Оглавление

От автора

Персонажи порой приходят негромко, без пафосных деклараций и навязчивых требований. Они просто садятся рядом и вдруг оказывается, что их дыхание уже давно синхронно вашему. Именно так пришла ко мне Тереза Вальдес — не с готовой историей, а с едва уловимым ощущением присутствия, застывшим взглядом и привкусом мадридской ночи на пересохших губах.

Я никогда не видела эту книгу простым романом — скорее попыткой услышать то, что осталось за пределами слов. Это было желание собрать по крупицам уцелевшие следы чужой жизни, затерявшейся в городском шуме. Здесь вы не найдете привычного разделения на героев и антигероев. Перед вами откроется лишь одна женщина и три роковых дня, которые, словно маятник, возвращают её туда, где стирается грань между выбором и неизбежностью.

Мне сложно было уловить логику в уцелевших обрывках дневника Терезы и хоть как-то сопоставить их с её рисунками, поэтому я просто разбросала их по книге. Вы сами поймёте, когда прочтёте записи, сделанные женщиной в состоянии между отчаянием и откровением.

Конечно же, я не берусь утверждать, кем на самом деле была Тереза Вальдес, но если, перевернув последнюю страницу, вы вдруг отчетливо услышите эхо ее голоса — значит, ей все-таки удалось избежать полного забвения.

05 октября 1986

Иногда мне кажется, что я жажду исчезновения. Ни покоя, ни спасения, ни прощения, а именно исчезновения, как исчезают звуки на границе сна, как растворяется утренний туман под первыми лучами солнца. Я ловлю себя на странном желании — чтобы чьи-то руки сжали моё горло и удерживали до тех пор, пока воздух не покинет тело, пока мысли не растают, пока не исчезнет всё, что зовётся мной.

Это не стремление к смерти, а зов души, уставшей от собственного существования и требующего исчезновения. Я не принадлежу себе — и, возможно, никогда не принадлежала. Моя жизнь всегда была домом без стен, в котором гостили мужчины, уверенные, что владеют хозяйкой. Но я давно оставила этот дом. Я выходила из него каждый раз, когда они думали, что завоёвывали меня. Я уходила, оставляя на подушке только аромат и тишину.

Я верила, что любовь способна спасти. Что найдётся тот, кто прижмёт ладонь к моей груди не из желания обладать, а чтобы услышать то, что спрятано за ребрами — дрожащую правду моего сердца, но каждый, кто подходил, либо пытался любить меня, либо разрушить. И быть может, между этими двумя желаниями нет особой разницы, если женщина перестаёт существовать сама для себя.

…

Глава 1 Символ Мадрида

Мадрид, 1986 год.

В кабинете Дона Мигеля царила тишина. Тяжёлые портьеры цвета запёкшейся крови заглушали уличные звуки, пропуская лишь узкие лучи света от редких фонарей. Проникая внутрь острыми кинжалами, они вонзались в полумрак, оставляя на стенах и полу рваные световые раны. Всё в нём застыло во времени, словно музейные экспонаты франкистской эпохи, где стены были выкрашены в серо-зелёный оттенок, что покрывал бронетехнику сороковых, а на одной из стен криво висел портрет Франко в позолоченной раме. Одна из цепей давно порвалась, и теперь генералиссимус вечно смотрел вниз с немым укором.

Тереза сидела напротив него, держа в руках хрустальный бокал с коньяком. Жидкость отливала янтарём в свете лампы, оставляя на коже причудливые отблески.

— Георгий опять звонил, — тихо сказал Мигель.

Она не спеша сделала глоток, и коньяк растёкся жаром в её груди. Этот вкус был ей ненавистен — он напоминал старые кожаные перчатки, забытые во влажном погребе, но ей приходилось пить в его кабинете, потому что он не принимал отказа.

— Ваш московский друг слишком любопытен, — сказала она, ставя бокал на стол.

Дон Мигель резко ударил ладонью по столу, и рюмки звякнули в ответ. Этот стол знал больше, чем многие из тех, кто сидел за ним. Его вырубили из векового дуба в Наварре, в тридцать девятом. Столешница, отполированная до зеркального блеска, сохраняла былую гладкость, но на одном углу виднелся след от пули. Осколок памяти о бомбардировке, а под ним, если провести рукой, можно было нащупать выцарапанное: Viva la muerte[1]. Кто оставил эту надпись — стол хранил молчание.

— Он мне не друг, всего лишь вынужденный союзник для поддержания связей с Советским Союзом и интересуется нашими общими партнёрами. Особенно теми, кто стал умирать и почему-то ему кажется, что эти смерти слишком уж «случайные», — сказал Мигель, проводя рукой по надписи.

Тереза сохраняла спокойствие, это был не первый их разговор о тех, кто перестал быть нужен Мигелю в его бизнесе, хотя об интересе Георгия к ним она слышала впервые.

— И что вы ему ответили?

— Что несчастные случаи, к сожалению, происходят без нашего позволения. — прищурился Мигель. — Но ты же понимаешь, Георгий не дурак, он чувствует, что здесь что-то не так, и будет рыскать, как шакал в поисках добычи, но будет делать это осторожно, не своими руками, ведь я ему нужен, кто кроме меня сможет организовать ему теневую поставку оборудования в СССР под видом апельсинов.

