Оглавление

1. Шальные истории
2. Фабрика
   1. Отрада
   2. Страна чудес
   3. Песня ветра
   4. Бархатная ночь
   5. Мороз и солнце
   6. Ноктюрн
   7. Розы на снегу
   8. Испанское вино
   9. Ветер перемен
   10. Фея Сирени
   11. Царевна Несмеяна
   12. Яшма
   13. Любимая

Фабрика

Город стоит на двух реках, большой и малой. Низко висит серое небо, то снег, то дождь с утра и до ранней тьмы. Между деревянных, храбро глядящих косыми окошками домиков, между опрятных, песочного цвета многоэтажек тут и там воткнуты кирпичные здания цвета подсохшей ссадины. Дома эти врезаны в улицы косо, под углами, неровность которых заставляет тебя оглянуться, а потом ещё раз.

Как капли крови на снегу, указывающие след к подбитому зверю, дома ведут ближе и ближе в центр. Там, обмотанная стальными канатами электрораспределительной станции, дремлет старая фабрика. Обветшалость её обманчива: морщины-трещины фасада, потускневшие белые барельефы, слепые грязные окна — все это только до понедельника. Фабрика бодра как никогда, и с началом недели внутри неё расцветает сад дивный, сад опасный. Каждый цветок на шали, что вытекает разноцветной поляной из-под наливочного станка, ждёт, чтобы сила его распустилась в сердце новой хозяйки.

Отрада

автор Елена Помазан

Муж исчезал постепенно. Вдруг из сорок второго размера обуви переобулся в тридцать девятый. Обручальное кольцо болталось как хулахуп на худом пальце. Сказал, что отнесет его к ювелиру, чтобы уменьшили, но потерял по дороге. Обратно пришел злой, промокший.

— Завтра у меня тренировка…

Легли спать. Она было по привычке закинула свою ногу на его бедро, но внезапно поняла, что её мужчины рядом нет. Вернее, того самого мужчины. Фигурой Иван всегда походил на икеевский шкаф — широк, надежен, модель в народе популярная. Любой костюм на нем сидел как влитой. Запах от тела Ивана шел немного собачий и дождливый. Мужик, короче. Настоящий. Был, да сплыл.

Лежит тут рядом — подросток, кости просвечивают через одеяло. Мальчик! Лет пятнадцать, может быть. Только голос остался его — Ивана.

— С тобой что-то происходит. Может быть, на гормоны сдать, к врачу?

— Ничего я не хочу. Давай спать, Люба.

Она давно собиралась с ним поговорить про это. Что деньги, не так важно, и ей все равно кто и сколько получает. Главное — их отношения, любовь. Выходило жутко банально. В сериалах на первом герои интересней про чувства разговаривают.

Ей было сорок четыре, когда она встретила его — тренера по плаванию второй категории WorldClass. Она решила брать индивидуальные тренировки. Он ставил ей технику, а ее жгло. Горело все тело и чесалось — то ли от хлорки, то ли от неприличных мыслей. Он все понял и через месяц уже жил у нее на Вернадского — трешка, два санузла, закрытая территория.

Пожениться Иван предложил. Она понимала, что через шесть лет ей пятьдесят, а ему всего чуть больше тридцати, но было все равно.

Иван устроился работать рядом, в свой же клуб, но категорию поднял: урок в сорок минут стоил у него три пятьсот. Говорят, что дети его обожают. И тетки.

Хорошо жили. Подруги завидовали. Головные боли прошли, но как-то Люба полистала вотсап мужа. Долбанула айфон о раковину в ванной так, что все банки с кремами посыпались с верхних полок вниз. Заказала ему тут же новый, с доставкой на дом.

В придачу к айфону шел почему-то платок павловопосадский «Отрада», коробка конфет Raffaello, приглашение на тайский массаж…. Ерунда какая!

Люба тогда в ванной все решила про себя: еще одна тетка и… минус десять сантиметров роста.

Конфеты на нервной почве все тут же съела, а в платке, как старуха, просидела у окна всю ночь, вглядываясь в спящий город.

Подействовало.

Через полгода Иван даже не мог умыться без подставочки под ноги, он банально не дотягивался до крана. Люба купила мужу ворох детской одежды в H&M, обувь брала на «Авито». Теперь ей жаль было тратить деньги на это исчезающее существо.

Она брезгливо смотрела, как Иван выходит голый из ванной комнаты — не мужчина и не ребенок, а гном, — становится перед зеркалом, оглядывает себя с удовольствием и говорит:

— Не ревнуешь меня, Люб?

Бедный, он не видел и не знал, что с ним происходило. Рост метр двадцать максимум, сплющенный, сжатый, какой-то уродец.

Люба листала ленту инстаграма. Она теперь спала со своим телефоном.

Иван поселился в гостиной. Задремав, Люба проснулась от детского плача. Младенец кричал натужно и требовательно. Люба пошла в темноте на крик ребенка, колотилось сердце где-то в горле, а не в груди.

В гостиной на полу лежал красный, заикающийся от долгого крика мальчик. На вид ему было месяцев пять….

— Иван? Ванечка?

Люба заметалась по квартире, первое, что попалось ей под руки, — павловопосадский платок. Она разложила его как пеленку, закутала малыша и прижала к груди. Ребенок затих и зачмокал губами.

— Ну наконец-то, — тихо произнесла немолодая, но очень счастливая от внезапного дара, женщина.

Тшиши, шишиши, тши… Спи, усни, спи, усни.

В город приходило равнодушное к людским страстям утро.

Солнце на небе.

Дворник скребёт метлой асфальт.

Первый поезд в метро делает круг.

А Люба качает Ванюшу.

Тши, тши, тшиши…

Страна чудес

автор Ирина Предко

— Какая же я красавица! — бабуля в восхищении вертелась перед старым, помутневшим от времени зеркалом и слюнявым пальчиком прилизывала белые брови-пружинки. Отошла, в восхищении поцокала языком о выпирающий зуб. Покрутилась, покружилась и решила: «Эх, была не была, надо делиться такой красотой с другими». Подпрыгнув от нетерпения, подбежала к старому колченогому шкафу, где на множестве крючков висели только павловопосадские платки.

И много их тут было! И разные все! Белые с синими васильками и синие с малиновыми пионами. Зеленые, как болота весной, с лихими колосьями и бурые с кроваво-красными пятнами роз. Одним словом, многообразие дивное.

— Ну-кась! И кем же мне быть сегодня, в кого же оборотиться, а то совсем проходу не дадут хлопцы дерзкие да девы гневные. Затопчут, затискают, ироды! Так! Так! Может, эту? — коснувшись терпкой, рубиновой пряжи с золотом, задумалась.

