал о них, видел с самолета, раскапывал в Спицино, Догапчане, Толмачевском, отрисовывал на карте.

Кстати о карте. Во время полета я не пользовался своим стотысячным планшетом. Земля проплывала под крылом так быстро, что для наблюдения нужна была карта более мелкого масштаба, я пользовался миллионкой, взятой у пилотов. И вот… гудел мотор, проплывали берега, а впереди — что это? — у подножья Северо-Муйских гор знакомая терраса. Она тянулась вдоль склона ровной линией буро-красного цвета, выдержанной по простиранию и уровню, а, главное, она казалась совсем близкой от реки. Посмотреть. Проверить. Убедиться в правильности своих предположений. Но я в цейтноте. Дожди и отсутствие оленей слишком задержали нас. Десятого июля мы планировали быть в Сюльбане, а еще лучше уже уйти из него. Что делать? Как я расскажу товарищам, что проехал мимо такого интересного места?

Мой взгляд падает на карту и я чуть не опрокидываю лодку, настолько резко и непроизвольно было мое движение. Увлеченный анализом рельефа, я совсем не обращал внимания на условные знаки, показывающие тропы, зимовья, населенные пункты. А сейчас я вдруг увидел, что около «моей» террасы — в 4-х км от нее — на берегу Витима стоит зимовье и от него к террасе ведет тропа!

И мы заночевали. Ночлег поистине романтический. Мы со Спиркиным захватили с собой на всякий случай спальные мешки. Павел Иванович взял с собой телогрейку. Так что ночевать можно. Но продукты в дорогу Алла положила из расчета только «перекусить». Ни чайника, ни котелка, ни соли.

В открытую дверь избушки-бани виден широкий зеленый луг, за ним забор леса, а еще дальше черно-зеленый массив Северо-Муйских гор. У их подножья терраса, к которой мы пойдем завтра. У Леши не хватает терпения. Он берет молоток, ружье и идет «посмотреть дорогу».

Далеко ходить не надо…

Я остаюсь, так как немного устал от поездки по Витиму. Но не это главное. Мы приехали в 6—30 вечера, прошел час пока привели в порядок жилье… Заготовили дров, подмели, передохнули. На обработку террасы — я считаю самую беглую, так как времени у нас все-таки нет — нужно часа четыре, а может случится мы потратим на нее весь день, такие дела не следует делать на закате, под угрозой нехватки времени.

— Завтра! Завтра утром! — Так говорят не только лентяи. Правда, у делового человека эта фраза звучит иначе — утро вечера мудренее. Но отдых все-таки неполноценный, слишком тесно, слишком жарко. И на пустой желудок.

…В избушке жарко даже при открытой двери. Донимают комары. На ночь вместо умывания мажемся диметилфталатом, но он помогает ненадолго. Комаров полная изба. Звонко и противно они жужжат над головой, кусают сквозь рубашку и не дают покоя. Нет, так не отдохнешь. Поднимаемся и устраиваем дымокур: выгребаем из печки горячие угольки, кидаем на них траву — все это помещается в какой-то жестяной коробке, найденной в мусоре за домом — и вот изба наполняется дымом. Комары пускаются на утек, мы следом за ними, но минут через пять дым из избы вытягивает, мы выгоняем остатки комаров и закрываем дверь. Тихо. Спокойно. Хорошо. Можно отдыхать. В избе два топчана. Кладем на каждый по мешку. На одном, что поуже, ложится Павел Иванович, второй занимаем я и Леша. Лежим поверх спальных мешков в одних трусах: о том, чтобы накрыться не может быть и речи — жара африканская. Я не выдерживаю, встаю и приоткрываю дверь.

— От жара, так жара, — ворчит дед, — я уже хотел вскакивать траву рвать, да на пол ложиться.

В приоткрытую дверь тянет прохладой, но комары не залетают: то ли из избы еще тянет дымком, то ли комары уже сели. Дрема накатывается как темнота. Перед тем как заснуть я все-таки встаю и прикрываю дверь, а затем сон.

Печка из бочки

А утром тоже без завтрака, зимовье поставлено так, что до ближайшей воды с полкилометра. Дед говорит, что раньше здесь были где-то колодцы. Но где их сейчас сыщешь. Зимовье, оно и есть зимовье. Последние 20 лет здесь живут только зимой охотники.

Пробуем перекусить баклажанной икрой, кусок застревает в горле. Нет, без чая, без воды — не завтрак.

Павел Иванович остается, а я и Леша выходим в маршрут. Минуем поляну с густой, выше пояса, травой, затем идем сравнительно чистым сосновым бором. Тихо, только трещат сучья под ногами. Подходим к ручью Каменистому. Леша в резиновых сапогах переходит ручей запросто, мне же приходится поискать поваленную лесину. Наконец и я на той стороне, где Леша. Теперь можно и перекусить. У нас с собой по куску хлеба с сахаром — но, главное, вода. Выпиваю кружку, еще одну и еще… До чего же вкусна чистая, холодная вода, бегущая с гор.

Затем мы продолжаем свой путь. То тут, то там попадаются кучки свежего медвежьего помета.

— Вот тут я вчера встретил мохрю, — говорит мне Леша, показывая на одно из мест. — Я собрался удирать, но он удрал первым.

Романтично, конечно, встретить в тайге зверя, но лучше не встречаться, особенно с «мохрей» — хозяином тайги.

Наконец, мы на обнажении. Крутой 50-метровый обрыв.

— — — — — — — — — — — — — — — — — —

Разрез и профиль Муйской котловины в принципе завершены. Теперь можно взглянуть и на Парамский порог.

Павел Иванович держит лодку на стрежне реки и вместе с Витимом, прорвавшимся сквозь Южно-Муйские горы, мы устремляемся прямо на север к центру Муйской котловины. Там, близ реки Муи, словно наткнувшись на невидимую преграду, река изгибается к востоку, делает большую 25-километровую петлю и снова продолжает свой стремительный бег на север.

У начала этой излучины стоит поселок Толмачевский. Он открывается нам за островами, прикрывающими устье реки Муи. Менее ста лет назад Кропоткин встретил здесь восемь семей якутов. Теперь на широкой террасе около сотни домов. Среди них контора лесхоза, продснаб, школа-десятилетка, клуб, три магазина. Домам уже тесно на муйской террасе. Они взбираются по песчаным склонам на верх, откуда с пятидесяти-метровой высоты, из соснового бора открывается широкий вид на реку Мую.

Над обрывом

Голубовато-зеленой лентой стекает она с запада. Домики теснятся как на левом ее берегу, так и на правом. А у берегов — лодки, лодки… Одни закреплены цепями, другие привязаны за веревку и чувствуется, что хозяин лодки только-только оставил ее, быть может пошел за покупками и скоро вернется. А у взвоза пыхтят катера. Сейчас это два маленьких «БМК», но именно отсюда в начале июня увозил нашу баржу 150-сильный «Победит».

Две дороги желтыми лентами уводят от Толмачевского, одна — к лесозаготовительным участкам, вторая — к поселку Муя. Там стационарный аэродром, метеостанция, поликлиника, контора связи и, конечно же, опять школа и клуб. Там мы выгружались из самолета, отсюда начинали свой путь по Угрюм-реке. Мы шли в Толмачевское по дороге, которая сейчас лежала перед нами. Вокруг зеленел лиственнично-сосновый лес, алел рододендровый кустарник, хрустел под ногами желтый песок, синели небеса, а в просвет просек виднелись черно-белые вершины далеких гор. Все обращало на себя наше внимание — и маленькие мохнатенькие синеватые подснежники, и поверженные ветровалом сосны с удивительно плоской корневой системой, и надписи лесохраны: «Одна спичка — причина пожаров, губящих лес на сотни гектаров». Но больше всего, конечно, нас занимали сами пески. Мы копали шурфы, расчищали обрывы, рассматривали ямы на месте вывороченных ветровалом сосен. Пески были удивительно одинаковые. Некогда ветер свободно перемещал их с одного места на другое и навеял холмы и гряды, сходные с барханами среднеазиатских пустынь. Давно это было. Когда? Вот если бы найти в песках кости вымерших ныне животных — мамонтов, носорогов, диких лошадей или грызунов — тогда многое стало бы ясным…

Контора лесхоза, которому здесь принадлежало почти все — и катера, и автомашины, и дома — помещалась на полусклоне высокой песчаной террасы. Когда мы пришли, там было людно. Однако управляющий лесхозом Константин Александрович Разумовский принял нас без промедления. Старожил здешних мест, он отлично знал и район, и дело, и людей, с которыми работал. Разговор с ним был коротким и деловым, но не утешительным.

— Сами знаете, — сказал он. — Была возможность, дал вам катер без разговоров. А сейчас не могу. Да и катеров здесь нет, они на Параме стерегут плоты.

Я не смог скрыть огорчения и он, заметив это, добавил:

— Есть еще катер у Купцова, начальника сенокосных участков, но и он, наверное, сено стережет. Попробуйте съездить в Неляты. Может быть там, в отделении Управления Малых рек найдутся свободные катера.

Поселок Неляты располагается на правом берегу Витима. Если пройти от Толмачевского в Мую, а оттуда снова выйти на берег Витима, то окажешься как раз напротив Нелят. Если же спускаться по Витиму, то надо проплыть по всей излучине. Здесь река особенно широка и многоводна. Берега удалены друг от друга на ширину 1120 метров. Усиленный водами притоков, Витим в паводок несет через нелятский створ до 11 тыс. куб/м воды в секунду! Плывешь по Витиму — впереди горы, за кормой горы. Широкая гладь воды, низкие берега островов. Море!

А берега у моря песчаные!

Где бы мы не подъезжали к ним, где бы не пытались их раскапывать — везде мы вскрывали желто-серые хорошо отсортированные пески.

— Ведь вишь какие они, — рассматривая вместе с нами пески, говорил Павел Иванович. — Словно море здесь было или что?

И не только ему казалось удивительным, как могли образоваться среди гор подобные толщи. Эту загадку природы пытались решить многие исследователи. Некоторые из них предполагали, что ветер занес сюда эти пески и прикрыл ими неровное дно Муйской впадины. Но откуда принес ветер эти пески? Ведь долгое время песчаные пустыни Кара-Кумов и Кызыл-Кумов тоже считали эоловыми, то есть созданными ветром. А потом установили, что пески сначала были отложены древними Аму-Дарьей и Сыр-Дарьей и лишь затем перевеяны ветром.

Тоже самое было с лессами Южной-Украины. Их также считали эоловыми, а затем установили, что это сильно видоизмененные водно-ледниковые образования.

Другие ученые высказывали мнение, что пески оставлены талыми водами древнего оледенения. Но водный режим горных рек не подтверждает этой теории. Горные потоки обладают колоссальной энергией. Они перетаскивают валуны огромной величины и веса. Могли ли они оставить тут только тонкие песчинки, да еще в таком количестве?

Нет, трудно поверить, что эти пески эоловые и что уж совсем невероятно, чтобы они оказались ледниковыми.

Так откуда же они?

Не на все и не сразу может дать ответ геолог.

Скользит лодка вдоль берегов Угрюм-реки, по которой когда-то в одиночестве плыли Пашка Громов и Ибрагим. Стучит дедовский мотор. Близятся Неляты — что ожидает нас там?

Но вот Витим с разбега уткнулся в барьер Северо-Муйских гор и в поисках выхода повернул на запад. Еще не известно, где и какие он предпринимал усилия, чтобы пробиться на соединение с Леной, но ясно одно… Он пробился. Долина в этом месте резко сужается, высокие отвесные скалы обступают реку, очень похожую здесь на участок прорыва че-рез Южно-Муйские горы. Но разница есть. Южно-Муйские горы — всего лишь хребет 25—30 км ширины с острым гребнем, изъеденным выветриванием, со склонами, изборожденными ручьями или каровыми ледниками. Пересечь его «не трудно». А Северо-Муйские горы — я даже затрудняюсь назвать их хребтом. Во время полета с Югером я увидел, что это не хребет, не линия. Огромные плосковершинные горы сплошной громадой тянулись справа и слева от Витима и, казалось, не было им ни конца, ни края. Отдельные вершины или гребни поднимались над этим, я бы сказал, плато или плоскогорьем, но никак не хребтом, а долина Витима была врезана в него на глубину около полутора километров. Поистине нужны были огромные усилия, чтобы прорваться Витиму на соединение с Леной.

Вот и Неляты. Здесь, помимо отделения УМРек — Управ-ления Малых рек — свой крупный продснаб, контора связи, гидропункт. Здесь же базируется отряд сейсмологов. Народу не меньше, чем в Толмачевском или в Муе, но нужных нам людей мы не застаем.

— УМРекомовцы все на Парамском, — сообщают нам. — Вода падает, сейчас там самая работа.

Вода на Витиме падает также быстро, как и поднимается. Пока мы доехали до Нелят, ее уровень опустился на 1.5 м. Песчаные отмели и острова «вылезали» из Витима прямо на глазах. В Боргалино — поселок плотовщиков на левом берегу Витима — не усмотрели за плотами и некоторые из них за день «обсохли», то есть оказались на песчаном острове. Лодки на берегах тоже очутились на 1.5 м выше воды, как на одной линии.

Боргалино — маленький поселок, мы останавливаемся около него не надолго и плывем дальше. Туда, где Витим, наткнувшись с разбега на барьер Северо-Муйских гор, резко поворачивает на запад. Некоторое время, в поисках выхода, он течет вдоль подножья Северо-Муйского хребта, а затем снова круто сворачивает на север. Река здесь сдвигает свои берега, долина резко сужается, высокие отвесные скалы обступают реку, похожую здесь на узкую щель.

Огромная масса воды, вынесенная в Муйскую котловину Витимом и его притоками Муей и Кондой, добавленная дождями и талыми снеговыми водами с гор, не в силах сразу скатиться через узкий проход долины прорыва, поперек которой к тому же лег известный на всю округу Парамский порог. У входа в долину прорыва Витим разливается, создавая обманчивое впечатление широкой и спокойной заводи. На ее берегу стоит «зимовье Парамское». Это сторожевой форпост у Парамского порога. Но карта, хотя и изготовлена совсем недавно — в 1952 г., все-таки не поспевает за жизнью. На месте бывшего зимовья нам открывается поселок со многими домами, постоянными жителями, телефонной связью с Барголино и Муей… У поселка стояли катера — в том числе знакомый нам «Победит».

Катер БМК

У Парамского мы нагоняем сплавщиков, которые незадолго до этого прошли мимо Спицино. Здесь заглушили свои моторы катера, пришвартовались к берегам барки, замерли плоты, или «сплотки», как их называют местные жители, здесь собрались десятки тысяч кубометров древесины, сотни и тысячи тонн грузов.

В поселке людно. Все ждут. Чего? Ждут, когда вода спадет. Странное и противоречивое сочетание. Для того, чтобы пройти через шиверы на южно-муйском участке Витима целая флотилия стояла наготове, ожидая, когда вода поднимется. За несколько дней паводка из Романовского на Многообещающую Косу, в Толмачевское, Мую, на Таксимо и другие пункты среднего Витима пришли горючее, продукты, автомашины, транспортеры, буровые станки и даже большой килевой катер, ранее плававший по Байкалу. Теперь все они ждут, когда уровень воды в Витиме снизится. Знают — поспешишь, будет не до смеха. Только туристам из Новосибирска не терпится. У них впереди длинный путь по Лене, а срок отпуска короток. Да и вообще — молодежь народ нетерпеливый.

— Долго еще? — то и дело спрашивает высокий темнобровый парень в синем тренировочном костюме и кедах, явно не выдержавших трудностей забайкальских переходов.

— Метра три еще должно упасть, — отвечает ему старый сплавщик. — Тогда проход в камнях обнаружится. А пока, не приведи господь плыть…

— Нечего сказать, транспорт!

Чернобровый критически оглядывает сгрудившиеся у поселка «несмелые» катера, на что старый сплавщик отвечает ему:

— А ты, мил человек, сюда годков двадцать пять назад заглянул. Или еще ране. Когда здесь на одних «шитиках» ходили…

— Да как же на них плавали? — удивляется чернобровый, забыв сказать деду, что двадцать пять лет назад он только родился.

— А так и плавали, — в тон ему отвечает старик. — Вниз самосплавом, вверх по берегам шестами толкались. А через пороги, через шиверы берегом волоком перетаскивали…

Одного взгляда на Парамское достаточно, чтобы убедиться в безнадежности нашего предприятия. Но, чтобы поставить последние точки над «и», мы, оставив лодку в поселке, идем по тропе к порогу, имя которого произносится по всей округе с уважением. Тропа торная, хорошая, ходят по ней часто — ведь здесь живут главным образом сплавщики. Ведет тропа высоким коренным берегом, лесом, иногда кручей и тогда видна темно-серая гладь Витима. Она лежит меж крутых скал без всякого намека на беспокойство. Душно. Комары то и дело заставляют опускать сетку на лицо. Быть дождю. Но пока небо чистое, синее. Лишь когда издали начинает доноситься приглушенный рокот воды, из-за вершин вылезают серые облака. Они быстро скрадывают синеву и вот мы уже видим как дальние вершины заволакивает серая пелена дождя.

Быть может потому, что мы слишком часто поглядываем на небо, Парамский порог открывается нам неожиданно. На повороте, стесненная скалами вода бьет в скальный утес левого берега и, отражаясь от него, кружится беспорядочным водоворотом. Русло загромождают многочисленные валуны. Они еще более осложняют бег воды. На участке около двух с половиной километров по всей ширине реки вода кипит как в котле.

Порог

Сколько ни вглядывайся, не увидишь ни одной живой, тихой, гладкой полоски. Буруны вздымаются до двух метров. Трудно представить себе, где здесь может пройти катер или лодка. Впечатление, что только окажись на этом участке — тебя подбросит снизу, ударит сбоку, потащит в сторону. А у конца порога на 40 м выдалась в реку большая скала — бычок Запарамский. Если отчаянному смельчаку чудом и удается проскочить через это кипение порога, ему не миновать встречи с «бычком». Управлять лодкой почти не возможно. В этой части порога падение воды на каждые 100 м составляет 1 м, а скорость течения превышение 8 м в секунду!

Глядя на порог, я вспомнил рассказы Разумовского о том, что «Победит» нужен на Параме стеречь плоты и о том, что катер «стережет сено». Теперь я понимал их. Витим коварен, хотя и кажется порой благодушным. Он может за сутки поднять плоты и барки, оторвать их от берегов, и кинуть в эту кипящую пучину, — а тогда… вылавливай у Бодайбо плоты по бревнышку, сено по клочочку; или может их также опустить на дно как обсохшие плоты у Барголино.

Но, даже если вода спадет, как говорят сплавщики, на три метра и позеленевшие от злости лысины валунов покажутся над поверхностью, и тогда я не представляю себе как здесь можно проплыть. Недаром даже такие опытные речники как Иван Суханов и Александр Добрынин, проходя через Парам, высаживают на берег пассажиров: опыт опытом, а береженого, как говорят старики, бог бережет. Обойди-ка лучше сторонкой, недаром здесь такая хорошая тропа.

Мы возвращаемся в Спицино. Последняя надежда — достать катер на Парамском, оказалась тщетной. Теперь остается только одно — отказаться от оленей и просить вертолет для перебазировки на Леприндо.

Скользит лодка вдоль берегов Угрюм-реки. Теперь, когда приходится плыть против течения, Павел Иванович старается держаться близ кромки берега. Разлив затопил высокую пойму и у самых бортов лодки проплывают на половину ушедшие в воду кусты тальника. Мы плывем как вдоль мангровых зарослей. Дедовский мотор гудит сильнее, чем мотор самолета, а склонившиеся над водой ветви движутся навстречу нам еле-еле. Павел Иванович торопится:

— Старуха, считай, думает, что я с вами на Леприндо ушел, — пряча в усы улыбку кричит мне в ухо Павел Иванович. Я киваю ему и грустно улыбаюсь. Хороший человек Павел Иванович. Он, несомненно, пошел бы с нами на Леприндо и мы с удовольствием взяли бы его. Но на участке от Витима до Леприндо не проедешь. Нужны олени… Они не идут у меня из головы и хотя я и стараюсь не думать о том, что придется отказаться от них, в голове моей уже складывается текст радиограммы начальнику экспедиции: «15—17 июня моторной лодкой перебазируюсь в Неляты зпт прошу запланировать эти сроки вертолет для переброски отряда район озера Леприндо тчк прошу передать через Многообещающую Косу распоряжение каюру Кириллову Иллариону Петровичу возвращаться колхоз».

Павел Иванович выжимает из своего мотора все что может, но ночь застает нас в пути.

— Ничего, — говорит Павел Иванович. — Тут недалече зимовье. — И вскоре направляет лодку к берегу. Мы снова ночуем в дедовском зимовье на ручье Каменистом… Дрема накатывается как темнота…

— Олени! — в последний раз думаю я и засыпаю.

…Утро. День. Спицино. Анна Ивановна встречает нас у порога. Оленей по-прежнему нет и ничего о них не слышно. Текст заготовленной радиограммы лежит передо мной. Пришло время отправлять ее. Ждать больше нечего.

И все же я медлю. «Еще день», — думаю я. — Но что медлить? День ждать — день потерять.

Я никогда не думал, что мне придется давать такое большое количество радиограмм за сравнительно короткий срок. Я считал дурным тоном в руководстве партией или отрядом поток радиограмм, исходящий по любому поводу к месту и не к месту. Я говорил, что работу начальника можно оценить по радиожурналу — она обратно пропорциональна количеству поданных радиограмм.

Больше того! В Москве я думал, что вообще смогу обойтись без регулярной связи с базой. «Зачем она мне, — думал я. — Получу продукты, возьму оленей и до свидания до осени. Связь понадобится, — думал я, — лишь чтобы дать сводку о выполнении плана, запросить раз-другой вертолет с продуктами и почтой, да на случай ЧП».

И вот передо мною аппаратный журнал радиостанции. Я листаю его и мысли мои теперь совсем иные. «Что бы я делал без связи?» — думаю я. А все олени! Кто бы мог подумать, что это животное со 100% проходимостью не сможет преодолеть несчастные 25 км, отделяющие Косу от Спицино. Ведь на Алтае мы проходили с лошадьми и не такими горами. Правда, лошадей вели тогда мы сами, а сейчас я завишу от воли каюра. Направо он не может, налево не знает дороги, а прямо — только на барже! К тому же с ним вот уже 16 дней нет связи.

Связь! Связь! Мне сейчас до зарезу нужна связь: с каюром, с Дектяревым, с Читой. Но каюр не имеет рации. Дегтярев — в выкидном маршруте и не «вылез» в эфир в назначенный срок (26.VI). С Читой говорить трудно. Во-первых, нам запрещены переговоры микрофоном, а ключом много не расскажешь; во-вторых, у нас «село» накальное питание. Два комплекта батарей, высланные нам из Читы, не дошли до нас: первый — Дегтярев забыл в Чаре, второй — Ланда увезла в свою партию.

Перечитываю некоторые радиограммы. «19.VI.00 Потапову. Связи большой водой Витиму и притокам олени Спицино не прошли вернулись Многообещающую Косу тчк Связь каюром отсутствует зпт Петров в выкидном маршруте тчк Намереваюсь арендовать катер баржей Толмачевском зпт желательно соединить рейс доставкой Дектяреву людей грузов тчк Дату отправки баржи телеграфирую Толмачевского тчк Прошу срочно ответить когда можно ждать самолет Мую».

Радиограмма эта, так сказать, дипломатическая. Во-первых, она должна подготовить почву на случай, если оленей не окажется на месте. В таком случае рейс не пропадет даром. Во-вторых, спецрейс баржи и катера стоит немалые деньги и, хотя эти деньги идут по перечислению со счета экспедиции на счет Лесхоза, все же лучше, если они будут разделены на меня и Дегтярева, нежели повиснут на статье расходов моего и без того небогатого отряда. В-третьих, я делал доброе дело для Дегтярева — в Чите, из-за задолженности вертолета в партиях восточной группы, задержались геолог Ланда, два студента и грузы, которые Дегтярев просил доставить ему еще дней 8—10 назад.

Моя радиограмма пришлась экспедиции, как говорят, «в жилу». Уже утренней связью мы получили неофициальное сообщение, что Хахам уехал в аэропорт заказывать самолет, а при повторном сеансе в 9 часов утра пришла радиограмма: «Завтра 6—30 местного запланирован борт Мую Ланда студенты наличии погоды рейс состоится тчк Хахам».

Ланда, видимо, сидит в аппаратной и также радирует мне: «Желательно, чтобы меня встретили Муе».

Желательно! Неплохо сказано. От Спицино до Толмачевского 25 км, а там еще 6 км до Муи. А будет самолет или нет — неизвестно.

«По возможности встречу, — отвечаю я, — хочу отправить образцы, но если самолет будет завтра, то утром не успею».

На следующее утро неофициальный разговор с начальником базовой радиостанции Иваном Лизневым. Он сообщает: «Хахам уехал в порт узнать насчет борта тчк пока ничего не известно тчк погода у нас БД не знаю будет ли борт ответ получишь в 18—00».

«БД» на языке радистов означает «плохо». Мы и сами видим, что погода «БД». Несколько дней в журнале ни одной радиограммы, нельзя не только летать, даже переговариваться по радио. На утренних сеансах Чита неизменно отвечает на наши позывные — «БД» и «гухор» — «слышу плохо» или «не слышу». Виновата, правда, не только погода. Садится накальное питание. Лизнев обещает выслать первой возможностью.

И вот такая возможность появляется. 26.VI перехватываем радиограмму: «Васютиной Вишневскому. Сегодня отправили Читы второй вертолет доставки Ланды Косу. Завтра он перелетит в Чару, затем в Катугино для работы вас…». А вот радиограмма уже для нас: «18—00 часов вышел вертолет Косу студентом зпт ночевка Тунгокочене будет на месте завтра тчк 6 часов утра Мую вылетает Ланда на «АН-2» с грузом зпт последующей переброской Косу вертолетом зпт который потом уходит Катугино =Хахам=». Иван Лизнев добавляет при этом лично Спиркину: «Тебе батареи посланы».