Тереза поднялась и медленно обошла стол, оказавшись за его спиной, наклонилась и нежно провела вверх от кистей рук до плеч. Её прикосновения были лёгкими и небрежными одновременно, но именно они заставляли мужчин напрягаться, они были как часть старого и тщательно отточенного ритуального танца, в котором соблазн и власть были неотделимы. Кончики ногтей едва цепляли воротник, потом с короткой паузой вся ладонь опускалась на плечи, заставляя забыть всё, что было до этого.

— Ты играешь с огнём, niña[2], — прошептал он, но руки уже скользнули к её талии, сжимая и притягивая к себе. Каждый раз она разжигала в нём те чувства, которые как змеи в тесной корзине, то затихали, то бродили, отказываясь умирать.

Отвращение и вожделение сливались в месиво, она была для него ядом и лекарством, мукой и утешением. Мигель никогда не был готов её отпустить, её свобода означала конец для него, Тереза была его тенью, без которой он не мог существовать. Он говорил себе, что она опасна и нельзя терять осторожность, но всё равно тянулся к ней, потому что именно её покорность разжигала в нём то, что давно угасло. Его целью было удерживать короткий поводок, кормить дорогим вином и страхом всё потерять, пока одно с другим не смешается окончательно. На протяжении последних восьми лет это прекрасно работало, он видел, как она меняется, как ею овладевает жажда популярности, а в глазах появляются искры тщеславия.

Прижимая к себе, он схватил её за волосы, вырывая шпильки, откинул голову назад и поднес губы к её шее, точно к тому месту, где под кожей бился пульс.

— Со мной бесполезно разыгрывать этот спектакль. Ты для меня не женщина, ты монстр, которого я приручил, — прошипел он, оставляя мокрые капли на месте поцелуя. — Твой метод прекрасен. Ночь любви с тобой и всего три дня до — «несчастного случая». Это как нужно было насолить высшим силам, чтобы они так прокляли тебя.

Она застонала не от страсти, а от ярости, когда его зубы сомкнулись на ключице. Он оттолкнул её так, что она едва не потеряла равновесие.

— Ты прекрасна, querida[3], но только когда я вижу результат от твоей работы, — сказал Мигель, отстраняясь от неё.

На губах Терезы появилась усмешка, хищная, больше похожая на оскал волчицы.

— А кто сказал, что я уже начала? Я просто подумала… может, он ревнует? Говорят, вы делили не только бизнес, но и…

Резкий звонок телефона оборвал фразу. Мигель взял трубку, лицо его застыло.

— Да, я слушаю… Нет, пока ничего. Да, проверю.

Он повесил трубку и повернулся к Терезе:

— Видишь? Опять он. El muy hijo de puta[4], как будто знает, что ты здесь.

Тереза начала терять своё внешнее спокойствие, холодная дрожь пробежала по всему телу, и молния на платье чуть расползлась вниз, открыв тонкую бледную полоску кожи между лопатками. Она сама сшила это платье — из плотного кремового жаккарда, с почти неразличимым узором переплетённых нитей. Оно плотно облегало фигуру, подчёркивая талию и изгибы, но не оставляло ни шанса увидеть больше, чем позволено. Наверное, она ожидала, что он наконец переступит черту и запустит трёхдневный таймер, но он позаботился о том, чтобы этого не случилось, однажды сказав ей, что она умрёт раньше, чем истекут его три дня.

— Может, вам стоит меньше болтать с ним, — Тереза вернулась к разговору.

Мигель подскочил с кресла и схватил её за горло.

— Запомни. Если Георгий узнает твою маленькую тайну, он придёт за тобой, и тогда даже я не смогу тебя защитить. Теперь убирайся. Завтра Хуанито принесёт новый заказ, — отрезал Мигель, указывая ей на дверь.

Тереза вышла к мраморным ступеням, спуск по которым вёл прямо на аллею сада. Холодный вечерний воздух ударил ей в лицо, желая отрезвить, и она почувствовала, что, сделав ещё один шаг, потеряет сознание. Но желание скорее покинуть это место, привело её в чувства. Фонари особняка отбрасывали длинные тени, она шла, опустив голову, рассматривая, как её ноги неуверенно ступают по гравийной дорожке. Её мысли следовали за ней.

— Эти три дня — просто театр, а я его марионетка, которую он дёргает за верёвочки. Как же глупо было думать, что у меня есть шанс освободиться. А вдруг он прав? И я действительно монстр, который подчиняется своему хозяину.

Она обернулась, чтобы убедиться, что он не преследует её.

— Нет, я не монстр. Монстры не боятся и не дрожат у двери, как загнанный зверь. Не мечтают, чтобы чьи-то руки сомкнулись у них на горле, желая закончить это всё.

Рассуждая о монстрах, Тереза невольно вспомнила Хавьера, соседского мальчишку, который в детстве пугал её.

— La Llorona[5] бродит у реки. Ищет детей, чтобы заменить тех, кого сама утопила. Услышишь её плач — беги, niña, иначе она заберёт тебя вместо своего дитя, — говорил он, подбегая к ней сзади.