Красный закат спускался на пляж. Теплый ветер раздувал подол платья и путал волосы цвета вороного крыла. Горячий шепот испанского кавалера смущал мысли и кружил — кружил!

— Ох! Тьфу на него, закружил оголтелый!

Бабуля, тяжело дыша, схватилась за дверцу.

— Ух! Нет. Что-то не хочу испанских страстей сегодня. Чего же мне хочется?

Задумчиво оглядела свои сокровища. А может?.. Сощурилась, погладила тонкую рябь белоснежной ткани, с мелкими пегими лесными цветами. Заворожила.

С диким хохотом ухнула в ломкий пух стога, и позвала:

— Алеша, миленький! Ну где же ты? Истосковалась по тебе твоя женушка, ласки хочет! — Иду, душенька, — пыхтение внизу подтверждало, что действительно идет.

Она раскинула руки по сторонам, шелковые белые пряди приятно щекотали тело, и с улыбкой уставилась вверх, в густую чернильную ночь июльского неба.

Бабуля мечтательно закружилась, прижав шаль к себе.

— Встретимся мы с тобой еще суженый–ряженый мой, Алешенька. Проведем ночи нежные. Не сейчас. Иного душа требует, погулять просится.

Повесила шаль обратно и тут же решилась:

— А выберу-ка я эту! Дерзну. Синюю, с цветами алыми, листами мятными и длинной густой бахромой! Как раз к моим новым черевичкам, что Вакула–шельмец привез! Обернулась шалью, и вот она — царевна прекрасная. Темные очи, задорный взгляд, русые косы рассыпались по плечам. Подмигнула черному коту и помчала.

«Цалую! Скоро не жди! Берегись, родимые! Бабуля на приключения в Московию спешит. Йеху! Погуляю! Неси ты, неси меня, конь востроногий! Хочу я сегодня меду напиться да шаль обновить!» — раздавалось над лесом, пока ступа бабы-яги набирала скорость и, тихо чертыхаясь «вот и несет же нелегкая на старости лет», превращалась в новенький бирюзовый форд.

Песня ветра

автор Белла Кирик

Что на Поганом болоте брусника крупная, все знают. А собирать там не надо. Хорошее поганым не назовут. Говорят, там лешего гнездо. Но Маркеловна, упрямая и жадная баба, ходила. И в тот день тоже пришла. Набрала ведерко, уходить собралась. Внезапно небо затянуло, поднялся ветер, пошел свист и вой в листве. Она вскинула голову, чтобы посмотреть, не гроза ли, и увидела яркую вспышку. Проклятый свет стал засасывать Маркеловну внутрь. Но она так просто не далась, изо всех сил завизжала, забрыкалась, отбиваясь ведерком. Внутри луча что-то хрустнуло, и Маркеловна шмякнулась на землю. А платок с её головы засосало.

Вертикуляр проглотил кусок желтой ткани и начал сканирование.

Догадка Дуйола оказалась верной. Двухмерный квадрат можно считать как код. Криптографический сканер выстроил объем: поднял светлые части изображения, темные опустил. Оставалось прослушать светящийся куб, проанализировать сообщение и можно докладывать Футайте о выполненной миссии по сбору образцов на краю галактики 758.

Попищав, криптограф протяжно выдал скрипучим голосом:

Вещуба!

Вонми, анахорет, и внемли!

Воскриляли вкупе враны, воскриляли, да эх!

Во сретенье дормадерам днесь, во сретенье, да ой!

А запона запнула закрепы, ладо ли мне!

Мягкая рухлядь ошую нурится, ошую!

Рцы стогны! Рцы!

Тля и твердь! Тля!

Перебяка и пыщ! Перебяка!

Разжени забобоны!

Разжени забобоны!

Разжени забобоны!

Криптограф перешел на зловещий шепот.

Объектив расширился до предела возможности, по границам шли волны неведомого чувства, которое вертикуляр обозначил понятийной единицей «ужас». В вариантах предложенных вертикуляром симметричных ответов значилось:

«Чур меня, чур!»

«Да ну тя, бабка, нафиг со своей шалью!»

«Тьфу на тебя! (троекратно)».

— Что скажешь, Дуйол?

— Этмисвас, мне кажется, лучше бы мы этого никогда не слышали.

— Доложите о продвижении, — на экране возник Футайту. Вечно он некстати. Образец пришлось прятать от светящейся лупы его объектива.

— Опять ничего. Мы вынуждены уйти с пустыми руками, у нас заканчивается коридор времени, — соврал Дуйол.

Футайту ругнулся и исчез с панели.

— Немедленно покинуть окраину и выйти с другой стороны галактики. Никаких образцов с исследуемой планеты не забирать, — скомандовал Дуйол.

Ненадолго утихший ветер возобновился. Свист и вой стоял до звона в ушах. Помертвевшая от ужаса Маркеловна бормотала молитву. В небе повис светящийся куб с рисунком ее шали. Она трижды перекрестилась сама и осенила куб крестным знамением — куб исчез. Порыв ветра бросил в нее шалью.

«Тьфу на тебя! Тьфу на тебя! Тьфу на тебя!» — пронеслось над болотом.

Маркеловна вернулась домой на вечерней зорьке. Её глаза светились нездешним светом. Обеспокоенным односельчанам она рассказывала про луч, про ветер, про шаль, рисовала руками в воздухе квадрат, выла, свистела и трижды крестилась. На сходке решили ничего не предпринимать, а считать этот случай лишним доказательством, что на Поганом болоте лешего гнездо и что против нечистого только крестное знамение, усердная молитва и троекратный повтор в помощь.

Бархатная ночь

автор Алла Ботвич

Захотелось. Мочи нет. Надо вставать, вылезать из-под нагретого одеяла, по скрипучему полу ногами шлепать. Через храпящую на разные свисты-голоса комнату (бабушка в этом мастерица), через холодные сени, через сад-огород, в самый дальний угол, к покосившемуся домику сортира.

Накинуть что-нибудь, прохладно на улице. Майка протянула руку, вытянула не глядя какую-то тряпку, закуталась. На ноги сапоги дедушкины — те, что выше колена получаются. Выбежала наконец в сад. Скрипнула дверь туалетная. Говорила же бабушка: «Нечего на ночь квасом набуздыриваться!» Еле успела.

Хорошо в саду, пахнет холодной травой, упавшими яблоками, цветами ночными. Поезд вдали прогудел. Красота — хоть спать не ложись!

Диги-диги-дон, диги-диги-дон, дон-дон-дон.

Звон тихий откуда-то, как колокольчик маленький.

