Мемориал «Егерн»

ЕРЕВАН:
АРХИТЕКТУРА СОВЕТСКОГО МОДЕРНИЗМА
1955–1991

СПРАВОЧНИК-ПУТЕВОДИТЕЛЬ

Анна Броновицкая

Елена Маркус

Юрий Пальмин

Москва
2026

УДК 72.036

ББК 85.113(3) + 85.118

Б82

 

Авторы

Анна Броновицкая

Елена Маркус

Специальная фотосъемка

Юрий Пальмин

Автор вступительной статьи

Карен Бальян

 

Научный консультант

Заруи Мамян

Научный редактор Карен Бальян

Выпускающий редактор

Ольга Дубицкая

Менеджер издания

Анастасия Дергоусова

Корректор

Ирина Михеева

 

Дизайн

ABCdesign

Дизайн-макет и верстка

Дмитрий Мордвинцев

Светлана Данилюк

София Еристави

Елизавета Жмурина

Наринэ Фарамазян

Карты

Валерия Короткова

Отрисовка планов

Елизавета Мордвинцева

Подготовка к печати

Елизавета Жмурина

Анастасия Агеева

Валерия Короткова

Елизавета Серебрякова

София Еристави

 

Музей «Гараж» выражает признательность группе компаний «Ташир» и лично Татевик Карапетян, патрону Музея «Гараж», за поддержку издания.

 

 

Броновицкая А., Маркус Е., Пальмин Ю.

Ереван: архитектура советского модернизма. 1955–1991. Справочник-путеводитель. — М.: Музей современного искусства «Гараж», 2026.

 

ISBN 978-5-6053722-0-2

 

Все права защищены

© Анна Броновицкая, Елена Маркус, Карен Бальян, текст, 2026

© Юрий Пальмин, фотографии, 2026

© Музей современного искусства «Гараж», 2026

© ABCdesign, макет, 2026

 

Мы старались найти всех правообладателей и получить разрешение на использование их материалов. Мы будем благодарны тем, кто сообщит нам о необходимости внести исправления в последующие издания этой книги.

Академический театр имени Г. Сундукяна. Зимний сад

ОТ АВТОРОВ

 

Книга о Ереване — пятая по счету в серии об архитектуре советского модернизма. Здесь мы — Анна Броновицкая, Елена Маркус и Юрий Пальмин — возвращаемся к идее коллективного авторства. В отличие от предыдущих книг мы не стали сами писать градостроительный очерк, а пригласили это сделать Карена Бальяна, научного редактора этой книги, уроженца Еревана и автора большого числа публикаций об армянском модернизме. В то время как мы смотрим на архитектуру Еревана с позиции извне и вписываем ее как в локальный, так и в интернациональный контексты, Карен Бальян в своем очерке показывает Ереван с глубоко национальной, внутренней позиции армянского общества.

И хотя мы с определенной осторожностью проводим параллели между модернистскими процессами в архитектуре Еревана, неотделимыми от советской идеологической повестки, а также от экономических ограничений плановой системы, и интернациональными тенденциями, для нас важно подчеркнуть очевидное сходство идей, определявших Zeitgeist — дух этой эпохи. Таким образом, вектор нашего исследования определило осмысление архитектуры Еревана не столько по отношению к оригинальности отдельно взятого архитектурного решения, сколько по включенности архитектуры в более широкий контекст. Мы апеллируем к идее города прежде всего как подвижного социального пространства и с позиции критики его «производства». Нам представляется важным отойти от культа архитектора как «героя» или «мастера» и выдвинуть на передний план общее понимание архитектуры как части дискурсивной структуры, то есть совокупности высказываний и практик, с помощью которых общество формирует то, что считается истиной, нормой и знанием.

В рамках общего исследования архитектуры советского модернизма, инициированного Музеем «Гараж», книга о Ереване дает новое понимание разнообразия ситуаций в разных республиках Советского Союза. Если авторы книги о Ташкенте Борис Чухович и Ольга Казакова интерпретируют активное внедрение национальных мотивов в узбекскую архитектуру, начавшееся в конце 1960-х годов, как навязанный извне ориентализм и в конечном счете инструмент колонизации, то аналогичный процесс в армянской архитектуре рассматривать в деколониальной оптике затруднительно хотя бы потому, что абсолютное большинство архитекторов, а также руководителей города и республики были этническими армянами. Если в 1930–1950-х годах советская власть в Армении, как и в других местах СССР, жестко подавляла любые намеки на национальную состоятельность, то в послесталинский период все было иначе. Есть достаточное количество письменных свидетельств того, как национальные мотивы в новой архитектуре использовались для конструирования современной идентичности народа, интересы которого только ситуативно и не полностью совпадают с интересами СССР.

Понимание общности и объективности интернациональных процессов позволяет яснее увидеть локальную специфику, корни которой, как всегда, — в истории. Еревану досталась роль столицы Армении после и вследствие геноцида армян в Османской империи. Катастрофа 1915 года стала объединяющим фактором для армянского народа, подобно тому как холокост позднее способствовал консолидации еврейской диаспоры в ее представлении о единстве нации и исторической территории. В отличие от многих других республик СССР, в Армении не произошло значительного притока русского населения и в нее не направляли архитекторов из России — хотя, разумеется, многие архитекторы-армяне, приехавшие строить национальную столицу в 1920-х годах, несли с собой российскую традицию. Однако во второй половине XX века среди строителей Еревана уже преобладали выпускники Ереванского политехнического института. Кроме того, связи с диаспорой обеспечивали довольно высокий уровень информированности ереванского архитектурного сообщества о происходящем за рубежами Советского Союза.

В таком контексте для понимания архитектуры и градостроительной истории Еревана больше подходит не деколониальная теория, а концепция (критического) регионализма, о которой стоит здесь сказать несколько слов. Уже в 1940-х годах один из главных идеологов новой архитектуры Зигфрид Гидеон стал писать о «новом регионализме», призванном не только «очеловечить» архитектуру модернизма, но и примирить ее с традицией. Традиция в понимании Гидеона — это прежде всего «традиция идей»: приверженность смелым конструкциям во Франции он связывает с традицией готической архитектуры, абстрактные формы в живописи Мондриана и в знаменитом доме Ритфельда — с традицией голландской живописи XVII века, а пристрастие к изогнутым формам в поздних работах Райта — с круглыми и овальными очертаниями первобытных жилищ. Таким образом, новый регионализм призван объединить традицию — в ее самом широком понимании — с технологиями современного индустриального строительства.

В конце 1970-х годов Лиан Лефевр и Александр Цонис ввели в оборот ретроактивный термин «критический регионализм», быстро ставший популярным, в том числе благодаря прочтению Кеннета Фрэмптона, трактовавшего критический регионализм как «архитектуру сопротивления». В конфликте между универсализмом современной архитектуры и местными культурными ресурсами архитектура представлялась Фрэмптону культурным механизмом, сопротивляющимся неизбежному разрушению живой традиции. При этом он настаивает на отличии критического регионализма от консервативных тенденций, использующих лишь поверхностные формальные «знаки» вместо критического подхода к современной архитектуре.

В начале XX века Ереван был сравнительно небольшим, хотя и многонациональным городом. Так его описывает Мариэтта Шагинян в сборнике очерков «Путешествие по Советской Армении» (1950): «Тридцать лет назад его еще не было вовсе. На месте его был совсем другой, пыльный губернский городишко, с немногими крупными домами казенного образца, какие тогда воздвигались для „казенных присутствий“ во всех углах России, независимо ни от характера, ни от истории, ни от географии местности. За главной улицей вставала неописуемая теснота переулков, целое сборище плоскоголовых, однообразных домиков, часто из необожженного сырца, грозившего рассыпаться через десяток-другой лет»¹.

Для нас критическое осмысление ереванского модернизма невозможно без обращения к идеям, раскрывающим взаимосвязь между модернистской эпохой и традицией, поскольку именно на стыке идей модернизма и поиска локальной идентичности армянского народа — одной из древнейших наций, на протяжении веков сохранившей свою идентичность, язык и веру, — формировалась особая эстетика ереванской архитектуры.

Советский теоретик национального в архитектуре Юрий Яралов в книге «Национальное и интернациональное в советской архитектуре» (1971) цитирует Кензо Танге: «Подробно анализируя дворец Кацура — один из известнейших японских исторических памятников XVII века, — Танге делает очень интересный вывод о том, что традиция сама по себе неспособна проявить творческую силу, и добавляет: наоборот, она всегда рождает тенденцию к упадку, способствуя канонизации форм и копированию образцов. <...> В заключение Танге утверждает, что традицию надо разрушать, сохраняя в ней лишь ее живую сущность»², — так, собственно, нередко поступали и армянские модернисты.

Ландшафт, климат, доступные строительные материалы — наиболее очевидные «материальные» факторы, формирующие стиль, который мы обозначаем как локальный, региональный или национальный. Яралов так пишет о материале: «Включение в сооружение материала, взятого из окружающей природы, органически связывает с ней сооружение. Суть в характере, количестве и способах этого включения. Приведем лишь один пример. Армения располагает практически неисчерпаемыми запасами туфов. Обладая прочностью от 85 до 300 кг на кв. см, туфовый камень более легок и менее теплопроводен, чем кирпич, что позволяет возводить стены из туфа тоньше кирпичных. К тому же они не нуждаются в штукатурке. Камень легко обрабатывается. Ему можно придать любую форму и обработку, вплоть до тончайших узоров. <…> Примерно такое же положение… в Грузии с тешенитом, в Молдавии с котельцом — мелкозернистым ракушечником, в Дагестане — с крупнозернистым ракушечником (дербентский камень), применяемыми в виде блоков размером 40 × 20 × 20 см»³.