Тогда, в десять лет, она не могла спать неделю, прислушиваясь к каждому шороху за окном, затаив дыхание, но теперь она взрослая и понимает, что во все времена и во всех культурах люди слагали легенды, где скорбь, страх и ненависть обретали женские лица. Эти женщины, пришедшие с того света, мстили за свои страдания, но она не понимала, за что её месть. Какая её причина стоять за спинами мужчин, когда они любуются собой в зеркале, восхищаются новым костюмом, и делать вид, что её нет в отражении.

В ушах зазвенело от слабости или от нахлынувшей волной памяти, и тьма навалилась всем своим весом, так что гравий под каблуками захрустел сильнее, но звук стал доноситься более приглушенно, и каждый шаг отзывался эхом. Молния на спине снова сползала, но сил поправить её не было. Ещё шаг и ноги подкосились и мир перевернулся, окончательно забрав контроль, который она изо всех сил пыталась держать.

Тереза почувствовала скамейку раньше, чем увидела её. Упала тяжело, бесформенно, спиной ударилась о холодное кованое железо и ей показалось, что молния на её платье расползлась до самого основания. Всё произошло слишком быстро, потому что ещё мгновение назад она шла и вот уже сидит, чувствуя, как холод металла пробирается сквозь тонкую ткань платья и касается кожи. Ладони упирались в скамейку, но не чувствовали поверхность, а реальность ускользала.

В следующий миг она уже была в тёмной комнате, напоминающей подвал, где воздух сгущался липким, пропитанным неприятным, но знакомым запахом и втягивал её в беспамятство. Стены из тёмного камня покрывала плесень, над головой свисали старые бондарные инструменты, под ногами хрустели опилки, а вдоль стен стояли недоделанные бочки, стянутые ржавыми обручами. Тереза двигалась мелкими, неуверенными шагами, ноги дрожали, путаясь в древесных стружках, а впереди, на каменном полу лежало тело человека. Из темноты выступали только худые ноги с натянутой кожей, под которой проступали вены и напряжённые мышцы, застывшие в неестественной позе, будто человек в последнюю секунду отталкивался от чего-то.

Она остановилась, взгляд скользнул по икре, пока не наткнулся на белую полосу. Сначала ей показалось, что это лента, завязанная на ноге, но рассмотрев внимательнее, она поняла это — металлический обод, плотно обвивающий ногу, похожий на те, которыми были стянуты бочки, что она видела ранее. Терезу ужасало то, что он был покрыт не ржавчиной, а странной белёсой патиной и врезался в плоть так, что под ним проступала кровь и кусочки кожи.

Она огляделась — место казалось незнакомым, но каждая деталь о чём-то ей напоминала: бочки, плотно стоящие друг к другу, тяжелый запах мокрого дерева и едкий кислый душок. Может, она видела это во сне? Или в отражении зеркал в своём ателье? А этот человек… она думала о нём, спрашивая себя, сколько дней, недель, лет он пролежал здесь, пока металл не стал частью его плоти? Он звал на помощь? Кричал, пока голос не превратился в хрип? Или смирился, что никто не придет? Железо не ржавеет просто так — ему нужна влага, слёзы, пот и кровь. Сколько он отдал этому обручу, и кто приковал его? Может он сделал это сам, чтобы удержать себя и не навредить кому-то другому, спасая кого-то, обрёк себя на мучения.

Ей нужно было увидеть его лицо. Посмотреть в глаза, но она боялась, что он обернется монстром, что приходит с закатом и забирает мужчин. Мгновенно появилось жгучее желание дотронуться до него и убедиться, что он мертв или просто понять, каково это — прикоснуться к тому, что она так тщательно прятала в себе.

Она сделала шаг вперёд, следом ещё один, но ноги вдруг отяжелели, и паника охватила её, она опустила взгляд, ожидая увидеть скованные обручем ноги, но они оказались свободны, только кожа была бледная и сухая. В этот момент, чья-то рука схватила её за плечо и дёрнула назад.

— Тереза! Что ты здесь делаешь? — прохрипел мужской голос. — Дон Мигель не разрешал тебе здесь находиться. Ты же знаешь правила.

Мужчина встряхнул её, проверяя, в сознании ли она.

— Где здесь?.. В подвале?.. Мне нужно увидеть. — её голос дрогнул, распадаясь на дыхание.

— Какой подвал? Ты с ума сошла? Ты в саду на скамейке.

Она огляделась, вокруг неё действительно был сад на территории усадьбы Мигеля. Тереза попыталась подняться, но пошатнулась и рухнула обратно.

— Ну-ну, полегче, девочка, — подхватывая ее, сказал голос.

Приходя в себя, она подняла голову, перед ней стоял Мануэль — охранник Мигеля, чья работа была — стоять на воротах и курить, пропуская приезжающих гостей. Его лицо, загорелое, с глубокими морщинами, напоминало потрескавшуюся землю, но в глазах виднелось искреннее беспокойство. Он держал её бережно, почти ласково, несмотря на грубые, покрытые мозолями ладони.

— В таком виде ты и до ворот не дойдёшь, — покачал он головой.