Майка по сторонам огляделась — аж вздрогнула. Те растения сорные, что весь забор оплели, зацвели вдруг. Цветы тонкие, голубенькие, светятся. Майка ближе подошла. Ты поглядь, та тряпка, что она на плечи второпях накинула, тоже светиться начала. Да это же шаль бабушкина, любимая, неприкосновенная! Цветы на ней точно такие же, как на заборе!

Ну дела-а-а!

Бесстрашно один цветок понюхала, чихнула. А колокольчики звенят-переливаются, смеются, те, что на шали, им поддакивают: диги-дон, диги-дон, слушай-слушай-слушай, девочка.

Майка на попу плюхнулась — ай! крапива! — уши растопырила. Цветы вроде сказки рассказывают, вот только ничего не понятно:

Дон-дон, человечек на луне.

Дон-дон, города растут в огне.

Дон-дон, станет новая стена.

Дон-дон, к небесам летит стрела.

Чудно всё это. Майка слушает внимательно, не ёрзает. Плывут перед глазами колокольчики, плывёт небо мёртвое, чёрное, висит в нем точка голубая, на ногах сапоги стали пузатые, серебристые, большие, как дедушкины, только уж очень странные и песок под ними неземного, ржавого цвета.

Постепенно светать стало. Цветы всё бледнее, как будто растворяются. Напоследок прошелестели уж совсем несусветное:

Дон! Не бойся, не беги,

Дон! Сестренку береги!

Так ведь нету сестренки-то никакой у Майки, одна она, бабушкина гордость.

Поплелась домой, упала на кровать. Проснулась уже за полдень оттого, что стало вдруг в комнате шумно и радостно. Мама с папой приехали из города на выходные, выгружают на стол всякое вкусное, сгущенку, например. Майка сразу про ночное приключение забыла, кинулась бутерброд себе делать. Только краем глаза увидела, как бабушка в той самой шали что-то у мамы спрашивает, а мама тихо улыбается и кивает.

Мороз и солнце

автор Татьяна Пушкарёва

Нине Лоренц

Шестилетней Ниночке, упругой, как свежевылупившийся каштан, с каштановыми кудрями, с блестящими глазами цвета каштана, была очень нужна собачка. Или попугайчик. Или крыса. Её подружки вот уже две недели соревновались, у кого из них самая классная зверушка. Длинная Полина, она уже перешла во второй класс, когда родители ушли в гости, притащила огромного котяру. Длинношёрстого, длиннолапого, длинноусого, с кисточками на ушах. Говорила, что это рысь. Только не выросла ещё. Ей никто не верил, но все завидовали. Вика из дальнего подъезда как-то вывела на прогулку крошечную собачку. Собачка дрожала, похоже, от ужаса, потому что мёрзнуть в такую погоду невозможно. Девчонки, повизгивая от восторга, обнимали и мимимикали, просили Вику дать им поводок. Правда, к вечеру выяснилось, что объятия принесли миниатюрному той-терьеру вывих лапы. Вике влетело по первое число. Но ей все завидовали. Даже чумазому безнадзорному Витьке, который прибегал играть к ним из частного сектора, завидовали, потому что он жестом фокусника мог достать из кармана коробочку с крошечной ящеркой, сверчком или вообще жабу. А Ниночке не покупали даже хомячишки.

В полдень бабушка забирала Ниночку с детской площадки, кормила её обедом и ложилась вздремнуть. Подразумевалось, что Ниночка тоже отдыхает, как это пристало дошкольнице. Но спать скучно. Духота в крошечной детской через 10 минут невыносимо раскалялась, обязательно прилетала мерзкая муха, садилась на нос, лезла в рот.

Ниночка пробиралась на кухню, захватив из комода бабушкину шаль. Бабушка эту шаль терпеть не могла. Что, конечно, удивительно — бабушки обожают шали и платки. А уж такую огромную, с кистями, с голубыми розами, мягкую, шерстяную — как не любить? Но бабушка говорила, что она не греет. Вредничала, наверное. Ведь её подарил Ниночкин папа, а бабушка сердилась на него: укатил в экспедицию, жена с ребёнком — как брошенки какие-то, люди и не верят, что он в командировке. Что за командировки такие по полгода?! Тоже мне учёный!

Ниночке нравилось забраться под стол, прижаться спиной к холодильнику, соорудить из шали занавес и любоваться узорами. В углу, отгороженном шалью, через несколько минут становилось прохладно. Может, бабушка и не выдумывала. Наверное, папа подарил ей какую-то особенную шаль. Для лета, а предупредить забыл. Сам её изобрёл, наверное. Он ведь ужасно умный. Ниночка тоже хотела быть такой. Поэтому она решила потренироваться в счёте. Но ни роскошные цветы, ни мелкие «лапки» в центре не поддавались учёту: Ниночка придвинулась вплотную к ткани и стала водить пальцем, чтобы не сбиваться. Возле седьмой розы она заметила точку. Особую. Возле других таких не было. Будто кто-то чернилами капнул. Но не когда-то, а вот прямо сейчас — точка ширилась. Ниночка смотрела уже не на шаль, а на вьюжную пустыню, простиравшуюся на многие километры вперёд. Вдали оранжевели постройки, перед ними вились какие-то флаги, над ними возвышались антенны. Ниночке они показались знакомыми, мама смотрела в интернете фотографии таких заснеженных домиков и тихонько плакала.

От далёкого поселения Ниночку отвлёк настойчивый неприятный ор. Прямо перед ней стоял довольно крупный серый пуховой комок, разевал просторный красный клюв и верещал.

Пингвин! Ниночка задохнулась от восторга. Пингвинчик. Пигвинёночек. Но радость очень быстро прошла — он орал и орал, наступая на девчушку. Она сделала шаг назад, хлопнулась на попу, попятилась от наседающего нахала — и упёрлась спиной в холодильник. Пингвинёнок ещё разок вскрикнул, деловито развернулся и запутался в шали. Нина подхватила его, спелёнутого, и быстро выскочила из квартиры — бабушка, конечно, не похвалит, что ушла без спроса, но диковинную добычу нужно срочно показать друзьям.

Полина и Витька вяло пялились в планшет, сидя под горкой — там нашлась небольшая лужица тени. Конечно, пингвинёнок затмил и кота, и крошечного пёсика, и всех кузнечиков Витьки.

— Папа из Антарктиды прислал, — врала Ниночка и сама себе верила. — Он ест только рыбу и мороженое, потому что у него дома ужасно холодно.

— А конфеты? — с надеждой спросила Полина, потянувшись в карман шортиков.

— Нет, конфеты не ест! — отрезала Ниночка. Изведав сладость триумфа, Ниночка обеспокоилась состоянием питомца. Его определённо надо вернуть в родную среду.