Камень в Армении не только материален, это прежде всего символ времени, символ вечности, символ нации. Василий Гроссман в рассказе «Добро вам!» из одноименного сборника ставит между ними знак равенства: «Первое, что я увидел, приехав в Армению, был камень. Уезжая, я увез виденье камня. Вот так в человеческом лице запоминаются не все, а некоторые черты его, особо полно выражающие характер, душу: суровые ли морщины, кроткие ли глаза, а может быть, слюнявые, толстые губы. И вот, кажется мне, не синева Севана, не персиковые сады, не виноградники Араратской долины, а камень выразил характер и душу армянской страны. <…> Камень не имеет начала и конца, он лежит плоско, густо, безысходно, безначально и бесконечно»⁴.

Туф — розовый и розово-лиловый, красный и оранжевый, пурпурный и коричневый — главный материал нового Еревана. В отличие от большинства облицованных туфом зданий национальной неоклассики 1930–1950-х годов, украшенных винными лозами и гранатами, в архитектуре модернизма национальные мотивы выходят за рамки поверхности стены. А первыми образцами для новых типологий национального модернизма послужили каменные армянские церкви и монастыри. Одним из распространившихся мотивов стала форма шатрового купола, обусловленного в средневековых армянских церквях конструктивными возможностями камня. Наиболее впечатляюще он осуществлен в модернистском здании железнодорожного вокзала в Гюмри (архитектор Рафик Егоян, 1979): центральное пространство здания вокзала с часовой башней занимает огромный зал с величественным «церковным» куполом. Подобная символика встречается и вне Армении: в церкви Святой Троицы в Мюнхене (архитектор Йозеф Видеманн, 1964) шатровая складчатая крыша из двенадцати сегментов опирается на бетонное кольцо, поддерживаемое двенадцатью колоннами.

Подобный купол планировался в 1960-х в подземном конференц-зале НИИ Кардиологии и сердечной хирургии[16]⁵, а осуществлен был в зале Дома журналистов, архитектора которого нам так и не удалось установить в процессе работы над книгой. Возможно, подобное забвение этой, безусловно, неординарной постройки объясняется «неправильным» отношением планировщиков к типологии купола, утопленного в землю в общей композиции возвышающегося над ним жилого дома.

Обращение к наследию древней цивилизации Урарту и стремление включить его в контекст армянской истории как основу для конструирования национальной исторической памяти — кульминация в процессе становления армянского модернизма. И здесь главная роль досталась камню — базальтовому блоку с клинописной надписью об основании крепости Эребуни царем Аргишти I[17].

Важная функция камня в Ереване — служить носителем городской памяти, которой так не хватало молодой армянской столице, стиравшей следы прежде стоявшего на ее месте города. На фасадах домов, особенно в центре, множество мемориальных досок, почти все надписи на них выполнены на армянском языке. Архитектор Иза Чолахян, работавшая в числе прочего над новым навесным фасадом жилого дома «Миллиметровка»[15], специализировалась также на малых формах и каллиграфии, работала над эскизами для мемориальных досок, превращая буквы армянского алфавита в пластические элементы, объединяющие текст и камень⁶.

В 1960 году вышел документальный фильм о Ереване под названием «Розовый город» (реж. Гурген Баласанян), в котором старый, неказистый Ереван противопоставлялся заново отстроенному городу⁷. Это название стало нарицательным — так же как и золотой город Иерусалим или Белокаменная (Москва).

Далеко не все постройки советского модернизма в Ереване (помним об условности этого термина, включающего и постмодернизм 1980-х) напрямую апеллируют к историческим, локальным или «каменным» типологиям. К зданиям, ближе стоящим к интернациональному модернизму или брутализму, можно отнести Республиканскую больницу (архитектор Вардан Гусян, 1969), Дом молодежи (архитекторы Артур Тарханян, Спартак Хачикян, Грачья Погосян, 1979, снесен в 2006), стадион «Раздан»[22] и Центр исследования алгоритмов (архитекторы Степан Кюркчян, Хачатур Мурадян, Левон Меликян, 1979). Опосредованный региональный характер проявился и в жилой архитектуре, особенно там, где предпринимались попытки переосмыслить традиционные формы жилья, приспособленные к жаркому климату Еревана — в организации жилых пространств и балконов, заменивших старые открытые галереи, или во включении двора в общую структуру жилой среды.

Армянский модернизм обращался к локальной идентичности двояко: формируя ее заново или переосмысляя традиционные концепции в современных формах. Так, знаменитый «Кукурузник», Дом молодежи, стал архитектурной эмблемой Еревана. Именно поэтому его утрата стала особенно болезненной для города. Владелец здания Эдуард Аветисян объяснял снос тем, что «если бы это было историческое здание, построенное 600 лет назад, я бы определенно сохранил его, но мы говорим о здании, построенном в 70-х годах»⁸. Как видно сегодня, ценность здания не всегда равнозначна его возрасту. Потеря одного из ключевых памятников модернизма напоминает о хрупкости архитектурного наследия XX века и о том, насколько беззащитно недавнее прошлое перед лицом неолиберальной трансформации города.

Особенно ясно архетипические формы, придающие модернизму в Армении его особую выразительность, проявились в архитектуре Рафаела Исраеляна. Исраелян, чьи работы на стыке неоклассики и национального модернизма во многом послужили примером для последующего поколения армянских архитекторов, создал огромное количество архитектурных сооружений и малых форм — памятников-родников, монументов и стел-указателей. В них он соединяет свои знания о камне, традиционные типологии древних армянских жилищ, орнаменты и мотивы церковной архитектуры с абстрактной геометрией модернизма. Юрий Яралов цитирует ответ Исраеляна на вопрос о том, чем именно тот вдохновлялся, где почерпнул детали и формы для своих построек: «Нигде — потому, что я не брал ни с какой детали, ни с какого сооружения, будь оно древним или современным. Но видел я их бесконечное число, видел много и в течение многих лет. <…> Можно ответить, что произведенные мною работы не повторяют существующие сооружения, а сделаны в их духе, в той трактовке, которая характерна для армянской национальной концепции архитектуры, присущей ей способности воспроизводить новый мотив или элемент, перерабатывать его в своем понимании, по своему мышлению трактовки архитектурного организма и создавать национальную в формах архитектуру»⁹.

Суровый климат и каменистый ландшафт, кажется, предопределили ереванскую «архаику» в архитектуре модернизма. Любовь к мощным, грубым формам, ясной геометрии, массивным объемам и монументальному силуэту видна в совершенно различных по функции сооружениях — таких как станция метро «Еритасардакан»[42], Каскад[43], поликлиника № 11 (архитектор Эмиль Восканян, 1980-е) или детский сад при Политехническом институте (архитекторы Арсен Арустамян, Ашот Канаян, 1981). Поликлиника решена как массивный объем из розового туфа с огромным круглым проемом на главном фасаде, а здание детского сада — в виде гигантских ступеней-терасс, вписанных в холм.

Особенно заметно в ереванской архитектуре тяготение к форме круга. Она встречается повсюду: в оконных проемах здания детской библиотеки[33], световых отверстиях Летнего зала кинотеатра «Москва»[8], в открытом верхе усеченной пирамиды мавзолея мемориала «Егерн»[12], в планах Нижней станции канатной дороги[11] или Оранжереи Ботанического сада[32]. Не менее характерны и арочные мотивы: сегментные арки — в школе имени Эрнста Тельмана (Рузан Алавердян, 1986) или в 9-м корпусе Политехнического университета[35], трехчастная арка-«звонница» — в парке 40-летия Победы (Гарри Рашидян, 1985), двухсегментные арки — в Матенадаране[1] или в Правительственном здании № 3[28].

Круг — это, с одной стороны, отсылка к храму Звартноц, а с другой — к идеальному городу, такому как Город Солнца Томмазо Кампанеллы или же к самому Еревану с таманяновским кругом Кольцевого бульвара.

В использовании элементарных геометрических объемов и форм в архитектуре Еревана нам видится схожесть с архитектурой Луиса Кана — американского архитектора еврейского происхождения, родившегося в Эстляндской губернии Российской империи. В его работах архаичная геометрия служит поиску равновесия между вневременными законами формы и пространства и настоящим, как в Институте Солка (1965) или в комплексe правительственных зданий в Дакке, Бангладеш (1962–1976). Переведенный на русский язык номер французского журнала «Современная архитектура», вышедший в 1969 году¹⁰ и целиком посвященный Луису Кану, сделал его идеи доступными широкому кругу советских архитекторов.

Другой полюбившийся ереванским архитекторам зарубежный модернист — японец Кензо Танге. Прием создания узких просветов в стыке стен, использованный им в соборе Девы Марии в Токио ради драматических эффектов освещения, был повторен в Доме шахмат[21], а позже в жилом доме с магазином «Орбита»[29]. Аналогичный принцип использован и в Доме камерной музыки[27] и в фойе кинотеатра «Россия»[23], где потоки света особенно отчетливо ассоциируются с сакральной пространственной традицией. В условиях советской идеологии, не допускавшей строительства культовых сооружений (за такими редчайшими исключениями, как реконструкция церкви Сурб Саркис по проекту Рафаела Исраеляна в начале 1970-х), здания культурного назначения нередко приобретали квазисакральный характер.