В его карих глазах Тереза узнала то же добродушие, с которым он выбирал на рынке фрукты для своей дочки, когда она встречала его там.

— Ладно. Я уже закончил смену. Довезу тебя. Моя Кармен всегда говорит — старых дураков и больных девушек надо опекать.

В голове Терезы снова возник страх, не за себя, а за него, она понимала, что, если Мигель увидит их вместе и посчитает, что они близки, он пришлет ей его фотографию, этого нельзя было допустить, поэтому она резко выдернула руку так, что Мануэль отшатнулся, в растерянности глядя на неё.

— Со мной всё в порядке! — её голос разрезал воздух. — Я сама дойду. Иди домой. Не лезь ко мне!

Говорить с такой озлобленностью она научилась давно, иногда ей требовалось быть жестокой только для того, чтобы защитить тех, кто был ей дорог. Всех, кто хоть как-то приближался к ней по доброте, по любви или просто пытался помочь, Мигель устранял её же руками, и возразить этому она не могла. Ведь оружие не спорит с тем, кто нажимает на курок.

Она отвернулась и зашагала к воротам, где в нескольких метрах от виллы её ждала машина, загнать которую на территорию усадьбы Мигеля означало подвергнуть риску быть сожженной им. В тени деревьев стоял её чёрный Seat 132[6], сверкая хромированными деталями даже в тусклом свете фонарей. Когда она купила его, в 1984 году, он уже не был новинкой, но сохранял ауру респектабельности, присущей автомобилям испанской элиты конца 1970-х. Это была машина для тех, кто предпочитал демонстрировать не кричащее богатство, а безупречный вкус и принадлежность к кругу избранных. Водитель такого автомобиля словно говорил: «Я не просто могу себе это позволить — я знаю, что действительно стоит покупать». Среди владельцев Seat 132 чаще всего встречались потомственные аристократы, высокопоставленные чиновники старой закалки и представители интеллектуальной элиты — люди, для которых статус определялся не толщиной кошелька, а происхождением, образованием и связями.

Тереза швырнула сумку на пассажирское сиденье и грубо захлопнула дверь, но, едва коснувшись руля, почувствовала, что все напряжение и злость отпускают её, ведь только в своей машине она чувствовала себя по-настоящему свободной, потому что это был её выбор — иметь эту машину.

Она провела ладонью по приборной панели, смахивая несуществующую пыль, повернула ключ, и двигатель зарычал низким, мощным звуком. Путь от дома Мигеля до её квартиры занимал не больше тридцати минут. Тереза знала эту дорогу наизусть и могла проехать её даже с закрытыми глазами, но каждый раз всё на этом пути ей казалось чужим. Кипарисовая аллея растянулась бесконечностью, деревья смыкались над дорогой, словно пытаясь удержать. Она включила радио, и из динамиков завыла незнакомая ей мелодия, но голос певца тут же утонул в рёве мотора.

Северная магистраль встретила её тишиной. Тереза прибавила скорость, но тут же перед глазами всплыло лицо того мужчины, чью фотографию она получила первой. Именно здесь, на этом повороте, его машина вылетела с трассы. В сводках тогда писали, что причиной аварии стал мокрый асфальт и высокая скорость, водитель не справился с управлением. Это видение заставило Терезу перестроиться на другую полосу. Въезжая на Мост Королевы, она, как всегда, сбросила скорость, наблюдая через боковое стекло за бликами, танцующими на темной глади реки. Сразу за поворотом оглушила своим шумом и неоновым светом Gran Vía[7]. Афиша кинотеатра кричала розовыми буквами: «Pepi, Luci, Bom», а у кафе Маленькая ферма толпилась молодёжь в кожаных куртках с нашивками и в джинсах, выбеленных до дыр.

Вспомнив статью в прошлогодней газете про символ осени в Мадриде, Тереза резко свернула к тротуару, остановилась и вышла из машины. Подошла к автомату с жареными каштанами, который стоял у входа, сунула монету в прорезь, и механизм тут же загудел и выдал ей бумажный пакет.

— Están fríos[8], — сказал голос за спиной.

Тереза обернулась. Перед ней стоял парень с сигаретой, его взгляд указывал на кулёк в её руках. Его ботинки выглядели странно на них чёрный, серый и коричневый цвета сливались в мраморный узор.

— Каштаны. Я говорю, они холодные. Впрочем, как и всё в этом городе, — пробормотал он, туша сигарету о стенку автомата.

Она сжала пакет сильнее и, ощутив в руках безжизненность, швырнула их в урну.

— Тебе нужно что-то горячее, — незнакомец протянул стакан карахильо[9], от которого пахло корицей и апельсином. Тереза на секунду задержала взгляд, и тёплый аромат почти затянул её внутрь. Уже делая шаг вперед, чтобы взять его, она опустила руку, испугавшись сигнала мимо проезжающего грузовика.

— Насладитесь им сами. Мне пора домой, — ответила она спокойно, но холодно и вернулась к машине.

— Классная тачка! — прокричал он ей вслед, подняв стакан.