Ниночка стояла под дверью, вслушиваясь в каждый звук. Когда бабушка хлопнула дверью санузла, девочка рванула в квартиру, на кухню, юркнула в свой угол, соорудила занавес из шали, нашла нужную точку и поставила птенца прямо к ногам огромного пингвина.

С тех пор подружки Ниночку зауважали. Ещё бы — настоящий пингвин! К тому же Ниночка в любую жару могла вынести из дома тазик со снегом — таким холодным и белым, какого не бывает здесь даже в самую суровую зиму. И очень вкусным. Лучше любого пломбира. Говорит, что папа из Антарктиды передал.

Ноктюрн

автор Юлия Юсина

— Отвернись!

Настя нахмурилась, лоб некрасиво и резко перерезали две глубокие морщины. Вздохнула, неловко начала стягивать с себя унылое, застиранное, выцветшее на дачном солнце платье.

Андрей, лежа на пляжной подстилке, демонстративно перевернулся на живот, лицом в густую траву. Выждал несколько секунд и обернулся.

Настя уже стояла в одном белье — черные трусики, розовый лифчик, хоть и свежее, но абсолютно равнодушное белье, которое надевают потому что «надо». Паутина синих варикозных вен на левой ноге, намек на талию, теряющийся в жирке, сморщенные локти…

Теперь вздохнул Андрей. Снова отвернулся. Луговая трава, к середине июля потерявшая всякую меру, спуталась в причудливое кружево, точно узор на Наташкином белье, увидев которое он чуть не задохнулся, но нашел в себе силы не сорвать, а бережно расстегнуть, стянуть и отбросить в дальний угол спальни.

— Ты мой крутой… — выдохнула Наташа, отрываясь от него долгие минуты спустя. — Крутой, самый любимый, единственный, но…

— Все, что сказано до «но», лошадиное говно, — хмыкнул Андрей.

— Но если ты не поговоришь со своей женой, то я больше так не смогу, прости…

— Ясно… Я тебя понимаю, но ты же знаешь, что это не просто.

— Сколько еще лет я должна это понимать?

— Я знаю, милая, я знаю, как тебе тяжело. Мы с ней поедем на выходные к теще на дачу… Ну не злись, котенок! Она старая больная женщина — надо помочь! Мы поедем, и я там поговорю.

— Помогай сколько хочешь! Но решай. Все просто: я или она.

«Решай!» — заверещали стрижи, рассекающие вечернее небо над полем и озером.

— Пойдешь окунуться? — Настя, стоя по щиколотку в воде, помахала ему рукой.

— Не, не хочу! — Андрей сел, обхватил колени руками и замер, глядя на жену, которая медленно шла все дальше и глубже, пока над озером не осталась торчать только ее голова с растрепанной дулькой на макушке. Он будто ждал, что еще секунда и она совсем исчезнет под водой, а вместе с ней и все проблемы, теща, дача, ипотека, годы без секса, унылое молчание по нескольку дней, поездки в «Ашан» по выходным, дежурные походы в кино, раз в год встречи выпускников МАИ, на пятом курсе которого они и поженились… все, абсолютно все могло исчезнуть прямо сейчас. Андрея накрыло неожиданной свободой и счастьем сегодня ночью снова заснуть рядом с Наташей. Но жена уже уверенно гребла к берегу, с довольной улыбающейся мордашкой над теплой водой.

«Почему не сейчас? Сейчас…» Он сделал глубокий вдох…

— Андрей! Полотенце забыли! — Настя растерянно копалась в кучке одежды, повернулась к мужу блестящим, мокрым лицом. — Ну как же я теперь?

— Блин, Насть, ну я же спрашивал — не забыла взять? На вот, накинь, пока обсохнешь, — Андрей кинул ей легкую сиреневую шаль. — Откуда она у тебя? Что-то не помню такую. Очередные раскопки у Антонины Васильевны?

— Ага, сегодня разбирали с мамой бабушкины шкафы, я нашла и прям влюбилась в нее! Правда классная? Смотри! — Настя кричала из-за куста, за которым, стесняясь Андрея и своего уже совсем не идеального тела, избавлялась от мокрого белья.

— Да хватит возиться! Мне надо кое-что…

Андрей не договорил. Настя в шали, повязанной на манер парео на голое тело, не шла, а медленно парила в миллиметре над песчаным берегом, искрилась тысячей капелек на коже. Сиреневый шелк с невероятным узором обнимал его Настю нежно и двигался вместе с плавными движениями ее бедер и теплого легкого ветра. Андрей закрыл глаза, тряхнул головой, отгоняя мираж, открыл глаза снова… Юное Настино лицо сияло улыбкой, ни морщинки, ни усталости, только огромные глаза переполненные несказанным, не прожитым, недочувство-ванным. Он сделал шаг к ней навстречу, притянул к себе, обнял, узнавая руками хрупкое, нежное тело, кожу, вдыхая запах которой влюбился двадцать с лишним лет назад…

— Ты мой самый крутой, — выдохнула Настя, отрываясь от него долгие минуты спустя.

— Я — твой. Только твой, — Андрей не мог посмотреть ей в глаза, спрятавшись лицом в ее все еще мокрые волосы.

Настя притянула к себе шаль, разметавшуюся на примятой траве и прикрылась ею.

— Прости, милый, но мне надо с тобой поговорить…

Розы на снегу

автор Белла Кирик

Это случилось в начале марта в еще заснеженной Москве в автобусе. Всему виной её шаль — белая с распустившимися ветками роз. Рисунок выглядел как-то незакончено и нелепо. У её ног стояла сумка из OBI, где скучали горшок и пакет земли для роз. Он зачем-то решил выйти с ней на одной остановке и неожиданно для себя вызвался донести сумку. «Спасибо, здесь недалеко», — был ответ. По дороге она спросила, как его зовут. «Анатолий», — представился он. «Анатолий, Толя», — как будто попробовала на вкус она. У подъезда она предложила зайти на чай с вареньем из белой черешни. Он не раздумывая согласился. В прихожей она расстегнула длинную молнию, сняла куртку, осталась в джинсах, водолазке, набросила на плечи шаль. Про себя он отметил, что у нее хорошая фигура. В комнате он подошел к подоконнику, там стояли цветочные горшки с именами. В них цвели розы — скромные и пышные, высокие и низкие, светлые и темные, бледные и яркие, крупные и мелкие.

— Моя коллекция, — похвасталась она, оглаживая шаль.