Банный день

К этому времени я уже успел побывать в Толмачевском и вопрос с арендой баржи разрешен — баржи нет и не будет. Катера лесхоза сторожат лес у Парамского порога. Вода прибывает и малейший недогляд грозит самосплавом и гибелью заготовленных для Бодайбо плотов. В управлении сенокосными участками готовы дать нам катер, но у них нет горючего. Чтобы подняться через шиверы в такую воду необходимо около 600 кг солярки. А горючего нет ни у кого. Ждут сплава сверху из Романовского. Прибудут баржи — будет бензин, будет солярка.

Но быть может Потапов и Ланда все еще полагают, что я могу переправить по Витиму на катере? В журнале появляется еще одна радиограмма: =Потапову Хахаму Ланде = арендова-ть катер баржей не удалось тчк людей без груза можем доставить Спицино лодкой тчк прошу бортом дать указание вертолету совершить посадку Спицино».

Такая радиограмма дается мною на всякий случай, чтобы Ланда не подумала, что мы не нуждаемся в вертолете, так как можем доставить свой груз из Муи лодкой.

Но все это отвлечение от сути, а суть в том, что олени по-прежнему стоят в 4-х км от Косы, а мы в Спицино и разделяющие нас 25 км ничуть не стали за это время короче. 26.VI. Петров все еще «не вылез» в эфир. Видимо дожди задержали работу не только у меня, но и в горах (тем более в горах!). Да и вообще с Петровым связаться очень трудно. Он никогда не слушает других, а сам «вылезает», когда вздумается. Учитывая, что с паводком начался сплав, я через радиостанцию в Чаре прошу ликвидировать неотправленную Дегтяреву радиограмму о посылке оленей через Кедровку и Киндиканский перевал и даю другую: «Дегтяреву прошу содействовать сплаве оленей баржах плывущих сверху тчк расчет мотористом пределах 50—70 руб. новыми произведу сам Спицино».

Одновременно с радиограммой Дегтяреву, на которого я не надеюсь, и, уже готовясь к худшему, я запрашиваю Червякова: «Узнай существует ли наземная связь Чары метеостанцией Леприндо зпт какая лошадьми оленями лодкой? Как часто ходят зпт можно ли воспользоваться обратном пути из Леприндо в Чару».

Червяков отвечает — ему известно, что на Леприндо садится вертолет, а относительно наземной связи он выяснит.

Готовясь к худшему, я готовлю текст еще одной последней радиограммы: «=Потапову= олени из Многообещающей Косы в Спицино не прошли зпт все попытки нанять баржу даже за наличный расчет кончились неудачей тчк создавшемся положении считаю целесообразным отказаться от оленей тчк работу на Витиме закончу 15—17 июля моторной лодке этих же числах переброшу лагерь в Неляты зпт прошу запланировать эти сроки вертолет для переброски отряда район озера Леприндо тчк также прошу передать через Дегтярева распоряжение каюру Кирилову Иллариону Петровичу возвращаться колхоз тчк табель на каюров и оленей дам на июнь месяц».

Заготовленный текст этой радиограммы лежит передо мной. Если не случится чудо, а я на него уже не рассчитываю, послезавтра эта радиограмма пойдет в Читу. Послезавтра — потому что Леша Спиркин, Виктор Статкевич и Герка уехали в Догапчан на два дня. Герка, как обычно, повез в поликлинику жену и детишек, а Леше Спиркину я поручил там попутно обследовать высокие террасы.

Цокольная терраса

И вот наступило это послезавтра. Я дописывал дневник, когда пришла Алла и сказала, что едут наши. Гул моторной лодки слышался внизу по Витиму задолго до того, как можно было увидеть саму лодку. Наконец они подъехали. Я вышел из палатки, чтобы встретить их, взял часть вещей — спальный мешок и вьючную суму — и понес к палаткам. И тут, вдруг, я услышал как за моей спиной кто-то зовет меня. Зовет тихо, неправильно называет мое отчество — Иванович, послышалось мне — но тем не менее зовет именно меня.

Я обернулся. Ко мне шел человек, ведя в поводу… оленя. Я не сразу понял кто это. Человек был мал, измучен, шел тихо, согнувшись, голову его, видимо в защиту от комаров, покрывала какая-то тряпка.

— Иваныч! Начальник! Куда бежишь! Зову, зову, зачем не слышишь!

Я опешил. Передо мной был наш каюр. Как он попал сюда? Сплавился или перебрел Таксима? Последнее немыслимо. И где остальные олени?

Я бросился к нему, обнял.

— Илларион Петрович! Дорогой! Прошли? Как хорошо!

— Что хорошо? Дорога совсем плохой! Дожди! Сколько времени шли. Продукты кончились, последние три дня совсем мало ел.

— Сейчас. Сейчас мы вас накормим, — радостно и возбужденно говорил я.

— Куда сейчас? Продукты давай. Хозяйка там осталась. — Он махнул в сторону горы. — Три дня совсем мало ел. Скорей давай.

Он, как и в первую встречу, ворчливо торопил меня, но теперь для моих ушей его слова звучали сладкой музыкой.

— Алла! — крикнул я. — Продукты Иллариону Петровичу! Консервы, сахар, масло, все что есть, сколько он скажет.

Алла ушла в кладовую, а у меня только сейчас нашлось время сообщить ему о радиограмме с Косы.

Илларион Петрович вскинул на меня усталые удивленные глаза.

— Какой дурак так говорил? Зачем врал? Как разговаривали с тобой я все шел, шел. Вода большая. Дождь. Совсем плохо. Я мосты рубил. Стоять совсем пропадешь, итак срок опаздал…

Лицо его — осунувшееся небритое, измученное дальней трудной дорогой, говорило само за себя. Я смотрел на него и думал: «Дорогой ты мой! Хороший ты мой человек!» И мне было неловко, что я поддался на какое-то время чужим разговорам, позволил себе усомниться в нем.

А когда он пообедал, получил продукты и ушел к своей «хозяйке», я вдруг почувствовал, как время снова убыстрило свой бег… Время… Время…

Пора было выходить на Сюльбан!

5.Безжизненный перешеек. Сюльбан. Переправа

Илларион Петрович лежал в своем «шатре» и, как и в первую встречу с ним, выглядел неприветливым и недовольным. Но на этот раз у меня было средство изменить его настроение — приказ по экспедиции. В нем значилось: «За 16-дневный переход с оленями в трудных природных условиях — приказываю объявить благодарность каюрам отряда №2 Кириллову И. П., Ермоловой А. М. Начальник Аэро-геологической экспедиции №8 С. Потапов».

Илларион Петрович прочитал бумагу и, стараясь быть равнодушным, протянул мне ее обратно. Но, как он ни старался, видно было, что приказ ему польстил и что старик чрезвычайно доволен.

— Это Вам, — не забирая из его рук драгоценной бумаги, сообщил я. — Возьмите его себе.

Илларион Петрович сказал что-то по эвенкийски и жена подала ему бумажник, где лежали партбилет каюра, орденская книжка и удостоверения, выданные колхозом. Аккуратно сложив бумагу с приказом, он присоединил ее к этим своим самым драгоценным документам.

Потом, сразу подобревший и помолодевший, он спросил:

— Когда кочевать будем?

— Хорошо бы сегодня, — сказал я. — Во второй половине дня…

Каюр отрицательно покачал головой.

— Сегодня нельзя, деревья мокрый, трава мокрый — весь груз будет мокрый.

— Нельзя, так нельзя.

В вопросах кочевки я целиком положился на Иллариона Петровича. Он знал дорогу, знал места кормежек оленей (а такие места были здесь далеко не везде), знал, сколько может поднять олень и сколько пройти за день. А его замечание о том, что все вещи будут мокрыми, я считал справедливыми. Утром прошел дождь и лес еще отряхивал на нас каскады дождевых капель.

Но на следующий день олени были «поданы» к 10 часам утра. Нам предстояло пройти свыше 200 км через перемычку из средне-высотных гор, разделяющих Муйскую и Чарскую котловины. Десятки тысяч лет назад на месте перемычки существовал крупный ледоем. Скалы и вершины гор и по сию пору хранили здесь следы ледниковой обработки: они были оглажены, отполированы, имели характерные формы, известные у географов под названием «бараний лоб» или, если их целое скопление, «курчавые скалы». Между скалами лежали многочисленные озера. Ледники спускались в долину реки Сюльбан и, растаяв там, оставили грандиозные скопления камней и песка — морены. А по другую сторону перемычки, в Чарской котловине, лежали новые наносы песков, подобные тем, что мы видели на Витиме. Пройти из Муйской котловины в Чарскую, выяснить природу песков и их связь с оледенением — вот такие задачи стояли перед нами, когда мы вступали на землю безжизненного перешейка.

Но, прежде чем приступить к разрешению проблемы ледников и песков, нам необходимо было решить самую острую и самую злободневную задачу дня — как остаться живыми, не быть съеденными комарами. Как только мы вступили в чащу, сразу же выяснилось, что и комары и мошка, досаждавшая нам в лагере, составляли лишь совсем незначительную часть от того легиона, который облепил нас сейчас. Леша усиленно мазался демитилфтоламом, но стоило ему неосторожно приоткрыть рот, как он сразу же чуть не подавился: ком комаров влетел ему в горло. Я закутался в сетку — ничего не помогало. Даже под сеткой шея горела от укусов. Но нам ничего не оставалось, кроме единственного средства — привыкнуть.

Комарьё

Первым пунктом нашего пути, где мы предполагали провести необходимые наблюдения, была долина р. Сюльбан.

Каюры ехали верхом, ведя каждый по 10—12 оленей в поводу связкой и покрикивали «тех… тех». Тропа пролегала заболоченными местами, иногда вела чащей или сосновым бором, иногда путь загораживал бурелом. Первый час мы следовали за оленями не отставая, на второй, то нагоняя, то отставая, на третьем часу пути мы уже с трудом тянулись за ними. Только звук боталов и след примятой травы в болоте указывал нам направление каравана. Каюры два раза останавливались подождать нас и поправить вьюки. Мои спутники шли за мной и, казалось, могли идти быстрее — разница в годах чувствовалась уже весьма ясно. И, тем не менее, у меня было ощущение, что настоящая работа вот она, только началась.

А если оценивать обстановку реально, то начались только настоящие трудности. Комары, болота, усталость, мокрая от пота рубашка. День за днем, день за днем. А чаща — «борони бог!» — у реки Куда-Малая каюр потерял тропу, пошел искать ее и не вернулся сам. Мы долго перекликались, а потом, следуя на его голос, вышли к брошенному балагану. На жердях висели стены из полотнища, валялись печка, чайник, две переметные сумы из оленьей кожи. Леша даже разглядел раскрытый портсигар с папироской. И все это было не сегодняшнее, но и не давнишнее. Словно человек, или люди, что жили здесь совсем недавно, может быть месяц или два, покинули лагерь, или по какой-то причине не вернулись на него.

— Что это? — спросил я Иллариона Петровича.

— Кто знает, — ответил он. — Тайге все бывает. Может быть человек пропал… или зверь задрал.

Брошенный балаган производил жуткое впечатление и мы поспешили уйти от него. Ведь мы шли той же дорогой. Но уйти далеко нам не удалось. За рекой вдруг пал олень. Он лежал без движения и мы не могли поднять его ни силой, ни понуканием. Из носа животного шла кровь.

— Подыхать будет, — сказал старый каюр и начал перегружать вещи на других более сильных оленей.

— Что же, мы его так и бросим? — спросил Леша. — Лучше прирезать.

— Бросать будем, — решительно сказал каюр. — Плохой олень. Совсем сухой.

Все же мы попытались поднять оленя на ноги. Даже без груза и без седла он стоял шатаясь, не в состоянии сделать ни шагу.

— Живой будет — догонит, подыхать будет — здесь останется, — сказал Илларион Петрович. И мы тронулись дальше.

Олень нас не догнал.

Мы шли сначала болотами, потом сосновым бором, лиственничным брусничным лесом, потом тропа повела в гору — начался подъем на перевал. Здесь тропа была хорошая, торная, видимо самый трудный заболоченный участок, как и было показано на карте, остался позади.

Олень — скотина небольшая. Груза он поднимает 20—25 кг, за день проходит 15—20 км, но скотинка эта все-таки быстроногая.

Даже под грузом олень идет быстрее, чем человек. Мы с трудом поспевали за оленями. Но сказалось ли непременное желание поскорее дойти до Сюльбана или мы втянулись, желанная седловина перевала уже отчетливо вырисовывалась на фоне синего июньского неба. Но Илларион Петрович вдруг остановился.

— Анатолий, как думаешь, оленей поить надо. Дальше воды совсем нет.

— Если Вы считаете, что надо остановиться, давайте остановимся, — сказал я, уже зная наперед, что лучше всего положиться на его усмотрение.

— Надо остановиться. Жарко. Олень без воды совсем пропадет.

Солнце действительно палило немилосердно. В первые дни перехода его прикрывала облачность, а сегодня идти было тяжело. Комар пропал, но мошка и слепни осаждали нас роем.

Стали на привал в лесу, в хорошем сухом месте. Развели костер, вскипятили воду и заварили чай. Илларион Петрович повел напоить оленей к ручейку. В половине третьего, вторично в этот день, завьючили оленей. Вьючку производили сами каюры — Илларион Петрович и хозяйка. Мы только помогали — держали оленей, подавали вьюки — большего нам не доверяли. В 4 часа снова послышалось знакомое «тех… тех…», загремели ботала. До перевала мы дошли легко, но спуск в долину Сюльбана оказался совсем нерадостным. Кто сказал, что за перевалом нет леса и нет воды? Смотрю еще раз на карту: гольцы, гольцы. Но карта составлена в 1951 году фотостереометрическим методом. Илларион Петрович тоже удивляется — 20 лет назад он ходил этой тропой и ни здесь, ни на водоразделе деревьев не было. А сейчас — непролазная чаща! Тропа теряется в камнях и зарослях. Спуск крутой, вьюки сползают на шею оленям. Остановки все чаще. Петрович с хозяйкой, измученные, продолжают делать все сами. Километр за километром остаются позади. Желанный Сюльбан совсем близко.

Мелкая речка

Вот, наконец, мы пересекаем Балбухту — мелкую речку, в устье которой на Сюльбане стоит зимовье. Я иду уже как в тумане, ноги передвигаются автоматически, а сознание отсутствует, вернее оно присутствует, но очень далеко отсюда: в Чите, в Москве, на Леприндо.

— Становиться будем? — возвращает меня к Сюльбанской яви вопрос каюра. — Олени совсем устали.

— Смотрите сами, — отвечаю я. — Лучше бы дойти, осталось два с половиной километра.

И спрашиваю:

— Мы у зимовья остановимся или сразу на ту сторону перейдем?

Петрович вскидывает на меня усталые черные глаза.

— Зачем зимовье. Дождь пойдет, река поперек дороги встанет. Как тогда будем?

На зимовье мы хотели устроить баню, но если сразу перейти Сюльбан, то баню, конечно, лучше отложить. На той стороне все необходимые объекты нашей работы. И потом, действительно, когда выйдешь на прямую дорогу, на душе много спокойнее. А Сюльбан какая ни какая, а все-таки преграда.

— Конечно, перейти на ту сторону лучше, — соглашаюсь я.

Мы продолжаем продвигаться к берегам Сюльбана. Снова болотца, чаща, болотца… все вперемешку. Ноги уже отказываются служить. Олени отрываются от нас, уходят вперед. Сквозь зеленый заслон мы слышим только звяканье боталов.

Но вот чаща редеет. Появляется черный угол избушки — зимовье! Лужайка. Трава по пояс. Редкий лиственничный лес. Галечниковая терраса. Каюр, хозяйка, олени стоят на берегу. Мы подходим и останавливаемся рядом с ними: брода через Сюльбан не было!

Еще когда я летал над Сюльбаном, мне не глянулись его белые кружевные воды. Это было в конце мая. В июне прошли дожди, из 30 дней 22 дня были с осадками. На горах в это время ложился снег.

Теперь, когда дожди прошли, началось таяние снегов — и тех, что накопились за зиму, и тех, что выпали в последние дни и недели. И вот мы стояли на берегу Сюльбана, который нес мимо нас свои высокие, прозрачные, светлые и стремительные воды. Искать брод? Мы шатались от усталости, солнце садилось.

— Олени ложатся. Давай становиться. Завтра утром смотреть будем, — сказал каюр.

Галечниковая терраса была настолько неровная, что мы с трудом выбрали место, где поставить палатку. Леша установил радиостанцию, натянул антенну — уже около недели мы не имели связи с Чарой. Развьючили оленей, поужинали.

Спал я плохо. Болели ноги, тело — 24 км по карте, а практически за 30, давали себя чувствовать. Но больше всего меня беспокоил Сюльбан: как мы переберемся через него?

Дрова для бани

Утро мы все же начали с организации бани. В избушке зимовья вымели пол, истопили печку, нагрели воды. Плотное грязное тело никак не могло насытиться водой. Мылся я долго, с наслаждением. Потом говорил с каюром. Он пробовал искать брод, везде глубоко, везде течение очень быстрое.

— Что делать будем? — спрашивает он меня.

Когда такой вопрос задает проводник, то значит дело совсем плохо. Но на другом берегу Сюльбана виднелись крутые обрывы высоких, желтых песчаных террас. По моему мнению там был ключ к решению многих интересующих нас вопросов. Но, чтобы добраться до них, нам нужен был мост. Бревенчатый, резиновый, железный, воздушный — любой мост, лишь бы мы могли добраться до песков, которые смотрели прямо на нас с противоположного берега, которые были до невозможности близко и все же столь далеко, что мы могли уйти, так и не дотронувшись до них.

Идея построить мост не была фантастической. Мы решили свалить большую лиственницу, которая позволит нам перебраться на ближайший остров через наиболее глубокую и наиболее трудно перебродимую протоку. На этот остров мы перенесем на себе груз, а Илларион Петрович перегонит туда оленей вплавь. На острове мы завьючим оленей, а остальные протоки — каюр говорил, что они мельче — перейдем обычным порядком.

Долго выбирать место для постройки моста не пришлось. Выше нашего лагеря протока сужалась, а на берегу, как раз там, где нужно, росла высокая толстая лиственница. Ее подрубили со стороны реки, подперев на всякий случай жердью со стороны берега. Лиственница покачнулась и, описав в воздухе плавную дугу, грохнулась в реку, взметнув вал водяных струй. Дерево было повалено очень удачно, но под ним в узкой тесной горловине несся такой поток, что даже думать о переправе по нашему мосту — было страшно. Собственно, человек без груза по стволу лиственницы мог пройти довольно спокойно и старый каюр не преминул проверить это. Правда, он передвигался по стволу сидя верхом на нем, а такой способ не годился для переправки вьюков.

Все же, удовлетворенные тем, что нам удалось построить мост, мы разошлись, решив, что утро всегда мудреней…

И вот снова утро.. Солнце. Олени лежат в дыму дымокуров. Я смотрю на воду. С вечера я заметил там один камень, вокруг которого кипели буруны. Если вершина камня обсохнет, думал я, то значит, вода падает. Но, что это, я никак не мог найти приметный камень. Не было и буруна. «Неужели прибывает?» — подумал я, глянул на мост и… оцепенел. Моста не было! Здоровая лесина, только верхушка которой вчера лежала в воде, да и то на мелком месте, за ночь оказалась снесенной. Я не мог поверить своим глазам, искал хотя бы остатки лесины у кромки берегов, ниже по течению, где на перекате было совсем мелко — ни следа! Вот так вода! Как же быть?

Этот вопрос, видимо, вставал не только перед нами. От Балбухты вверх по Сюльбану тропы вели по обе стороны реки. Когда я летал здесь, то местами видел правобережную тропу, она была не плохая. Но, на что нам эта тропа? Я смотрю на левый берег и не могу оторвать глаз от крупных желтых обрывов. Они притягивают меня, завораживают. В бинокль видно песок и валуны, но видеть в бинокль мало. Надо пощупать все своими руками, убедиться в достоверности первых впечатлений, собрать образцы и пробы для анализов.

Что же делать? Шумит Сюльбан. Сквозь его светлые воды видно выстланное валунами дно. Не сидеть же на этом веселом зеленом берегу пока не упадет вода? И уходить нельзя.

— Хоть вертолет вызывай, — говорю я. Говорю в шутку, но тут же думаю: «А может быть, в самом деле, вызвать вертолет? Он заберет часть груза, перенесет нас с одного берега Сюльбана на другой. Только сядет ли он на площадке возле зимовья? Площадка маленькая, неровная, тесно окруженная деревьями. Разве может быть он сядет на отмель? Я делюсь своими соображениями с Лешей, но он настроен скептически.

— Вертолет нам все равно не пришлют…

— Что ж, — возражаю я. — Дорога по правому берегу нам никогда не заказана.

И рождается радиограмма: «Потапову. Сюльбан перейти не можем. Все необходимые объекты противоположном берегу, прошу оказать срочную помощь вертолетом. Посадку можно совершить на широкую мелковалунную косу районе зимовья Балбухта. Ответ срочно».

Утром, когда Леша передавал радиограмму, из Читы последовал неофициальный ответ радиста: «Сегодня Потапов вылетает в Чару, он там все распределит». А вечером последовал ответ от Потапова: «Ближайшую неделю вертолет Вам… будет». Мы с Лешей переглянулись. Хотя ответ был положительный, уж очень он что-то звучал не по-русски. Ведь, в самом деле, если они включили нас в план недели, то текст должен был звучать так: «Вертолет будет Вам ближайшую неделю».

Разговор происходил в 6 часов вечера, слышимость была плохая, Леша запросил повторения радиограммы. Полтора часа в эфире слушалось только БД (слышу плохо), «гухор» (не слышу) и т. п. Наконец, текст радиограммы был произведен заново: «Ближайшую неделю вертолет Вам не будет».

Но за эти несколько часов я уже укрепился в мысли, что ни куда отсюда не стронусь, не осмотрев очень нужные и очень интересные объекты. На следующее утро мы связались с Чарской подбазой и вызвали Потапова на переговоры. Торопливо, словно боясь, что меня остановят, не дав досказать, я изложил ему наши затруднения.

— Прилетайте, — сказал я под конец. — Убедитесь сами.

Потапов обещал «подумать» и «что-нибудь» сделать.

Но, закончив разговор, мы не выключили радиостанцию, а продолжали слушать. Червякова теребили буквально со всех сторон. Он разговаривал с одним корреспондентом, а его уже вызывал другой. И все требовали вертолет. Сегодня он совершал полеты у Федоровского. Завтра должен был лететь к Перфильеву и Горелову. Послезавтра его ждал Алешко. А, кроме того, вертолет просили Вишневский и Шульгина. Так, что только собственно один Колесников молчал. Но, исходя из положения, что вертолет все время был в работе, можно было догадаться, что перед Федоровским он работал на него.

Мы не могли из этого хаоса реплик и отрывочных вопросов и ответов, большинство которых шло не микрофоном, а ключом, выяснить степень необходимости вертолета той или иной партии или отряда. Так, например, Иконников просил захватить к Перфильеву «…спальный мешок и 9 штук в ящике под кроватью, но так, чтобы пилоты о них не знали». Алешко нужны были три мешка муки, и т. д. и т. п. Конечно, «9 штук в ящике под кроватью» — вещь нужная, но не гнать же ради нее вертолет. Из циркулярной радиограммы Потапова, последовавшей как только он прибыл в Чару, явствовало, что вертолет в партиях использовался и для выкидных маршрутов и для осмотра местности с воздуха. При таком положении, конечно, каждой партии надо было по вертолету. Потапов приказал использовать вертолет только для перебазировки лагерей и заброски продуктов. Но ведь именно это нам и надо было!

На следующее утро Червяков сказал нам, что мы на завтра «в плане». Отрадное сообщение, но вертолет летел не прямо к нам, он летел на Многообещающую Косу, а нас должен был перебазировать на обратном пути. Червяков заверил нас, что завтра, если и не с утра, то все равно вертолет у нас будет.

Зимовье Балбухта располагается в весьма живописном месте. Широкая зеленая лужайка окружена темным густым лесом. Шумная река Сюльбан, дробящаяся прямо перед лагерем на ряд рукавов. Валунно-галечниковые острова, дальние из которых также поросли лесом. Широкий вал из желтых песков на противоположной стороне, за ним скалистый прилавок, а над прилавком — острый гребень гор. Синее небо. Комары и мошка почти отсутствуют, а в Сюльбане полно рыбы. У дымящегося костерка, где на сковороде в шипящем масле подрумянивается жарящийся хариус, а рядом в кружке густеет кирпичный чай, можно и подождать.

«Берет» — нет?..

Мы с Лешей обработали за это время и упаковали образцы, пересмотрели все вьюки — часть имущества, чтобы облегчить оленей, мы решили отправить в Читу. Подготовили отчет о проделанной работе, необходимые деловые письма и выкопировки. Затем перетащили все имущество на галечную отмель, куда должен будет сесть вертолет, еще раз поговорили с Червяковым.

— Посмотрим, что готовит нам день грядущий, — сказал я Леше.

По ночам вдоль долины Сюльбана часто дули непрерывные сильные ветры. Такой ветер разбудил меня и в эту ночь. Палатка сотрясалась в темноте. Шумела река и меня вдруг обуял страх. «Какую же глупость мы совершили, оставив все вещи на отмели!». Я подумал: «Ведь если вода поднимется, а Витим тому пример, к утру мы можем оказаться бедными, вещи или затопит или вообще унесет, как построенный нами мост».

Я вылез из палатки. Небо затягивала сплошная темная облачность. Вода стремительно неслась под обрывистым берегом и была такая же темная, как небо. Бурунов не было видно и мне казалось, что вода поднялась значительно. Лишь белеющие во тьме галечные отмели успокаивали, как бы говоря: мы еще целы.