На предыдущих страницах мы подробно писали о том, что увидели в Ереване. Но не менее поразительно то, чего мы в Ереване не увидели: в городе почти нет советской символики — ни в архитектуре, ни в монументальном искусстве, где привычные для того времени образы рабочих, колхозниц и пионеров практически не встречаются. Их заменила символика национальная: на фасадах зданий чаще можно встретить аллюзию на хачкары, в основе которых — христианский символ креста. Казалось бы, в СССР такое немыслимо, но Армянская ССР занимала особое положение в советской системе из-за связей с зарубежной диаспорой, которая рассматривалась как потенциальный агент советского влияния.

Последним этапом развития региональной архитектуры стало обращение к ереванскому вернакуляру в 1980-е годы. В этот период начинается реконструкция «этнографического квартала Дзорагюх» (именно там захотел поселиться переехавший в Ереван режиссер Сергей Параджанов), а в старом районе Конд отказываются от масштабного сноса и многоэтажной застройки. Интерес архитекторов к изучению локальной среды и «малых форм» знаменует смену пафоса на интерес к повседневности и локальному масштабу.

При этом далеко не все архитекторы поддержали новый поворот в архитектуре. «В начальный период становления армянской советской архитектуры в Ереване были снесены многие крупные старые постройки, которые в сочетании с новыми могли бы придать городу самобытный и индивидуальный характер. Но и углубленное внимание, с которым в последние годы стали относиться к исторической застройке, имеет также свои крайности, — пишет Гарри Рашидян. — И как результат — идеализация старых домов и построек недавнего прошлого, стремление считать их чуть ли не шедеврами архитектуры»¹¹. Рашидян описывает старый Ереван как небольшой губернский город с примитивной глинобитной застройкой: «Поэтому говорить о сохранении и реставрации исторически сложившихся районов Еревана не приходится, ибо таковых просто нет. Разговоры же о сохранении и воссоздании, скажем, глинобитной застройки Кондского холма, думаю, не имеют под собой никакой почвы и не могут восприниматься всерьез»¹².

Идеологический спор между приверженцами модернизма и сторонниками сохранения исторической среды, начавшийся в 1980-е годы, продолжается и сегодня. Однако теперь судьбу городской застройки определяют в основном не архитекторы и градостроители, а девелоперы и политики, которых, как правило, мало интересует сохранение памятников модернизма. Между тем именно эти здания сформировали идентичность современного Еревана — они неотъемлемая часть «культурной памяти» города.

Мы надеемся, что наша книга, привлекая внимание к ереванской архитектуре 1960–1980-х годов, поспособствует ее сохранению. И здесь следует оговориться, что ни в коей мере перечень вошедших в книгу объектов не может считаться выборкой «самого достойного». Первоначальный список объектов, с которым мы работали, был значительно более длинным, но не обо всех удалось написать.

Мы не смогли найти достаточных материалов не только о Доме журналиста, где даже имена авторов непостижимым образом оказались забыты, но и о десятке других интересных объектов, включая Северный автовокзал (Армен Агалян, Вардан Аветисян, 1980-е), Центр исследования алгоритмов (Степан Кюркчян, Хачатур Мурадян, Левон Меликян, 1979), поликлинику № 11 (Эмиль Восканян, дата постройки неизвестна), школу имени Эрнста Тельмана (Рузан Алавердян, 1986), совершенно удивительный детский сад Политехнического института (Арсен Арустамян, Ашот Канаян, 1980-е), типовые Дома пионеров.

На изучение других зданий и комплексов, таких, как кооператив «Молодежный» (Гарри Рашидян, Сергей Амирагян), парк 40-летия Победы (Гарри Рашидян, 1985), жилые районы Аван-Ариндж, Малатия-Себастия, не хватило наших внутренних ресурсов и просто времени: архивные поиски и изучение периодики на армянском языке потребовали бы еще многих месяцев.

Пришлось отказаться и от мечты «притянуть» к Еревану модернистский ансамбль центра Эчмиадзина и комплекс построек обсерватории в Бюракане. Ненаписанной осталась глава, посвященная декоративному убранству Еревана — его мозаикам, рельефам, мемориальным доскам и городской скульптуре.

Некоторые объекты Юрий Пальмин успел снять, и эти фотографии мы собрали в своего рода визуальное эссе, размещенное в начале книги. Мы надеемся, что нам еще представится случай вернуться к армянскому модернизму, а пока что отдаем на суд читателя то, что у нас получилось.

 

Вышка для прыжков в воду

Эчмиадзин (Вагаршапат), улица Исси-Ле-Мулино

Архитектор: Г. Погосян

1965(?)

Республиканская больница (Медицинский центр «Армения»)

Улица Маргаряна, 6

Архитектор: В. Гусян

Художники: О. Петросян, Э. Карсян, З. Мирзоян

1969

Музыкальная школа имени А. Спендиаряна

Улица Чайковского, 27

Архитектор: Р. Зубиетян

Художник: Ван Хачатур (Ваник Хачатрян)

1971

Памятник «Старая и Новая Малатия» (мемориал жертвам геноцида армян)

Улица Себастия (парк «Малатия»)

Архитектор: Ф. Заргарян

1973

Дом Союза журналистов Армянской ССР

Улица Пушкина, 3

Архитектор неизвестен

1976(?)

Центр исследования алгоритмов

Улица Абеляна, 6/1

Архитекторы: С. Кюркчян, Х. Мурадян, Л. Меликян

1979

Жилой комплекс ЖСК «Молодежный»

Архитекторы: Г. Рашидян, Я. Исаакян, С. Амирагян

Улица Аветиса Арагоняна, 5, 7, улица Карапета Улнеци, 49, 51

1978–1984

Забор вдоль улицы Пароняна

Архитектор: Э. Тангян

Нач. 1980-х(?)

Поликлиника № 11

Архитектор: Э. Восканян

Нач. 1980-х(?)

Парк 40-летия Победы

ул. Себастия

Архитектор: Г. Рашидян

Скульптор: С. Назарян

1985

Парк 40-летия Победы

ул. Себастия

Архитектор: Г. Рашидян

Скульптор: С. Назарян

1985

Ереванская основная школа № 13 имени Э. Тельмана

Проспект Аршакуняц, 20

Архитекторы: Р. Алавердян, Л. Галумян

1986

Ереванская основная школа № 13 имени Э. Тельмана

Проспект Аршакуняц, 20

Архитекторы: Р. Алавердян, Л. Галумян

1986

Северный автовокзал

шоссе Ереван – Абовян, 2/14

Архитекторы: А. Агалян, В. Аветисян

1988(?)

Северный автовокзал

шоссе Ереван – Абовян, 2/14

Архитекторы: А. Агалян, В. Аветисян

1988(?)

Часовня-баптистерий Св. Вардана и Св. Иоанна Крестителя

Эчмиадзин (Вагаршапат), Эчмиадзинский монастырь, улица Араратян, 1

Архитектор: Д. Торосян

2008

Универмаг

Эчмиадзин (Вагаршапат), улица Нар-Доса, 3

Архитектор: Р. Петросян(?)

Нач. 1970-х(?)

Памятник в Парке Ахтанак (Победы)

Скульптор: В. Хачикян

Архитектор: Ф. Заргарян

1977

БЛАГОДАРНОСТИ

 

Авторы сердечно благодарят всех, без кого эта книга не могла бы состояться.

Научного консультанта Заруи Мамян, которая ввела нас в контекст и архитектурное сообщество Еревана, познакомила с теми авторами наших объектов, с кем еще можно встретиться, и с потомками тех, с кем, увы, поговорить уже нельзя, а также дала множество ценных советов.

Научного редактора Карена Бальяна, взявшего на себя труд прочитать наши тексты, уберегшего нас от многих ошибок и щедро поделившегося собранными за десятилетия изучения армянского модернизма знаниями и материалами. Книги и статьи Карена стали для нас ценным источником информации.

Искусствоведа и историка архитектуры Рубена Аревшатяна, чьи выставки, публикации и семинары во многом проложили дорогу научному изучению архитектуры советского модернизма и чьи концепции помогли нам яснее увидеть специфику модернизма в Ереване.

Сотрудников национального Музея-института архитектуры имени Александра Таманяна, показавших нам ценные архивные материалы, часть из которых вошли в книгу в качестве иллюстраций: директора Заруи Айрапетян, предыдущего директора Марка Григоряна — историка Еревана и внука одного из наших героев, первого директора Ашота Григоряна, заведующую фондами Меланию Абгарян, руководителя научного отдела Ануш Тер-Минасян, Рузан Куртанджян, Евгению Вардапетову, Мариам Манукян; Вард Григорян и сотрудниц читального зала Национального архива Армении; директора института «Армпроект» Григора Азизяна и сотрудниц архивного отдела института; директора Музея истории города Еревана Геворка Орбеляна, сотрудницу Национальной галереи Армении Ануш Мирзоян, сотрудников музея Карена Демирчяна.

Архитекторов Асмик Алексанян, Ашота Алексаняна, Сергея Амирагяна, Арсена Арустамяна, Рубена Егиазаряна, Альберта Зурабяна, Сашура Калашяна, Ашота Канаяна, Аслана Мхитаряна, Вардана Пилосяна, Грачью Погосяна, Изу Чолахян, художников Карена Агамяна и Зорика Мирзояна.