Ему вдруг захотелось дотронуться до неё. В следующую минуту она вложила свою руку ему в ладонь. Он притянул ее к себе за талию, она накинула на него шаль. Горячая волна разлилась по всем клеткам его тела. Он потерял способность мыслить. Ноги перестали слушаться. Не стало ни живота, ни рук, ни спины. Волна жара распустила ей навстречу немыслимый цветок. Она вдохнула его аромат, взяла в руки, распушила корневую, чтобы лучше ветвилась, заботливо высадила в рыхлый грунт, подписала горшок и выставила на белый подоконник.

Так в её коллекции появилась чайная роза Толя, а на шали распустилась ещё одна цветущая ветка.

Испанское вино

автор Елена Помазан

За две недели до визита к маме Алиса начинала пить успокоительное. Становилась вялой и чуть-чуть апатичной.

Алле Евгеньевне позвони. У нее запись на три месяца вперед, — волновался муж.

— У меня абонемент. Безлимит. Ты же знаешь.

В Барселоне найти русскоговорящего психотерапевта было огромной удачей. У ее мужа-филолога испанский был вторым и свободным, Алиса же за восемь лет жизни здесь едва могла объясниться с продавцом овощей на рынке. Ей даже это нравилось — много молчать. Мама звонила дочери по вотсапу раз в две недели, Алиса сразу же звонила Алле Евгеньевне.

Все стюардессы «Аэрофлота» худые и хищные. Пилотки, красные помады, холодные руки. Алиса запихнула свой рюкзак и нырнула в облака и музыку.

— Вам будет предложен ужин, прохладительные напитки. На борту работает магазин беспошлинных товаров.

Глянцевая листалка — зубные щетки за сто евро, коллекции духов, кремики, часы…

Подарок! Алису прошиб пот. Она летела на шестидесятилетие матери, заправленная мантрами, молитвами, медитациями и успокоительными, но без чего-то этакого, что могло порадовать ее далекую и одновременно бесконечно близкую мать.

На четвертой странице каталога реклама: ребрендинг, павловопосадские платки.

Алиса нервничает. Алиса не знает, что взять — набор ее любимых духов или платок?

— Один остался. Вам повезло.

Стюардесса наклоняется к лицу так близко, что чувствуется запах ментоловой жвачки из ее красивого рта.

Шумят двигатели самолета. Господь ближе. Чуть ли не здесь, в соседнем ряду ест курицу с рисом.

Она берет «Испанское вино» — уютный шоколадный платок с благородными бордовыми цветами и игривой бахромой, и вдруг на минуту представляет себя другой Алисой — в сильных, сдавливающих объятьях мамы. Ночь. Жаркая, как всегда в Краснодаре, лают собаки где-то вдали. Её слезы и мамины потные руки. Мама гладит ее по волосам и по спине, приговаривая: «Ты все правильно сделала…» Алиса утирает слезы ее старым платком, потом закрывается им как будто бы «в домике» и воет.

Ей было восемнадцать.

Ему сейчас было бы восемнадцать.

— Еще бутылку вина. Испанского. И духов. Да, коллекцию. И японскую расческу, снимающую статическое электричество, — чеканит она.

Стюардесса поспешно уходит в хвост самолета, чтобы притащить ненужные вещи, пока странная пассажирка не передумала все это покупать.

— А это Люсечка. Девочка.

Мама сует ей в нос рыжую, облезлую кошку.

— И у нее, Алисочка, тоже «мягкие лапки». Смотри, никаких коготочков, чтобы мебель не портила, все жили спокойно. Мне волноваться нельзя, ты же знаешь.

Братья Миша и Гриша стали еще шире. Мамины бодигарды, фанатично обожающие и охраняющие ее ото всего. Они приветливо обнимают «сеструху» и шлют приветы Николасу.

Через час все напиваются. И все потные в этой адской жаре, даже с кондиционерами. Мама повязала павловопосадский платок на пояснице. У нее всю жизнь болит спина. Снимать не хочет. Нравится.

Кто-то шутит про феминисток и Запад. Почему у Алиски все нет детей?..

Алиса сидит с выпрямленной спиной и зажатой улыбкой. Болят мышцы на лице.

— Налейте мне кто-нибудь еще испанского, — просит она.

Потом разговоры про Путина, клубнику, цены на коммуналку, море, дядю Пашу соседа, внучков Миши и Гриши.

Вдруг мама просит гитару и заводит любимую:

— Ах, дочка,

Я в твои годочки

Хоть и была почти вдовой —

Была румяной и живой.

А ты — девица, не вдова,

А только теплишься едва!..

Она думает, что готова ехать в аэропорт уже сейчас, но ее самолет только завтра.

Братья утаскивают «сеструху» кататься на качели, «как в детстве». Эти пьяные тридцатилетние бугаи раскачивают Алиску что есть дури. Она летит в небо, в бархатную темноту, под платок прошлого. Слезы заливаются в нос и уши.

Она слышит будто сквозь сон, как в доме мама затягивает новую песню и кто-то из гостей кричит в окно:

— Алис! Чего так мало испанского вина привезла?

Братья отвечают хором, что краснодарское не хуже!

Она мечтает о самолете. Обратно. В Испанию. Завтра. К Николасу, молчанию, психотерапевту и морю. Домой.

Ветер перемен

автор Александра Щеткина

Новости. Марина никогда не смотрела новости по телевизору, включила фоном. Она собиралась на работу, скрупулезно выглаживала воротнички и манжеты белой рубашки. Думала о предстоящем дне, о планах и отчетах, которые как обычно нужно было сдавать в конце месяца. Не то чтобы она не любила свою работу, но где-то внутри она знала, что способна на большее. Ей не хватало воздуха, свободы и смелости, чтобы все бросить и убежать, как однажды сделала ее подруга Лида. Отказаться от стабильности, вот так броситься в бездну — Марина мечтала об этом, но очень боялась. А Лида смогла. Не имея ничего: ни мужа, ни богатых родителей, ни даже сбережений — она взяла и ушла в никуда. Написала заявление об уходе и сбежала. Заняла денег, пошла на курсы стюардесс, переехала из Петербурга в Москву, завела собаку. Лида полностью изменила свою жизнь и вдруг стала счастливой. Она вдохновенно рассказывала о первых перелетах, о новом опыте, о коллегах и пассажирах. Она наслаждалась каждой минутой, как будто пила жизнь, смакуя каждую каплю.

Марина всё ждала, что вот-вот произойдет какое-то чудо, знак свыше, и она поймет, что надо сделать. Где-то в самой потайной комнате ее души она отчаянно завидовала Лиде, ее решимости и бесстрашию. Она даже ненавидела Лиду за свободу, которую та распространяла как лучи солнца. Порой Марине было тяжело разговаривать с подругой. Она болезненно воспринимала радостное щебетание Лиды о новых приключениях. Каждое слово как будто маленькой иглой впивалось ей в самое сердце, тревожило — кровоточила рана собственной несостоятельности и трусости. Марина злилась, но в то же время восхищалась подругой. Она хотела, как Лида, когда-нибудь почувствовать тот самый ветер перемен, вырваться из этой клетки беспросветного одиночества и бесполезности.