Я снова забрался в спальный мешок, но долго не мог заснуть, а когда проснулся, было девять часов утра. Леша еще держал связь с Червяковым и сообщил мне, что вертолет будет к нам во второй половине дня.

День по началу обещал быть хорошим. От темной облачности не осталось и следа, но белесая дымка затягивала небо и где-то высоко-высоко тянулись полоски рябых перистых облаков. Донимали духота и мошка. В час дня снова связались с Червяковым. Сквозь треск грозовых разрядов мы получили подтверждение, что вертолет выйдет в 17—00 и совершит у нас посадку прежде, чем полетит на Много-обешающую Косу. Мы свернули лагерь и перенесли оставшиеся вещи к месту предполагаемой посадки. Только палатка с радиостанцией продолжала напоминать о том, что мы жили у зимовья Балбухты.

Ждем-с!..

В пять часов вечера мы уже сидели на отмели в ожидании вертолета. Облачность сгущалась. Шли грозовые «кучевки» и солнце, спрятанное за облаками, светило тусклым серебряным гривенником. Я шутил, говорил, что вот посидим еще немного, а потом снова поставим лагерь на старом месте, так как вертолет явно не прилетит, шутил, но состояние было у меня близкое к нервной лихорадке.

Прошел час, и еще полчаса. Вертолета не было. В 18—30 снова попытались поговорить с Червяковым, но он не вышел на связь. Около семи часов вечера мы вернулись к вещам. Я сел на спальный мешок и, бесцельно глядя перед собой, думал, что теперь уж без всяких шуток надо отдать распоряжение восстанавливать лагерь.

Вдруг Леша сказал:

— Летит!

Вертолета не только не было видно, но не было даже слышно гула мотора и я решил, что на этот раз шутит Леша. Но Алла уже увидела вертолет — маленькую точку на фоне большого кучевого облака.

Летит!

Мы засуетились. Я побежал подложить дров в костер, который должен был указывать направление ветра, Леша свертывать палатку и снимать антенну, Илларион Петрович собирать оленей.

Вертолет приближался, снижаясь. Леша поднял ракетницу и три сигнальные ракеты — красная и две зеленых, расцвели в небе, растаяли легким дымком.

Вертолет пролетел над нами, развернулся и пошел, низко и медленно, выбирая место для посадки. Вот он как будто коснулся земли, но ему, видимо, не понравились крупные валуны. Он приподнялся, подвинулся поближе к нам, и… сел, спокойно, как на аэродроме. Еще не перестали вращаться лопасти, из вертолета вылезли люди.

Первым спрыгнул на землю вертолетчик Геннадий Чернобаев — высокий, худощавый, смуглый пилот, в кожаной куртке с молнией. Мы были уже наслышаны о нем. Чернобаев только и делал, что высаживал или вывозил наши отряды на такие участки, посадка на которых другим пилотам была не только не по плечу, а категорически запрещена.

Вертолет — это такая машина, которая может летать вверх, вниз, назад, в бок — как угодно. Она может висеть над водой, приземляться на одно колесо… Но вертолетом надо уметь управлять. Вертолетом Чернобаев владел как пианист клавиатурой рояля. Говорили, что если бы во время авиационного парада на Тушинском аэродроме потребовалось бы исполнить краковяк или мазурку, вертолет Чернобаева исполнил бы это наилучшим образом. Рассказывали и еще один любопытный случай, как он «спас жизнь» одному долговязому пассажиру. Прилетев куда-то с Чернобаевым долговязый, как рассказывают, вылез из кабины и пошел под хвост вертолета. Хвостовой винт еще крутился, а при росте пассажира — это означало, что он сразу станет на голову меньше. Кричать было бесполезно — вертолет на сегодняшний день один из самых шумных летательных аппаратов. Выключить мотор — винт все равно еще будет некоторое время вращаться по инерции. Что же сделал Чернобаев? Он включил движущие лопасти, вертолет приподнялся, а когда долговязый прошел под хвостом, снова сел на прежнее место. О характере Чернобаева красноречиво свидетельствовал значок парашютиста, на котором было выгравировано число совершенных им прыжков — 125!

— Это все? — спросил он, окинув беглым взглядом наш груз.

— Все.

— Давайте. Побыстрее.

И вот первая загрузка. Захлопывается дверца. Лопасти убыстряют свой бег. Вертолет отрывается от отмели, боком, боком, перелетает реку и садится на точно такую же отмель у противоположного берега. Затем взлет и снова аккуратная посадка около нас.

При этом Чернобаев не замедлил продемонстрировать нам свое мастерство. Полагая, что вертолету, как и самолету, нужна все-таки какая-то широкая площадка, а не только точка для посадки, мы все вещи сложили под берегом. Но Чернобаев, увидев, что мы очень медленно перетаскиваем вещи к вертолету, сел прямо перед нашими грузами с открытой дверцей так, чтобы можно было загружать вертолет никуда не бегая. В мгновение ока вертолет поглощает вторую порцию груза и снова поднимается в воздух…

Все шло хорошо, пока дело не коснулось оленей. Как мы и планировали, первым рейсом была переброшена на левый берег хозяйка — Александра Михайловна Ермолова. Она разложила там костры дымокура. Илларион Петрович подогнал к реке оленей. Тут надо бы было подождать с переправкой вещей, но погода портилась, время было позднее, пилоты спешили. Олени уже стояли у воды, когда вертолет взлетел для очередной перебазировки. Олени испугались и, прорвав редкое окружение — я, Кириллов и бортмеханик, удрали в лес. Каюр и Леша побежали за ними, я вернулся к загрузке вертолета. Когда вещи уже все были на левом берегу и оставалось перевезти последних оставшихся здесь людей, Иллариона Петровича и Леши все еще не было. Пилоты нервничали. Уже шел дождь, ночевать на Балбухтинской отмели они не могли. Я и сам понимал, что случись такой ветер как вчера — вертолету не сдобровать. Но ведь и мы не были повинны в том, что они прилетели так поздно и что вдруг испортилась погода. Погода действительно вела себя по-свински. Те дни, пока мы ждали, сияло чистое солнце и синели небеса, а когда прилетел вертолет, пошел дождь! Да! Пошел дождь и вертолет должен был улететь при всех обстоятельствах.

Вернулся Леша. Он сообщил, что олени разбежались по лесу и каюр ищет их, а его отослал, сказав, что справится один. Что было делать? Остаться на этом берегу, но отряд без начальника, что дом без хозяина. Лешу я тоже не мог оставить — на нем связь.

— Мы улетаем, — заявил Чернобаев. — Лучше завтра вернемся…

Ничего не оставалось делать. Решили: перелетим! Если завтра будет хорошая погода — а в этом почти никто не сомневался — вертолет на обратном пути совершит еще одну посадку и перебросит каюра, а сейчас ждать его бесполезно, быть может он проищет оленей до утра? Мы сели в кабину. Дождь залепил стекла иллюминаторов. Видно было только как проплыла под нами черная, рябая от ветра вода Сюльбана и показались валуны и камни левого берега. Последняя высадка, поспешная выброска, вертолет взлетает и в серой пелене дождя скрывается вниз по Сюльбану.

План «воздушного моста» был замечательным, но погода внесла свои коррективы — воздушный мост остался «недостроенным». В результате отряд оказался разъединенным: мы на одном берегу, каюр с оленями на другом. Положение незавидное, но думать об этом еще недосуг. Леша и Алла спешно перетаскивают вещи на увал повыше, складывают их в кучу, накрывают от дождя брезентом. Потом, с трудом подыскав подходящее место — кругом песок и камни, да незавидный тальник, ставят две палатки. Я бегу по берегу на помощь Александре Михайловне. Берег каменистый, густо заросший тальником, заваленный плавником — стволами деревьев, снесенными и выброшенными на берег рекой. Я пробираюсь сквозь заросли, как сквозь джунгли и выхожу к первым кострам. Дождь загасил их и они еле дымят. Накладываю сухих сучьев и толстых стволов, раздуваю. Когда вспыхивает пламя, кладу сверху гнилушки. Два костра поднимают к небу столбы бело-сизого дыма. Ветер наклоняет их, прижимает к земле, кидает из стороны в сторону.

— Самое хорошо, — думаю я словами Иллариона Петровича. — Как мошка погонит оленей, они непременно придут на такой дымокур.

Бегу дальше, восстанавливаю еще два костра, наконец, встречаю Александру Михайловну. Она стоит на берегу и зовет оленей:

— Тех… тех… тех…

Олени уже на островке между левым и правым берегом.

— Тех… тех… тех… — кричит Михайловна, произнося это слово как-то по-своему неразличимо, и стучит при этом погремушкой на рукавице из оленьей кожи. Еще раньше, когда мы спрашивали о назначении такой погремушки, Илларион Петрович уверял нас, что олени всегда идут на ее стук. Но сейчас между нами река, она шумит как добрый паровоз, вряд ли олени слышат стук погремушки. Тем не менее животные все-таки подходят к нашей протоке. Некоторое время они всматриваются в берег, потом первый олень — вероятно вожак, вступает в воду и кидается вплавь.

Олень — удивительно стадная скотина. Я еще раньше замечал: стоит одному из них подняться от дымокуров и пойти в лес, как тот час же остальные, один за другим, словно соблюдая какой-то черед, или старшинство, идут за первым. А если первый, искусанный мошкой, кидается к дымокурам, остальные несутся за ним все так же соблюдая непонятный нам черед. И здесь на переправе произошло то же самое: за первым оленем вступил в воду второй, за вторым третий и вскоре все стадо оказалось в воде. Течение подхватило их, стремительно понесло вниз. С берега казалось, река сносит невесть откуда упавшие на воду рога. Но плавают олени хорошо. Протока не широка. Вот они уже на нашем берегу, отряхиваются, позвякивая боталами, подходят к дымокурам. Александра Михайловна начинает их ловить, но олени держатся настороженно и убегают в чащу.

Спрашиваю: — Пойдете их искать?

Отвечает: — Сами придут…

Александра Михайловна плохо, очень плохо говорит по-русски. Но задача наша ясна: в лесу — а такой как раз был в том месте, где переплыли олени — надо развести два-три дымокура и обставить их жердями, чтобы олени не вступили в огонь или горячую золу. Мы так усердствовали в создании дымокуров, что через несколько минут уже нужно было их тушить во избежание лесного пожара.

Затем возвращаемся к палаткам. Дождь прошел и как будто бы начало проясняться. На косе, которую мы оставили, мигает желтое пятнышко костра. Мы полагали, что старик переночует в зимовье, но он предпочел берег. Что делать? Как доставить его сюда? Хорошо, если погода улучшится и вертолет прилетит, а если нет? Придется снова перебрести на остров — с нашей стороны это как будто не сложно — перебросить на тот берег веревку и пусть Илларион Петрович, страхуемый с нашей стороны веревкой, все же попытается перебрести рукав, отделяющий остров от правого берега.

Алла зовет ужинать и мы вспоминаем, что второпях не оставили Иллариону Петровичу продукты. Глотаю пшенную кашу, а в горле ком. Как быть? Как быть? Как переправить старика на наш берег? Если вертолет не прилетит, — думаю я, — то мы с Лешей обвяжемся веревкой и полезем в реку искать брод. Старик на том берегу безо всего…

Я заснул, но часа в два ночи снова проснулся. По крыше палатки стучал дождь. Иногда парусина освещалась отблеском молнии, но грома я не слышал. Дождь то припускался сильно, то стихал и я, как будто богу молясь, думал каждый раз… «Это последний порыв, завтра утром будет ясно».

Крыша палатки светлела. Уже можно было разглядеть стрелки часов: — «Десять минут пятого»… «Без четверти пять»… «Четверть шестого»… Я ни о чем не думал, ничего не хотел, — я ждал. Ждал, когда пройдет ночь и утро ответит мне: «Да!» или «Нет!». Впрочем, к шести часам утра я уже знал: «Нет». Дождь не прекращался, а когда он поутих — это было в девятом часу, — все равно серая низкая облачность закрывала долину, сидела на склонах гор, ничего не было видно не только с самолета, даже с земли.

Надо было снова налаживать связь с Читой и Чарой. Радиостанцию по техническим причинам надо было ставить на открытом месте, то есть почти там, где садился вертолет. Леша еще с вечера натянул антенну, сейчас надо было ставить палатку и в ней аппаратуру, но нас беспокоил уровень воды в Сюльбане. Медленно, но неодолимо вода заливала отмель, подбиралась к вещам, а протоки между островами превращались в бурные потоки, мало чем уступающие основному руслу. Но старик сидел на том берегу. Уже сутки как он ничего не ел. Шалаш, что он себе построил, вряд ли спас его от дождя, значит одежда на нем мокрая. Когда наладится погода, никто не знал, а, следовательно, никто не мог сказать, когда прилетит вертолет. Надо было что-то предпринимать и единственно реальным действием, как нам казалось, было обвязаться веревкой и пройти через протоки на остров. Оттуда веревку моно было забросить на правый берег Сюльбана, а если старик и убоялся бы бродить даже со страховкой, то, по крайней мере, мы могли перебросить ему продукты.

Мы взяли веревку, сизельский канатик, легкий и прочный, предназначенный как раз для спасательных работ. Взяли две банки мясных консервов, банку сгущенного молока, сухари и пошли искать брод. Ближайшая к нам протока была самая мелкая, мы вошли в воду и побрели. Брести приходилось по-вдоль русла, так как у берегов было глубоко и течение несло очень сильно. Но, дойдя до переката, где вода поднималась чуть выше колен, мы почувствовали, что дальше пройти не сможем. Уже на этом перекате мы с трудом держались на ногах. И обратно, вверх по течению, двигаться было необычайно трудно. Опираясь шестами и осторожно, по одной переставляя ноги, мы, наконец, выбрались на то место, откуда предприняли попытку брода. Наша спасательная эпопея потерпела неудачу в самом начале.

Снова встал все тот же вопрос — что же делать?

У каюра было две собаки — Тайга, сильный и злой пес, и Найда, собака поменьше ростом и, если так можно выразиться, с более мягким характером. Быть может одна из них переправит продукты на тот берег?

— Найда, Найда… — Зовет Александра Михайловна. Собака прижимает голову к земле, смотрит на хозяйку покорно и испуганно. Рука Александры Михайловны опускается к ней на загривок. Найде привязали на шею банку сгущенного молока и попробовали перегнать на другой берег. Но, как только Найду кинули в воду, она сейчас же возвратилась обратно. Мы подбежали к ней. Собака даже не пыталась убежать. Она только припала к земле и так дрожала, что мы без слов сняли с нее банку с молоком и отпустили.

А вода в Сюльбане все прибывала. Моросил мелкий дождь. Ни какой надежды на улучшение, ни какой надежды на выход из создавшегося положения.

Пока суть да дело, я распорядился перенести все вещи на сравнительно более высокую террасу, туда где мы раскладывали костры-дымокуры. Потом мы приступили к тому, что собирались делать с самого начала — расчистили место между камней, поставили палатку-маршрутку и Леша установил в ней рацию. Тщетно посылал он в эфир позывные. Ни какого ответа ни из Чары, ни из Читы. Только один раз над головой, за облаками прогудел мотор то ли самолета, то ли вертолета. Каюр истошно кричал что-то с противоположного берега. Мы вышли к нему и увидели, что он мастерит плот. Допустить, чтобы он попытался переплыть Сюльбан на двух бревнышках в такую сумасшедшую воду, было совершенно невозможно. Я кричал ему, чтобы он не смел плыть, что за ним должен прилететь вертолет, что мы еще попытаемся забросить ему продукты.

— Я голодный, — отвечал каюр, но плыть не стал.

Леша сам в прошлом году оказался однажды подобно каюру на необитаемом острове, где просидел 18 часов без пищи и без укрытия. Теперь мы вспомнили опыт спасательных работ и решили повторить их. Тогда на остров был брошен камень с привязанной к нему леской. За леску Леша вытянул веревку, а на веревке лодку. Сюльбан был шире той протоки, что отделяла в прошлом году Лешин остров от берега, и добросить да каюра камень рукой мы не могли. Тогда Леша соорудил рогатку. На резину был использован терапевтический бинт — резиновая лента-жгут. Сначала Леша перебросил каюру камешек с запиской. Камешек перелетел через речку легко, но каюр его не нашел. Тогда Леша перебросил вторую записку. Каюр поднял ее. В записке сообщалось, что он должен подождать вертолет, который сядет на отмель на обратном пути, а сейчас мы ему перебросим камешек с леской, за которую он вытянет поплавок с продуктами. В знак того, что он понял нас, мы просили его помахать накомарником.

Каюр долго читал наше письмо. Вот он поднял руку к накомарнику; нет, это он отгонял мошку. Вот еще раз поднял руку и опять не для сигнала. Потом, не глядя на нас, он снова направился к плоту. Не прочитал.

Мы снова начали ему кричать и уже без предупреждения попробовали забросить на тот берег камешек с леской. но, свободно долетавший до противоположного берега, теперь, когда к нему, была привязана леска, камешек неизменно плюхался в воду. И чем дольше мы пытались забросить туда камешек с леской, тем дальше от того берега он падал. Наконец, нам стала ясна бесперспективность и этой попытки. Шел уже четвертый час. Примерно в третьем часу небо стало проясняться и сейчас оно было уже почти синим. У места, где Леша стрелял из рогатки, собрался весь наш отряд, прибежали даже собаки. И тогда мы снова решили послать на тот берег Найду. На этот раз Александра Михайловна подала дельную мысль: пусть Илларион Петрович позовет Найду сам, быть может она пойдет на голос хозяина.

Найде снова привязали на шею банку сгущенного молока, но теперь мы не стали загонять собаку в воду силой. Мы только держали ее, показывая на противоположный берег; хозяйка легонько подталкивала ее сзади, а Илларион Петрович, уведомленный нашей запиской, звал:

— Найда… Найда… Найда…

Умная собака, чутко насторожив уши, смотрела на тот берег. Вот ее сопротивление ослабло. Она вошла в воду. Течение, а поток усиливался прямо на глазах, подхватило ее и понесло. Струя била как раз в наш берег и отплыть Найде было очень трудно. Одно мгновение она даже хотела вернуться, но тут мы зашумели на нее с берега, замахали руками, стали кидать камни. Найда решительно повернула и поплыла к старику. Но «поплыла» не то слово. Она старалась пересечь реку напрямик, а ее стремительно несло речным потоком. Несло боком, по течению, и через минуту она уже была так далеко, что мы не могли сказать куда плывет: туда или обратно. Вот ее вынесло на перекат. Голова собаки мелькнула в бурунах и исчезла. Появилась снова, опять исчезла. Выплывет или утонет? А если выплывет, то где?

Я потерял ее из вида и щемящее чувство безвозвратной потери овладело мной, но Леша вдруг воскликнул:

— Вон она! На том берегу.

Илларион Петрович шел к собаке, а Найда бежала ему навстречу. Вот он наклонился к ней, отвязал посылку.

Мы облегченно вздохнули: сегодня он немного поест, а главное, найден способ переправы продуктов.

Мы стали звать Найду, чтобы послать ее вторично, но собака и не помышляла о возвращении.

— Найда больше не хочет, — как о человеке сказала о ней Александра Михайловна.

Попробовали послать на тот берег Тайгу, но пес в воду не пошел, побоялся. Грозный и неприступный в другие дни, он сейчас представлял жалкое зрелище: трясся мелкой дрожью и скулил.

А бояться было чего. Уже утром, при попытке перебрести протоки Сюльбана, мы не узнали их, настолько с вечера поднялась вода и изменилась обстановка. А теперь утренний поток казался нам маломощным по сравнению с той водой, которая катилась сейчас, в пять часов вечера, по Сюльбану. Мутно-белесая, бешеная вода неслась мимо нас с такой же неукротимостью, как июньский паводок на Витиме. Только скорость ее, вероятно, была еще больше, так как уклоны Сюльбана были круче. Вода поднималась прямо на глазах, уже затопила половину отмели, на которой находился Илларион Петрович. Уже залило место, где мы выгружались на этой стороне, и медленно, но верно подступала к палатке с радиостанцией. Вода появилась и в ложбинах-протоках между радиостанцией и нашими палатками. Оставаться здесь было рискованно, а ночевать просто опасно. Пришлось свернуть лагерь и перенести вещи и радиостанцию на террасу к дымокурам, куда был вынесен до этого весь груз не первой необходимости.

И когда мы поставили лагерь на этой террасе, в лесу, натянули заново антенну, я, вдруг, успокоился. «Завтра прилетит вертолет и все будет хорошо, все наладится», — подумал я.

В случившейся беде мы не могли оставаться одни, нас тянуло друг к другу и в этот вечер, лежа на новом месте, мы долго разговаривали — обо всем — и нам было легче.

В 6 часов утра на следующий день мы уже установили связь. Чистое небо и темные полосы по краям отмелей свидетельствовали о том, что погода установилась, а вода спадает. Нам надо было в первую очередь выяснить место нахождение вертолета и потребовать его скорейшего возвращения к нам. Еще вчера я написал радиограмму: «Потапову. Терпим бедствие. Каюр противоположном берегу голодный и без укрытия. Вода Сюльбана поднялась еще выше. Попытки перебрести протоки целью доставить каюру продукты кончились неудачей. Прошу срочно, сегодня прислать вертолет Балбухту. Жду ответа». Поначалу нам повезло, мы услышали голос радиста с Многообещающей Косы и связались с ним, но ответ его нас не порадовал. «Вертолет вчера улетел в Мую, — сообщил радист. — Где он сейчас не знаю».

Так вот значит чей гул мы слышали вчера над собой. Надо же быть такому свинству. До прилета и после отлета вертолета погода исключительная, а именно тогда, когда он должен был обслужить нас — и в одну сторону и в другую — погода была дрянь.

Пробуем связаться с Чарой. Я пишу новую радиограмму. «Потапову. Терпим бедствие. Вертолет улетел, не завершив работу. Правом берегу остался каюр третий день без еды и укрытия. Срочно, сегодня пришлите вертолет зимовье Балбухта на реке Сюльбан. Жду ответа».

Нас не слышат. Чара вообще никого не слышит. Червякова зовет и Орлов — радист партии Алешко. Он зовет его, как и мы, с утра, настойчиво и тревожно. Переговариваемся друг с другом. Мы сообщаем ему о нашем бедственном положении и просим, если у него будет связь, сообщить о нас. Потом связываемся с Иконниковым — радистом из отряда Перфильева. О вертолете он сообщить ничего не может, а о Червякове говорит, что его нет в Чаре, куда-то улетел. Потом он сообщает неофициально, что у Алешко тоже какое-то «ЧП», кажется больной.

Положение — хуже некуда. Ни вертолета, ни связи. Продукты истощаются, ведь в это время мы полагали быть на Леприндо, там и оставили нам продукты во время первого прилета вертолета. Старик на той стороне уже не поднимается. Мы долго кричим ему, чтобы он позвал Найду, переплывшую на наш берег, ответа нет. Обида это или у него истощились силы?

Завтракаем скромно. Я говорю Алле, что надо экономить продукты.

— Ну, да, — соглашается она, — мы же сейчас не работаем…

А я чувствую такую усталость, которая не сравнится ни с одним из рабочих дней. Мне не хочется есть. Я не могу спать. Кажется сейчас, впервые за мою жизнь, я принял бы что-нибудь успокоительное.

В час дня снова звали Червякова — ни звука в ответ! Со злости решил: «Все-таки радиослужба наша годится только, чтобы принимать сводки о выполнении плана, да передавать циркулярки».

Леша начал строить плот. Мне пришлось дать на это разрешение. Правда, вода сбыла очень сильно, почти на метр. Поток умерил свой бешенный нрав и походил теперь на все еще многоводную и быструю, но тем не менее обычную горную речку. Сложность переправы, с нашей точки зрения, заключалась теперь в преодолении только стрежневой струи. У правого берега уже образовалась тихая заводь. А если плыть оттуда, то струя будет уже не мешать, а помогать и вынесет к косе, на которую мы высадились с вертолета. Я бы и сейчас, конечно, не решился на это, но что делать? Старик обессилит и умрет с голоду. Приходится рисковать, черт бы побрал всю авиацию, вышестоящее начальство и связь заодно.

Леша относится к переправе, как к приключению и готов плыть хоть сейчас. Но я не автор приключенческого романа. Тот может смело посылать своего героя в «кипящую пучину вод». Судьба героя находится в руках писателя и он знает — с героем ничего не случится. Уверенность автора передается и герою. Он действует смело, решительно, не раздумывая и не сомневаясь. И герой этот — Герой! Он мужественен, смел, силен, находчив. Он способен преодолеть все препятствия — и преодолевает их сам или с помощью автора.

Другое дело — жизнь! Мог ли я послать человека переплыть Сюльбан, когда в этой переправе таился пусть небольшой, но все-таки риск. Конечно, если бы не было другого выхода, если бы риск был оправдан безысходностью положения, если бы Леша был опытным плотогоном — тогда такая переправа была бы возможной и необходимой. Но, в сложившейся обстановке, самым верным, самым надежным, исключающим даже самый незначительный риск, была переправа с помощью вертолета. Мы уже имели случай убедиться как быстро, просто и, я бы сказал, безболезненно, совершил он эту операцию. Не больше часа понадобилось ему, чтобы перебросить на левый берег Сюльбана наш отряд со всем скарбом. Сейчас задача пилотов была еще проще: надо было перебросить всего лишь одного человека.

Мы возвращаемся в Спицино. Последняя надежда — достать катер на Парамском, оказалась тщетной. Теперь остается только одно — отказаться от оленей и просить вертолет для перебазировки на Леприндо.

И снова, как в Спицино, когда я ждал оленей, все мои помыслы сосредоточились возле черного ящичка радиостанции-РПМСки. Ее короткий штырек с уходящим в окошко палатки проводом антенны, блестящие ручки настроек, выпуклые стеклянные глаза-окошки, за которыми бегали «зрачки» градуированных волн, должны были ответить нам — где вертолет? Когда он прилетит? Должны были вселить надежду и уверенность в том, что оставшийся по воле случая на том берегу человек — наш товарищ, наш проводник, наш Илларион Петрович — снова будет вместе с нами, что он не умрет с голода, не простудится под дождем, не пойдет на риск переправы через Сюльбан на плоту из бревнышек, связанных ветками тальника.