Хранителей памяти и архивов своих отцов и дедов: Зару Аветисян, Анаит Агалян, Карена Азатяна, Шогакат Акопян, Асмик (Жанну) Арутюнян, Сусанну Арутюнян и Лиану Ахимову, Гайка Восканяна, Арама Ганаланяна, Виталия Геворкяна, Мариам Гурзадян, Гарика Давтяна, Ануш Егиазарян, Степана Егиазаряна, Гоарик Иссаханян, Арсена Карапетяна, Агаси Кнтехцяна, Армена Кюркчяна, Анну Рэми Маркарян, Авета Микаеляна, Араксию и Анну Мушегян, Анну Саакян, Ашота Сафаряна, Людмилу Старостову, Анаит Тарханян, Лилит Тер-Минасян — сердечное спасибо вам за рассказы и материалы! Отдельное спасибо Аревик Григорян, поделившейся с нами архивом своего отца Арцвина Григоряна, который был не только архитектором, но и автором книг об армянской архитектуре XX века.

Благодарим тех, кто живет и работает в зданиях, о которых мы писали, и нашел время поговорить с нами. Это Марианна Абовян, Алла Агаджанян, Армен Есаянц, Мане Мкртчян, Месроп Ованесян, Алла и Эгине Пилосян, Марина Плешко, Заруи Сарибекян, Александр Тер-Габриэлян, Ваан Тер-Гевондян, Булат Усейнов.

Коллег и тех, кто помогал нам из общего увлечения архитектурой модернизма: Айрата Багаутдинова, Кирилла Балашова, Павла Джангирова, Эдуарда Кубенского, Оксану Купряшову, Эгине Пилосян, Александра Тер-Габриэляна, Анну Черкашеву, Еву Эсс-Саргсян, а также коллектив Library for Architecture.

Ассистентов и волонтеров, помогавших нам в работе: Валентину Акулинскую, Сону Арсенян, Аллу Болдовскую, Алису Гребенюк, Анастасию Дергоусову, Варвару Корнееву и Тимура Тогузаева.

Как всегда, приносим благодарность графическому дизайнеру Дмитрию Мордвинцеву, автору дизайн-макета и обложки книги, и сотрудникам его бюро ABCdesign, в особенности Елизавете Жмуриной, Наринэ Фарамазян и Софии Еристави, работавшим над версткой.

И наконец, благодарим нашего издателя, Музей современного искусства «Гараж», сотрудников издательского отдела и отдельно неизменного редактора серии справочников-путеводителей по архитектуре советского модернизма Ольгу Дубицкую.

ЭПОХА МОДЕРНИЗМА НА ПЛАНЕ ЕРЕВАНА

Карен Бальян

Говоря об эпохе модернизма в советской архитектуре, мы обозначаем 36 условных лет: с 1955 года — года принятия хрущевского постановления «Об устранении излишеств в проектировании и строительстве» — до распада СССР в 1991 году.

В Армении временные границы модернизма несколько сужены: концом эпохи модернизма следует считать 1988 год. В начале 1988 года на волне горбачевской перестройки общество в Армении было охвачено стремлением к восстановлению исторической справедливости — обеспечению права на самоопределение коренного армянского населения Нагорного Карабаха, входившего на правах автономии в состав Азербайджанской ССР. Это привело к жесточайшему политическому кризису, массовому насилию над армянским населением, экономической и транспортной блокаде Армении и началу войны. В конце 1988 года в Спитаке произошло катастрофическое землетрясение, принесшее колоссальные разрушения (по большей части построек эпохи модернизма) и ставшее причиной гибели 25 000 человек. В результате разработка новых модернистских проектов была остановлена, начатое строительство сворачивалось, строительство велось лишь в зоне бедствия и окончательно прекратилось после 1991 года с распадом СССР.

Таким образом, границами советского модернизма в Армении, или армянского модернизма — это определение также справедливо, следует считать 1955–1988 годы.

Советский модернизм — проект постсталинского времени, инициированный лидером СССР Никитой Хрущевым в стремлении модернизировать советское общество, изменить среду обитания, сделав ее гуманной и демократичной. Пропагандистский лозунг «все во имя человека, все для блага человека» — один из главных в десятилетней эпохе Хрущева, вошедшей в историю ХХ века как время оттепели¹. Стиль работы Хрущева после его отставки будет назван волюнтаристским. Одной из областей, в которых Хрущев настойчиво проявлял свою волю, была архитектура. Новый язык советской архитектуры был определен соответствующим Постановлением 1955 года и тотально насаждался на всем огромном пространстве страны.

Директивы новой архитектуры формулировались в центре в виде жестких норм и спускались в республики. Это создавало «на местах» (часто используемое тогда выражение) впечатление подавления местных традиций. Но приписывание процессу формы архитектурной колонизации вряд ли правильно, поскольку в центре происходило ровно то же самое, а именно отказ от архитектуры, язык которой был обозначен как «украшательский», отягощенный «излишествами», архитектуры, символизирующей сталинское время. Новый язык архитектуры — модернистский, был неприемлем (порой непреодолим) для многих архитекторов, за два предыдущих десятилетия приученных к самовыражению в псевдоклассических формах. Но молодое поколение архитекторов первых лет оттепели с вдохновением начало создавать легкие демократичные модели, определяющие черты новой архитектуры и градостроительства в СССР. Этот процесс был характерен для развития архитектуры во всех советских республиках. В результате архитекторами Армении был создан целый ряд зданий, достойных находиться в ряду достижений мировой архитектуры второй половины ХХ века. Многие из этих построек сооружены в столице Армении Ереване.

1

Бога Халди величием Аргишти, сын Менуа, эту мощную крепость построил, установил для нее имя Эребуни…

Урартская клинопись. 782 г. до н. э.

Ереван имеет древнейшую историю, однако именно эпоха модернизма в сочетании с сооружениями первой половины ХХ столетия сформировала облик города. И несмотря на то, что многие из значимых построек модернизма уже разрушены или находятся в руинированном состоянии, модернистский опыт Еревана достоин самого пристального внимания.

Ереван — весьма необычный, можно сказать, парадоксальный город. Его философия — собственная древность, но одновременно и постоянная модернизация самого себя. Ереван — амбивалентный город, амбивалентна его градостроительная ткань, сформировавшаяся в процессе неоднократного обновления. Частая модернизация стала главным механизмом развития Еревана, особенно в последние два столетия.

Чтобы начать отсчет времени Еревана, разумно идти не от начала (истоков) к сегодняшнему времени, а, наоборот, от сегодняшнего времени к началу. И это также можно считать парадоксом города. Идти в обратном направлении следует потому, что начало определить сложно, поскольку с каждым новым археологическим открытием оно отходит дальше и дальше от нас. Ведь каких-нибудь 100 лет назад историографические границы Еревана были ýже. На небольшом относительно сегодняшних границ пространстве города умещалось примерно 1500 лет христианской истории (в масштабе истории Армении это немного, достаточно отметить, что на этот период приходится расцвет последней перед Ереваном столицы Армении Ани).

Но в ХХ веке история города стала стремительно уходить вглубь времен: город расширял свои границы, занимая новые территории, и обнаруживал новые и новые слои времени. Исторические слои полукругом охватывают ту часть современного города, которая существовала к началу ХХ столетия: эллинизм на севере в Аване, эпоха Урарту на юге, на холмах Эребуни и Кармир-Блур, ранний бронзовый период на юге-западе, в районе Шенгавит, а в Разданском ущелье археологи обнаружили еще более древнее поселение — люди жили на территории города очень и очень давно.

Таким образом, развитие Еревана ХХ столетия представляло амбивалентный процесс, связанный, с одной стороны, с тем, что на территориях вокруг города начались интенсивные археологические работы, открытия исторических слоев, а с другой — с тем, что одновременно город расширялся. В середине 1930-х годов сформировался нарратив «Большого Еревана», и на упомянутых выше исторических территориях началось формирование новых городских структур — районов Аван, Эребуни, Шенгавит. На вопрос, насколько непрерывна была связь времен на всем пространстве современного Большого Еревана, дадут ответ новые исследования ученых. Но даже разделенные пространствами современного города, эти территории и временны´е понятия во многом определяют современный Ереван: модернистские жилые массивы Аван, Эребуни и Шенгавит возведены в непосредственной близости к древним памятникам.

Таким образом, Ереван — это город со сложной пространственной моделью, имевшей обратное временнo´е измерение: город в своем временнo´м развитии двигался не как характерно для исторических городов, расширяясь и набирая временны´е кольца от центра к окраинам, но от окраин к центру, не центробежно, а центростремительно².

В основе такого движения лежит философия обновления, но не сохранения, где новые открытия истории становились основаниями для модернизации, ставшей характерной для Еревана моделью развития.

 

* * *

Главы путеводителя, написанные Анной Броновицкой и Еленой Маркус и прекрасно проиллюстрированные фотографиями Юрия Пальмина, посвящены отобранным ими образцам периода армянского модернизма. В моей же предваряющей путеводитель статье первостепенным представляется показать целостное понятие города и его архитектуры. Показать, как происходило развитие города в эпоху модернизма и до нее, как трансформировался город в соответствии с новыми канонами и как на обновленном пространстве вырастали здания — знаки модернизма.

И именно потому кажется важным присутствие в начале текста двух разделов, раскрывающих исторические нарративы сложения города в период создания его плана академиком Александром Таманяном и в следующий, непосредственно предваряющий эпоху модернизма, период. Ведь только виртуально, на страницах путеводителя можно переходить от одной постройки модернизма к другой, а в реальности, передвигаясь по пространству города, оказываешься в слоях и домодернистских, и постмодернистских.