Лида часто повторяла: «Ты как будто черновик пишешь, а не живешь. Ведь другой жизни не будет, только эта. Тогда зачем ты тратишь эту валюту на всякую ерунду? Пойми, перемены всегда ведут к лучшему!».

Наглаживая бессмысленно-белую рубашку, Марина думала о Лиде, которая сейчас была в небе. Что она делает? С кем разговаривает? О чем мечтает?

Сегодня Лида должна была вернуться.

Сквозь густые заросли мыслей слух зацепился за слово «авиакатастрофа», слетевшее с телеэкрана. Мелькнуло в сознании: «Нет!» Она подошла к телевизору: тревожный диктор сообщал о трагедии, унесшей жизни всех пассажиров. По экрану плыли страшные картинки: пожар, осколки упавшего самолета, испуганные очевидцы. Марина выключила телевизор, догладила рубашку и ушла на работу.

Вечером она уже все знала. Лида погибла в авиакатастрофе вместе со всеми. Восемьдесят восемь человек.

А жизнь продолжалась. Ее жизнь. Отчеты, планы, белые рубашки — все было как всегда. Марина ходила на работу, ела холодный ужин, ложилась спать, вставала, гладила воротнички. Она не горевала, она обиделась. Лида её обманула. Куда ее привели эти чертовы перемены? Если бы она не сорвалась тогда, не переехала, не изменила свою жизнь, она была бы жива.

Крушение надежд. Марина тосковала, она не могла заполнить зияющую дыру в душе, в сердце. Ей казалось, что она пропадает, растворяется, исчезает. Она не видела смысла, она перестала верить. Лида предала её так жестоко, ударила в солнечное сплетение, бросила.

Как-то вечером, возвращаясь с работы, Марина не пошла домой, а завернула в лесопарк. Она долго бродила, пока не стало совсем темно. Она искала ответы, но не могла их найти. Она все кружила и кружила по парку: вперед, под горку, налево, по тропинке, через поле на асфальт. Она не знала, куда ей деться, куда спрятаться от мыслей, горя, тоски. Ей не хватало Лиды, как будто это единственное пламя, которое поддерживало её жизнь. Без Лиды она чувствовала себя потерянной, пустой, неправильной.

Поздняя осень неприятно проскальзывала холодным ветром под воротник, трепала волосы. Первые снежинки робко кружились в воздухе. Марина бродила по лесопарку в темноте. Она зашла так далеко, что уже не видно было огней города, не слышно машин. Она все шла и шла вперед, увлекаемая собственным горем. Оступившись, она споткнулась и упала в шуршащий ковер поздних осенних листьев. Земля была холодной, простуженной. Марина свернулась калачиком и впервые после гибели подруги заплакала. Горько-горько, жалея свое бедное сердце, оплакивая свои мечты. Она не заметила, как на нее опустилась шаль, накрыв её с головой. Это была шаль, доставшаяся Лиде от бабушки. Большая теплая с крупными голубыми цветами. Она всегда брала её с собой в рейс, говорила, что это её талисман. И теперь откуда-то с неба, навеянная ветром, шаль ласково обняла Марину. Как будто Лида знала, что подруга в беде и нуждается в её защите. Марина закуталась в шаль и ощутила присутствие Лиды. Она была рядом, чтобы позаботиться о ней. Марина погрузилась в воспоминания и вдруг почувствовала освобождение, легкость, счастье. Она уснула, улыбаясь миру.

Утром Марины не стало.

Фея Сирени

автор Алиса Áглинцева

В мае, когда наступает цветение, сирень бурлит и бушует. Упругие ветки склоняются под тяжестью налитых соцветий, воздух благоухает пряной сладостью. Бабушка любила сирень больше других цветов. А дед любил дарить ее ей. Каждый май все вазы в нашем доме ломились от пахучих веток. Когда дед входил в дом с охапкой, бабушка укоряла:

— Всё цветы воруешь! Небось, опять в соседних дворах обдирал?

Затем с плохо скрываемым удовольствием она принимала цветы и, ворча, расставляла их по вазам. Дед только с ухмылкой разводил руками:

— Да не обдирал я ничего! Это все Фея Сирени. — Фея Сирени? Как же! — только посмеивалась бабушка над его причудой. А я расспрашивала деда о загадочной фее. Он поведал мне, что Фея Сирени щедро делится любовью и радостью с людьми и творит чудеса для тех, кто в этом нуждается.

Однажды дед решил сделать бабушке необычный подарок. Иногда она мечтала вслух о том, как было бы здорово, если бы сирень цвела не только в мае, а круглый год, а то не хватает времени сполна ею насладиться. Целую неделю дед возился с какими-то набросками и рисунками. Я заглядывала ему через плечо и наблюдала, как уверенной рукой он выводил лепесточки и сплетал их в замысловатые узоры. Потом он развел краски, и сирень заиграла оттенками и переливами.

— Ты подаришь бабушке картину? — обрадовалась я. Дед занимался живописью. Я подумала, что он набивает руку для новой работы.

— Не совсем, внучка. Это будет необычный подарок, — он заговорщически подмигнул.

И вот в день рождения он вручил ей сверток в шуршащей кремовой бумаге. Она развязала ленточку, и в ее руках заструилась мягкая ткань. Я не могла оторвать от нее глаз. Умелицы постарались и выткали шаль по эскизу деда. Крошечные, детально выписанные цветочки с нежнейшими лепестками сплетались в тяжелые кудрявые гроздья, посередине укладывались в затейливую мозаику, а по краям рассыпались мельчайшими сиреневыми брызгами. Не шаль, а загляденье! Бабушка расплылась в лучезарной улыбке, щеки раскраснелись от восторга. Она накинула шаль и величаво прошлась перед зеркалом, покрутилась и больше не расставалась с ней в тот вечер. Шаль словно расцветала у нее на плечах и источала аромат сирени. Бабушка все налюбоваться не могла, какая дивная шаль — будто и впрямь Фея Сирени над ней потрудилась. Она берегла драгоценный подарок и не расставалась с ним.

Но после того как дед умер, она перестала носить шаль. Ей не хотелось ничему радоваться без него. Завернутый в тонкую бумагу, затерялся подарок деда среди других вещей.

Прошли месяцы. Наступила оттепель. Понемногу возвращались воспоминания о счастливо прожитых днях. Бабушка вспомнила про шаль, ей захотелось вновь укутаться в нее. Но как ни искала, она не могла её найти. «Наверно, пропала при переезде», — горевала она.