Но эфир молчал.

А старик с того берега все кричал и кричал. Так же как и мы желали, чтобы Червяков каждые два часа сообщал нам состояние дел с вертолетом, он хотел знать, что предпринимается нами для его спасения. Ему было легче от каждой нашей записки, хотя во всех них мы писали одно и тоже: «Ждите… Ждите… Вертолет должен прилететь обязательно…».

Наконец в эфире появился Червяков и сообщил, что вертолет возможно прилетит к нам сегодня вечером. Мы вздохнули с чувством облегчения: нас слышат, о нашей беде помнят, о нашей беде знают. А отсюда рождалась уверенность — вертолет прилетит, не может быть такого положения, чтобы человека оставили в беде.

До трех часов дня старик на том берегу лежал без движения, потом он поднялся и стал звать нас. Мы привязали на шею Найде банку мясных консервов и в резиновом мешочке сухари, махорку и спички. Илларион Петрович позвал Найду и она, как и вчера, чутко вслушивалась в его голос. Затем без колебаний вступила в воду и поплыла. Найду сносило, но гораздо меньше, чем в прошлый раз. Старику даже не пришлось идти ей на встречу. Вот Найда выскочила на отмель, подбежала к хозяину, ластится, ложится на спину. Илларион Петрович отвязывает мешочки. Вот поднялся дымок цыгарки — первым делом старик закурил. Вот он сел на бревно, круговыми движениями ножа вскрывает банку с мясом.

Мы повеселели, теперь за старика можно было не беспокоиться. Но вертолет вечером не прилетает. Утром снова вызываем Червякова. На этот раз он отвечает сразу. В Чаре «ЧП» — разбились туристы, пытавшиеся пройти через Кодар. Вертолет занят на из вывозке. Запрашиваю: «Где Потапов?». Оказывается, сидит у Червякова. Я повторяю: «Вертолет или я разрешу переправу на плоту, а отвечать за риск будет не знаю кто». Рассказываю о наводнении. Потапов не включается в разговор, отвечает Червяков: «Вертолет будет первой возможностью. Ждите».

На этот раз, я чувствую, они обеспокоены, как и мы. Связь заканчиваем в приподнятом настроении. Выходим на берег, стреляем из рогатки записку: «Скоро будет вертолет». Сытый и довольный каюр машет нам накомарником — значит он вчера утром все-таки прочитал записку! Леша жалеет о трудах, затраченных на постройку плота и вызывается переехать, «подбросить старику харчишек». Но харчи Петровичу «подбросила» Найда, а вертолет будет если не сегодня, то завтра. Я побаиваюсь верить в это и все-таки верю. Кажется, наконец, я буду спать спокойно. Переправиться на плоту я теперь, разумеется, не разрешаю. Смотрю вокруг и как будто все вижу в первый раз — чудесное место все-таки на Сюльбане у Балбухты. Здесь бы жить и жить.

Хлебная печка

Но мне не терпится уйти отсюда.

День кончается, вертолет опять не прилетел.

На следующее утро Червяков сообщил, что вертолет ушел в спецрейс и будет у нас часов в 9. Назначили связь на 11. В одиннадцать поступило сообщение, что вертолет еще не вернулся. Назначили связь на два часа. Снова не было вертолета. На нашу просьбу слушать нас в четыре, Червяков ответил: «Меня в это время не будет». Назначили связь на 18—30. В небе снова появилось белесое «молоко». Настроение сильно понизилось. Складывалось впечатление, что вертолета не будет как и вчера. А Илларион Петрович с того берега не давал нам покоя. С утра Найда передала ему очередную посылку с продуктами, к вечеру вторую. Найда теперь свободно и даже охотно плавала с одного берега на другой. Во-первых, сильно упала вода; во-вторых, она привыкла и ей, видимо, даже нравилось, так как после каждого рейса мы ее ласкали и кормили.

Но, даже при наличии продуктов, четыре дня одиночества не шутка. Илларион Петрович соорудил лук и стал посылать на наш берег стрелы. На древке стрелы или на бумажке, которую он вкладывал в оперение стрелы, он писал углем, а потом карандашом, который мы ему перебросили, всякие жалобные слова.

Наконец, около 6 часов вечера, уже окончательно разуверившись, что вертолет прилетит, и не в силах дождаться, когда наступит время связи, я пошел бесцельно бродить по лесу. И вот, когда я отошел от палатки на приличное расстояние, мне послышался гул мотора. Надо сказать, что гул нам слышался почти безостановочно. Когда гул слышался выше по реке, нам казалось, что это гул мотора, а когда он доносился со стороны реки, он казался нам человеческим криком. Но на этот раз сомнения исчезли через секунду — это был вертолет. Я кинулся к лагерю со всех ног. Знакомая машина низко пронеслась над палатками, сделала красивый разворот на фоне гор и села на косу просто и быстро, настолько обыденно, словно и не улетала. Из вертолета выскочили двое, один из них побежал помочь каюру, который согласно приличествующему ему положению человека, четыре дня побывавшего на необитаемом острове без пищи и крова, двигался медленно, как больной. Вот его подсаживают в кабину. Отмель обезлюдела. Вертолет взлетел, боком прошел над рекой и сел на нашей стороне. Переправа закончилась.

6. От собственного корреспондента

Леприндо

Чернобаев еще не выключил двигатель и лопасти вертолета гнали навстречу нам тучи песка и пыли, как дверца уже открылась и, поддерживаемый чьей-то рукой, Кириллов высадился на «нашу» землю. Я опасался, что уж на этот раз его ворчанию не будет предела. Но старик выглядел весьма довольным.

— Нишего. Бывает, — сказал он. Ему, видимо, льстило, что ради него прислали такую важную машину и что о нем проявили столько заботы и беспокойства. Он выглядел совсем не больным и усталым, а скорее бодрым и веселым.

— Анатолий Иосифович! — позвал меня Потапов. Я передал каюра с рук на руки Спиркину и Александре Михайловне и снова вернулся к вертолету. Рядом с начальником экспедиции стояла молодая женщина. Она была одета как туристка — в зауженные коричневые брюки, отглаженные и заправленные в чешские ботинки на рифленой подошве. Клетчатая рубашка-ковбойка оставляла открытыми ее руки и шею, что немедленно использовали комары и мошка. Она отмахивалась от них рукой и при этом ее светлые вьющиеся волосы, разделенные на две пряди, вздрагивали смешно, словно куцые косички. Женщина выжидательно смотрела на меня. Но еще прежде, чем я разглядел ее, я увидел, что из вертолета выгружают вещи: спальный мешок и рюкзак, объемистый, новый, поблескивающий желтыми поскрипывающими ремнями.

— «К нам», — подумал я и не ошибся.

— Познакомьтесь, — сказал Потапов. — Представитель местной прессы. Если не возражаете, она пройдет с вами до Леприндо, а там мы ее у вас заберем…

Женщина протянула мне руку и, стараясь вложить в свое рукопожатие твердость мужчины, представилась:

— Светланова Наташа.

— Музис, — коротко ответил я.

В тот момент я думал не столько о корреспонденте, сколько о ее вещах. Они составляли по крайней мере вьюк, а оленей у нас не хватало, не даром же я в предыдущий прилет Чернобаева отправил с ним все не очень нужное имущество. Да и с продуктами у нас было не очень…

— Вы не рады моему приезду? — спросила она серьезно и с какой-то грустью.

— Нет, отчего, — ответил я. — Вот только ваши вещи. Уж из-за них-то у меня будет разговор с Илларионом Петровичем.

Она улыбнулась.

— Это ваш каюр?

— Да.

— Ничего, — сказал Потапов. — Здесь недалеко… Скажите ему, что о нем будет заметка от собственного корреспондента.

И стал прощаться.

И снова стена песка и пыли отгородила нас от реки и неба. Вертолет боком, боком, словно хотел свалиться в воду, снялся с отмели, взмыл кверху и через несколько минут затерялся за вершинами деревьев. А мы остались, окруженные со всех сторон тайгой и горами. Лишь доказательством того, что вертолет действительно только что был здесь, на нашем берегу стояли Илларион Петрович и Наташа Светланова.

— Ну, что ж, — сказал я и поднял ее тяжелый рюкзак. Новенькие ремни при этом заскрипели как зубная боль.

В этот вечер я, против обыкновения, не задержался у костра. После необходимых мер по благоустройству Наташи, я уклонился от ее расспросов и ушел к себе в палатку. Первоначально я действительно хотел подробно и добросовестно рассказать Наташе обо всем, что ее интересовало, но потом, вдруг, почувствовал, что смертельно устал. Это было поистине удивительное ощущение. Казалось бы с прибытием на этот берег Иллариона Петровича тяжесть, давившая меня последние четыре дня, должна исчезнуть. Но получилось наоборот: усталость навалилась на меня как могильная плита. Я был не в силах справиться с ней и поэтому извинился и, сказав, что завтра с утра маршрут, пошел спать.

Но и заснуть я не мог. Я лежал с закрытыми глазами и видел перед собой Наташу. Вот она осторожно, чтобы не запачкать модные брюки, садится на бревно, вот поправляет перевязанные бечевкой косички, вот что-то записывает, низко нагнув блокнот, чтобы на него падал свет от костра. «Кто она?» — думал я. — Зачем приехала сюда? Что знает о нашей работе, что напишет о ней? Ведь каждая статья — это не только изложение увиденного, но и мировоззрение автора, его опыт, совет, которому должны следовать тысячи людей. Есть ли у нее такой опыт или она поделится с читателями только личными впечатлениями? А кому интересны личные впечатления Наташи Светлановой?».

Но к утру мне даже было неловко перед Наташей за мою быть может невольную грубость.

— Извините меня, — сказал я ей за завтраком, — вчера мне было немного не по себе. Но сегодня я готов ответить на все Ваши вопросы.

Она сразу заулыбалась и полезла в полевую сумку за карандашом и блокнотом. Но достала не карандаш, а «вечную» ручку и я начал наш разговор с небольшого наставления.

— Не пишите чернилами, — сказал я. — У нас, геологов, все записи ведутся карандашом, простым карандашом. Представьте себе, что вы упали в воду, или промокли, или книжка просто отсырела. Что будет с вашими заметками?

— Хорошо, — послушно согласилась она и достала карандаш.

— Так что же Вы хотели узнать от меня?

— Прежде всего, как получилось, что ваш каюр остался на той стороне?

Для нее это было забавным приключением, занимательным сюжетом, а для меня событием еще полным страха, волнений, тревог и такого напряжения, что я и сейчас еще не мог освободиться от него, хотя все происшествие перешло из области злоключений в область приключений. Вопрос ее испортил мне настроение. Я ответил нехотя:

— Очень просто. Мой просчет в организации переброски.

— Какой просчет! — вдруг вступился за меня Илларион Петрович. — Олени шума испугались, тут никакой человек не виноват.

Наташа повернулась к нему.

— Вам, наверное, трудно было там, одному?

— Зачем трудно, — с достоинством ответил Илларион Петрович. — Я отдыхал там…

Но, пораздумав хорошенько, добавил:

— Только плохо отдыхал. Есть совсем не могу, все назад идет. Табак прислали — хорошо. Чай — совсем хорошо. Чай попил — в глазах сразу светло стало.

— А ночевали Вы в избушке?

— На берегу ночевал. Шалаш сделал. Костер зажег. В избушке все кто-то ходит, стучит, скрипит. На берегу лучше…

Я поднялся намереваясь заняться подготовкой к маршруту.

Она повернулась ко мне.

— Вы уходите?

— Видите ли… — начал я и запнулся, не зная, как к ней обратиться. — Простите, как ваше отчество?

— Зовите меня просто Наташей, — сказала она и вдруг не выдержала. — И не смотрите на меня так. У вас очень тяжелый взгляд.

— Хорошо, — сказал. — Постараюсь. Но сейчас я хотел только вам сказать, что через полчаса мы должны выйти в маршрут, так что если у вас есть вопросы…

— Да, да. Конечно, — поспешила согласиться она. — Если можете, расскажите, что вы здесь ищете?

Каждый раз, когда я сталкивался с необходимостью объяснить, что мы «ищем», я чувствовал, что попадаю в затруднительное положение. Ведь если рассматривать работу геологов в целом, то безусловно коротко ее можно определить как поиски полезных руд. Но, вместе с тем под этим общим определением скрывалась масса всяких специализаций. Одни искали руды непосредственно, другие выясняли общие закономерности, условия, с которыми связаны месторождения, третьи составляли геологические прогнозы, служили теоретической основой для поисков, хотя сами и не принимали в них непосредственного участия. Вот такой работой и занимался наш отряд. Мы ничего не искали в том смысле, который вкладывала в это слово Наташа. Мы изучали общие закономерности в распределении песков и морен, то есть рыхлых пород, оставленных здесь водными потоками и ледниками в далекие доисторические времена. Это нужно было и для Наминги, но не непосредственно, а косвенно, для решения многих геологических задач, связанных со строительством, т.к. еще Кропоткин писал, что «когда разведочные экспедиции познакомят общество с большей частью Сибири, тогда исследование отдельных областей могут принять более систематический характер, и ученые общества будут знать, куда следует направлять свои силы и средства…».

Пока я все это рассказывал, Наташа что-то записывала, а потом вдруг улыбнулась и сказала:

— Вы, когда рассказываете о деле, совсем другой человек и глаза у вас совсем другие.

И я тоже улыбнулся.

— Ладно, надеюсь, у нас еще будет время познакомиться поближе. А сейчас пора в маршрут…

Обрывы, к которым нам надо было подойти, располагались совсем рядом, но прошло не менее двух часов, пока мы добрались до них. Берег Сюльбана был в диких зарослях. Звенело над головой сумасшедшее солнце. От реки, от травы, от деревьев поднимались дурманящие испарения. А, может быть, мне это только казалось? Может быть, просто после долгого нервного напряжения, я не мог сразу включиться в темп маршрута? Мне было тяжело идти, тяжело взбираться по крутому, заросшему кустарником склону, хотя Наташе и Леше не составляло ни какого труда держаться рядом со мной.

У подножия склона

Но вот и обрыв, высокий и крутой, перекрытый у подножья широким шлейфом осыпей. Этот шлейф резко выделялся крупной желтой полосой на фоне зеленых склонов долины. С высоты обрыва мы снова увидели Сюльбан. Галечные и песчаные острова, крутые скалистые берега, зеленая тайга, синее небо. Но пришли мы сюда не затем, чтобы любоваться красотами природы. Пролетая над Сюльбаном с самолета я видел типичный холмисто-грядовый моренный рельеф с многочисленными озерами километрах в 15 выше Балбухты.

Я достал карту и обратился к Наташе:

— Взгляните, вот здесь, видите, долина расширяется и в ней озера?..

— Вижу, — сказала Наташа.

— На этом участке когда-то была область таяния ледника, — продолжал я. — Мне казалось, что здесь кончается морена и начинается область Муйских песков. Сейчас мы проверим, так ли это?

Но, еще не начиная копать, мы видели, что пески не похожи на Муйские. В них было много мелких валунов. Раскопки подтвердили: да, это были не пески, а валунные супеси, или, иначе говоря — морена, грубообломочный материал, вынесенный с гор ледником.

Признаться, для меня это было неожиданностью.

— Ну, вот, — сказал я Наташе, — наш первый маршрут — яркое свидетельство того, что не все и не сразу может увидеть геолог. Посмотрим, может быть дальше будет что-нибудь получше…

Мы пошли по бровке обрыва, иногда углубляясь в чащу, иногда выходя на склон, но вскоре мы вышли к месту, где валунные супеси кончались. Они были прислонены к скалам и дальше — внизу, в русле реки можно было видеть только галечные острова да каменистые осыпи.

— Все, — сказал я. — Ответа здесь мы не получили. Придется искать другие участки

— Жаль, — сказала Наташа.

— Я уловил в ее голосе незнакомые мне нотки разочарования и переспросил:

— Что жаль?

— Жаль, что я ничего не смогу написать об этом маршруте. Ведь нельзя же писать, что геолог искал и ничего не нашел.

На этот раз пришла очередь спрашивать мне:

— Почему?

— Читателю будет неинтересно.

— Но ведь даже самый неискушенный в геологии читатель не может требовать, чтобы геолог находил все, что ему нужно, с первого удара молотка.

Наташа промолчала. На этот счет у нее, видимо, было свое мнение. Так же как я все время напряженно всматривался в окружающую нас природу, в надежде увидеть там нечто, разрешающее мои сомнения, она присматривалась ко всему, что мы делали, надеясь встретить какой-нибудь романтический сюжет. Наши мысли работали в одном направлении и я не удивился, когда она вдруг спросила:

— А на Леприндо будет что-нибудь интересное?

— Будет, — ответил я.

Я не удивился, потому что тоже уже думал о Леприндо. Я думал о том, что потеряв время на ожидание вертолета, поиздержавшись в продуктах и имея впереди необследованными Чарскую и Каларскую котловины, мы уже не могли позволить себе роскошь отклониться от ранее намеченного маршрута и что, если нас и ожидает удача, то дорога к ней ведет через Леприндо.

Вечером, у костра, когда мы, поужинав, сидели, неторопливо перебирая в памяти обрывки минувшего и думая уже больше о завтрашнем дне, чем о сегодняшнем, она снова спросила:

— Расскажите, пожалуйста, о Леприндо…

Я не бывал на Леприндо, но знал, что в районе озер лежали мощные морены, что в водах озера водится рыба — голец, ряпушка, даватчан — которую можно было встретить только в Байкале. Что на берегах Леприндо проектируется поставить новый город. Но как было рассказать обо всем этом Наташе, рассказать так, «чтобы читателю было интересно».

И вдруг я вспомнил одну историю, которая произошла с нами в Муе. Мы только прилетели туда и впервые собирались пойти в Толмачевское. Дорогу мы, разумеется, еще не знали, и на наши расспросы одна из жительниц Муи сказала:

— Дорога простая. Вот так пойдете, пойдете и выйдете к Толмачевскому… если только не встретите лохматого мужика… — и засмеялась. А дальше мы узнали то, с чего я и начал свое повествование Наташе:

— 27 июня 1957 года, — начал я свой рассказ, — несколько женщин шли по дороге из Муи в Толмачевское. Примерно на полпути им повстречался черный лохматый мужик. Только они поравнялись как земля под ногами вдруг заколыхалась.

Одна из женщин засмеялась: «Ой, бабоньки! Сглазил нас лохматый». Но слова ее были похожи на правду. Верхушки деревьев качались, стволы тряслись мелкой дрожью. Листва с берез осыпалась как осенью, с сосен падали иглы. А с востока, нарастая, надвигался непонятный угрожающий гул…

В поселках, в это время, жители в испуге выбегали из домов. Многие ощущали головокружение и тошноту. Трескались печи и разваливались печные трубы. Звенели стекла, в стаканах колебалась вода.

В реке Муе волны нахлынули на правый берег, лодки и катера получили такой удар, что моторы на них заглохли. Над гольцами поднялось пылевое облако, со склонов сыпались камни, оползала почва.

И, примерно в это же время, за тридевять земель от Муи, на центральной сейсмической станции в Москве, были зафиксированы толчки землетрясения десятибальной силы.

Землетрясение ощущалось не только в Муе. В Киренске работники аэропорта опасались падения радиомачт. В Бодайбо в трехэтажном каменном здании треста «Лензолото» появились трещины и частично обвалилась штукатурка. В озере Орон вода была настолько взмучена, что из кристально чистой превратилась в жидкую грязь — мутная вода шла из озера в течении трех часов. На реке Чара поднялись волны высотой до 1 метра, а в горячем источнике температура повысилась с 42 до 48 градусов. Землетрясение охватило территорию площадью около миллиона квадратных километров, но, вычисленный Иркутской сейсмостанцией, эпицентр этого землетрясения находился в районе озера Намаракит. Это чуть южнее озера Леприндо…

Мне казалось, что я рассказываю необычайно интересные вещи, но Наташа отнеслась к ним довольно равнодушно.

— Так ведь это было давно, — сказала она. — А что можно увидеть на Леприндо сейчас?

— Горы, — сердито ответил я. — Горы.

— Но ведь они не созданы этим землетрясением?

— Нет, разумеется. Но они созданы теми же силами, которые вызвали землетрясение. Ведь когда-то здесь была равнина…

Наташа посмотрела на меня быстро и оценивающе и тут же отвела взгляд.

Но я перехватил его.

— Да, да, равнина, — повторил я. — И не думайте, что горы и равнины такие уж неизменные. Вы слышали что-нибудь о вулкане Перикутин?

— Нет.

— Это было в Мексике, — продолжал я. — В феврале 1943 года на маисовом поле индейца Дионисио Полидо образовалась небольшая трещина. Через несколько минут около ее западной части произошел взрыв и возник небольшой кратер. Сначала из него летели мелкий серый пепел и небольшие «бомбы». А затем стала вытекать лава. Бомбы и лава способствовали образованию вокруг жерла вулкана конуса, который рос непрерывно и к утру следующего дня уже достиг высоты десяти метров. К полудню он увеличился до 30 метров. В 1944 году конус имел уже высоту 400 метров, а в 1946 году — 518 метров. Но интересно еще то, что вулкан не возник внезапно. Более чем за неделю до взрыва на участке индейца отмечались многочисленные сотрясения почвы и толчки, подобные Муйскому землетрясению.

История с заморским вулканом, видимо, произвела на Наташу должное впечатление. Ее интерес к Леприндо сразу возрос. Она стала расспрашивать об озерах, о перемычке, о дороге, которая должна была привести нас на Леприндо.

Я мало чем мог удовлетворить ее любопытство, так как сам еще шел туда впервые. Но о дороге я уже был наслышан. Когда выявились перспективы Наминги, от Витима в Чару был проложен зимник. По льду от Романовки до Нелят шли автоколонны с грузами. У Нелят они сворачивали на Чару и 250 км шли зимней дорогой, той самой, по которой предстояло сейчас идти нам. Это была просека в лесу — и больше ничего. Летом дорогу заливали болота, она ныряла в озера, иногда выходила на Сюльбан. Путнику, вздумавшему пройти здесь летом, не раз приходилось ломать себе голову — как перебраться через неожиданно возникшие на пути скалы или перебрести топкие неприглядные болота?

И все-таки это была дорога. Мы имели возможность познакомиться с ней уже на следующий день, когда покинули живописные места лагеря близ Балбухты и двинулись в долгожданный путь на Леприндо. Солнце снова висело над головой раскаленным шаром. Мошка и комары, которых почти совсем не было на Балбухте, опять накинулись на нас, словно и они едва дождались, когда кончится эта досадная неделя.

Мы шли по дороге, до которой даже сквозь снег дошли и отпечатались колеи машин. На отдельных участках нам встречались то обрывок вконец заржавленной цепи, то поломанный обод колеса, то спутанный клубок проволоки, неведомо для чего оказавшийся здесь и неизвестно почему брошенной.

Гнездо канюков на обрыве

Справа от нас возвышался такой крутой и такой высокий склон, что сразу было видно: в его формировании принимали силы более могучие, чем обыкновенный речной поток. Слева — стремительно катил свои воды Сюльбан. Его загроможденное валунами русло казалось белым от бурунов. Иногда попадались темные «глубинки». Ни на мелком, ни на глубоком месте эту реку нельзя было перебрести. По пути мы миновали несколько избушек-зимовий. Все они были заброшены, запущены, а одно зимовье оказалось даже подмытым — углом оно нависало над рекой. Все свидетельствовало о том, что зимником уже давно не пользовались. Даже местные жители, которые раньше иногда ходили пешком из Нелят в Чару, предпочитали сейчас проделать этот путь на самолете: Чару и Мую связывала авиалиния, по которой раз в неделю совершались регулярные рейсы.

Так мы дошли до участка, где Сюльбан резко отворачивал на север, отделяя Северо-Муйский хребет от хребта Кодар. Река здесь дробилась на бесчисленное количество мелких рукавов, разливалась более чем на полкилометра. Весной и в начале лета на таких участках долго держались наледи, а к осени вода спадала настолько, что большинство проток пересыхало. Эвенки называют такие участки — аян, что означает чистое место. В любое время года Сюльбан здесь можно перебрести пешком.

У Сюльбанского аяна также стояла избушка, обозначенная на карте как «зимовье Перевальное». Около него мы намеревались заночевать, но, еще только выйдя к аяну, наш караван остановился. Мы, как всегда, несколько отстали от него и подойдя поближе увидели бегущего нам навстречу взволнованного Иллариона Петровича. Когда мы сблизились, он взволнованно шепотом прокричал:

— Карабин! Скорей карабин давай…

Карабин был у Леши на плече. Оружие выдавалось нам для охраны имущества и на случай нападения диких зверей. Я решил, что и здесь имело место встреча с медведем.

Илларион Петрович схватил карабин и устремился вперед, мы побежали за ним.

В голове каравана Александра Михайловна сдерживала рвущихся из рук Найду и Тайгу.

— Вон он… — показал куда-то вдаль Илларион Петрович. Я вглядывался как мог, но в зарослях по берегам проток ничего не видел. Вдруг что-то мелькнуло — большое, бурое. И еще два бурых пятнышка поменьше. То было семейство лосей, или, как их называют в Сибири — сохатых. Большая, видимо, была лосиха, поменьше — лосята. Не чуя человека — ветер дул вниз по реке — они спокойно пощипывали травку, обгладывали ветки ивняка.

Сохатуха

Сохатые были довольно далеко от нас. Илларион Петрович, держа карабин наизготовку, пригнулся и исчез в чаще кустарника. И в этот момент, уже ни чем не сдерживаемые, собаки рванулись вперед. Они неслись как две пули, молча и прямолинейно, нацеленные на зверя. Но лосиха вздрогнула, подняла голову и через секунду все рыжее семейство уже неслось в противоположную от нас сторону. Раздался запоздалый собачий лай. Илларион Петрович поднялся из зарослей и заругался по-эвенски. А я все смотрел и смотрел, пока бурые комочки не исчезли безвозвратно в зеленой чаще тайги.