И если постмодернизм оказывается за очерченной нами временной границей и сознательно нами не замечается, то предыдущие слои — это составные части пространства, в котором рождались на протяжении трех десятилетий постройки модернизма.

2

Он увидел, наверное, солнечный город…

Е. Чаренц. Памяти архитектора Александра Таманяна. Написано в ночь с 20 на 21 февраля 1936 г.

 

Если можешь —

Неведомый, новый,

Полный света город построй.

Е. Чаренц. Ереван. 1922 г.

Точкой отсчета современной модернизации Еревана можно считать 1919 год, год, когда самый знаменитый и титулованный архитектор-армянин, академик Императорской академии архитектуры Александр Таманов-Таманян, был приглашен правительством провозгласившей независимость Республики Армения³ для составления генерального плана столицы — Еревана. Таманян будет работать над планом Еревана около пяти лет и представит его на утверждение правительству уже Советской Армении в 1924 году. Таким образом, его проект стал одним из первых принятых к реализации планов столиц в ХХ веке (после Канберры (1911), но значительно ранее Чандигарха (1950), Бразилиа (1957), Исламабада (1965))⁴.

Но и за несколько десятилетий до 1919 года, в середине ХIХ столетия, была проведена принципиальная реконструкция планировочной структуры Еревана (Эривани). Это произошло после того, как в результате русско-персидской войны часть исторической Армении вошла в состав Российской империи (1828). В структуру Еревана тогда были внесены решительные изменения как формы, так и содержания города: на средневековую планировку с расположенной на окраинном, недоступном со стороны реки плато, крепостью⁵ была наложена традиционная прямоугольная сетка, совмещенная с уклоном рельефа, несколько смещенная по отношению к сторонам света. Это была перестройка существующего традиционного города «по образцам», практикуемым в строительстве городов в Российской империи в середине XIX в.

Осуществляемая в течение ста лет российская версия вестернизации Еревана имела в своей основе дома в один-два этажа из плотного черного туфа, пластами лежавшего здесь же и легко добываемого. Фасады домов в большинстве классических форм, из искусно выточенных и плотно выложенных каменных блоков⁶.

Но вернемся в 1919 год, год начала работы академика Таманяна над генпланом Еревана. Без имени Александра Таманяна не обходится ни один текст о Ереване ХХ века. Действительно, Таманян «основал» современный Ереван. Подобно тому как, если начинать говорить о Петербурге, то, конечно, с имени Петра. Различие масштаба тут очевидно, но смысловая сопоставимость присутствует: роль обоих в создании двух городов действительно первична. Тем более что Таманян, который и профессионально, и личностно сложился именно в Петербурге, перенес в Ереван нарратив создания нового города.

План Еревана. 1920

Генеральный план столицы должен был воплощать возрожденную национальную государственность, выражать единство тысячелетней армянской культуры⁷. Таманян создавал город мечты, не собираясь ничего сохранять от старого колониального прошлого. Симон Врацян, глава правительства первой Республики Армении, отдавший ключи «города и мира» новой большевистской власти, оставил воспоминание⁸ о том, как, покидая Армению весной 1921 года⁹, Таманян, сожалея, что не удалось осуществить мечту — построить столицу, показывал ему эскиз плана будущего Еревана. Бесценный лист с эскизом плана, возможно, сохранен в архиве Таманяна, но, к сожалению, так и не был опубликован¹⁰. Факт работы Таманяна над генпланом по заказу правительства Первой Республики упомянул и главный архитектор Еревана Марк Григорян¹¹ в письме председателю городского совета Еревана.

План Еревана с нанесением нового генплана А. Таманяна. 1920-е

Более детально генеральный план Таманян разрабатывал в последующие три года, из которых два он провел в Персии. После возвращения в Армению в апреле 1923 года Таманян окончательно доработал план, и 3 апреля 1924 года он был утвержден правительством Советской Армении. План был посвящен председателю правительства Сергею Лукашину — человеку, убедившему Таманяна вернуться из эмиграции и продолжить свою работу в Ереване.

Ереван — первая советская столица, получившая генплан и приступившая к строительству города для нового советского социалистического общества. Но идеи, заложенные Таманяном в план Еревана, не были ни советскими, ни социалистическими, а исключительно национальными. Национальными Таманян представлял и формы города: показывая проект Оперного театра поэту Аветику Исаакяну, он сказал: «Здесь каждый камень будет говорить по-армянски». Исаакян спустя годы вторил зодчему: «Ереван, его атмосфера, наполнена духом армянским»¹². Где находится оригинальный эскиз первого плана Еревана Таманяна, утвержденного в апреле 1924 года, неизвестно. В фондах музея истории города Еревана хранится выполненный в цвете план Еревана, датированный 1925 годом. По сравнению с черно-белым факсимиле плана 1924 года¹³ в нем нет существенных изменений, поэтому далее я буду отмечать первый генеральный план Таманяна 1924–1925 годами.

Факт начала осуществления генплана Еревана вполне вписывается в ленинскую модель идеологии развития национальных культур: коммунистическая Армения строит новую жизнь, и воплощением этой новой жизни будет новый город — и на это советская власть была готова выделять деньги. Тем более что план Таманяна в одном своем аспекте вполне соответствовал большевистским идеологическим конструкциям: целиком снести старый Ереван — «стереть старый мир» — и на его месте построить новый. Эта идея глобальной модернизации города очевидным образом объединяла стремления большевистской власти и академика Таманяна, отнюдь не испытывавшего к этой власти симпатии¹⁴.

Таманян создавал план Еревана в самый драматический период национальной истории — в период начавшегося в 1915 году и все еще продолжавшегося геноцида в Османской Турции. Небольшая восточная часть исторической Армении в составе России приняла бежавших из Турции армян, другие оказались разбросаны по миру. План новой, 12-й столицы Армении воплощал в себе глобальные темы национального возрождения и объединения всего армянского народа: «Если поставить вопрос: не будет ли лучше построить новый город в другом месте, тогда я отвечу: что нынешнее место города очень хорошее и удобное… город должен остаться на своем месте, но изменить форму в соответствии с новым генпланом»¹⁵.

Общеармянская столица в представлении Таманяна должна была стать идеальным городом, раскрытым на национальный символ — гору Арарат. «Движение к Арарату» — так определит национальную идею армян знаменитый поэт-шестидесятник Паруйр Севак. Ереван академика Таманяна представлял пространственную модель этой идеи. План Таманяна, подобно художественному произведению, захватит умы и чувства современников и следующих поколений. Чаренц, великий поэт ХХ века, обозначит поэтический образ зодчего и его главного творения: «Он увидел, наверное, солнечный город»¹⁶.

А. Таманян. Аксонометрия генплана. 1934

Город в плане Таманяна представал строго вычерченной фигурой, умело вписанной в ландшафт: «Площадь, отведенная городу, представляет собой прекрасное плато с равномерным уклоном с севера на юг… хорошо освещается солнцем круглый год и способствует живописности города, расположенного по периферии амфитеатром, благодаря склонам возвышенностей, окаймляющих город с трех сторон»¹⁷.

В расчерченной геометрии плана детали привязаны к главному пространственному сюжету Еревана Таманяна — городу, раскрытому на Арарат. Окружность кольца бульваров вписана в контур окружающих холмов, плотно подойдя к ним, будто оперевшись о них. Окружность эта не полная, а похожа на подкову, с разрывом в южной части. Двухкилометровый диаметр кольца — Главный проспект — протянут с северо-запада на юго-восток. Другой диаметр — диагональ с севера на юг — являлась идейной осью города. На нее нанизаны две большие площади: площадь с Домом правительства, символизирующая армянскую государственность, и площадь с Оперным театром, символизирующая многовековую армянскую культуру. Направлена эта диагональ в сторону горы, раскрывая на Арарат главные архитектурные ансамбли столицы.

«Канакерский склон — в изголовье,

А в ногах у тебя — Арарат»¹⁸.

Вершина Большого Арарата — одна из самых высоких гор, доступных взору человека целиком, — ее видимая высота более 4300 м.

«А в Эривани и в Эчмиадзине

Весь воздух выпила огромная гора»¹⁹.

План Еревана Таманян функционально построил по принципам популярной в начале ХХ столетия градостроительной модели города-сада, хорошо ему знакомой по практической деятельности в России²⁰. Отдельные функциональные зоны — жилая, промышленная, административная, культурная, спортивная, «университетский город», включающий образовательный и лечебный кластеры, «музейный городок», «санаторный городок» — группировались, заполняя внутреннее пространство кольца. Таманян так объяснял свой замысел: «Все районы сообщаются между собой широкими магистральными улицами, расположенными кольцеобразно по периферии города (соответственно подковообразной цепи гор)… а также радиально из центра…». «Согласно требованиям строительства городов-садов 10–15% городской площади отводится под зеленые насаждения общественного пользования… в проекте главная масса зелени располагается в виде широкого бульвара, кольцом охватывающего центральную часть города». Город по плану будет окружен парками, образующими «вечный зеленый пояс»²¹.