Однажды весной, когда цвела сирень, бабушка по обыкновению вышла во двор прогуляться по аллее. Мы с мамой решили провести уборку, распахнули окна, чтобы впустить весну. Разбирая на антресолях старые вещи, семейные фотоальбомы и шкатулки с безделушками, я наткнулась на маленький бумажный сверток. Он был аккуратно перевязан ленточкой. Я не смогла удержаться и развернула бумагу. Оттуда на меня глянули выцветшие лепесточки сиреневой вязи. Шаль словно погрустнела. Она поблекла, потускнела, будто увяла, но все еще была красива. Я обрадовалась, что она нашлась, и побежала сказать об этом бабушке.

Она сидела с закрытыми глазами на скамейке под кустами сирени, мерно покачиваясь в такт теплому весеннему ветерку. Мысленно она была далеко, там, где дед распахивает дверь и с порога протягивает благоухающий букет. Я не стала беспокоить ее, лишь тихо положила шаль рядом и поспешила уйти незамеченной.

Она вернулась домой, светясь от радости. На плечах была шаль, которая уже не казалась выцветшей и словно расцветала с каждой минутой, наливалась красками. А вместе с ней молодела и расцветала бабушка. Мама всплеснула руками:

— Боже! Неужели нашлась? Но где?

Она загадочно отмахнулась:

— Это все Фея Сирени.

Царевна Несмеяна

автор Ксения Семенихина

Я похоронила своё сердце в бордовом платке. Завернула куклу в сверток (родилась бы девочка, я просто знаю) и закопала в овраге за железной дорогой. Сама еще ребёнок, я никому не сказала, что у этой истории было начало, никто не пришел почтить со мной её конец. Я руками бросала комья почвы, и горячие слёзы прожигали дыры на задубевшей коже. Свёрток цвета крови со всплесками цветов исчезал под землей. А с ним вся яркость. Вся надежда. Вся любовь.

***

Москва на диво серый город, особенно в середине весны. Город вечно уставших пешеходов, что думают лишь об одном: как бы не наступить в собачье дерьмо. Город автотрасс и высоток. Грязь и пыль здесь поднимаются по стенам и даже небо окрашивают в свой цвет.

Потолок в его спальне тоже серый. Трещинки какие-то, круги копоти над лампой. В углу ком паутины, а паука в нем нет — значит, крадется совсем рядом…

— Мне так не нравится, — говорит Никита.

Я отворачиваюсь, одергиваю сорочку.

— Хочешь, в следующий раз мешок на голову надену, чтобы тебя кислой рожей не смущать?

— Дура.

Он садится, чтобы закурить. Смотрю на его широкую спину: смешно же сложен человек, а говорят, венец творения.

— Ты что решила? Уже потеплело. Поедем на эту, как назвать… могилу? Мозгоправ сказал проплакаться, принять, пятое-десятое…

— Сам решай.

— На машине семь часов, встанем засветло.

— Как хочешь.

— Точно согласна?

— Наплевать.

***

Когда автомобильная дорога уткнется в тупик, слева выглянет деревня. Здесь мы оставим фольксваген, перейдем железнодорожное полотно, там пешком по насыпи до просеки. Никита думает, я не найду это место. Просека приведет в овраг. Я помню всё.

Мы медленно идем вдоль путей. Повинуясь резкому импульсу, я хватаю его за руку:

— Как-то резко влажной корой запахло, чувствуешь? И птицы… Очень громко тут поют.

— Эмм… Ну так лес же.

Стволы деревьев сливаются в плотную стену, но я вижу: что-то яркое мелькает вдалеке. Сердце колотится в ушах. Они что-то там устроили, на этом самом месте… Я спускаюсь в лес, перехожу на бег, спотыкаясь на склизкой листве. Ветки царапают кожу. С возрастающей скоростью слетаю по пологому склону. Туго сжимается грудь, звон давит барабанные перепонки. Лес переворачивается с ног на голову, и на долгие мгновения я не знаю больше, кто я и где. Я упираюсь руками в колени и глубоко дышу. Никита догоняет меня и кладет ладонь на поясницу. Тогда я поднимаю глаза. Вот он, мой овраг. Но теперь он выглядит иначе.

Меж крючковатых пальцев деревьев и иголок кустарников, поверх чавкающей грязи, поверх островков почерневшего снега и пятен соломенной травы — распускаются цветы. Красные, белые и желтые розы, будто в насмешку над законами ботанического соседства, они переплетаются в оазисах с пионами, астрами и георгинами. А вокруг них — мелко-мелко, все равно что просыпанные бусинки — мерцают незабудки, васильки и ромашки. Как один праздничный букет размером с поляну, как благоухающий сад на месте некогда зарытого клада. По цветку за одну слезу.

Я опускаюсь на колени, улыбка сводит давно застывшие мышцы лица. Я смеюсь и плачу тоже, и каждый всхлип ослабляет обруч горя на груди.

Я думала, что похоронила здесь самое дорогое. Но зима прошла. И мое сердце. Мое сердце расцвело.

Яшма

автор Елена Соколова

— Девушка, это кресло уже продано!

— Как это продано, я же сразу в него села, как только мы пришли. Дим, ну скажи!

Высоченный и невозможно стильный Димка в поддержку активно закивал головой.

— Девушка у нас здесь совсем другие правила. Видите штампик-собачку? Это значит, что кресло уже продано!

Лена скорбно закусила губу. Она стояла растерянная и поникшая, а мимо энергично сновали, словно растревоженные пчелы в улье, завзятые асы гаражных распродаж. Лена с острой тоской посмотрела на Диму.

— Ну почему это всегда случается именно со мной?! — простонала она раненой белугой. — Нет, ну ты подумай, это кресло просто фантастическое, понимаешь? И фасон а-ля дедушкино ретро и цвет лаймовой канарейки… Где я ещё смогу найти такое? А знаешь сколько стоит подобная вещь?!

Димка вопрошал одними глазами.

— Примерно как подержанный авианосец, — констатировала Лена.

— Не расстраивайся. Я сам убит. Ты видела эти шикарные стулья, двенадцать штук, классика?.. Смели мгновенно, словно термиты, я опомниться не успел.

Лена почувствовала, как ее накрывает эмоциональный катарсис, готовый прорвать плотину стойкости в любую секунду.

— Нет, ну ты ответь мне, Димка, почему мне так фатально не ве-зе-т?! С работы турнули, мужики вечно, если и клеятся, то непременно женатые, да с пятью детьми… Добропорядочные семьянины, мать их! Где, ну где я так накосячила?! Убила, что ли, кого-то в прошлой жизни?