У зимовья Перевального мы покинули Сюльбан и вышли на участок, который, собственно, и следует называть перешейком. Хребты Удокан и Кодар сблизились здесь почти вплотную. И, быть может, именно поэтому здесь, как нигде, можно было почувствовать удивительную силу, раздробившую поверхность земли самым причудливым образом. Особенно эффектным и грозным выглядел уступ Кодарского хребта. Черной громадой он нависал над перешейком и отсюда, снизу, не было видно даже его края. Отроги Удоканского хребта были, в противоположность Кодару, низкими. На них четко различались участки древней равнины, раздробленной и поднятой на различную высоту подземными силами. Эти формы дробления были так свежи, так четки, что казалось, стоит только внимательно прислушаться, и ты и сейчас услышишь сердцебиение Дракона.

Наметанный глаз различал на этом перешейке следы деятельности не только подземных, но и наземных сил. Скалы и невысокие вершины были оглажены льдом, на крутых склонах ледники оставили свои следы в виде царапин и «шрамов», в понижениях между скалами лежала морена. Казалось, что на разбушевавшуюся в земных недрах стихию, на искалеченную поверхность земли здесь умышленно был наброшен ледниковый панцирь.

Краевая часть ледника

Мы шли по перешейку, над которым потрудились лед и пламень. Мы шли по южному берегу озера Малое Леприндо, по самой его кромке, так как уже несколько шагов в сторону начиналась непролазная тайга, густым ковром покрывающая неровную заболоченную морену. Шуршал под ногами гравий. Сильный западный ветер дул нам в спину. Ветер раскачивал вершины лиственниц, а по озеру гнал упругие белогривые волны. Они гулко набегали на берег, а затем с легким шуршанием расстилались у наших ног. Озеро, несмотря на малые размеры, выглядело грозным и величественным.

Малое Леприндо соединялось с Большим Леприндо узкой протокой, на противоположной стороне которой мы разглядели совершенно новенький сруб избы. В кустах противоположного берега протоки притаилась металлическая лодка. Здесь же через протоку был натянут размеченный трос. Все говорило о том, что мы вышли к гидропункту. Но на наши крики — никто не отозвался. Пришлось искать брод. Как водится, он оказался у самой кромки озера Малое Леприндо, там, где берет начало протока. Мы перебрели на левый берег и подошли к домику. Вокруг валялась свежая щепа, в строении виднелись кое-какие недоделки. Домик, видимо, был недостроен и безлюден. На всякий случай, постучав в дверь и спросив:: «Есть здесь живые люди?», мы вошли в комнату.

Две головы безмолвно повернулись навстречу нам, рассматривая группу оборванных, вооруженных людей, неожиданно появившихся на пороге их дома. А мы, также молча и с любопытством, разглядывали хозяев и нехитрое убранство гидропункта: лежанка, застеленная спальным мешком, второй спальный мешок в углу. Железная печка, сделанная из бочки, стол, два табурета, радиостанция.

— Здравствуйте, — сказал я, — Мы с Сюльбана. Кричали, кричали вам за протокой. Решили, что никого здесь нет.

Через несколько минут мы уже были осведомлены друг о друге так, словно работали вместе, по крайней мере, целый сезон. На гидропункте жили сейчас два человека: техник-наблюдатель, он представился нам весьма лаконично — Гоша! Бывший солдат, о чем свидетельствовала его гимнастерка и бриджи цвета хаки. Гоша жил на пункте один: сам проводил все необходимые наблюдения над стоком воды в протоке, сам готовил себе и стирал, сам держал связь с Большим Леприндо с помощью бесхитростной радиостанции «Урожай». Техник-гидролог Валентина Петровна Семенова приехала на несколько дней проверить работу Гоши и проинструктировать его. Ее резиденция была на другом конце Большого Леприндо, там же где стояла метеостанция. Валентина Петровна предложила нам пожить на гидропункте пару дней. За ней должны были приехать на лодке и она обещала, что заодно перевезут и нас. Но мы торопились.

На метеостанции

От поселка Чара все дальше и дальше выдвигались в тайгу форпосты Наминги. Метеорологи должны были обеспечить авиацию надежными прогнозами полетов; геологи — дать рекомендации на дальнейшие поиски медных руд, гидрологи — выявить запасы воды, необходимой будущему медеплавильному комбинату. Гидропункт на Леприндо и был одним из крайних аванпостов гидрометеослужбы, нам еще не известным. А на другом конце Леприндо стояла метеостанция, туда мы и стремились.

Переночевав, мы на следующий день, после сравнительно небольшого перехода, вышли к восточной оконечности озера Большое Леприндо.

На берегу Большого Леприндо метеорологи и гидрологи нашли сухое место для построек, синее небо, широкую лазурь озер. Отсюда они передавали в эфир сведения о погоде, о состоянии и уровне воды в озерах. Они здесь жили.

А для нас Леприндо означало конец Безжизненного перешейка, отдых, баня, быстрый выход в Чару. Не исключено было и то, что вертолет, который обещали прислать за Наташей, привезет почту. Очень бы неплохо!

Лагерь на берегу

Мы поставили палатки у самой воды, там, где покачивались на приколе две цельнометаллические лодки с подвесным мотором «Москва». Эти лодки как бы говорили о том, что можно будет без особых трудностей, я бы даже сказал — с приятностью, осмотреть берега озера. Они наводили на мысль и об отдыхе: тоже не грех после долгого и утомительного пути прокатиться по озеру с ружьем и удочкой или просто так, вдыхая грудью встречный ветер и ощущая скорость, с которой наша планета летит в космическом пространстве. И как венец всех мыслей и чувств было ощущение необыкновенного блаженства: «До чего же хорошо жить на белом свете!».

На каждом привале мы первоначально уже совершенно механически выполняем необходимые работы по организации и благоустройству лагеря. Вырубить колья, натянуть палатки, раскинуть спальные мешки, разжечь костер и вот бурлит вода в котле и на ужин нас ожидают уха и жареная рыба и можно лежать вытянувшись во весь рост на спальном мешке и, не обращая внимания на то, что ноги еще гудят, смотреть на озеро и видеть где-то в затуманенной фантазией дали очертания темного Дракона — а быть может это осевая линия хребта? — который после векового молчания вот-вот зашевелит своим страшным хвостом. Тогда задрожат горы, закачается лес… А как же город? Город будет. Морены и пески слагают надежную противоударную подушку. Надо только выбрать место.

— Можно к Вам?

Это голос Наташи.

— Разумеется, можно.

Как ни хорошо лежать, вытянувшись во весь рост, но положение хозяина обязывает. Тем более, что мы скоро расстаемся и мне уже не придется возить ее тяжелый рюкзак. Я сажусь и выжидающе смотрю на нее: какие еще вопросы она задаст мне напоследок?

Наташа присаживается на край спального мешка. Она снова одета так же парадно, как и в первый день ее приезда, но сейчас это не так бросается мне в глаза. Кроме того, она, кажется, чем-то смущена.

— Вот, — говорит она и протягивает мне стопку написанных листков. — Очерк. О вашей работе. Вы не посмотрите его?

— С удовольствием, — говорю я, а у самого где-то в глубине души возникает то самое гнетущее чувство, которое появилось впервые, когда я увидел ее тяжелый рюкзак.

Она передает мне листки, но не уходит, ждет. Ее, видимо, интересует непосредственная, живая реакция. Что ж, хорошо!

Я читаю: «Вертолет улетел и мы остались одни, отрезанные от мира. Вокруг нас на сотни километров простирались однообразные горы»… А дальше она рассказывала о нас. Мы выглядели в этом очерке подвижниками, мужественными героями сказочной Одиссеи, преодолевающими одни препятствия за другими. Мы переходили через непроходимые реки, поднимались на недоступные горы, открывали то, что еще никому не ведомо. И в то же время здесь не было духа Наминги, ей был неизвестен «Золотой Дракон», она не знала о гидростанциях на Витиме и угле в Кодарской впадине. Она вообще ничего не видела и не знала кроме того маленького отрезка пути, по которому мы прошли вместе, да и его она увидела не так как мы. Заканчивался очерк патетическим призывом — двигаться только вперед!

Я опустил последний листок и увидел ее взгляд. Она выжидательно смотрела на меня и мне показалось, что ей очень хотелось услышать что-нибудь одобрительное. Но я не знал, что ей сказать. Не потому, что очерк написан плохо, нет! Я прочитал его с увлечением. Как ни странно, мне было интересно узнать «личные впечатления Наташи Светлановой», быть может потому, что они касались меня. Но мне не хотелось, чтобы читатель думал обо мне, о нас — геологах — так, как думала и говорила о нас Наташа Светланова. Ее очерк, написанный красиво и увлекательно, по существу был не верен. Он был поверхностным.

— Ну, как? — спросила она, видимо не в силах дождаться конца моих размышлений.

— Ничего! — стараясь говорить по возможности бодро, ответил я. — я бы даже сказал, хорошо. Интересно. Вот только…

Я не знал, как сформулировать свои сомнения и она поспешила мне на помощь:

— Говорите, говорите. Не стесняйтесь.

— У Вас в очерке не все точно, — наконец нашел я нужную фразу. — Вот Вы пишете: «Вертолет улетел и мы оказались отрезанными от мира…». Понимаете, это как-то не совсем так. Ведь мы стояли на большой проездной тропе. С нами были две связки оленей, опытный проводник, мы были обеспечены продуктами и всем, что нам нужно. У нас была, наконец, радиостанция и мы два раза в сутки держали связь с подбазой. Будет нужда, этот самый вертолет прилетит к нам еще. Можно ли говорить, что мы «отрезаны» от мира.

— Но ведь это образ! — возразила она мне.

— Э, нет! — не согласился я. — Во времена Джека Лондона это действительно был образ. Тогда каждый действовал в одиночку на свой риск и страх и был отрезан от мира, если даже и жил в Доусоне. Это было бы образом и сейчас, если бы речь шла, скажем, о таких смельчаках-одиночках как Тур Хейердал. А к нам подобный образ не лепится. Мы работаем на Намингу и за нами следят сотни глаз. Наша работа нужна людям и находится в центре внимания людей…

— Ну, хорошо, — сказала она. — Эту фразу можно отменить. Пометьте ее карандашом.

— Не нравится мне и следующая фраза, — сказал я. — Вы пишите: «Вокруг нас на сотни километров простирались однообразные горы…». Но, помилуйте, какие же они «однообразные»! Разве Вы не видели, что по левобережью Сюльбана возвышается тектонический уступ, то есть крутой склон, образовавшийся в результате деятельности внутренних сил земли (я чуть было не сказал: «в результате сердцебиения Дракона»), а правый берег представляет собой древнюю сравнительно опущенную поверхность — бывшую равнину, по которой некогда сползали ледники? Разве Вы не видели, что одни хребты островерхие, зубчатые, изъедены карами и снеговыми нишами, а другие вытянутые как по линеечке и лишь склоны долины изборождены потоками временных вод?..

— Нет, не видела… — чистосердечно призналась она, прерывая мой, видимо, нескончаемый перечень того, что она должна была увидеть и пропустила.

— А наша работа, конечно, — продолжал я, по-прежнему стараясь говорить мягко, но чувствуя, что с каждой следующей фразой мне это дается все меньше и меньше, — разве Вы пошли бы в геологи, прочитав такой очерк? Ведь в Вашем изложении это работа каторжников. Это непрерывное нечеловеческое напряжение. Все время риск, все время лишения. А ведь на самом деле наша работа полна радости, света, веселья. Трудности и лишения это только одна сторона ее. А другая сторона — радость преодоления этих трудностей, радость познания. Работать от того, что мы не герои-одиночки, а как раз наоборот — члены большого и дружного сообщества людей, которым ты нужен и которые нужны тебе. А так очерк вроде бы ничего. И конец ничего. Звучит призывно.

Насчет конца я покривил душой. Он мне тоже не нравился, но по убитому виду Наташи, по тому, как она перестала мне возражать, я почувствовал, что хватил лишнего. Ведь я сам же говорил, что главное в жизни это радость творчества, это живинка в деле. Не убил ли я сейчас Наташину радость?

Она вздохнула, словно пробудилась.

— Хорошо, — сказала она. — Я еще подумаю…

— Да Вы не слушайте меня, — попытался я восстановить безвозвратно сожженные мосты. — Еще не было случая, чтобы человеку понравилось то, что о нем пишут.

— Я еще подумаю, — сухо повторила она. — Спасибо.

И вдруг, за этим сухим лаконичным «спасибо», я разглядел совсем иную, недосказанную Наташу, которая была много старше той, которую я увидел первоначально. «Ничего-то ты не понимаешь…» — как бы говорила она мне.

А на следующий день прилетел вертолет и забрал Наташу. Я так и не узнал, был ли опубликован ее очерк и если был, то где. Честно говоря, я вскоре забыл о нем, так как очерк этот заслонили новые открытия и трагическая гибель нашего товарища.

7. Забайкальские Кара-кумы

Урочище Пески

Из озера Большое Леприндо берет свое начало река Чара. Свыше ста километров течет она на восток, а затем, подобно Витиму, прорывает горы и выходит на соединение с Олекмой.

Выйдя с Большое Леприндо и следуя за течением реки Чара, мы вступили в Чарскую котловину. Торная тропа вела нас через холмы и гряды морен, через заболоченные площадки речной поймы, через многочисленные ручьи и речушки, сбегающие с гор. К северу от нас по-прежнему возвышалась черная громада хребта Кодар. Его крутые, подчас отвесные скалы поднимались над днищем котловины на высоту до двух километров! С юга тремя иссиня-черными грядами окаймляли Чарскую котловину горы Удоканского хребта. Одна над другой поднимались они, укутанные голубой дымкой, темным барьером закрывая горизонт. Мы шли как бы по дну гигантского коридора и, казалось, что на этой однообразной, окруженной со всех сторон горами, плоскотине ничего иного и не может быть кроме бесконечной мокрой зеленой мари.

Тем разительнее был эффект, когда нам вдруг открылся обширный массив дюнных песков, обозначенный на карте как «Урочище Пески». Это был клочок песчаной пустыни, Кара-Кумы невесть каким чудом очутившиеся здесь, в Забайкалье, среди высоких гор и бесконечных болот.

Пески ослепительно сверкали на солнце. Их поверхность покрывала мелкая рябь, а сами дюны, как желтые волны, пересекали пески — от края и до края. И чем дальше мы углублялись в это песчаное «море», тем выше становились волны-дюны. В центральной части массива они достигали уже пятнадцати метров! Гребни наиболее высоких дюн были острые и легкий ветерок временами над ними поднимал небольшое пылевое облачко, козырьком наклоненное в наветренную сторону.

Пески поражали своей экзотичностью. Они казались живыми. Песчинки под лупой походили на бусинки, до того они бы хорошо окатаны, отшлифованы.

Но первая радость от знакомства с этим поистине как удивительным явлением природы была для меня омрачена мелким, досадным происшествием. Немыслимо представить себе как это получилось, но я вышел на Пески с незаряженным фотоаппаратом. Вернее, аппарат у меня был заряжен, но для съемки оставалось в нем не более 6—8 кадров.

Я шел за караваном и мои горючие слезы жгли песок. Если бы он не перевеивался ветром, я уверен, на месте нашего маршрута зияли бы глубокие ямы. Но именно потому, что я на большей части перехода не мог сделать ни одного снимка, я отчетливо запомнил и как будто накатывающиеся на нас желтые дюны, и цепочку оленей, затерявшихся в ней, как щепка в море; и крутой, как воронье крыло, теневой изгиб песчаного гребня, по которому торопливо карабкается маленькая человеческая фигурка — это Леша Спиркин выбирает точку для фотографирования; и поразительный контраст желтых песков с черным Кодаром; и чахлые редкие кустики, засыпаемые песком; и след многочисленных копыт, уводивший темной полосой по желтому белесому песку на восток, туда, где намечена наша стоянка.

Я шел медленно, не поспевая за быстрым шагом оленей, шел, удрученный своей непоправимой, непростительной оплошностью: ведь о песках я знал давно, видел их с самолета, читал о них. Я давно собирался их сфотографировать и вот на тебе! Не перезарядил фотоаппарат и даже не зарядил новую кассету!

Олени давно оторвались от меня, скрылись за дюнами, и я шел не торопясь, в грустном одиночестве. Четкий след взрыхленного копытами песка вел меня лучше всяких ориентиров. Мне было даже легче идти, не видя оленей. И вдруг, поднявшись на одну из дюнных гряд, я увидел караван. Олени стояли сбившись в кучу, сунув носы друг другу в бока. Иные лежали. Илларион Петрович поправлял вьюки. Леша и Алла сидели на песке разувшись. Их сапоги уже были привязаны к общей поклаже на оленях.

На Чарских песках

«Может быть, что-нибудь случилось?» — подумал я и прибавил шаг. Но оказалось, что они просто дожидаются меня. Илларион Петрович сердился на Лешу и Аллу за то, что они положили свои сапоги на привьючку, как будто оленям от этого стало действительно намного тяжелее, и жалел меня, «старика», который плелся где-то сзади в тяжелых ботинках. Он предложил мне свои ичиги.

Я поблагодарил старого каюра за заботу, но от ичигов отказался, ему они нужны были самому. Но Петрович настаивал. Пришлось уступить. Я сел на песок и стал переобуваться. Но у Петровича нога была, видимо, не больше 36 размера, а я ношу 41-й и даже такая бесформенная и безразмерная «обувь» как ичиги, или, иначе говоря, кожаный чулок, не полезли на мою ногу.

Я еще раз поблагодарил Иллариона Петровича и вернул ему его обутки.

— Тогда, — сказал он, — давай ботинки. Молодые завьючили, не жалеют оленей. А ты идешь…

Я отдал ботинки и пошел дальше босиком. Это было невообразимое, удивительное ощущение. В нескольких километрах от Урочища нельзя было ходить иначе, чем в резиновых сапогах, а здесь теплый бархатистый песок нежил ногу, согревал ее, облекая мягко и тепло. Нога отдыхала на песке, как на пляже. Непонятно было — почему рядом нет моря?

Я был очень признателен старому каюру за внимание, но идти в ботинках мне все-таки казалось удобней. Видимо, как городской житель, я не привык ходить босиком и, даже на таких мягких и нежных песках, нога моя чувствовала себя не очень уверенно. Но особенно комичное положение создалось в конце перехода. Караван опять оторвался от меня и увез мои ботинки, а дорога спустилась в лог, поросший травой, кустарником и деревьями. Этот лог был целью дневного перехода. Здесь мы намеревались произвести необходимые раскопки и посмотреть как устроена песчаная толща сверху донизу. Раскопать пески на других участках не представлялось возможным, потому что, хотя дюны Забайкалья и не движутся, как барханы Кара-Кумов, пески сами по себе очень сыпучи. А здесь, на участке логов, природа сама как будто позаботилась о месте для раскопок. Не знаю когда, но из глубины песков выбились на поверхность три ключа. Сейчас трудно сказать к чему приурочены истоки этих ключей. Быть может водоупором им послужила вечная мерзлота, или они поднялись из земных глубин по трещинам, так называемых разломов земной коры, или это просто подземные напорные воды, которые в поисках выхода на определенных участках земных пластов оказались под песками и не затерялись в окружающих пески болотах, так или иначе они промыли в песках глубокие, до пятидесяти метров лога, подобные оврагам. Влага ручьев дала возможность закрепиться на склонах растительности: траве, кустарникам, деревьям, а они, в свою очередь, закрепили склоны логов, не дали пескам осыпаться.

Но идти по оврагу босиком было уже совсем неприятно. Ежась и подпрыгивая от уколов, я ковылял по иглам осыпавшейся хвои, по кочкам, по кустарнику. Наконец лог раздвинулся и в устье его, на небольшой песчаной полянке я увидел наших. Они уже успели развьючить оленей и те, бодро вскидывая рогами, подались на болота, где был для них отличный корм. Илларион Петрович и Леша отправились с топорами за кольями для палаток, Александра Михайловна разводила дымокуры, Алла — костер, на котором должен был свариться ужин. Я нашел свои ботинки, обулся и через полчаса уже, как обычно, площадка приняла обжитой вид: белели палатки, олени, донимаемые мошкой, прибежали и улеглись меж дымокуров, а мы выскребали со дна мисок макароны с мясной тушонкой, любимое блюдо Аллы, потому что его можно было приготовить быстро и без особых трудов.

В цепи человеческих огорчений всегда бывает звено, после которого что ни случись, все уже будет менее огорчительным. После него человеку, обычно, начинает везти. Так, по крайней мере, утверждает Джек Лондон.

Для меня, вероятно, таким переломным «звеном» оказалась история с незаряженным фотоаппаратом, потому что в последующие дни нам выпали две крупные удачи. Утром мы снова поднялись на дюны, но не по логу, а прямо по песчаному уступу, возвышавшемуся прямо над нашими палатками. Песок сыпался под ногами и на месте наших следов образовывались ямки глубиной 20—25 см. Они тотчас же засыпались песком и след превращался в цепочку широких бесформенных лунок, словно прошел не человек, а медведь. На глубине 25 см песок уже был плотный и даже несколько влажный, так что подниматься по уступу было не так уж трудно и сложно.

Шурф на склоне

Когда мы поднимались на гребень, перед нами снова открылось широкое поле желтых песчаных дюн. Они лежали неподвижно, словно кем-то остановленные много веков, а может быть и тысячелетий назад. В ложбинах прятались от ветра деревья, чахлый кустарник и травы-однолетки вылезали иногда на поверхность. Ветер менял рябь на дюнах, но и эти изменения были незначительны и почти не улавливались глазом человека.

Несмотря на то, что вчера мы пол дня шли по этому песчаному массиву, впечатление, которое он производил, казалось таким свежим, словно мы только что увидели его впервые. И действительно, на дюны можно было смотреть бесконечно, как на пламя костра в ночи или на шумный горный поток.

По краю лога мы прошли до участка, где наметили произвести раскопки. Мы шли легко и свободно. Нам было каждый раз как будто внове подниматься на гребни и опускаться в ложбины, смотреть как по нетронутой целине песков отпечатываются наши следы — на поверхности дюн песок лежал более плотно, чем на уступе и след наших рифленых подошв четко отпечатывался словно на морском берегу.

Документация выработок

Склон дюны, который мы наметили под раскопки, был еще круче, чем тот по которому мы поднимались от лагеря, и задернован. Раскапывать его было также легко и приятно. Лопату за лопатой отбрасывали мы желтый крупинчатый песок, метр за метром углублялись в склон дюны. В стенках канавы одна за другой нам обнажались наклонные пласты некогда сыпучих песков. Они налегали друг на друга, образуя причудливую, характерную только для дюн косую слоистость. Но вот лопата вошла в песок, а выбросила какую-то черную пылеватую массу. Наше внимание удвоилось. Осторожно расчищая дно канавы, мы вскрыли горизонт погребенных торфяников. Ниже их лежали серые пески, насыщенные органическими остатками, а еще ниже вновь лежали пески, похожие на те, что мы раскапывали в канаве, но только значительно хуже окатанные. Эти пески продолжались до самого дна лога.

— Ну, Леша, — сказал я, — считай, что нам необыкновенно повезло. Ведь погребенные почвы это надежное свидетельство того, что в процессе накопления песков был перерыв. Тогда, вероятно, была иная климатическая обстановка. На песках произрастала растительность. Какая? — на этот вопрос нам ответят специальные спорово-пыльцевые анализы, а затем климат, видимо, изменился и началось перевеивание песков и формирование того дюнного рельефа, который мы имеем возможность наблюдать сейчас.

Мы произвели опробование песков в канаве и тщательно задокументировали все увиденное, а затем, ободренные удачей, предприняли маршрут к подножью хребта Кодар, где лежали морены. Эти морены были выдвинуты в Чарскую котловину ледниками, спускавшимися с Кодарского хребта, в противоводораздельных участках которого еще и сейчас сохранились небольшие современные леднички. На аэрофотоснимках можно было видеть отчетливые контуры морен, выдвинутых в котловину, и мне казалось, что они налегают на пески, то есть что здесь, у подножья хребта Кодар, мы встретим те самые взаимоотношения ледниковых отложений с песками, которые я надеялся встретить на Сюльбане близ Балбухты.

постройки уранового рудника

Морена, к которой мы держали свой путь, была выдвинута в котловину по узкому глубокому ущелью, которым сейчас протекала речка Средний Сакукан. Некогда в ущелье Среднего Сакукана был гулаговский лагерь и урановый рудник и от западной оконечности Урочища Пески к нему вела довольно хорошо сохранившаяся дорога. Рудник давно уже закрыли и дорога заросла высокой, в рост человека, травой, гати на болотах местами подгнили, мостки через ручьи казались ненадежными. Но, тем не менее, в нашем представлении, это была отличнейшая дорога, каких мы не видели еще со времен нашего отъезда из поселка Муя.

Дорога шла главным образом сосновым бором. Сосны стояли густо сомкнув высокую крону, но золотистые стволы их отсвечивали солнечным светом. И эта золотисто-коричневая кора стройных высоких сосен, и желтый песок дороги, и синева неба, висящая узкой полоской над дорогой, делали наш переход необычайно легким и радостным.

Мы прошли пески, снова, в который раз любуясь их удивительным, неповторимым ландшафтом пустыни, прошли сосновым бором и поднялись на морену. В третий раз на протяжении этого короткого отрезка пути сменился ландшафт. Морена представляла собой скопление крупных холмов и гряд, поросших лесом, местами заболоченных. То там, то тут стали появляться крупные валуны гранитов, а когда мы углубились на значительное расстояние от лобового уступа морены, валуны уже почти сплошь покрывали ее поверхность.