А. Таманян. Проект Народного дома (оперного театра). 1930-е

Собственно, Ереван ко времени начала деятельности Таманяна и был городом-садом: его невысокие строения утопали в густых фруктовых садах. Но в воображении Таманяна Ереван как столица страны, которая возрождалась почти из небытия, был городом-фениксом, сады его должны были быть сказочными, райскими. Таманян мечтал об идеальном городе. Писатель Тигран Ахумян донес до нас слова Таманяна: «Что такое наш нынешний Ереван? Это древняя уродливая нищенка в неописуемых странных лохмотьях. Но воображению моему представляется, что эта убогая старуха на самом деле не старуха, а древняя красавица, какой-то злой силой превращенная в уродливую, подслеповатую нищенку в жалких рубищах. И тут нужно, очень-очень нужно новое волшебство, чтобы спали с нее лохмотья — и встала перед нами во весь рост та красавица»²².

План, несомненно, имел четкие архитектурные формы: высотное зонирование в два-три этажа (очень быстро выросшее до четырех, местами пяти этажей), квартальная схема, подчиненная требованиям ансамблевой застройки, — важнейший художественный аспект плана. Это выражено и в целом рисунке, с точно прочерченными масштабными решениями, и в его деталях с геометрией площадей, сопряжениями линий плана.

А. Таманян. Проект Дома прави-тельства Армении. Нереализованный вариант с башней. 1926

Идеи нового Еревана Таманян во многом основывал на примере Петербурга — города, обучившего его архитектуре, города классического и, можно также сказать, идеального. На плане Еревана многое заимствовано из Петербурга: три улицы-луча центра, подчинение города природному ландшафту — в Петербурге реке (Неве), в Ереване горе (Арарату). Есть здесь и прямой перенос отдельной части города: Северный проспект Еревана, раскрытый на гостеатр (Нардом) — это аналог улицы Зодчего Росси, раскрытой на Александринский театр. И, как в Петербурге, Таманян запланировал две высотные доминанты: подобно куполам Казанского и Исаакиевского соборов, над Ереваном должны были вознестись объемы Дома правительства и Народного дома.

В первые годы реализации плана Таманян столкнулся с большими сложностями. Радикальная перестройка города затрагивала интересы многих владельцев участков²³. «Ах, Эривань, Эривань! Не город — орешек каленый», — точно обозначал устойчивость городской конструкции Осип Мандельштам²⁴. Грандиозность плана модернизации всего города казалась нереальной, идея вестернизации многим представлялась подавлением национальной идентичности²⁵. Таманян отстаивал свой принципиальный подход: «Взамен садов отводится площадь в четыре раза больше… по склонам вокруг Эривани. …площадь садов не только не уменьшается, но значительно увеличивается: вопрос лишь во времени, необходимом для осуществления плана»²⁶.

Сложным было и взаимодействие с коллегами: проявились противоречия между занимавшими центральные позиции в профессии традиционалистами Александром Таманяном и Николаем Буниатяном и начавшими деятельность в Армении выпускниками московского ВХУТЕИНа, членами Всесоюзного общества пролетарских архитекторов (ВОПРА) Каро Алабяном, Геворгом Кочаром и Микаэлом Мазманяном. Особенно драматичный характер эти противоречия приобрели в 1928–1931 годы. В создании собственного архитектурного языка Таманян основывался целиком на моделях прошлого — композиционных канонах классицизма и формальных сюжетах армянской средневековой архитектуры, что заставляло Мазманяна утверждать, что Таманян «привнес идеалистическое восприятие архитектуры… характерные для феодально-церковного стиля черты»²⁷.

При этом особенность генерального плана Таманяна в том, что, используя нарративы исторических градостроительных моделей, план представлял собой пример создания нового, пример тотальной модернизации города. И несомненно, идея строительства нового города не могла не увлекать авангардистов, в том числе модернизация, основанная на «принципе палимпсеста» — стирания старых слоев и создания на их месте новых²⁸.

С 1931 года, с конкурса на проект Дворца Советов в Москве, в советской архитектуре происходит процесс переориентации на освоение классики, в результате чего произошло сближение двух противоположных позиций в архитектуре Армении. В июне 1931 года Таманян составляет пояснительную записку — «К планировке гор. Эривани. Краткий доклад». Сам новый проект планировки (генеральный план) датирован 15 сентября 1932 г. и является скорректированным и окончательным вариантом плана 1924–1925 годов. Очевидно, что план, принятый на заседании правительства 3 апреля 1924 г., выполнялся Таманяном в эмиграции в иранском городе Тавризе без достаточной объективной информации, без точных топографических данных и без необходимых расчетов. В результате этот эскизный план был плоскостным и его идеальные окружности не всегда соответствовали сложному рельефу местности. За месяцы, прошедшие после возвращения Таманяна из эмиграции, быстро скорректировать все детали было сложно, имея в виду отсутствие квалифицированных помощников. Поэтому, утвердив план и начав его реализацию, Таманян продолжил его детальную проработку, не отступая от своих главных идей²⁹. Тем не менее из-за необходимости следовать рельефу из плана 1932 года исчезли некоторые геометрически выверенные части первоначального плана «идеального города»: пропадает часть четвертого большого кольца, а третье кольцо, «уткнувшись» в холм Конд, изгибаясь, обходит его, изменяется композиция центральной площади и Главного проспекта, корректируется конфигурация некоторых кварталов. Таким образом, в целом составление плана займет более 10 лет³⁰.

План 1924 года был рассчитан на 150 000 жителей, а план 1932 года, который Таманян называет «планировкой первой очереди», на общей площади 1 140 га предполагает разместить уже 250 000 человек. Эти данные Таманян приводит в сопровождающем докладе «К планировке гор. Эривани». Таманян в докладе упоминает и о «второй очереди планировки или резерве города» в 1 600 га. Эта территория, словно четыре лепестка — «северный, южный, западный и восточный резервы», — окружает утвержденный генплан. Таманян выделяет северный резерв по Канакерскому шоссе как наиболее удобный для застройки.

Одновременно с уточненным планом Таманяна свои соображения о развитии Еревана в том же 1932 году публикует Микаэл Мазманян. Мазманян считает, что город Таманяна, основанный на принципе города-сада, ограничен в развитии: «План города Еревана составлен еще в 1924 году академиком Таманяном… нынешний Ереван необходимо строить, произведя определенные изменения в существующем проекте»³¹. Город по Мазманяну должен быть большим и функциональным, «ограничены нынешние границы Еревана, которые были обозначены… исключительно как границы столичного города. Между тем промышленное развитие Еревана и хозяйственный подъем города предъявляют требование расширить существующие нынешние границы города»³².

Мазманян заявляет о необходимости строительства значительно более крупного города, выступает с обоснованием своей концепции плана города на 400 000 жителей, подробно описывает направления развития, увеличение территории города, его основных функциональных зон. Мазманян так представляет образ будущего города: «Прекрасное расположение и рельеф сообщают городу преимущества с художественной точки зрения. Получаем расположенные на трех различных высотах террасы, между которыми располагается Парк культуры и отдыха с протекающей сквозь него рекой Зангу»³³. Мазманян трансформирует таманяновскую локальную идею города-сада в большой современный индустриальный город развивающегося социалистического общества, но сохраняет его органическую связь с национальным ландшафтом.

Вскоре Таманяну будет заказан план «Большого Еревана» — города на 450 000 жителей, в три раза больше его первоначального проекта. Работу над новым планом, по сведениям историка архитектуры Левона Зоряна, Таманян начал в 1934 году. Однако времени на разработку этого плана у Таманяна, увы, не осталось, работа была прервана его смертью 20 февраля 1936 года³⁴.

Генплан Еревана, составленный академиком Таманяном, с ярко выраженной идейной и художественной конструкцией, выполнил свою главную функцию: на его основе возник город, объединивший нацию. И как показала история ста лет, рисунок плана Таманяна явился примером исключительного выражения пространственного моделирования, способного к сложным трансформациям (имея в виду те корректировки, которые произошли в период модернизма).

3

Мой Ереван, красная роза,

Цветок Араратской долины…

Армянский ашуг (менестрель)³⁵

 

Новый Ереван — самое привлекательное, что создано советским строем.

А. Исаакян. 1957

После смерти Таманяна работа над составлением нового генплана была передана в ленинградский проектный институт «Ленгипрогор»³⁶. Большая бригада специалистов различного профиля — примерно сорок человек под руководством И. И. Малоземова — приступила к работе в конце 1936 года. «Необходимость коренного пересмотра проекта выявилась уже в 1936 году, когда население города превысило первоначальные расчеты…» — сказано в пояснительной записке к плану, хранящейся в архиве М. Мазманяна³⁷.

И. Малоземов и др. (институт «Ленгипрогор»). Генеральный план Еревана. 1937

Проект плана на 450 000 жителей был утвержден Ергорсоветом в 1938 году (по сведениям В. Арутюняна — в 1939 году). Бригада Малоземова предложила три варианта развития города. Окончательно был принят вариант генерального плана Большого Еревана с перспективой развития на обоих берегах реки Зангу (Раздан). В пояснении к проекту упоминается план Таманяна, но в основе представленного варианта нетрудно увидеть близость к идеям Мазманяна в виде расположенных вокруг существующего города новых районов и огромного зеленого массива, охватывающего обе стороны реки. Работу над генпланом бригада Малоземова начала в конце 1936 года, когда Мазманян еще не был арестован, продолжал активно работать, возглавляя архитектурную мастерскую, и сложно представить, чтобы приехавшие в Ереван ленинградские специалисты не встречались с ним, не обсуждали план города³⁸.