Тереза не оглядывалась, завела двигатель и, немного проехав, свернула на узкую улицу, оставив позади неон, крики и музыку. Машина замедлила ход и остановилась у неприметного переулка, всего в тридцати метрах от подъезда, но скрытого от окон её квартиры. «Здесь», — мелькнуло в голове. В тени высокого платана машина исчезала, это место знали только таксисты и ночные уборщики.

Двигатель затих.

— Спрятать машину — всё равно, что спрятать часть себя.

В Навалуэнге, в родительском доме, ей не нужно было прятаться.

Там, во дворе, стоял старенький седан отца, покрытый пылью и царапинами, но надёжный в своей неподвижности, как часть пейзажа. На его тёплом капоте дремали соседские коты, лениво перекатываясь с боку на бок, вытягиваясь в лучах солнца, а рядом, босоногие, с растрепанными волосами, Тереза и её подруга Изабель бегали по кругу, кружились, играли в прятки и громко смеялись, не заботясь о времени и мире вокруг. Только мамино строгое, но тёплое: «¡Niñas![10] Идите, а то пирог остынет!» — могло остановить этот беззаботный водоворот, напоминая, что в доме их ждёт горячий апельсиновый пирог, пахнущий ванилью и корицей.

Удары каблуков по брусчатке звучали громче, чем хотелось бы. Edificio Grassy[11] возвышался перед ней — строгий, величественный и чужой. Швейцар, дон Рафаэль, уже открыл ей дверь, заслышав знакомые шаги. Его все звали просто «дон Рафа» — не потому, что он требовал уважения, а потому, что прослужил в этом доме дольше, чем многие жильцы прожили в нём.

— Добрый вечер, сеньорита Вальдес, — произнёс он тихо, голосом, что напоминал шелест утренней газеты, которую он неизменно читал у лифта.

Тереза кивнула ему в ответ и на секунду задержалась взглядом — немного дольше, чем было нужно. Она смотрела на Рафаэля и ждала, что он уверенно ей скажет, что это сон и она сейчас проснется в доме родителей воскресным утром, а мама действительно уже ставит апельсиновый пирог на стол. Затем, не произнеся ни слова, быстро пошла к лифту, который приехал почти сразу.

— Как долго закрываются эти двери, — тихо произнесла Тереза, нажимая на кнопку своего этажа.

Рафаэль продолжал стоять у входа, не сводя с неё своих серых, похожих на рассвет в Мадриде, глаз, которые всегда глядели чуть мимо — поверх головы, читая что-то за спиной собеседника. В его молчаливом присутствии чувствовалась забота, он хотел убедиться, что с ней действительно всё в порядке.

Когда лифт начал медленно подниматься, Тереза вдруг вспомнила о молнии на спинке платья, но проведя пальцами вдоль, ощутила, что бегунок был на месте, его надежно удерживал крючок, пришитый с изнанки, это показалось ей очень странным, ведь она явно чувствовала, что молния расстегнулась.

«Никаких неожиданностей, никаких случайностей», — любила повторять донья Эсперанса, наставница, с которой они вдвоём когда-то выводили первые вытачки в полумраке мастерской, она же и научила этому приему при шитье платья с молнией.

Тереза коснулась ладонью бедра, ощутив под тонкой тканью знакомые линии своего тела. Она расправила плечи — узкие, словно выточенные из дерева рукой терпеливого скульптора, и повернулась к зеркальной стенке кабины. Её взгляд задержался на отражении, и в нём была не просто привычная проверка, а тихая игра с самой собой. Фигура по-прежнему сохраняла форму песочных часов, которую мужчины не могли забыть, а бёдра, мягко расширяясь книзу, задавали телу плавный ритм, и только ткань платья сдерживала что-то большее, чем просто движения.

Она никогда не носила комбинаций — терпеть не могла эти лишние, фальшиво целомудренные слои. «Пусть видят силуэт, — думала она, — пусть знают: скрывать нечего». Хотя это, конечно, была ложь. Под безупречным кроем скрывалось куда больше, чем она готова была показать. Шрам на внутренней стороне бедра, болезненно ноющий в дождливую погоду. Его появление на её теле врачи объяснили упавшими на неё осколками стекла во время аварии, тогда и до сих пор она не придавала значение тому, что осколков было много, а шрам остался один.

Лифт остановился, двери открылись мягко и бесшумно, в коридоре было тихо, а ковёр умело поглощал звук её шагов, возле двери своей квартиры она остановилась. Копаясь в сумке, подумала о том, что ключи почему-то всегда проваливаются на самое дно в бездонный слой скомканных чеков из ателье, обломков карандашей, клубка ниток и старого куска мела, который пачкал пальцы каждый раз, когда она что-то там искала. Нащупала флакон духов, стекло немного тёплое, затем подвинула его, и что-то негромко звякнуло — это была связка ключей. Пальцы ощутили холод металла, и на миг сознание пошатнулось, возвращая к чёрному железу под лопатками, но она сжала ключи крепко и реальность прояснилась. Среди одинаковых, фабричных ключей на связке выделялся один — старинный с потёртой бронзовой головкой в форме крылатого льва, и тут же её захлестнуло воспоминание о Риме, когда всего три месяца назад, она отвозила свадебный костюм итальянскому бизнесмену. Всё шло как обычно — она вошла в номер отеля, с улыбкой, уверенная, что всё под контролем, а через шестьдесят восемь часов и тридцать две минуты после их встречи мужчина упал с лестницы в собственном палаццо. В тот же день Тереза стояла в узком переулке у Пьяцца Навона, прислонившись к стене, покрытой трещинами и граффити, и проверяя который час, она заметила, что её часы, подаренные Мигелем, замерли на 3:15.