Мостик через речку Средний Сакукан

Дорога вела все дальше и дальше, петляя между холмами, поднимаясь на гряды и вот-вот должна была вывести уже в ущелье. Мы остановились. Нам было достаточно. Ведь мы искали соотношений морены с песками, лежащими южнее, в центральной части котловины, а здесь и дальше к ущелью не было ничего кроме морены. Мы раскопали ее. Морена, как и на Сюльбане была насыщена песком. Вот уже в который раз мы сталкиваемся с подобным обстоятельством. Песчаная морена! Не потому ли в ней так много песка, что ледники, выдвигаясь в котловины или крупные долины подобные Сюльбанской, захватывали лежащие в них пески? Но существовало и другое мнение. Некоторые исследователи предполагали, что пески были вынесены из морен водами тающих ледников, а морены изначально были песчаные. Ответ можно было получить только обнаружив взаимоотношение песков и морен.

Отобрав образцы из морены и произведя необходимые записи мы тронулись в обратный путь. На этот раз мы шли медленнее, тщательно вглядываясь в каждый ложок, каждую промоинку — не обнаружатся ли там искомые нами пески? Но нет, до самого края морены ничего интересного мы не увидели. Но, перед тем как снова выйти на пески, мы снова пересекли небольшой лог, размывающий морену. Через лог был переброшен мостик, только по этой примете можно было его обнаружить, настолько густо склоны лога поросли деревьями и кустарником. Когда мы проходили по направлению к ущелью, мы бегло осмотрели это место, но в зарослях ничего интересного не обнаружили. Теперь, на обратном пути, мы решили осмотреть лог более тщательно. Только на этот раз мы решили осматривать не склоны, а участок прилегающий к логу со стороны дороги. И вот, когда мы продрались сквозь густую и цепкую чащу кустарников, прямо перед собой мы увидели крутой задернованный склон. Удар киркой и из под вывороченной дерновины брызнул песок! Мы торопливо стали углублять расчистку. Да, на лопату все время ложился песок, более тонкий, более мелкий и менее окатанный чем тот, что мы видели в урочище, но тем не менее это были те самые пески, которые мы столь долго и упорно искали.

Стриги «под Котовского»

Мы поднялись вверх по склону. Последние сомнения рассеялись: на песках лежала морена. Мы расчистили их контакт, сфотографировали его, отобрали необходимые образцы… И тут только заметили, что солнце уже садится. А до нашего лагеря было довольно далеко. Но удача окрылила нас. Нагруженные образцами, радостные и довольные, мы пустились в обратный путь. Знакомая дорога вывела нас на Пески. Надвигались сумерки. Пески теряли свой ослепительный блеск, серели и казались еще более обширными, еще более пустынными и безжизненными. Мы шли молча, всматриваясь в наши следы, шли усталые, но довольные. А темнота сгущалась. В небе проступили звезды. Мы не боялись заблудиться, на песках это невозможно, но холодное дыхание пустыни, ночной ветерок, удручающая тишина действовали все-таки угнетающе. Пустыня — не моя стихия. Должен признаться, что ночью в тайге я чувствую себя гораздо спокойнее. Поэтому, когда вдали мы разглядели вершины деревьев, поднимающиеся над краем знакомого нам лога, мы вздохнули с облегчением — дом был близко.

Не спускаясь в лог, мы повернули и пошли вдоль него к тому уступу, по которому поднимались в первый день, когда шли на раскопки песков. И вот, с высоты дюнного гребня мы увидели желтое пятно костра. Сверху, с пятидесятиметровой высоты Песков, оно казалось маленьким светлячком среди окружающей его тьмы. Но для нас это был путеводный маяк. Мы смело и быстро спускались на его свет. Песок сыпался у нас под ногами и иногда, чтобы удержаться, приходилось делать немыслимые скачки.

Сибирская лайка

И вдруг громкий собачий лай, несущийся нам навстречу, и окрик:

— Моряк! Назад!

Моряк? Наших собак звали иначе. И голос человека чужой, незнакомый.

Мы выходим к костру. Около него сидит Алла и рядом с ней незнакомый нам мужчина. Он держит за загривок лохматого рыжего пса, который всем своим видом как бы говорит: не подпустить вас к огню не моя воля, но к хозяину лучше не подходите.

Мы рассматриваем нашего гостя. Он не молод. На нем телогрейка, теплые штаны, сапоги. На голове шапка-ушанка. Видно, что человек отчетливо знает, что такое сибирские ночи. Лицо у него простое, глаза спокойные. Обращают на себя внимание черные немного свисающие усы. Мне, почему-то, он кажется забравшимся на Север украинцем, но фамилия у него простая русская — Королев.

Он видимо рыбак и это ему принадлежит рыба, сковородку которой Алла нажарила к нашему приходу. Пока на костре бурлит чайник, а мы очищаем сковородку, завязывается разговор. Королев действительно рыбак.

У костра

— Шел с Леприндо в Чару, — говорит он, — да повстречал вас и решил заночевать. Интересно спросить, откуда эти пески?

Каждый раз, когда я слышал этот вопрос, я чувствовал себя в затруднительном положении. Геологу приходится объяснять процессы и события, имеющие, мало сказать, вековую — доисторическую давность. Дерево может вырасти на глазах человека и человек поверит в то, что деревья растут, даже не наблюдая за их ростом. А поверит ли человек, если я скажу ему, что «растут» горы, течет лед, движутся пески?

А как рассказать людям, что на месте Чарской котловины когда-то была равнина, по которой текли могучие реки, что было время, когда земная кора раскалывалась, как глиняная тарелка, а отдельные куски ее, величиной с добрый хребет, опускались и поднимались; что в этих земных провалах формировались обширные озера, вроде Байкала, а в озерах накапливались огромные толщи песков; как объяснить процессы разрушающие горные цепи, спускающие воды озер и выводящие наружу то, что когда-то было под водой или скрывалось глубоко в земных недрах; как рассказать о деятельности ветра, перевеявшего многие тысячи лет назад эти пески и сформировавшего те причудливые формы, которые сейчас обращают на себя внимание всякого путника, даже если он совершенно чужд пониманию природы.

Но передо мной сидел простой любознательный человек, которого интересовали те же вопросы, что и меня. Я рассказывал ему все, что знал, по возможности упрощая и схематизируя свои представления. И может быть именно потому, что я рассказывал историю песков непосвященному постороннему, но любознательному человеку, у меня самого выкристаллизовывались наиболее простые и наиболее четкие представления, соединялись воедино факты.

— Уже давно, — рассказывал ему я, — люди обратили внимание на то, что пески лежат во многих впадинах Забайкалья. Они описаны в Муйской котловине, Баргузинской, Ципинской, Верхне-Ангарской. Пески лежат и к востоку от нее в бассейне реки Олекмы, и к северу в долине реки Лены. Ни у кого не возникало сомнений в том, что пески отложились одновременно и в каких-то общих сходных условиях. Но, когда и какие силы принимали участие в их формировании, оставалось неясным. Нам кажется, что прав был один из исследователей Азии академик Владимир Афанасьевич Обручев, который высказал предположение, что некогда здесь существовала обширная озерная страна и что пески озерного происхождения.

— А потом, — рассказывал я, — произошли крупные перемены в климате страны. Общее похолодание, захватившее всю северную часть нашей планеты, и поднятие крупных глыб земли на высоту до трех тысяч метров над уровнем моря привели к образованию на территории Забайкалья крупных ледников. Они зарождались высоко в горах, но по мере накопления льда спускались все ниже и ниже, гигантскими белыми щупальцами спрута выползая в котловины. Здесь они захватывали лежащие у подножья гор пески, а нередко и перекрывали их, так как глетчерный лед, по существующим в природе законам, ломает и крошит наиболее твердые, сопротивляющиеся напору льда породы и обтекает мягкие податливые.

А потом ледники снова отступили в горы, растаяли, а на их месте остались груды камней и песка, вынесенные с гор или захваченные ледником по пути его движения.

— Значит, здесь изначально было озеро, — подвел итог Королев.

— Да, — подтвердил я. — Первоначально было озеро. Потом воды прорвали окружающую их цепь гор и озеро осушилось. А связанные с ледниками ветры перевеяли поверхность песков.

— А когда здесь жили люди? — снова спросил Королев.

— Люди?

— Да. Ведь на песках жили древние люди.

— Кто это Вам сказал?

— Тут прилетали на вертолете из Московской экспедиции, также вот пески осматривали. Они и нашли. Стоянка, говорят, была древнего человека. Кремневые палочки нашли, тоненькие, трехгранные…

— Нуклеусы?

— Не знаю, только много их было этих палочек. Еще черепки посуды. Сам видел.

Я даже встал от волнения.

Нуклеусы — это остатки кремневых обломков, из которых в каменном веке отбивались или отжимались пластины для изготовления каменных орудий. Если тут же были черепки посуды, значит это конец каменного века, так называемый неолит.

— А Вы не знаете, где они были найдены?

— На песках. А точно не могу сказать.

Королев сам не подозревал какой важности он сейчас сделал мне сообщение. Неолитическая стоянка на песках свидетельствовала, что их перевевание кончилось по крайней мере 4—5 тысяч лет назад, то есть вместе с окончанием ледникового периода. Пробы, которые мы взяли из погребенных торфяников, после соответствующей обработки в лаборатории, позволят нам определить время, когда начался последний этап перевевания. Вот если бы еще в нижних песках найти какие-нибудь следы, указывающие на их возраст, загадку урочища Пески можно было бы считать решенной полностью.

Было досадно, конечно, что неолитическую стоянку обнаружили не мы, а другие, но поскольку эти люди были из нашей экспедиции, я мог рассчитывать по приезде в Москву, а может быть и в Чару, получить все интересующие меня материалы и сведения. Значит, скорее в Чару!

Костер уже прогорел, Алла давно ушла спать, пора было ложиться и нам. И мы тоже разошлись по нашим палаткам, договорившись, что завтра утром выйдем вместе. И хотя я сильно устал и заснул быстро, едва коснувшись головой спального мешка, и спал крепко, я помню, что меня не покидало счастливое чувство удачи, которую нам принесли Забайкальские Кара-Кумы.

8. Чара — Калар — Наминга

База геологов в поселке

Поселок Чара — это ворота Наминги. Шестьсот километров непроходимого Витимского плоскогорья и высокие вершины хребта Удокан отделяют Намингу от Читы и Великого Транссибирского тракта. Не меньше и не легче путь и на север от Наминги — к резиденции золотопромышленной Лены городу Бодайбо. А главное — Наминга расположена в ущелье, кроме вертолета там не сядет никакая летательная машина.

А Чара стоит в котловине. Она стоит на широкой речной террасе, удобной для аэродрома. И такой аэродром построен. Авиалиния оказалась самым удобным, самым надежным и, как это ни странно, самым дешевым видом транспорта, способным обеспечить Намингу самым необходимым.

Для геологов окрестности Чары также представляют большой интерес. У подножья гор здесь лежат морены, такие же как на Леприндо и Среднем Сакукане, на склонах Кодара имеются угленосные породы, предполагается, что уголь можно найти и на дне Чарской котловины.

Мы полагали задержаться в Чаре на несколько дней, но обстоятельства сложились иначе. И обстоятельства эти были прискорбные. Мы вошли в Чару теплым солнечным днем с мыслями о бане, о кино, о письмах и газетах, так как тот кто подолгу оторван от дома, от людей знает, что ничего нет желаннее письма и свежей газеты. Мы прошли по окраинным улицам, которые иному столичному жителю кажутся и не очень красивыми и не очень чистыми, с удовольствием простучали каблуками по деревянным тротуарам и подошли к нашей базе, расположенной на улице имени Гагарина.

Двор базы был огорожен забором. Здесь строился новый склад, длинный и узкий, похожий на конюшню. Сиял свежими досками новенький гальюн, двери которого были почему-то заколочены поперек широкой доской. Во дворе грудой лежал тес. Кладовщик и длинный остриженный наголо парень, в котором не трудно было угадать студента-практиканта, разматывали толстую капроновую веревку. Здесь же стоял Червяков. На нем была красная выгоревшая рубашка и потемневшие от машинного масла штаны. Казалось, он не раздевался со времени приезда в Чару. Червяков стоял ко мне спиной и не видел, как я подошел к нему.

— РСГТ, РСГТ, — сказал я. — Здесь РНЖУ.

Это были позывные, которые въелись в мое сознание со времени Балбухты. Червяков обернулся, посмотрел на меня без улыбки.

— Какие новости? — спросил я.

Он кивнул мне и мы прошли с ним в комнату. Здесь было прохладно и спокойно. На столе чернели ящички радиостанции, на стене висела полка с клетками для радиограмм каждой партии.

Радиограммы! Они были адресованы не мне, но от одной из них меня охватило ознобом. «Девятнадцатого июля в маршруте погибла Белянко Людмила Николаевна…».

Люда Белянко! Жена Саши Вишневского! Мгновенно в памяти моей возникли они оба. Люда — сухонькая, с маленьким лицом, старомодным пучком на затылке и острыми пронзительными глазами. И Саша — педантично аккуратный, причесанный, с ясными серо-голубыми глазами, которые как бы выкатывались из орбит, когда он чему-нибудь удивлялся или возмущался. Мы жили вместе в Чите, перед вылетом в поле. Мы долгие годы дружили и работали бок о бок. Мы были у них на новоселье, два или три года назад, когда он и Люда обзавелись однокомнатной квартирой.

Я почему-то представил себе Вишневского одного в этой квартире… Какого ему будет теперь? И снова мысль: Люда! Как невероятно! Трудно представить себе, что человек, еще вчера живой и теплый, лежит сейчас на дне в ущелье Саку — притоку Кемена — и его не могут даже достать оттуда. Ведь именно для этой цели и разматывают во дворе толстую спасательную веревку. Спасательную! Какая горькая ирония заключается сейчас в этом слове. Кого спасать? Уже поздно спасать… Ее можно только вытащить из ущелья, в которое утром девятнадцатого июля Люда вышла в маршрут, не ведая, что это ее последний маршрут в жизни. Вытащить и проводить в последнюю дорогу в цинковом гробу в Москву… Сколько таких гробов прошло передо мной. В нашей работе никогда не угадаешь, где предел, за которым срыв. Кажется, вот оно обнажение, совсем рядом. Нужно сделать только три шага, или перебрести ручей, или «подскочить» на вертолете… и эти «три шага» оказываются последними. Остается только карточка по технике безопасности, в которой ты расписался.

Эти новости настолько ошеломили меня, что мои собственные дела — важные, неотложные, первоочередные вдруг стали маленькими, чужими, далекими. Для меня сейчас важнее всего было получить ответ на два вопроса: как достать тело Люды? И как утешить Вишневского?

Червяков тоже был под впечатлением случившегося…

— Когда Владимиров передал мне это рдо, — сказал он, — я даже сразу не понял, кто это. От одного слова «погибла» меня бросило в дрожь. И Владимиров передавал, чувствовалось, что у него руки трясутся…

Еще бы! Смерть товарища — страшная штука.

Но жизнь сильнее смерти. Червяков уехал в порт (и я с ним), затем в милицию, комхоз… Прошел день. В шесть часов вечера в аэропорту состоялась планерка. Одиннадцать экспедиций, работавших на Намингу, ежедневно предъявляли свои заявки на вертолет. В связи с чрезвычайным происшествием на следующее утро вертолет был безоговорочно предоставлен нам. Нужно было срочно доставить в партию Вишневского сто метров толстой капроновой веревки.

Я намеревался первоначально пройти в Каларскую котловину по долине реки Кемен, дорогой, которая соединяла Чару с Намингой. Но Саку, где произошло несчастье, было одним из верхних притоков Кемена. После того, как вертолет доставит веревку Вишневскому, ему ничего не стоило высадить меня в районе предстоящих работ. Пока олени подойдут туда, я мог работать с партией Федоровского. Это был чистый выигрыш во времени, но решать надо было немедленно. И я решил — летим!

Вертолет и на этот раз вел Чернобаев. Мы шли на Саку, на сброс веревки, и поэтому летели низко, не набирая высоту. Для геолога полет это тоже работа, особенно когда летишь на небольшой высоте и можно рассмотреть в деталях интересующий тебя рельеф. И в этом полете я увидел, что днище Чарской котловины не такое уж плоское, что оно все состоит из более возвышенных бугорков, которые обтекает зеленая полоса брошенного русла Чары. Когда-то она широко меандрировала по дну котловины. Бугорки, это своего рода островки, которые она обтекала или размывала. А современное русло Чары уже врезано в ее собственную пойму, спрямлено, относительно, конечно. Под нами проплывала заболоченная, зеленая, поблескивающая лужицами и старицами плоскотина Чарской котловины. Ее монотонное однообразие нарушали лишь сначала небольшие островки желтых песков, затем (ближе к Удокану) появились высокие гривки, имеющие, видимо, в основании коренные породы. Они четко протягивались в северо-западном направлении, погружаясь под наносы где-то близ урочища Пески. А по этим островкам и гривкам пролегала автомобильная дорога. Я намеревался пройти ею в Намингу, а получилось, что пойду по ней обратно в Чару. Сверху было удивительно смотреть на эту широкую по сравнению с горными тропами, непрерывную полоску, которая вела через болото вглубь гор. Дорога была проложена по наиболее возвышенным и сухим участкам котловины, в обход больших болот, а мы летели напрямую и вскоре я потерял ее из виду.

Другая картина привлекла наше внимание. Перед нами возвышался первый уступ хребта Удокан, в который врезались глубокие и сравнительно с горами узкие долины. Они врезались вкрест простиранию гор, были плохо освещены и казались устрашающе тесными черными ущельями, врезанными в солнечную поверхность уступа. У выхода долин с гор четко вырисовывались обширные дуги конечных морен. Мне показалось, что, как и на Среднем Сакукане, они налегают на пески.

Вертолет пролетел над тесной долиной Кемена и приблизился к ущелью Саку. Он летел так, что скальная бровка каньона была выше нас. Склоны долины реки Саку казались нам с вертолета совершенно отвесными. Они были расчленены мелкими боковыми водотоками от чего имели форму ребристой поверхности и тесно подступали к вертолету с двух сторон. Чернобаев не рисковал спускаться ниже.

— Знаю я эту Саку, — сказал он. — Мотор чихнет и…

Под колесом вертолета я видел щетину леса, отчетливо, как будто сам сидел на дереве, и вдруг… две палаточки среди камней и леса, на казалось бы совсем неуютном и неподходящем месте. А может быть оно просто показалось мне неуютным и неподходящим в силу сложившихся обстоятельств.

Бортмеханик привязался веревкой и вынул дверь, именно вынул, а не открыл ее. В стене вертолета образовался широкий проем, на край которого бортмеханик поставил ящик, обмотанный спасательной веревкой. Придерживая его одной рукой, он ждал. Вертолет сделал разворот и прошел над палатками. Я увидел человеческую фигурку: человек стоял и смотрел на нас, задрав голову. Второй человек бежал к палаткам через лес по камням. Кто были эти люди, я не разглядел. Бортмеханик толкнул ящик ногой. Палатки, люди исчезли из поля моего зрения. Вертолет начал набирать высоту. Бортмеханик прилаживал дверь на место. Ветер задувал в проем и ему первоначально не удавалось закрепить дверь как следует, потом щелкнули задвижки, все встало на свое место. Острозубые гребни Саку и Кемена опустились, как бы погрузились вниз под колеса вертолета, и вскоре впереди нам открылась Каларская котловина. Она лежала между двумя хребтами — Каларским и Удоканским, причем склоны этих хребтов были крутые, расчлененные, а у подножья простиралась сравнительно обширная плоскость, затаеженная и, как мы полагали, покрытая древней мореной. В это коренное и прикрытое мореной днище котловины были врезаны на 200—300 метров долины реки Калар и озер Амудиса. Особенно выразительна была последняя. Это была широкая троговая долина, в днище которой длинной цепочкой лежали озера. Они были наполовину еще покрыты льдом и на отдельных льдинах можно было разглядеть отчетливо сохранившиеся следы зимней автомобильной дороги. А за озерами к востоку вновь простиралось унылое однообразие зеленых болот. И вдруг — белые палаточки, дымок костра, фигуры людей. Наши!

Полевой лагерь геологов

Палаточный городок геологов стоял на небольшом галечниковом мысочке, ограниченном с одной стороны озером, с другой — протокой. На этом мысочке была расчищена полоса метров 130 длиной и когда-то на нее садились самолеты типа «ПО-2». Потом этот аэродром закрыли и последние годы он служил посадочной площадкой только для вертолетов.

Мы еще не начали выгружать свои вещи, как вокруг нас уже собрался круг. Прилет вертолета в геологическую партию — всегда большое и радостное событие. Прибывают продукты, снаряжение, почта. Все обитатели лагеря прибежали встречать нас. Пришел и начальник партии Валентин Федоровский. Получив пачку писем и газет, он спросил:

— И это все? Мы заказывали около тонны грузов.

— С вертолетом сейчас очень плохо, — сказал я. — В Чаре сидят представители одиннадцати экспедиций и вертолетчиков буквально рвут на части. А тут еще больше недели не было погоды. Мне сказали, что к вам собираются послать самолет на сброс.

— Да, — подтвердил Федоровский. — Мы на всякий случай уже и место расчистили, здесь, за лагерем, на болоте…

Мы прошли к палаткам, а там началось, как обычно при встрече: «Что у Вас?..», «А как Вы?..»

Почту привезли

Мы рассматривали карты, обменивались впечатлениями, делились открытиями, предложениями, сомнениями.

Каларская котловина играла существенную роль в планах Наминги. Здесь, в районах озер Амудиса и левобережья верховий реки Калар, геологи обнаружили залежи каменного угля. На месте первых угольных шахт и карьеров уже возник поселок, названный по имени специализации поисков — Угольным. Но закономерности распространения угленосных пластов еще оставались для разведчиков невыясненными. Эту задачу должна была решить партия Федоровского. В обязанности нашего отряда входили специальные исследования рыхлых пород, выполняющих долину озер Амудиса и покрывающих днище всей Каларской котловины. В решении обеих этих задач угольщики могли оказать нам существенную помощь: у них были разрезы буровых скважин — материал, которым в силу специфики работы, мы не располагали. Федоровский посоветовал мне съездить в поселок и познакомиться там с результатами бурения. Мы уже начали обсуждать детали похода, как вдруг возглас:

— Самолет! — прервал наше совещание.

Мы выскочили из палатки и сначала услышали, а лишь затем увидели зеленого двукрылого «АН-2», который совершенно неожиданно выскочил откуда-то из-за горизонта и летел прямо на лагерь. Он прошел над нами совсем низко и с крутым виражом на правое крыло отвернул в сторону расчищенной под сброс площадки. Мы кинулись туда, но, когда достигли болота, увидели, что самолет развернулся и опять направляется к лагерю.

Мы остановились, чтобы отдышаться.

— Осматривает местность, — сказал я, едва переводя дух. Но в это время от палаток закричали:

— Идет на посадку!

Мы никак не предполагали, что пилот отважится сесть на площадку перед палатками, однако по гулу мотора мы уже сами слышали, что пилот сбавил газ и или присматривается, или действительно решил сесть.

Мы побежали обратно в лагерь и когда выбежали к палаткам, то увидели, что самолет уже коснулся колесами посадочной площадки. Он упал на нас сверху, как ястреб, приземлился точно на три точки и, тормозя закрылками, уже катился нам навстречу.

— Вот это посадка! — только и смог выговорить я.

Самолет докатился до того края площадки, где стояли палатки и кухня и, так как взлететь ему нужно было в обратном направлении — на озеро, сделал лихой разворот…

Я закричал, словно криком можно было предотвратить опасность. Вокруг тоже закричали. Самолет задел крылом за высокий пенек, порвал ткань крыла и сцепление закрылки.

Самолет остановился, не завершив разворот. Открылась дверь и на землю спрыгнули три человека. Они сразу полезли осматривать повреждение.

Мы подбежали к ним. Со стороны трудно было определить размеры аварии. Не будучи авиатором, я не мог знать, серьезное было повреждение или нет, и старался прочитать это по лицам пилотов. Второй пилот — со шрамом на губе — выглядел угрюмым. Вероятно, это был его недосмотр, так как он со своего места должен был следить за правым крылом. Бортмеханик — могучего телосложения брюнет с черной шотландской бородкой — также казался озабоченным. Лишь первый пилот — симпатичный русый парень с такой же, как у бортмеханика, но только светлой шотландской бородкой — улыбался.

— Пустяки, — говорил он. — Однажды мне пришлось возвращаться вообще без крыла. Только, Миша, — добавил он, обращаясь к бортмеханику, — придется нам теперь побриться…

Он теребил светлую бородку, словно ему действительно было жаль расставаться с этим символом безаварийных полетов, а бортмеханик и второй пилот тем временем достали материю, клей, проволоку и стали латать крыло.

Заклеить порванное место не составляло труда, но поврежденные закрылки пришлось намертво прикрутить алюминиевой проволокой и при этом оба закрылка, как на правом, так и на левом крыле, вышли из строя.

— Взлетит самолет без закрылок или нет? — Этот вопрос волновал сейчас всех нас. Ведь площадка была закрыта для посадки даже исправных самолетов.

Когда ремонт был закончен, мы разгрузили самолет, а затем развернули его в нужном направлении. Экипаж занял свои места.

Страшно было подумать, как может взлететь самолет с закрепленными намертво закрылками. К тому же взлететь надо было по ветру. Это обстоятельство, видимо, тревожило и пилота. Перед тем как сесть в самолет, он долго ходил по взлетной полосе, отшвыривал ногой какие-то камушки, смотрел куда-то поверх деревьев. Потом он попросил развести на краю площадки дымокур, чтобы лучше можно было определить направление ветра.

— Может быть, вызвать вертолет с ремонтной бригадой? — предложили мы.

Пилот отрицательно покачал головой.

— Взлетим, — сказал он и, улыбнувшись, добавил: — Лучше попасть под выговор сразу, чем потом.

Но одно дело — желание «попасть под выговор сразу», а другое — возможность. Все мы еще не представляли себе как самолет взлетит с поврежденным крылом, как им будет управлять пилот в воздухе.