И. Малоземов и др. (институт «Ленгипрогор»). Макет реконструкции центра Еревана. 1938

Малоземов сохраняет некоторые ключевые идеи плана —Таманяна: две площади с обеими доминантами — башнями Дома правительства и Народного дома, их связь через диагональ, кольцевые улицы, диаметр Главного проспекта, место памятника Ленина. Но бригада «Ленгипрогора» разворачивает развитие плана города на север, многократно увеличивает пространство главной площади за счет слияния с Главным проспектом и посредством создания в северном направлении еще одной площади. Северная перспектива завершается самым высоким зданием города, увенчанным шпилем, отдаленно напоминающим петербургское Адмиралтейство. Но больше на фотографии макета вся ступенчатая композиция похожа на еще не спроектированные высотные здания послевоенной Москвы.

План в целом умело увязан с ландшафтом. Как было сказано, центральной идеей становится гигантский зеленый массив Парка культуры и отдыха, расположенный по обе стороны реки — очевидная связь с идеями Мазманяна. Малоземов отмечает наличие многочисленных точек, откуда раскрываются панорамы на Арарат, но при этом в композиции отсутствует центральная панорама, которая на плане Таманяна открывалась на Арарат с главной площади. И этот луч, раскрывающий перспективу на гору с площади Ленина, и второй симметричный, прерываются объемами, встроенными в глубокие курдонеры.

Площадь Ленина. 1950-е

Бригадой «Ленгипрогора» в целом была выполнена высокопрофессиональная работа за исключительно короткий срок — менее чем за два года. Однако в процессе реализации генплана произойдут изменения. Выполненная планировочным отделом городского совета в 1949 году новая редакция плана будет утверждена правительством Советской Армении как третий генплан Еревана в феврале 1951 года. Авторы генплана 1951 года — Марк Григорян, главный архитектор Еревана, Георгий Таманян, руководитель архитектурной мастерской отдела архитектуры Ереванского городского совета, к которому после смерти академика Таманяна перешли все его проекты, и Норайр Заргарян, архитектор, работавший над генпланом и в бригаде Малоземова³⁹. При этом планы, разработанные под руководством Малоземова и под руководством Григоряна, в общих параметрах настолько близки, что их вполне можно считать единым генпланом Малоземова — Григоряна⁴⁰.

План 1951 года сохранял основные параметры проекта бригады «Ленгипрогора» и также был рассчитан на проживание в городе к концу расчетного периода, на этот раз к 1965 году, 450 000 жителей. Фактически расчетная численность населения между 1936 и 1951 годами не увеличилась⁴¹.

В целом в плане Малоземова — Григоряна было сохранено развитие города вокруг таманяновского ядра при приоритетном северном направлении, которое было намечено в эскизном проекте Таманяна 1934–1936 годов и продолжено в градостроительных тезисах Мазманяна. При этом в центральной части города, можно сказать в границах плана Таманяна, произойдут принципиально важные изменения, вызванные утвердившейся идеологией сталинского общества.

Площадь Ленина. Вид сверху. Проект. 1954

Главная идея плана Таманяна — национальная — в градостроительном выражении основывалась на связи с ландшафтом. В некоторой степени эта идея, а также важный для Таманяна нарратив создания «идеального города» превалировала над решением функциональных аспектов. Приступая к работе над своим генпланом, Марк Григорян провел анализ плана Таманяна, подвергнув критике те его аспекты, которые, с его точки зрения, являлись идейно и функционально неверными: «… проект оказался также затрудненным для дела благоустройства города. Имея под собой идею английской планировки городов-садов, этот проект совершенно нарушал чисто местный колорит, местные особенности города, связанные с климатом, рельефом, насаждениями и затратами»⁴². Субъективная критическая оценка плана Таманяна со стороны Григоряна (достаточно сказать, что Таманян прекрасно учитывал климатические особенности и рельеф города) становилась основой для его трансформации с позиций идеологии сталинского тоталитаризма.

М. Григорян. Здание ЦК компартии Армении. 1951

Выражением такой трансформации стала переориентация основных перспектив с южного направления раскрытия города — главного и принципиального в плане Таманяна — на север. На Арарат у Таманяна была ориентирована диагональ Северного проспекта, соединяющая две главные площади и их доминанты: Дом правительства и оперный театр. Этот нарратив в некоторой степени еще присутствует на плане Малоземова в виде соединяющей обе площади диагонали, но без раскрытия с площади перспективы на Арарат. На плане 1951 года ось Северного проспекта отсутствует.

Принципиальные изменения произошли и в композиции площади Ленина — главном идейном, художественном и планировочном нарративе центра. Новый план площади, значительно более компактной, чем на плане 1938 года, приобрел исключительно симметричную композицию. Дом правительства, задуманный Таманяном как символ национальной государственности, утратил свою градостроительную роль после того, как прервалась перспектива «север — юг» и из композиции Дома правительства в процессе строительства (уже после смерти Таманяна) была убрана выступающая над общим карнизом круглая башня. На плане площади здание получило зеркальное отражение в виде второго правительственного здания (архитекторы Самвел Сафарян, Рафаел Исраелян, Вараздат Аревшатян, конец 1940-х). Роль главного административного здания города будет отведена зданию ЦК компартии Армении, которое будет построено на вновь осваиваемых территориях на северо-восточной границе таманяновского плана⁴³.

Слева направо: двое неизвестных, Р. Исраелян с женой, актер С. Кочарян с женой на фоне памятника Сталину (скульп. С. Меркуров, арх. Р. Исраелян). 1950

Проектирование генплана и главных ансамблей города велось Марком Григоряном в тесном контакте с заказчиком в лице первого секретаря ЦК армянской компартии Григория Арутюнова (Арутюняна), уделявшего большое внимание вопросам градостроительства⁴⁴.

Другие части таманяновского плана также будут существенно скорректированы. Целостное пространство Кольцевого бульвара будет прервано новой главной магистралью города — проспектом Сталина (позже переименован в проспект Ленина, сейчас проспект Маштоца), застроенным торжественными парадными фасадами. Перспектива проспекта завершилась новым символом города — установленным в 1950 году на высоком склоне и обозреваемым со всех точек города монументом Сталину. «Над городом высилась огромная статуя Сталина; подобные памятники можно было увидеть в любом городе, но по размерам он был исключительным… Виден он был отовсюду»⁴⁵.

Таким образом, принципиальным нарративом плана Малоземова — Григоряна станет отказ от решений, выражающих национальную идею плана Таманяна: раскрытия города на Арарат и Дома правительства как главного символа национальной государственности. Несмотря на это, архитектуроведение последующих десятилетий будет считать план Еревана продолжением таманяновских традиций. Основанием для этого являлись те нарративы плана, в которых очевидным образом сохранялась преемственность: периметральная застройка, соблюдение высотности зданий в 4–5 этажей, формальный язык архитектуры, основанный на использовании классических и национальных форм в соответствии с методом соцреализма.

Наиболее значимым достижением послевоенного десятилетия явилось развитие нарратива ансамблевой застройки. Целостными архитектурными решениями были охвачены важные градостроительные узлы: площади, улицы. В послевоенное десятилетие сформировался ансамбль главной площади города — площади Ленина (сейчас площадь Республики). Большим успехом градостроительной практики 1940-х годов было строительство проспекта Баграмяна — иллюстрация успешной совместной деятельности главного архитектора М. Григоряна и заказчика, первого секретаря ЦК КП Г. Арутюнова. Строительство магистрали было вызвано к жизни требованиями логистики — организации проходящих через Ереван связей с внешними границами страны в контексте подготовки к большой войне.

Проспект представлял собой исключительно удачное совмещение застройки с ландшафтом. Мягко изогнутая линия проспекта решена в виде целостного ансамбля. Череда небольших двухэтажных особняков⁴⁶ — советских вилл с изящно прорисованными фасадами, украшенными умело выточенными мастерами-камнетесами орнаментами — завершается масштабным общественным центром, состоящим из зданий ЦК компартии Армении, Верховного Совета и академии наук Армении

Несмотря на принципиальные идейные различия в градостроительстве Еревана 1920–1930-х и 1940–1950-х годов, проектирование города осуществлялось на высоком профессиональном уровне архитекторами, хорошо знавшими классическую и национальную архитектуру. Поэт Аветик Исаакян так сформулировал идею «города мастеров»: «Ереван построил армянский трудовой народ… благодаря нашим умелым архитекторам, благодаря прекрасным народным мастерам…»⁴⁷.

Ереван в целом превращался в единый фасад — имитацию национального по форме города, благоустроенного, подчиненного определенному идеалу, но точно не возвышенного столичного, как его представлял Таманян. Таким был Ереван к началу эпохи модернизма — времени хрущевской оттепели и последующего брежневского застоя.

4

Отличная комната, не видно памятника.

И. Эренбург. Люди, годы, жизнь. Книга VII

 

Մենք քիչ ենք, սակայն մեզ հայ են ասում։

Մենք մեզ ո՚չ ոքից չենք գերադասում։

Պարզապես մենք էլ պի՚տի ընդունենք,

Որ մե՚նք, միայն մե՜նք Արարատ ունենք...

 

Нас мало, но мы армянами зовемся.

Не возвышаясь ни над кем,

Все же мы должны принять,

Что мы, и только мы, имеем Арарат⁴⁸.

П. Севак. 1961

 

…И я прижмусь щекою к Арарату.