— Наконец-то, вы сдохли, — постучав по циферблату, сказала Тереза. Сняв часы с запястья, она уже собиралась выбросить их, но заметила ключ. Он лежал в пыли у подножия стены, и его состояние говорило о том, что он пролежал здесь века, но на солнце блестел, как новенький. Когда ключ был уже в руке, мир вокруг замер, её тень на стене повторила движение с задержкой, а из распахнутых дверей кафе на углу хлынули звуки скрипки. «Знакомая мелодия», — подумала Тереза, но не могла вспомнить, где слышала её раньше. Сжимая ключ и не поднимая головы, она посмотрела по сторонам, опасаясь, что кто-то увидит. Музыка внезапно оборвалась, Тереза подняла глаза и обнаружила, что прямо на неё смотрит уличный скрипач: тощий парень в потрёпанной шляпе с замершими над струнами пальцами.

— Это для тебя, — сказал он, указывая смычком на ключ в её руке. Голос его был звонким, как и его скрипка. — Женщина, которая рисует, передала его.

— Про какую женщину ты говоришь? — спросила Тереза на итальянском, ведь за восемь лет работы на Мигеля она выучила много языков, но музыкант уже отвернулся, и скрипка снова запела, заглушая стук её сердца.

В тот день этот ключ она повесила на кольцо, среди тех, что принадлежали Мигелю, от ателье и квартиры, и он мог в любой момент отобрать их. Позже она думала перевесить его к ключам от машины, но каждый раз забывала.

Глухой звук металла упавшей связки вернул её на этаж квартиры. Подняв её, она прошептала: «надо сделать это сейчас», сняла этот ключ и перевесила его на маленькое колечко, где висели ключи от машины. «Теперь все так, как должно быть» — подумала Тереза, пряча их в маленький карман сумки.

Дверь квартиры открылась с тихим скрипом. Внутри пахло воском для дерева и едва уловимым ароматом её духов. Тереза не стала включать свет. Темнота здесь была другой — мягкой, обволакивающей, почти уютной. Платье быстро сменилось на ночную рубашку, а кровать уже была готова принять её тело. Она легла и глубоко вздохнула, простыни пахли стиральным порошком и чем-то ещё, но у неё уже не было сил думать об этом.

Дисклеймер автора

Следующая глава является художественным вымыслом.

Все персонажи и события в ней созданы воображением автора и не претендуют на точное соответствие историческим фактам. Любые совпадения с реальными людьми случайны.

Автор выражает глубокое уважение к памяти всех, кто пережил годы Великой Отечественной войны, и подчёркивает, что цель описания этих событий — показать внутренний мир человека на войне, а не оправдать или осудить какую-либо из сторон.

В главе упоминаются сцены насилия, утраты и моральных выборов, что может быть тяжёлым для читателей. Автор подчёркивает, что эти сцены не служат прославлению жестокости и категорически осуждает любую форму экстремизма, насилия или дискриминации.

20 ноября 1985

Сегодня ровно 10 лет со дня смерти Франко, Мигель одновременно уважал его и ненавидел. Иногда я представляю его, стареющего, самодовольного и полупьяного, в тени портьер, где вместо живого собеседника висит портрет мертвого диктатора, к чьей власти он прикасался только кончиками пальцев, мечтая однажды затмить. Мигель обожал этот ритуал — налить коньяк, встать перед Франсиско, как перед зеркалом, и начать монолог, полный яда и жалкого тщеславия, которое он выдавал за философию.

Он верил, что смерть Франко стала его тихой революцией и праздновал этот уход как начало собственного восхождения, словно теперь ему открылись все двери.

Он мечтал стать продолжением Франко, но в итоге стал его карикатурой, и с каждым годом его границы между богами и проститутками, героями и доносчиками, искусством и товаром размываются всё сильнее.

…

 Viva la muerte — с исп. Да здравствует смерть

 niña — с исп. девочка, девчонка

 querida — с исп. дорогая, возлюбленная

 El muy hijo de puta — с исп. сукин сын

 La Llorona — с исп. Плачущая женщина — легендарный персонаж латиноамериканского фольклора.

 Seat 132 — отсылка к автомобилю SEAT 132, выпускавшемуся испанской компанией SEAT с 1973 по 1982 год.

 Gran Vía — с исп. Большая дорога

 Están fríos — с исп. Они холодные

 Карахильо (исп. carajillo) — традиционный испанский напиток: кофе с добавлением алкоголя (обычно бренди, рома или ликёра)

 ¡Niñas! — с исп. Дети!