Дима сочувственно взял Лену за плечи:

— Ну ты чего? Не кисни и не вздумай плакать. Подумаешь, кресло!

— Пойми, это не просто кресло. Это мечта. Я в кои-то веки решилась себе на день рождения подарок сделать! Думаю, эх, сколько бы ни стоило — куплю! И вот…

Лена поняла, что не справляется и вот-вот позорно разревется. Дима, предчувствуя надвигающуюся катастрофу, быстро завертел головой, высматривая по сторонам:

— О, смотри, там шампанское наливают!

Он схватил Лену за руку и, не давая опомниться, потащил за собой.

— Давай-давай, пошли выпьем, полегчает.

Он подвел Лену к столику и протянул ей фужер с игристым.

— Давай, подруга, сбрызнем твои душевные раны живительным эликсиром!

Лена стояла задумчиво уставившись в одну точку.

— Ну, Лен, все будет хорошо!

— Что это? — вдруг спросила Лена, указывая на яркую ткань с бахромой, цветистой поляной раскинувшуюся на столе.

— Не знаю. Скатерть, наверное.

— Это точно не скатерть, — задумчиво, тягуче произнесла Лена.

Она наклонилась и погладила манящую, шелковистую материю с мудреными узорами — та вдруг запульсировала под Лениной рукой, как живая.

— Ты это видел? — потрясенно спросила Лена.

Димка, набрав полный рот шампанского, поспешил его проглотить, поперхнулся и закашлялся.

Лена вновь осторожно провела рукой по поверхности ткани — та в ответ заискрилась и пошла радужными кругами, как лесное озеро после дождя.

— Ага! Теперь видел? — Лена подняла торжествующий взор на Димку.

— Видел, но не понял, — сквозь кашель выдавил Димка.

— Без этого чуда я не уйду!

— Понял!

С высоты своего роста, Дима мгновенно заприметил девушку в униформе среди толпы покупателей и энергично замахал ей рукой.

— Чем могу вам помочь? — улыбнулась девушка.

— Моя подруга хотела бы приобрести эту ммм… ткань, — поспешно сообщил Дима.

— Эта, с позволения сказать, ткань не продается, — отрезала девушка.

Перехватив мгновенно потемневший взгляд Лениных ореховых глаз, Димка преобразился в чеширского кота и опрокинул продавщицу в бездну своего волшебного обаяния. Устоять она не смогла.

— Хотите, чтобы я вам ее подарила? — кокетливо спросила она. — А забирайте, пока я добрая!

Димка, победоносно изогнув бровь, посмотрел на Лену, которая замерла, не смея поверить в такую шальную удачу. Она, не дыша, медленно потянула за бахрому магическую субстанцию — та радостно заструилась Лене навстречу, как будто только этого и ждала.

Что-то пестрое, сверкающее как птица Алконост, мелькнуло перед глазами у Димки и, — даже песня почудилась, зазвенело все кругом серебряным переливом гусель, и окатило вдруг ледяными брызгами с ног до самой маковки, будто живительной росой на заре.

Димка тряхнул головой, избавляясь от наваждения… Перед ним стояла девушка с огромными пронзительными ореховым глазами, белокурые волосы рассыпались по плечам, утопая в шелковых дивных цветах шали.

— Ээээй, Димка, ты чего застыл?! Если бы не знала тебя сто лет, подумала бы, что влюбился!

Любимая

автор Ирина Предко

С утра день не заладился.

Разбил бутылку с молоком. Она лишь фыркнула и пошла на свой дурацкий балкон рисовать. Художница, мать её!

Еды нет, дом не прибран, а ей лишь бы рисовать! И картины-то какие, чудовищные! Лес, мрак, черно от чернильного неба. Жуть, одним словом. Кому это нужно? Нет бы мужа накормить, что за жена! Думалось привычно нервно.

По радио пелаABBA«Take a chance on me.»

Черт! Сколько можно! Шансы, шансы… Ладно! Черт с тобой!

В раздражении вышел на улицу, закурил. Нервно почесал пузо, выскочившее из брюк. Семейная жизнь. Расхолаживает. Расслабился совсем, времени на спорт нет. Думалось привычно лениво.

Тут местные бабульки-гаргульки резво, несмотря на артрит (а я-то все знаю о них, живя на втором этаже и слушая жалобы каждый день), подскочили со своих насиженных мест и побежали к попыхивающим старым жигулям канареечного цвета. Машина явно отживала свои деньки, пукая сизым дымом, спотыкаясь оборотами, медленно проплыла мимо подъезда. Кикиморы со всего двора окружили её, и начался галдеж.

Стало любопытно. Подошёл ближе. Цыгане, тьфу! Сплюнул.

Одна заметила меня.

— Подходь-подходь, милок. Дай злотик, погадаю тебе. Или може, хошь бабе своей презент прикупить?

Зыркнул на неё, сплюнул.

— Фу, какая цаца! Телеса-то какие! Явно жинка старается. Купи подарочек. Смотри какая красота! — и развернула чёрный павловопосадский платок.

Красивый. Но я чо, реально не знаю, что это за развод? Фыркнул.

— Не, денег нема.

— Ну нема так нема, — со вздохом сложила платок, хитро взглянула, — За поцелуй отдам. Бери, не пожалеешь!

Ещё бы! Что я, дурак какой? Хапнул платок, чмокнул в ручку и был таков. Довольный пошёл домой. Жена встретила слезами: не получается, ыыы, красный хлюпающий нос, глаза по пять копеек, эххх…

— Держи, милая, это подарок для тебя передали. Сказали, обернешься — и все получится. Вот, специально выходил чтоб забрать.

Распахнул и обернул её хрупкие, конопатые плечи, дареным платком. Она замерла, хмыкнула то ли от слез, то ли от иронии. Поцеловала меня в небритую щеку и побрела творить.

Рисовала долго. За полночь позвала меня. Загадочно улыбаясь зажгла ночник.

Под светом картина ожила

Папоротник зацвел, дивный цветок засверкал ясным светом, зазывая искателей сокровищ: «Ну вот же я, вот». Олени вышли на поляну. Один поднял морду, тряхнул ухом прислушиваясь… Тихо…

— Смотри! Смотри! — выдохнул я.

Звезда сорвалась с неба и исчезла в зарослях картины, осветив путь яркой звонкой струйкой света.

— Ты успел? — спросила она улыбаясь. — Успел загадать желание?

Обнял её, поплотнее закутав в шаль, которая теперь светилась зеленоватым светом.

— Успел.

— Знаешь, а я ведь не знала, как сказать. Всё не до этого было. Нас скоро будет трое.

— Я знаю.

Ещё никогда желания не сбывались так быстро. Думалось непривычно. Радостно.