Но мотор взревел, набирая обороты, самолет задрожал, стронулся с места, побежал по площадке. Он бежал, бежал, бежал и взлетная полоса, и без того небольшая, казалась нам сейчас совсем маленькой. Самолет никак не мог оторваться от нее. А впереди было озеро и казалось, что самолет сейчас с разбега так и вбежит в него. Но перед самым концом взлетной полосы мы вдруг увидели между самолетом и землей маленький просвет. Оторвался! Да, самолет оторвался от земли, но летел по-прежнему еще очень низко, очень опасно, а впереди, за озером возвышалась крутая стена левого берега и на скорости, которую уже набрал самолет, до нее оставались считанные минуты…

Но пилот положил самолет на левое крыло, сделал над озером крутой разворот и, уже заметно набирая высоту, снова выровнялся и полетел прямо на нас. Покачивая крыльями — знак приветствия — он прошел над лагерем и взял курс на горы. Мы долго смотрели ему вслед, а Федоровский, как бы подводя итог, сказал:

— Пилот экстра-класса!

Я потом узнал, что пилота зовут Анатолием Колесником.

Гул самолета растворился в синем небе и даже чуткое эхо гор не доносило к нам ни звука. Мы вернулись к своим делам.

Хлебная печка

Поселок Угольный располагался на восточном берегу среднего озера Амудиса, а мы стояли у южного конца нижнего озера. Нас разделяло расстояние километров в пятнадцать-двадцать. Первоначально мы решили доплыть до Угольного на резиновой лодке, но когда мы переплыли нижнее озеро, то оказалось, что соединяющая его со средним озером протока очень камениста и плыть по ней на лодке совершенно невозможно. Пройти оставшееся расстояние — около двенадцати-десяти километров по болотам и брести через протоку пешком также было не очень удобно. И тогда решили, что стоит попробовать съездить в поселок на олене.

До этого дня мне еще никогда не приходилось ездить на подобном виде транспорта. Я слышал о нем рассказы, как о транспорте весьма ненадежном. Мои друзья, работавшие в Якутии, рассказывали, что шкура у оленя настолько подвижная, что сползает под седоком со спины на живот; что сидеть на олене весьма сложно; что олень имеет обыкновение ложиться в самых неподходящих местах — болотах или реках на броде; что на оленя трудно сесть, так как он только почуяв седока, уже трогается с места, причем движется вперед как попало, не разбирая дороги. Рассказывали, что управлять оленем трудно, мол стукнешь ему ногой по морде справа, он повернет налево, стукнешь слева — повернет направо. К тому же на эвенкийских седлах для езды на оленях не было стремян… И вообще, добавляли они, олень — тупое животное, дурнее кошки…

Словом, куча всяких препон, хоть и не подходи к оленю. Но тащиться по заболоченной кочковатой дороге, а затем перебродить протоку озера Амудиса тоже было невесело. Я подошел к оленю. Один из каюров Федоровского вызвался сопровождать меня. Он подобрал рослого и спокойного оленя, наладил седло, повязал повод, как узду у лошади, и попридержал оленя, пока я садился.

Мы поехали. Первые несколько минут я сидел в седле не очень уверенно. Это, видимо, было результатом боязни упасть. Но потом я почувствовал, что ехать на олене не сложнее, чем на лошади — на Алтае мы десять лет работали на лошадях. Некоторое неудобство доставляло лишь отсутствие стремян. Но олень шел ровно, спокойно, сидеть было удобно и я вскоре уловил, что удерживать равновесие также совсем не трудно. Обычная посадка на олене идет с согнутыми ногами. Коленями сжимаешь его бока, каблуками подгоняешь, а уздой направляешь, как коня. Для того, чтобы выровняться в седле в случае неожиданного наклона, нужно лишь опустить одну из согнутых ног — если наклон вправо, опускаешь левую ногу, и наоборот.

Сначала мы ехали по дороге Наминга-Угольный, а потом каюр свернул в сторону и повел меня напрямик. И оказалось, что для оленя совершенно безразлично, что у него под ногами: ровная дорога, кочки или камни. Он шел ровно, спокойно, не встряхивая и не качая седока, не прыгая, в общем — хорошо шел. Не смутил меня и брод через протоку, мелкий каменистый, н камни там были плоские, глубина не более 30 см, так что все было очень хорошо. Мне понравилось ехать на олене даже больше, чем на лошади.

В поселок Угольный мы въехали со стороны площадки для вертолета. Посредине самого настоящего болота лежал дощатый настил, вокруг которого валялись бочки из-под бензина. Поодаль, за высоким выбеленным забором, виднелось бензохранилище, похожее на КПЗ. Белые и ржаво-красные цистерны совершенно не подходили к окружающей их тайге и каюр спросил меня:

— Ка их сюда завезли?

— Вероятно, зимой, на волокушах, — решил я.

За «аэродромом», на высоком сухом бугре, в чистом лиственничном лесу, нам открылся поселок угольщиков. Сначала мы увидели какие-то длинные бревенчатые строения, которые оказались складами и мастерскими. Возле одного из них под воротом был подвешен на цепях трактор. Его, видимо, ремонтировали, но сейчас ни в мастерских, ни на площадке около трактора не было ни души.

Ремонт техники в полевых условиях

Не было людей и у жилых построек. Два или три десятка свежесрубленных домов, похожие на коттеджи, но сделанные добротно, по таежному, из расчета на суровую сибирскую зиму, были выстроены так, что между ними легли две улицы. Кое где за домами было вывешено на просушку выстиранное бельишко. Посредине улицы висела натянутая между двумя столбами волейбольная сетка. От дома к дому тянулись электропровода, а над одним из домов видна была антенна радиостанции.

Мы ехали по поселку, который по прежнему оставался безлюдным, и я, по началу, решил, что все на работе — у буровых станков, в карьерах и других местах за пределами поселка. Но, оказалось, что все не так, как я думал. Было время обеденного перерыва. Люди сидели по домам.

Мы хотя и сравнительно ненадолго отрываемся от Большой Земли, но уже успели привыкнуть к мысли, что работа геолога это непрерывные переходы и маршруты, быт определяется костром, палаткой и десятком сослуживцев, иногда приятных, иногда нет. А здесь, в поселке, удаленном от Большой земли более чем на шестьсот километров, отгороженном от нее высокими хребтами и обширными болотами, люди жили как на той самой Большой земле. Они обедали с часу до двух, работали с девяти до пяти. Могли играть в волейбол, мыться в бане — мы видели ее, когда ехали по поселку, зайти в магазин. Могли слушать музыку, ходить в гости, читать газеты и журналы…

Обеденный перерыв кончился и вот мы увидели на улице жителей. Первыми прошли трое молодых парней в спецовках и, как и мы, в накомарниках. А за ними бежали ребятишки в одних трусиках и штанишках из сеток накомарников. И то, скажем, где появляется человек с машиной, комар пропадает. За детишками прошли женщины в открытых платьях типа сарафана. Поселок ожил, перестал казаться безлюдным и почему-то мне почудилось, что я вдруг очутился в каком-то незнакомом мне новом подмосковном дачном поселке.

Пчеловодный накомарник удобнее

Я разыскивал главного геолога, а Георгий, каюр — магазин, где хотел купить папиросы. Магазин был закрыт, продавец уехал в Намингу. Мне повезло больше, чем Георгию. Главного геолога я разыскал на его квартире. Он уже собирался уходить и мы не задержались, но я, все же, успел рассмотреть его жилье. Оно, как и поселок, ни чем не напоминало, что хозяин его находится за тридевять земель от Большого города. Дом, в котором жил главный геолог, состоял из двух комнат. Первая, видимо, служила чем-то вроде столовой и кухни, хотя кухонного там ничего не было, только плита в углу белела большим кубом; вторая — совмещала кабинет и спальню. Обстановка самая простая. Койка, стол, полка с книгами. Все очень аккуратно, чисто, уютно.

Главный геолог оказался сравнительно молодым человеком. Фамилия его была Волосюк и я поинтересовался, не родственник ли он тому Волосюку, который был заместителем Министра Геологии.

— Это мой отец, — последовал быстрый ответ и я с удовлетворением подумал, что не все дети высокопоставленных родителей оседают в Москве.

В поселок Угольный Волосюк приехал хотя и недавно, но надолго. Работа здесь велась круглосуточно. Молодой «Главный» показался мне человеком, влюбленным в свое дело.

Разговорились.

— Как уголь? — спросил я.

— Есть, — ответил он. — Но пока мало. Никак не можем подсечь четырехметровый пласт. В одном месте обнаружим, в другом потеряем. Никак продолжение найти не можем. Но уже тысячу тонн добыли.

Тысяча тонн! По сравнению с угледобычей, измеряемой в масштабах страны миллионами тонн, по сравнению с проектами добычи на будущее, цифра в тысячу тонн могла показаться до смешного маленькой. Но тот, кто знал, что значит осваивать новое месторождение в глуши, в тайге, в 600 километрах от проезжей дороге, кто сам хоть когда-нибудь держал в руке кусок руды, впервые только что вынутой из породы, тот должен был понять: 1000 тонн угля — большая победа разведчиков!

Я рассказал Волосюку о работе, которую вела наша экспедиция и посоветовал связаться с Федоровским. Он изучал закономерности распространения и залегания углесодержащих пород и мог оказать существенную помощь разведчикам поселка Угольный.

Потом говорили о других делах и в частности о Чарской впадине. Там, так же предполагаются залежи углей, но только погребенных на большую глубину под песками и моренами.

Волосюк любезно предоставил мне имеющиеся в его распоряжении разрезы буровых скважин и на их изучение я и потратил вторую половину дня.

Мы вернулись в лагерь и вечером, просматривая один из номеров газеты «Забайкальский рабочий», я увидел фотографию. На мутном газетном фотоснимке была изображена далекая гряда невысоких гор, у подножья которых лежало белое полотно замерзшей реки. Редкий лес по ее берегам прорезала дорога. Она подходила прямо к кромке льда. Под снимком была надпись:

«Дорогая редакция!

Это северная река Олекма. Отсюда начинается по рекам автомобильная трасса Могоча-Наминга. Зимой здесь идут все грузы горнякам Удоканской экспедиции.

Н. Вторушин.

Инженер связи Могочинского участка

Удоканской экспедиции».

Шестьсот километров бежала эта дорога по замерзшим рекам и болотам, через трудные горные перевалы, по просекам, прорубленным в тайге, чтобы вынырнуть вот здесь в Каларской котловине близ Наминги. Наш лагерь стоял на этой дороге и, прожив здесь не более двух недель, мы твердо могли сказать, что название «зимник» уже не соответствовало действительности.

Не проходило и дня, чтобы по дороге кто-нибудь не проехал. В первое же утро мы были разбужены гулом автомашин. Откинув полог в палатке, я мог наблюдать, как мимо нашего лагеря проследовали четыре мощных ЗИЛ-151, конвоируемые вездеходом. Первая машина была полна людьми, на второй и третьей везли какие-то вещи, четвертая была загружена ящиками со взрывчаткой. На следующий день эти машины прошли обратно уже порожние, а затем машины шли еще, еще и еще. Мы уже перестали следить за ними. Только тяжелый надрывный гул моторов, свидетельствовавший, что дорога не так уж легка, доносился до нас сначала издалека, затем ближе, ближе и, удаляясь, затихал снова вдалеке.

О том, что мы стоим на будущей автостраде неоднократно напоминали нам и группы геодезистов. Время от времени они появлялись у наших палаток — по три-пять человек — в накомарниках, стоптанных сапогах, с ружьями и котомками и обязательно бородатые. Но это были не просто заросшие за время долгого пребывания в тайге люди. Нет. Одни из них носили бородки типа шведских, аккуратно подстриженные и верхняя губа у них была выбрита до синевы. Другие физиономии украшали русские окладистые бороды и пушистые усы. Но, все ребята были молодые, веселые, дружелюбные. Они пили у нас чай и рассказывали, что ставят «туры» — топографические вышки, геодезические знаки на вершинах Удоканского и Кадарского хребтов. На оленях или вездеходах затаскивают туда бревна, завозят цемент и устанавливают там цементные тумбы, а над ними деревянный каркас вышки. Эти вышки ставятся с таким расчетом, чтобы с одной вершины было видно две-три другие такие же вышки.

Геодезическая вышка

Геодезисты начали свою работу в мае, забросив все необходимое снаряжение, инструмент, цемент и продовольствие еще по зимнику, в апреле месяце, и сейчас, в конце июля, уже заканчивали установку вышек. А за ними шли топографы. Они вели инструментальную съемку местности и с помощью теодолита, нивелира и других геодезических инструментов определяли высоту, на которой были установлены вышки, расстояние между ними, крутизну склонов и другие математические элементы рельефа. Зимой по этим материалам и используя аэрофотоснимки они будут создавать крупномасштабную карту — топографическую основу, крайне необходимую строителям автострады и разведчикам Удоканской экспедиции.

Геодезисты проходили мимо нас с востока на запад, двигаясь к Наминге, а машины шли им навстречу с запада на восток от Наминги к поселку Угольному, на Калар, на Читканду. Один раз в наш лагерь приехал даже бульдозер. Бульдозерист Иван — чумазый, испачканный машинным маслом и копотью, в зимней шапке-ушанке неразличимого цвета, широко улыбнулся, подавая крепкую руку. Он угостил нас белым пышным хлебом, изготовленным в Намингской пекарне, сообщил, что путь его лежит до устья реки Читканды, где расположены ГСМ — избушка, около которой выгружены, доставленные по зимнику, бочки с маслом и цистерны с бензином и уехал. Когда он включил мотор, скребок бульдозера приподнялся кверху словно пика, взятая наперевес. Было удивительно видеть, как ожило это железное чудище и двинулось сквозь чащу, легко лавируя между деревьями. Двинулось вперед через броды, через тайгу, доверяя только твердой руке человека.

Снимок на память

В другой раз к нам завернул вездеход. Он приехал в лагерь в тот момент, когда мы намеревались покинуть его и двинуться дальше по направлению к Наминге.

— Подвезу, — предложил водитель. — Все равно по пути…

Мысль совершить маршрут на вездеходе была столь заманчива, что мы почти не колебались. И вот нежданно-негаданно мы уже сидим в железном кузове вездехода. Кузов зачехлен брезентом и через окошко в задней стенке мы видим только кусок дороги, ограниченной скалами. Но это неважно. Мы едем! Едем через протоки Чины и ноги у нас сухие! Едем через наледь и, если она и слепит глаза, то только чуть-чуть. Едем по болотам, но что нам теперь болота, когда пара чудесных гусениц стремительно мчат нас вперед.

Только грохот вылетающей из-под гусениц гальки, подобно пулеметному стрекоту, стучит по железному дну вездехода.

И вот остановка! Мы приехали!

Но что это! На краю болота, собственно, мы уже на сухом месте, на краю широкого участка реки Чины стоит городок. Еще два дня назад мы проходили здесь маршрутами и, казалось, только дикий олень мог спуститься сюда с гор к наледи, на которой нет мошки и поэтому наледь излюбленное место оленей и сохатых.

А сейчас здесь стояли двадцатиместные палатки, похожие сбоку на серые парусиновые бараки, десятиместки шатрового типа, маленькие 2-х местные палатки — такие же, как у нас. А рядом с ними, словно два памятника — бульдозеры. Поодаль лежали ящики со скальной взрывчаткой — аммонитом. Перед палатками стоял большой рубленный из бревен стол, а на нем груда эмалированных мисок, каждая величиной с маленький тазик — видимо аппетиты у жителей этого городка были приличные.

День был воскресный. Мимо нас то и дело проходили рыбаки, у палаток слышался звон гитары, веселые голоса. Чувствовалось, что люди расположились здесь как у себя дома, надолго и с возможным для полевых условий комфортом.

Видимо пришла пора и этому участку из болотистой колеи выйти на большую автомобильную дорогу. Не знаю, как они это будут делать, но дорога будет, и, если мне придется проходить здесь на будущий год, я, вероятно, смогу уже пройти не замочив ног.

Среди строителей мы не видели женщин. Когда мы проходили мимо палаток, один из них крикнул:

— Оставьте нам деваху!

А второй добавил: — В обмен на вездеход!

Да, вездеход, конечно, чудесная машина, но мы все-таки не отдали за него наших девушек. Пусть строители сами позаботятся, чтобы девушки приехали к ним, а мы уж как-нибудь обзаведемся вездеходом.

Обед в полевой партии

На следующий день подошли наши олени и мы двинулись вверх по Чине по направлению к Наминге. И чем дальше мы продвигались на запад, тем более явственно ощущали ее близость. Если мимо нашего лагеря у озер проходило много машин, бульдозеров и вездеходов, то, продвигаясь на запад, мы все чаще и чаще встречали людей. Первыми мы опять встретили трех топографов, которые производили измерение мерной лентой, тут же у подножья склона стояла палатка и лежали олени. Начинался дождь и мы поспешили укрыться в ней, полагая, что это палатка топографов. Однако, несмотря на непогоду, топографы ушли вверх по дороге на Намингу, а палатка, оказалось, принадлежит каюрам отряда разведчиков с Нижнего Ингамакита. Это был их перевальный пункт. Сюда по дороге на автомашине доставляли продукты и взрывчатку, а дальше каюры транспортировали их по тропе к месту разведочных работ.

Тропа пролегала по всхолмленному затаежному днищу долины реки Чины, и долина реки Ингамакит виднелась вдали как широкая латинская буква V. Эта долина как бы раздвигала сравнительно ровную однообразную стену древней долины реки Чины. Сфотографировать ее было трудно, мешал лес. Леша Спиркин даже попытался влезть на дерево, а я решил подойти поближе. Мне казалось, что там впереди лес редеет и, если только позволит объектив, можно будет сделать хороший снимок.

Леша на дереве

Не прошел я и ста метров, как передо мной открылся гигантский каньон. То, что мы видели, было его верхней наиболее спокойной частью. Под ногами, обрываясь почти отвесными стенами, уходили на глубину 300—400 метров отвесные серо-бурые скалы. Это была, так называемая, долина перехвата. Долина реки Нижнего Ингамакита, как гигантская неровная щель рассекала долину пра-Чины. Отвесные стены стояли здесь совсем близко. Я не мог определить ширину каньона, но казалось, что она не намного шире узкого русла Ингамакит, по которому где-то невидимо для меня мчался гулкий речной поток. И когда я оглядывался направо, в сторону, откуда мы только что пришли, я тоже видел такой же каньон, только высота скал была меньше — 200—100 метров. Но казалось, что щель каньона появилась внезапно, неизвестно откуда. Ведь еще какие-нибудь 400—500 метров назад мы перебродили, а точнее перескочили по камешкам, узкий ручеек, вытекавший из небольшого озерка. Ширина ручейка была едва ли более 2-х метров, а глубина — по щиколотку. Так неужели это и был один из притоков буйного Ингамакита, перенявшего его нрав, не пробежав и полкилометра.

Я крикнул Леше, чтобы он шел сюда.

Как и я, он ахнул, увидев ущелье Нижнего Ингамакита. Это было классическое место перехвата одной речной системы другой. Ведь Чина составляет верховья реки Калар, который впадает в Витим южнее, то есть выше Южно-Муйских гор, а Нижний Ингамакит впадает в Чару, а Чара в Олекму. Истоки этих рек соперничают между собой, в то время как их устья находятся в нескольких сотнях километров друг от друга.

ущелье Нижний Ингамакит

Участок в верховьях долины Нижнего Ингамакита был безлюден, только где-то в глубине его стоял отряд разведчиков, к которым по тропе транспортировали на оленях взрывчатку и продовольствие. Но, как только мы возвратились на намингскую дорогу, на нашем пути снова и снова стали попадаться люди. Первыми, после возвращения на дорогу, мы встретили двух рабочих из отряда разведчиков. Они шли налегке, без всяких вещей, только у одного из них на палке за плечом висел небольшой узелок. Оказалось, что они утром вышли из Наминги и к вечеру собирались быть в отряде. Не даром говорят, что в Сибири сто километров не расстояние. Потом мы увидели еще одного, видимо недавно демобилизованного солдата, в гимнастерке, сапогах, с котомкой за плечами — он шел в тот же отряд. На следующий день мимо нас прошла группа туристов-ленинградцев. Они шли, как водится, согнувшись под тяжестью большущих рюкзаков и интересовались далеко ли до участка, где в реке мало-мальски высокая вода. Туристы намеревались сплыть по Калару до Витима на «байдах», как они выражались, или, говоря попросту, на байдарках.

Мы сказали им, что по Калару много перекатов и услышали в ответ:

— Это не самое страшное!

Кому что, конечно. Мы пожелали им счастливого пути, а сами направились к перевалу в Намингу, с которрого только что спустились туристы.

Но перед тем как выйти к перевалу, мы остановились у истоков реки Саку, той самой реки, на одном из боковых ключей которой погибла Люда Белянко. Даже здесь, в верховьях, Саку имела грозный и неприступный вид. Ущелье, подобное нижне-ингамакитскому, как будто из под самых ног уходило куда-то в глубину. Скалы как бы подпирали вздернутые к небу участки относительно плоской бывшей поверхности выравнивания. А рядом, на склоне несколько более пологом, забирая в сторону от неприступных скал и, скрываясь за поворотом, уходила вырубленная в горе дорога через перевал на Намингу. Это была уже отличная, в полном смысле этого слова, дорога и вела она, как пошутил один из ее строителей, «к центру мирового притяжения». Но в шутке этой была изрядная доля правды, потому что Удоканское месторождение меди привлекало к себе внимание многих умов: медь сейчас один из остродефицитных металлов, а запасы ее в Наминге обещали быть значительными.

Мы поставили палатки над озером, от которого открывался хороший вид и на ущелье Саку и на дорогу, ведущую к перевалу. Нам оставался последний переход, последний «бросок» перед Намингой. И это волновало меня. Наминга! Какой ты окажешься вблизи? Я видел тебя с самолета. Мы пересекли тогда тесную долину и с высоты более километра перед нами на несколько минут открылись вытянутые вдль улиц домики, квадраты дворов, площадка для вертолета и еще какие-то строения — словом обычный, довольно крупный поселок, только стоял он не на совсем обычном месте. Глубокая долина, суровые скалы. Казалось, что солнце не такой уж частый гость в домах рудничан… Но все это промелькнуло и исчезло. Осталось только сознание, что здесь живут и работают люди, что это и есть центр крупного месторождения меди.

Потом я увидел рисунок Наминги, сделанный одним из ее жителей, приехавших в Чару как раз, когда мы вылетали оттуда на вертолете. Рисунок был перспективный с одного склона на другой. На фоне неба четко прорисовывались зубчатые вершины, похожие на гигантские черные пирамиды. Их крутые склоны были расчленены ручьями, а внизу выполаживались и у их подножья виднелись домики, точь в точь такие же, какие я видел с самолета. И опять та же мысль: здесь живут и работают люди, вгрызаются в недра земли к спрятанной там медной сокровищнице…

Наминга! Она лежит за перевалом, всего в нескольких километрах от нас. Она еще не обозначена на картах, там не указаны ни поселок, ни дорога к нему и я не могу точно сосчитать, сколько до него километров: двенадцать, или четырнадцать, или шестнадцать… Но Наминга близко. Сегодня весь день — и со стороны Нижнего Ингамакита и со стороны Саку — доносятся гулкие взрывы. Они следуют пачками по 4—5 ударов подряд с промежутками в несколько секунд между ударами, но горы потом долго гудят и земля, мне кажется, вздрагивает во время ударов. Нет, это не дракон бьет своим хвостом. Это человек пробивает себе дорогу к сердцу гор.

Путь через перевал из Саку в Намингу начинался дорогой серпантином взбирающейся по склону. Дорога была хорошая, автомобильная, но скалы, обступавшие ее со всех сторон, столь контрастировали с этой удобной дорогой, что Алла сказала с изумлением:

— Где дорогу проложили! Куда раньше ворон костей не затаскивал. — И добавила: — Везде люди. Как в городе.

Сравнение с городом было, конечно, символическим, я бы даже сказал — чересчур символическим. Но «запах города», действительно, как будто висел в воздухе. По дороге на перевал мы миновали какую-то избушку, в это время, видимо, безлюдную, но почему-то охраняемую четырьмя собаками. Вокруг валялись бочки из под бензина и еще что-то вроде мешков с продуктами, но ни одна собака не подала голос. Трое из четырех даже не поднялись при нашем появлении. Они только проводили нас поворотом головы и снова уткнули носы в лапы, как только мы отошли шагов на пятнадцать. Было ли жарко и им лень было брехать или они так привыкли к виду проходивших мимо путников, что не считали нужным даже подать голос.

А дорога, петляя и извиваясь то в одну сторону, то в другую, вела вверх по склону. С утра она показалась нам безлюдной, но это только показалось. Не поднялись мы еще и до половины подъема, как услышали свист. Никого не видя, мы продолжали подниматься к перевалу. Свист повторился. Затем раздался окрик:

— Эй! Куда Вы?

Тогда на противоположной стороне глубокого лога, отделяющего дорогу от склонов реки Саку, мы разглядели человека. Он был одет в зеленый противоэнцефалитный костюм, который обычно выдавали работникам экспедиций в качестве спецодежды, накомарник, сапоги. В руках он держал какой-то прибор, мне показалось геофизический.

— Куда идете? — криком вопросил нас человек.

Вчера в этой стороне рвали скалы и я подумал, что и сейчас здесь должны быть какие-нибудь взрывные работы и нас хотят предупредить, чтобы мы поостереглись или подождали.

Я махнул рукой в сторону дороги и крикнул:

— В Намингу!

— Откуда вы? — последовал вопрос.