 Edificio Grassy — знаковое здание в Мадриде, расположенное на Гран-Виа

Глава 2 Замок и бордель

Мигель продолжал стоять у окна, провожая Терезу взглядом. Его фигура, высокая и мощная, с тяжёлым подбородком и пробивающейся сединой на висках, стояла неподвижно, только лучи уличных фонарей освещали черты его лица, резкие и грубые с хищным изгибом губ. Ничто в его облике не вызывало доверия, разве что голос — низкий, размеренный, способный отдавать приказы шёпотом, без намёка на повышение тона.

В его пальцах была зажата почти догоревшая кубинская сигара из его личной коллекции, с узнаваемым клеймом Castro. Левой ладонью он невольно провёл по шраму под рёбрами, грубому и неровному, память о пуле, оставившей этот след, то и дело возвращала его в день, когда он появился.

Ленинградский фронт. Октябрь 1942

Штабной блиндаж 269-го полка, входившего в состав 250-й «Голубой дивизии» под Путролово. Холод проникал даже сквозь толстые брёвна. Мигель, тогда ещё капрал Монтес, стоял у входа, докуривая самокрутку. Рана на боку ныла, «сквозное пулевое» зафиксировали тогда в лазаретных записях.

— Капрал, — сказал лейтенант Вилар, указывая на вход. — Подполковник разрешил вам присутствовать.

В душной тесноте блиндажа сидел пленный. Лицо его, покрытое ссадинами и слоем дорожной пыли, оставалось спокойным, но его взгляд был цепким и оценивающим, таким, который бывает только у людей, привыкших в считанные секунды принимать решения на грани между жизнью и смертью. Он сидел чуть сгорбившись, но не от страха, скорее, сохраняя остатки тепла в промерзшем теле, и его руки, лежащие на коленях, время от времени продолжали сжимать невидимое оружие.

Переводчик шепнул:

— Николай Громов, 27 лет. Бывший механик. Попал в плен с трофейным «шмайссером».

Пленного долго допрашивали и, когда речь зашла о нападении на позиции, Мигель заметил, что его глаза на миг остановились на его перевязке.

— Он участвовал в том налёте, — прошептал он капитану Ортеге.

— Почему вы так решили?

— Он узнал меня. Смотрит на рану.

Мигель резко поднялся, нарушая протокол, подошёл к пленному и отдёрнул бинт, обнажив незажившую рану.

— Твоя работа? — спросил он по-испански.

Несколько секунд тишины, затем партизан ухмыльнулся:

— Ты тот, кто прятался за убитой лошадью? Жаль, патроны кончились.

Мигель Монтес родился в знатной, но обедневшей испанской семье, чьи предки когда-то служили при королевском дворе. После Гражданской войны в Испании и победы франкистов его род окончательно лишился влияния, а земля была конфискована новым режимом. Юный Мигель, воспитанный на рассказах о былом величии, жаждал восстановить статус семьи, но в новой Испании для этого не было места.

Когда Германия напала на СССР, Франко, сохраняя формальный нейтралитет, разрешил формирование «Голубой дивизии» — добровольческого подразделения для войны против большевиков. Для Мигеля это был шанс, так как война сулила не только приключения, но и возможность заслужить благосклонность режима, получить чины, связи, а главное — власть. Он верил, что героизм на фронте откроет ему дорогу в высшие круги, где он сможет вновь поднять имя Монтесов.

Но война оказалась не романтичной кампанией, а кровавой мясорубкой. Под Ленинградом, в грязи и холоде, он быстро понял, что слава достаётся не храбрым, а хитрым. Его ранение в перестрелке с партизанами стало поворотным моментом, впервые он столкнулся лицом к лицу с врагом, который сражался не за ордена, а за что-то иное, этот враг — Николай Громов — теперь сидел перед ним, насмешливо напоминая о том, что война не выбирает, кто достоин власти, а кто смерти.

Путролово. 06:30 утра следующего дня

Рассвет затягивался туманом, клубившимся над болотами ленинградских топей, где даже земля дышала сыростью и смертью. Во время войны там продолжали тонуть в трясине сосны, всё те же белесые испарения поднимались от чёрной воды, скрывая следы. Здесь и летом холодно, а уж в октябре болота и вовсе казались преддверием ада, смешивая грязь, острые запахи гнилого тростника, и вечное ощущение, что под ногами не земля, а зыбкая грань между мирами. Испанцы из «Голубой дивизии» ненавидели эти места. Они привыкли к сухому кастильскому ветру и к жёсткому солнцу, а тут вечная сырость, пробирающая до костей, и небо, низкое, как крышка гроба.

Восемь солдат выстроились в линию. Винтовки прижаты к плечу. Мигель стоял вторым справа, пальцы в шершавых перчатках сжимали приклад Mauser 98k, а Николай Громов стоял у стены амбара, спиной к почерневшим от времени доскам. Холодный ветер шевелил его всклокоченные волосы, но он не дрожал. Впереди была только расстрельная команда, а позади вся его жизнь, которая оборвётся через несколько секунд. Он не просил пощады и не молился, вместо этого он запел.

— Расцветали яблони и груши…

Голос его был хрипловатым, но твёрдым. В голове всплыли образы, которые он уносил с собой в небытие: его жена Катюша. Её улыбка, когда они впервые танцевали под эту песню на деревенских посиделках и тёплые руки, обнимавшие его перед отправкой на фронт. Гоша — их сын, годовалый карапуз, который теперь навсегда останется в его памяти пухлым малышом, тыкающим пальчиком в отцовские усы. Николай Громов так и не увидит, как Гоша сделает первый шаг и не услышит, как тот назовёт его папой. Не сможет обнять Катюшу, когда она будет плакать, получив похоронку. Но он не дал им увидеть его страх.

Мигель крепче вжал приклад в плечо, а курок мягко упирался в подушечку указательного пальца, но пленный всё ещё продолжал петь, не сводя с него глаз.

— Поплыли туманы над рекой…

Его учили не дёргать, не бояться, сделать плавный выдох и лёгкое давление.

— Выходила на берег Катюша…

Палец нажал на спуск, раздался щелчок, задержка всего в 0,004 секунды, но этого было достаточно, чтобы заметить, что пение прервалось. Удар и почти четыре килограмма винтовки дёрнули назад. Приклад, несмотря на амортизатор, больно врезался в плечо. Дым затянул всё на секунду, но когда сероватая пелена рассеялась, Мигель увидел, что пуля вошла точно туда, куда он целился. Однако ни торжества, ни облегчения он не ощутил. Только тупую боль в плече и металлический привкус во рту.

…

Легкий ожог от догоревшей сигары вернул его в кабинет. Он ткнул остаток сигары в пепельницу и повернулся к портрету Франко с оборвавшейся в ноябре 1975 года цепью, когда по радио зачитали последний бюллетень о смерти каудильо[1]. Он не стал чинить, оставив её как напоминание, что и железные цепи рвутся.

В отражении стекла его лицо наложилось на портрет, заметив это, Мигель заговорил с ним.

— Мы с тобой похожи, Франсиско… Ты верил, что Испания — это замок, а я знал, что она — бордель, но мы оба охраняли дверь с одинаковым рвением. Ты ставил у входа гвардейцев, а я шлюх с фотографиями. Твоим ключом были приказы, а моим — компромат, но по итогу оказалось, что результат у нас одинаковый — пока одни охраняют дверь, другие проходят через окно. И замок, и бордель в итоге принадлежат тем, кто решает, кого впустить.

Где-то скрипнула дверь, Мигель обернулся, но в дверях никого не увидел.

— Они уже идут, Франсиско. Твои генералы или мои банкиры, все эти крысы, которые почуяли, что корабль тонет. Ты оставил им трон. Я — грязь, на которой он стоит.

Дверь бесшумно открылась.

— Papá?

В кабинет вошла Мария, аккуратно поправляя складки голубого платья. Она была живым воплощением отцовских противоречий, с виду хрупкая, как фарфоровая кукла, с мягкими чертами лица и привычкой опускать ресницы, делая вид, что стесняется даже собственного голоса, но те, кто знал её ближе, видели её холодноватый блеск в глазах и едва уловимую манеру взвешивать каждое слово. Она росла в тени отца, научившись извлекать выгоду из его имени, но при этом, с детской жестокостью привыкла получать всё, чего хотела.

— Ты опять не спишь… — в её голосе звучала забота, но глаза скользили по бумагам на его столе. — Доктор говорил, тебе нужен отдых.

— Дон Альварес приходил сегодня? — не оборачиваясь, спросил он.

— Да… — Мария опустила глаза, перебирая чётки с деревянными бусинами, подарок на её первое причастие, но теперь это был лишь аксессуар, придающий образу невинность.

— Принёс коробку конфет. Сказал, что Сантино очень хочет поступить в дипломатическую академию. Я обещала, что ты поговоришь с ректором. Ты же его знаешь, правда?

Её новой прихотью стал Сантино Альварес, который с самых пелёнок воспитывался для светских раутов, а не для страстей. Высокий, с безупречными чертами лица, унаследованными от матери-итальянки, он говорил на трёх языках, но не имел ни одной собственной мысли. Его смех звучал ровно столько, сколько требовалось по этикету, а ухаживания ограничивались стандартным набором комплиментов, заученных ещё в колледже. Именно это равнодушие и сводило Марию с ума. Она, привыкшая к мгновенному исполнению желаний, впервые столкнулась с тем, что нельзя купить или выпросить у отца. Сантино был как изящная безделушка за витриной — красивый, но холодный, и её детское возмущение невозможностью обладания лишь разжигало болезненную одержимость.

Его отец Дон Альварес, старый соратник Мигеля понимал, что этот брак — не более чем сделка, но отказать другу он не мог, да и выгоды для семьи были очевидны.

Мигель наконец повернулся, обратив всё своё внимание на Марию, стоявшую перед ним, немного склонив голову, изображая безупречную покорность. Только уголки её губ дрожали от сдерживаемой улыбки.

— Конечно, mi vida[2]. Я всё устрою.

Она поцеловала его в щеку и зашагала к двери. Дверь закрылась бесшумно, оставив Мигеля наедине с портретом Франко.

— Ты бы её одобрил, Франсиско, — сказал он, указывая бокалом в сторону двери и подмигивая тусклому лицу на стене. — Как и Терезу десять