Вопрошавшему, видно, было просто скучно. Сидел он один на скалах, возможно в маршруте. А тут идут люди и среди них женщины…

Мы продолжали подъем, перекликаясь и обмениваясь шутками. Мне нравился этот дорожный ритуал. В литературе почему-то приписываемый только восточным народностям. Где бы мы ни бродили, всегда, встретив в пути человека, мы останавливались и начинался обмен вопросами — кто? куда? откуда? зачем? Затем следовали пожелания счастливого пути, ровной дороги — и снова в разные концы, чтобы никогда уже не встретиться. Даже на таких участках, где «пахло городом» и встречи были не такой уж редкостью, каждый прохожий считал себя обязанным кивнуть встречному головой и хотя бы на ходу сказать: — Здравствуйте!..

Здравствуйте!

Что же удивительного в том, что в разговор с нами вступил человек, находящийся от нас на противоположной стороне лога?

Но вот, наконец, и перевал — короткий «коридор» между Саку и Намингой. И в конце коридора — дорожный знак: желтый треугольник с восклицательным знаком! Это значит: осторожно! спуск!

Но дорожный знак поставлен не для нас. Такая отличная дорога не нуждается в том, чтобы на ней оберегали пешеходов. Автомашины, то другое дело, а пешеходу много ли надо.

Мы идем бодро. Беспощадно палит солнце. Зной как бы растворился в воздухе и застыл густой душной массой. Под ногами каменистое русло бывшей реки, сейчас оно сухое. Обычное явление в горах: в июне-июле не перейдешь и через ручеек, а в августе-сентябре и большие реки местами пересыхают.

Все ниже и ниже спускается дорога. Вот за обочиной стоит палаточный городок, но людей не видно. Ниже еще один палаточный лагерь и опять — никого. Все в горах, на работе.

По мере нашего спуска долина расширилась. Суровые высокогорные ландшафты, представленные гольцами на вершинах и высокогорной тундрой в низинах, сменяются густой лиственничной тайгой, покрывающей склоны долины. А когда мы из бокового распадка выходим в собственно долину Наминги, появляются березовые колки, цветы и… желтые новенькие столбы электропередачи. Слух уже улавливал стук моторов, а глаз, сквозь листву деревьев, различал какие-то светлые строения. Слева к нашей дороге подошла и слилась еще одна, а по ней прямо на нас мчалась грузовая машина «ЗИЛ-151». Водитель тормозит, чтобы не распугать оленей и мы пользуемся случаем:

— Подвези!

— Да здесь недалеко, километра два…

— Все равно.

— Садитесь!

У шофера густая окладистая борода, как у Отто Юльевича Шмидта, а лицо молодое и глаза веселые, озорные. Нас он ни о чем не спрашивает, и так ясно кто мы, откуда и зачем.

Едем в открытом кузове, держась за высокие борта. Здесь, в машине, чувствуется, что дорога не такая уж ровная, как это кажется, когда идешь по ней пешком. Но все же прокатиться в машине по тайге после многокилометрового перехода — удовольствие колоссальное!

И вот перед нами открылась Наминга. Вернее, это был еще не поселок, а одна из штолен. Но тем замечательнее был тот факт, что первым, что мы увидели, было место, где люди «вгрызаются» в гору. Мы увидели у склона горы высокую насыпь, по краю которой была проложена колея электровоза и стояли какие-то постройки. Насыпь образовалась, видимо, за счет горной породы, вывозимой из глубины штольни и сбрасываемой прямо с колеи вниз. Узкоколейка была проложена над самым краем насыпи и даже как будто нависала над ней. Порода, вывозимая из штольни, сбрасывалась под откос. Таким образом, росла насыпь и по мере углубления штольни. Судя по ее размерам можно было предположить, что горняки успели уже значительно углубиться в недра горы.

— Третий километр заканчивают, — сообщил нам бородатый шофер, высаживая нас. Здесь заканчивался его рейс.

Мы обошли насыпь и увидели вход в штольню. Издали он выглядел черным квадратным зевом, ведущим в чрево гор. Вход в штольню был облит бетоном, который обрамлял черный квадрат серой рамкой. От насыпи вниз спускалась дорога, отмеченная столбами электропередачи. Эти же столбы окаймляли по краю и насыпь, видимо маркируя путь электровоза.

Стучал мотор. Два человека в горняцких касках поднимались по дороге. Да! Здесь начинался иной мир — мир тружеников, о которых все чаще и чаще писали в газетах: проходчики и откатчики, бурмастера и взрывники… Здесь план измерялся в погонных метрах проходки по горным породам, а не в километрах, пройденных по тайге. Да и о самой тайге здесь вспоминали меньше всего. Но все-таки вспоминали.

Мы прошли по главной улице поселка мимо одинаковых, как близнецы, лиственнично-желтых свежесрубленных домов, задержались у магазинов, их было три, зашли на почту, прочли афишу на стенде клуба: «Сегодня танцы». В столовую мы опаздали. Сухая лепешка — плохой обед, тем более что в Наминге нет воды. Об этом писали в газетах, но писали неверно. Нет воды в реке Наминге. Как ни парадоксально звучит — нет воды в реке! То есть она пересыхает в конце лета. Но население обслуживается водовозами и Наминга это не Кара-Кумы, где геологам платят надбавку за безводность. И будущему поселку не грозят муки жажды: буровые скважины прошли через водоносные горизонты и в недалеком будущем поселок будет иметь свежую чистую воду в любое время года. Но пока, чтобы напиться, нам пришлось обратиться к местным жителям. На нашу просьбу «попить» нам сразу двое предложили зайти в дом. Пожилая женщина, вынесшая нам воды в ковше, никак не могла примириться с тем, что мы сжуем свою лепешку у порога ее дома.

— Заходите, — настойчиво предлагала она. — Попейте чаю. На плитке он быстро вскипит.

Мы благодарили ее. Надо было идти дальше. Каюры уже провели караван через поселок, надо было нагнать их, выбрать место для лагеря.

— Эх, таежники, — сокрушаясь, сказала женщина. — И чаю-то попить вам некогда. Знаю вашу работу. Муж у меня таежник. И сын, вот, тоже…

Сын ее стоял в дверях, рослый крепкий парень, выросший в тайге, это было сразу видно.

Мы поблагодарили их и пошли своей дорогой, запыленные, усталые, опираясь на посохи. Мы шли по поселку, над которым на склонах гор нам открывались новые штольни и буровые вышки. Поселок был залит солнцем, выглядел приветливо, весело, радостно.

Не смотря на то, что столовая была закрыта, нам все-таки разрешили зайти и попить квасу. Я пить уже не хотел, но кто в тайге откажется от кваса? В столовой, около одного из столов, стояло ведро с крепким добрым квасом, а над ведром висела надпись: «Стакан — 0,03». Стаканы стояли тут же на столе, чисто вымытые и перевернутые вверх донышком. Наливали мы квас сами, черпаком, который лежал тут же около ведра. Потом мы подсчитали: 10 стаканов по 0.03 = 30 копеек, положили деньги на стол, поблагодарили радушных официанток и вышли. И это гостеприимство, и эта система самообслуживания, и расплата на честность, и деньги, оставленные на столе, заставили нас забыть, что мы находимся в отдаленном таежном поселке и поверить, что перед нами поселок будущего.

Геологи в маршруте

Но стоять он будет не здесь, а километрах в десяти-пятнадцати ниже, а здесь не останется не только домов, но и самой долины. Удоканские горы будут взорваны. Взрыв гигантской силы разрушит тесные стены долины и меденосные песчаники окажутся на поверхности. Их будут разрабатывать открытым способом. И на какое-то мгновение я представил себе эту долину, доверху наполненную глыбами меденосных пород. Специальные бригады дробят их, а к карьеру одна за другой подъезжают большегрузные машины-самосвалы. Взмах огромного ковша и кузов машины полон. Тяжело урча, нагруженный самосвал выруливает на дорогу. Спокойной широкой лентой бежит дорога по долине, лавируя между гор по ущельям, по предгорьям Чарской котловины и выводит к озеру Леприндо. «Здесь будет город заложен…» — как сказал поэт. А в городе будет обогатительная фабрика. Одна за другой, выбегая из горных ворот, будут подкатывать сюда машины. Разворот. Тяжелый кузов поднимается, чтобы сбросить на ленту конвейера зеленоватые камни Удокана. Отсюда они пройдут через дробилки и грохоты, чтобы выйти из других ворот фабрики обогащенным медным концентратом. И дальше в путь, на Нерчинск или на Урал, или в какой иной адрес, где из концентрата будут выплавлять медь.

Но и тогда, когда уже первая готовая медь ляжет в приготовленные для нее формы, или повиснет на высоких опорах высоковольтных передач, или превратится в детали машин и приборов, к заваленному меденосными глыбами ущелью Наминги будут подъезжать все новые и новые самосвалы.

А в горах по-прежнему будут прокладывать маршруты геологи, отыскивая новые руды и расширяя площади уже известных металлоносных горизонтов.

Геологи — люди, идущие впереди века!

9. Снова Витим

Осень. Багряный цвет мелколиственных кустарников, карликовой березки — «штанодера», желтые иглы лиственниц, вянущие травы, белый ягельник на пересыхающих болотах.

Осень

Как перелетные птицы мы уже чувствуем близость дома, близость того момента, когда покрытые снегами и обволоченные серыми тучами горы остаются позади, а серебристый «ЛИ-2» чудесным ковром-самолетом переносит нас в солнечную и теплую Читу. До нее еще не дотянулась осень. Мы снова будем ходить без телогреек, смотреть кинофильмы, пить коньяк и покупать на базаре красные сочные помидоры. Нет ничего лучше красных помидоров. Это понимает всякий, кто четыре месяца в году проводит на сухой картошке, концентратах, крупах и консервах.

Еще несколько дней назад и здесь, под Чарой, осень была тоже весьма привлекательна. Комар исчез, мошки стало заметно меньше. На подсохших болотах, в тайге, на горных склонах вдруг проступило огромное количество ягод. Участки, занятые голубикой, можно было измерять гектарами. Голубика крупная, сочная, вкусная, увешивает кустики целыми гроздьями и в маршруте мы то и дело останавливались, чтобы схватить пригоршню. Присядешь, наберешь горсть и в рот. И еще горсть. И еще… А местные жители собирают голубику ведрами. Черпают ее как мелкую воду. Несколько взмахов и — ведро полно! Неважно, что вместе с ягодой там листья и ветки. Они легко отсеиваются. Зато таким способом можно быстро набрать целую бочку голубики.

На склонах, обогреваемых солнцем, встречалась нам и малина, и моховка — ягода, похожая на крыжовник. Во множестве краснела брусника, клюква, шиповник.

Хорошо и в обширных сосновых борах, что располагались на песках — тех самых песках, которые с самого начала привлекали наше внимание. Эти пески заполняют почти всю южную часть Чарской котловины. Сосна здесь высокая, ровная, желтая — просто загляденье. В бору всегда сухо, чисто, много дров для костра…

Но солнечная осень кончилась почти мгновенно. За один день Кодар оделся в снег с ног до головы! Тяжелые, массивные громады гор, еще два дня назад смутно синевшие за далекой дымкой — теперь воздымали свои зубчатые вершины совсем рядом, за лесом. Их черные гребни и скалистые отроги резко контрастировали с покрывавшим их белым снегом.

Снег лежал и на Удоканском хребте, на тех невысоких вершинах, по которым еще несколько дней назад мы проходили маршрутами. Глядя на них, я невольно вспомнил товарищей — Шульгину, Ямпольского, Федоровского и многих других — Перфильева, Горелова, Раузера, Глуховского, Колесникова, Алешко — которые со своими отрядами и партиями оставались еще там, в горах, надеясь еще на неделю-другую хорошей погоды. Опыт подсказывал, что после первого снега, а он всегда бывает примерно в это время — устанавливается на две недели отличная погода. Но первый снег это первый сигнал — заканчивай работу, готовься к эвакуации! Промедлишь, будет худо!

Первый снег

Пора домой! Но вдруг приходит радиограмма из Чары: там стало известно, что на Витиме, неподалеку от тех мест, где побывали мы, найдены кости мамонта и большерогого оленя.

Кости были собраны одним из местных жителей в протоке называемой «Старый Витим» и неизвестно кому переданы.

Старый Витим! Эта протока начиналась почти у самого Спицино и заканчивалась близ устья реки Муи. Мы оставили ее в стороне, когда спускались по Витиму с Павлом Ивановичем Болдюсовым. Кто мог тогда предполагать, что левый берег протоки окажется интересней правого берега основного русла Витима. Да и паводок тогда был еще в полной силе, мы могли проплыть по протоке и также ничего не обнаружить, как и на тех берегах, которые были нами обследованы.

Но, так или иначе, прощай Чита, прощай Чара, прощайте мысли о доме и красных помидорах. Надо возвращаться на Витим и как можно скорее. Скорее, скорее, пока не залили дожди, пока не выпали снега…

Мы вышли к Чаре, честно говоря, ни на что не надеясь. Барометр падал. Еще вчера он показывал 700 мм, а сегодня утром 687, т.е. упал на 13 делений и продолжал падать дальше. К 12 часам дня он показывал 684 мм. С запада дул резкий порывистый, сильный ветер. Над урочищем Пески стояло огромное, грязно-желтое марево. Ветер доносил песок до Чары и бросал на крыши наших палаток. Хлопанье парусины перемежалось с шуршанием песка. Никакой надежды на вылет. Но едва мы натянули палатки и убрали вещи под тент, как вдруг приходит Червяков и говорит, что вертолет собирается лететь в Неляты. Там у школьника острый приступ аппендицита и его, школьника, срочно нужно доставить в больницу. Пилоты могут взять весь наш отряд или, по крайней мере, часть его, так как в ту сторону вертолет полетит пустой. Нужно только согласовать наш полет с замкомэском вертолетчиков Воронцовым.

Как только я услышал фамилию Воронцов, я решил что дело наше безуспешно. О Воронцове ходила молва как об очень трудном человеке. Была ли это черта профессионального характера — все пилоты и вертолетчики, работающие в горах, были в той или иной степени своеобразными людьми — или ему надоели бесконечные просители, так или иначе вряд ли, сказали мне, Воронцов согласится совместить санрейс с выброской геологического отряда.

Но почему? Разве то, о чем я собирался его просить, было моим частным делом? Разве сам Воронцов не был таким же тружеником Наминги, как и мы? Почему же нам было не договориться с Воронцовым?

И вот мы стоим друг против друга. На мгновение на меня взглянули чужие недружелюбные глаза. «Не нужен ты мне, — как бы говорили они. — Хотя я, Воронцов, всем нужный вертолетчик».

А я разглядывал его, раздумывая как начать разговор. Внешне Воронцов производил хорошее впечатление. Ладно сложенный, крепкий. Волосы темные, чуть вьющиеся. Глаза серые и хотя недружелюбные — все же глаза волевого человека с характером. А, по-моему, лучше иметь трудный характер, чем совсем не иметь его.

— Мне сказали, что Вы можете выбросить часть нашего отряда на Старый Витим? — спросил я.

— Можем, — подтвердил он и спросил, по-прежнему не глядя на меня. — Сколько Вас?

— Четыре человека и груз, килограммов триста-триста пятьдесят.

Он опять взглянул на меня недружелюбно и даже зло.

— У вас восемьсот килограммов груза, — словно бы уличая меня во лжи, сердито сказал он. — Мне пилоты сообщили в порту.

— Вероятно они имели ввиду общий вес: людей и имущество, — попытался объяснить я, но Воронцов отвернулся, давая понять, что разговаривать с ним дальше бесполезно.

Но я продолжал рассказывать ему, что на Старом Витиме были находки ископаемой фауны — костей древних животных — мамонта и большерогого оленя; что находки эти представляют собой большой научный интерес, иногда целые экспедиции снаряжаются специально для того, чтобы найти такие кости; что нам выпала исключительно счастливая случайность, но обнаружить эти кости можно только в низкую воду, а сейчас как раз такое время — осень; что, если промедлить день-два, прошедшие дожди снова поднимут воду в Витиме и тогда фауну не найти…

Он слушал меня, я чувствовал это. Люди всегда прислушиваются, когда объясняешь им, зачем и почему ты делаешь ту или иную работу.

Вот он опять повернулся ко мне, достал карту.

— Где это место?

Я показал. Старый Витим был в двадцати километрах от Нелят, то есть почти рядом.

— Мы летим по спецзаданию, — уже почти миролюбиво сказал Воронцов. — Посадочная площадка в Нелятах плохая. Прогноза погоды еще нет. Можем взять двух человек с минимальным грузом. — И добавил: — Только с условием: если мы не пройдем из-за погоды, рейс за ваш счет.

Я согласился. Во второй половине дня вертолетчики получили разрешение на вылет и вот красноверхий «адский агрегат» поднялся в воздух, унося с собой Лешу и Аллу. Они собирались так поспешно, что я даже не имел представления — взяли ли они все, что было нужно.

И только они улетели, начался дождь. Воронцов не возвращался. Это было добрым признаком, но могло случиться и другое: если Старый Витим в тумане, то наших могли высадить в Нелятах или в Муе, а это, с организационной точки зрения, было бы еще хуже, чем если бы они не улетели вообще. Не было радиосвязи и с Лешей Спиркиным. Я нарочно послал его, а не полетел сам, т. к. Леша был радист и мог нам сообщить обстановку на Старом Витиме. Помимо поисков фауны он должен был договориться с местными жителями об аренде лодки, чтобы мы могли по завершению работ выехать в Мую. Оттуда, с Муйского аэродрома нас должны были вывезти самолетом «АН-2».

Время тянулось убийственно медленно и, чтобы как-то скоротать его, мы с Червяковым пошли к аэродрому, чтобы встретить Воронцова, когда тот вернется. Ни вертолет, ни легкокрылые «АН-2», как раз те, что были нужны нам для полета в Мую, не показывались. Они не были предназначены для «слепых» полетов и вылет в такую погоду для них был категорически воспрещен. Не работал и тот вертолет, который обслуживал нашу экспедицию. У него кончился «ресурс». Каждый мотор на любом самолете или вертолете имеет право отлетать определенное количество часов. Это его ресурс. Когда положенное время выработано, мотор должен стать на профилактику или быть заменен новым. Вот и сейчас, вертолет, который славно потрудился для нас летом, истощил запас своих летных часов. Ему на смену должна была прилететь новая машина из Улан-Уде. А старому вертолету оставалось еще несколько часов, которые обычно резервируют для санзаданий и возвращения в Читу.

Тихо на аэродроме… Но вот откуда-то издалека донесся до нас знакомый гул. Сначала он был слышен плохо, но быстро нарастал и вот, с привычным грохотом серебристо-матовый «ЛИ-2», не успев показаться над аэродромом, коснулся колесами летного поля.

— В такую погоду? — удивился я.

— Да, — ответил Червяков. — Они здесь и днем и ночью летают.

И действительно, примерно через час на темном поле аэродрома вспыхнули светлые и цветные лампочки, очерчивающие взлетную полосу, а в беспредельно черном небе, вместе со знакомым нам гулом, появились три светящиеся точки: красная и зеленая на крыльях и белая на хвосте. Самолет, как и в непогоду, сделал заход по схеме и через несколько минут уже шел на посадку, выдвигая шасси и освещая посадочную площадку двумя снопами прожекторов. Это было очень эффектное зрелище: большая светлая птица садится в темноте на иллюминированную разноцветными огнями полосу.

За первым самолетом ночную посадку совершил второй, затем третий… Они подруливали к краю аэродрома, выгружали продовольствие, бензин, части машин — и снова выруливали на освещенную полосу. С удесятеренным грохотом моторов они отрывались от земли и проносились над нашими головами, чтобы снова тремя разноцветными точками погаснуть где-то в далеком и темном небе. А оттуда, навстречу им, с нарастающим гулом, продолжали вырываться все новые и новые самолеты.

ЛИ-2

— Тренируются, — сказал Червяков. — Скоро дни станут совсем короткими. А Наминге только знай, подавай. Пока другого транспорта нету.

Хотя появление самолетов уже не удивляло нас, мы по-прежнему с неослабевающим вниманием следили за их посадкой. Вот один из самолетов пронесся над буквой «Т» и, не выпуская шасси, снова ушел ввысь, в темноту.

— Промазал!

— Пристреливается, — возразил техник. Он только что возвратился из поселка и был изрядно под хмельком.

Мы все желали пилотам благополучной посадки и переживали каждый толчок, испытанный самолетом. И гул самолета, бороздящего в ночи темное небо между гор, тревожил нас не менее чем если бы мы сами были пассажирами этого самолета. Но всезнающий Червяков, подняв голову к небу, задумчиво произнес:

— Земляной летит.

— Командир? — тревожно и сразу теряя хмель переспросил техник.

— Он, — как будто это было совершеннейшим пустяком, неторопливо подтвердил Червяков. — Тренирует посадку вслепую. Будет сидеть рядом с пилотом, но не возьмет штурвал, хоть ты разбейся.

— Откуда знаешь?

Тревога техника росла пропорционально его отрезвлению.

— В плане стоит «1—1». Класс Земляного.

— Ух, ты! — вздохнул техник и, как заяц, петляя и пригибая голову, словно Земляной мог увидеть его из темного неба с высоты шестисот метров, побежал в пилотскую.

— Можешь быть спокоен, — усмехаясь, сказал мне Червяков, — через три минуты все будут на койках, только храп будет раздаваться…

Самолет плавно коснулся земли и покатился по освещенной полосе аэродрома.

— Пошли, — сказал Червяков. — Всех все равно не встретишь…

Но едва мы переступили порог нашей базы, как вдруг — телефонный звонок — Воронцов любезно сообщил, что наши люди благополучно высажены на Старом Витиме. За гулом прибывающих самолетов мы не расслышали и как возвратился вертолет. Что ж, первое известие хорошее. А вечерняя радиосвязь принесла нам уже совсем радостное известие: нашли фауну!

Время было позднее, слышимость скверная. Передавая то ключом, то микрофоном, Спиркин сообщил, что они поздно вышли на связь, так как сразу пошли осматривать берега и что при первом же осмотре был найден обломок бивня мамонта!

Я не мог прийти в себя от радости. Как ни трудно было туда забрасываться и какие бы еще трудности ни стояли впереди — главное было сделано. Сделано было то, о чем я боялся и мечтать. Теперь пусть идут дожди, пусть что угодно — поставленная перед нами задача решена и решена успешно!

Говорят, что удача всегда следует за удачей. На следующий день, разорвав серую пелену облачности, на Чарском аэродроме приземлился новый вертолет. А еще через день над горами открылось синее небо и новый вертолет высадил меня на Старом Витиме, около белой палатки наших «первооткрывателей».

Итак, мы снова оказались на Витиме. Немногим более часа потребовалось вертолету, чтобы перенести нас через горы и болота, реки и озера, пески и леса, которыми мы в начале нашего пути пробирались около месяца.

Площадка, на которую опустил нас вертолет, представляла собой бывшее плотбище, то есть когда-то здесь готовили плоты перед тем как пустить их вниз по Витиму в Бодайбо. Излучина Витима размывала эту террасу и в обрушивающихся массах песка время от времени показывались обломки костей древних животных. Площадка была завалена стволами деревьев, многие из которых уже начали гнить. Люди давно покинули ее. А вокруг площадки колыхалось багряное море осеннего кустарника. Как и под Чарой было полно голубики.

И Витим был уже не тот, не прежний. Куда девалась его буйная стремительность, его мрачный глянцево-серый цвет. Сине-голубая, а у берегов прозрачно-зеленая вода как бы неподвижно лежала между обширных песчаных кос. Берега, нависавшие раньше над самой водой, теперь казались высокими. И лишь окаймляющие Муйскую Котловину горы ничуть не изменились. Все так же сторожили они долину с юга и севера. Только высокий купол горы Шаман белел над черными гребнями, припорошенный первым снегом. Но снег этот лежал уже прочно. Там, наверху, уже утвердилась минусовая температура. Снег не таял и реки, не имея пополнения, мелели. Даже спокойная на первый взгляд вода Витима сбывала прямо на глазах. Черные полоски по берегу маркировали ее былой уровень.

В тот же день, как мы прибыли на Старый Витим, мы предприняли еще одну экспедицию на поиски фауны. Внимательно мы осматривали стены обрыва и обнажающуюся кромку берега, но, видимо, «урожай» этого года был уже снят. И все-таки нам повезло еще раз. Рассматривая в обрушенных грудах песка мелкие камушки и корешки, я обнаружил в них зуб древней лошади. Теперь этот зуб и обломок бивня мамонта позволяли нам уже установить время образования песков: мамонт и древняя лошадь обитали здесь примерно сто пятьдесят тысяч лет назад, плюс-минус сто тысяч лет в ту или иную сторону.

Бивень мамонта

Теперь можно было возвращаться и домой. Но мы не спешили. Теплый солнечный осенний день сменился темной ночью. Мерцали в вышине звезды. С Земли им отсвечивал наш костер. А в Чаре в это время светилась иллюминированная площадка. А в Наминге стучали моторы буровых станков. И я вспомнил, как однажды в газете «Известия» были напечатаны выдержки из американской газеты «Нью-Йорк Таймс». Американская газета писала: «В легендарной стране за Уралом, которую мир представляет себе как суровую бесплодную пустошь, строится новая жизнь. Советские коммунисты распознали в Сибири огромную сокровищницу, ключ к осуществлению их мечты об изобилии».

Да, они не ошиблись там, за океаном. Если бы какой-нибудь космонавт пролетал сейчас над нами, он мог бы запечатлеть по огонькам будущую карту края. Будущее это недалеко, потому что мы строим его сами уже сейчас, сегодня, вгрызаясь стальным буром в земные недра, протаптывая тропы к далеким скалам, прокладывая новые трассы в синем небе.

Но когда, путник, ты поплывешь на комфортабельном теплоходе по бывшей Угрюм-Реке, когда ты увидишь по ее берегам благоустроенные города и поселки, услышишь смех и веселую песню, вспомни и тех, кто с ружьем и котомкой, с молотком и компасом отпечатывал первые шаги на болотах, кто проводил катера через пороги, строил электростанции, добывал руду. Они заслуживают памятника и нет большей награды человеку, чем благодарная память о его труде.

Геологи

1963 г.