Е. Евтушенко. Геворгу Эмину

В период оттепели город начал наполняться духом свободы, вскоре начавшей принимать формы архитектуры модернизма. Первым материализованным символом оттепели, очевидным образом связанным со словом, стал памятник герою национального эпоса Давиду Сасунци (скульптор Ерванд Кочар, архитектор Микаэл Мазманян, 1959).

Скульптор Е. Кочар, архитектор М. Мазманян. Памятник Давиду Сасунскому. 1969

Градостроительное развитие Еревана эпохи модернизма имело три примерно равных отрезка. «Для обеспечения дальнейшего развития и реконструкции Еревана… „Ереванпроект“ по решению Совета министров Армянской ССР в 1961 г. приступил к разработке нового, четвертого генерального плана „Большого Еревана“»⁴⁹. В 1961 году был начат и спустя десять лет, в 1971 году, утвержден новый генплан на 900 тысяч жителей, составленный под руководством вернувшегося из лагерей лидера армянского модернизма 1920-х годов Микаэла Мазманяна.

Следующее десятилетие — с 1971 по 1981 год — условно можно назвать периодом Джима Торосяна, главного архитектора города, когда, сопротивляясь нивелирующим тенденциям массового строительства, город устремился к достижению качественных преобразований, к сохранению индивидуального облика, к созданию масштабных сооружений большого стиля.

Наконец, третий период охватывает 1981–1988 годы. В период сложных, противоречивых практик развития Еревана как города с миллионным населением осуществилось строительство гигантских общественных комплексов, ставящих Ереван вровень со столицами развитых стран. Период, который характеризуется реализацией «Больших проектов Демирчяна» — по имени руководителя Советской Армении 1974–1988 гг. Карена Демирчяна.

Ко времени начала работы над новым генпланом градостроительным процессом в Армении руководил председатель Госстроя Григор Агабабян, до этого занимавший пост главного архитектора Еревана (1951–1959)⁵⁰. В 1940-е Агабабян создал целый ряд значимых построек в Ереване, в том числе свое лучшее произведение — здание рынка, а также являлся автором архитектурного решения Большого Разданского моста, самого крупного в Армении.

Слева направо: О. Маркарян, К. Алтунян, Р. Манукян, М. Мазманян и Г. Асратян у макета района Ачапняк. 1958

В начале 1950-х начал свою административную деятельность в городском управлении Григор Асратян (руководитель районного совета Еревана, затем зампредседателя горисполкома). В 1958 году Асратян — директор новосозданного института для проектирования быстро развивающейся столицы — «Ереванпроекта», который вскоре станет одним из двух (наряду с «Армгоспроектом») главных центров создания модернистской архитектуры Армении. Проработав менее двух лет мэром второго по величине города Армении Ленинакана (сейчас Гюмри), в 1962 году Григор Асратян возглавил исполком городского совета Еревана, став фактическим руководителем градостроительного процесса в городе. Эту должность Асратян будет занимать более 12 лет, до начала 1975 года.

Первые годы работы на высокой государственной должности Агабабян будет совмещать с творческой деятельностью, являясь руководителем одной из мастерской «Ереванпроекта». В числе его учеников — два выдающихся мастера армянского модернизма: Феникс Дарбинян и Джим Торосян.

Совместная деятельность Григора Асратяна и Григора Агабабяна имела исключительное значение для формирования идеологии и практической реализации градостроительной программы Еревана эпохи модернизма. Именно Григор Асратян пригласил Мазманяна на работу в городское планировочное ведомство, которое вскоре стало частью «Ереванпроекта», где Мазманян до конца жизни (1971) руководил мастерской генерального плана. Соавторами Мазманяна по составлению генплана стали главный архитектор Еревана Эдуард Папян, архитекторы Георгий Мурза и Цолак Чахалян.

Первой модернистской градостроительной моделью Еревана стал спроектированный под руководством Микаэла Мазманяна жилой район Ачапняк (ереванские «Черемушки»). Ачапняк был построен на правом берегу реки Раздан, бывшей в таманяновском плане естественной границей города, за черту которой в своей программной статье 1932 года Мазманян предлагал направить развитие Еревана. Мазманян наложил на план участка шахматное расположение домов, словно снятое с фасада его знаменитого дома начала 1930-х годов⁵¹.

Есть весьма примечательная фотография, знаменующая начало модернизации градостроительной среды Еревана: вокруг макета района Ачапняк расположились директор «Ереванпроекта» Григор Асратян, архитекторы Микаэл Мазманян, конструктор Роберт Манукян, инженер Константин Алтунян, главный архитектор «Ереванпроекта» Оганес Маркарян.

Население Еревана к началу 1960-х составляло 653 000 жителей. По расчетам, к 1980 году оно должно было достигнуть 900 000 человек, а в отдельных публикациях отмечалась перспективная цифра в миллион жителей и более⁵². Миллионный житель появился в городе в 1981 году.

М. Мазманян. «Подсолнух», градостроительная концепция. Нач. 1960-х

В составленной в институте «Ереванпроект» пояснительной записке к генплану «Город Ереван. Основные положения проекта планировки» (1967) отмечается: «Проектом планировки намечается создать высокоблагоустроенный, обеспеченный сетью обслуживания и разнообразный по архитектуре город»⁵³. Важным положением документа является то, что развитие города будет происходить «на основе творческой преемственности»⁵⁴. Мазманян внес принципиальные изменения в действующую градостроительную концепцию города, при этом сохранив главные идеи академика Таманяна — точнее, вернувшись к ним. Во главу угла новой концепции плана было поставлено функциональное решение, тесно и органично увязанное с ландшафтом. Мазманян сформировал центральное ядро плана (оно в основном совпадает с контурами плана Таманяна), окруженное восемью «лепестками» — городскими районами, и назвал свою схему «подсолнухом». «В структурном отношении город разделен на девять крупных городских планировочных районов»⁵⁵. Эскиз «подсолнуха» хранится в фонде Мазманяна в музее архитектуры Армении.

Напомним, что идея концентрического развития города вокруг плана Таманяна была выдвинута Мазманяном еще в начале 1930-х и позже явилась основой объединенного плана Малоземова — Григоряна. Мазманян возвращается к собственным нарративам плана, развивая его в соответствии с новыми реалиями, с расчетом на 900 000 жителей и с перспективой увеличения этого числа до одного миллиона. Мазманян превратил функционально решенный план в символически осмысленную схему: город солнца Таманяна стал солнечным цветком. «Лепестки» плана Мазманяна — это отдельные модернистские части быстро развивающегося города. Первый «лепесток» — Ачапняк, затем жилые районы в северной, наиболее активно застраиваемой части — Зейтун, Аван, Нор Норк, на юге — район Чарбах.

М. Мазманян. Схема пространственной связи Севан — Ереван — Арарат. Нач. 1960-х

Принципиально новым в функциональном плане 1971 года является превращение Еревана в центр агломерации с развитием в направлении двух главных элементов национального ландшафта: на север, к озеру Севан, и на юг, в направлении горы Арарат. Вдоль оси «Ереван — Севан» начнется строительство новых городов, это Абовян, Чаренцаван, Раздан, Севан, нанизанные на ось железнодорожного и скоростного автомобильного движения. Осью противоположного направления становится шоссе к городу Эчмиадзин с расположенным там духовным центром Армении Эчмиадзинским монастырем (IV в.).

Система городов, организуемая вокруг Еревана, на первый взгляд может показаться противоречащей первоначальной компактной идее города-сада. Но необходимо помнить, что наличие пространственных связей города с окружающими населенными пунктами как принципиально важный нарратив системы расселения присутствовал и в проекте Таманяна. «Самое важное — органическая связь плана с местными природными условиями. План вписан в плоскость территории, окруженной с трех сторон амфитеатром холмов, с четвертой стороны раскрытой на Араратскую долину, имея в перспективе величественный Масис⁵⁶», — писал Мазманян⁵⁷. Здесь очевидно обращение Мазманяна к главной национальной идее нового Еревана Таманяна, основанной на единстве композиции города и окружающего ландшафта с возвышающейся вдали горой Арарат. Мазманян возвращает в новый генплан принципиально важный нарратив — раскрытие пространства города на Арарат путем акцентирования оси «север — юг», отмененной генпланами 1938 и 1951 годов. Нарратив вскоре был закреплен конкретными градостроительными решениями: в частности, на бровке возвышенности на севере был построен 50-метровый обелиск[13] (архитекторы Джим Торосян, Саркис Гурзадян, 1967)⁵⁸.

С. Гурзадян и Д. Торосян на открытии мемориала 50-летия Советской власти. 1967

Позже на продолжении оси «север — юг» будет построен комплекс из четырех стеклянных башен НИИ[26] (архитектор Варужан Саакян). Градостроителем Арцвином Григоряном будет составлена схема города с представлением «Обзорных направлений на Арарат»⁵⁹.

Модель генплана Мазманяна стала возвратом к национальным концептам плана академика Таманяна — организации свободных пространств, визуальной системы взаимосвязи с ландшафтом, целостности общественных пространств. Город Мазманяна созвучен национальным идеям Таманяна, но отвергает традиционные формы Таманяна. Принципы градостроительства, можно сказать, соответствовали принципам моделирования национальной архитектуры без использования традиционных форм — тезис развития национальной архитектуры был выдвинут Мазманяном еще в конце 1920-х годов, в период первого модернизма, или, иначе, армянского авангарда.

М. Мазманян и др. Проект детальной планировки (ПДП) центра Еревана. Сер. 1960-х

По своим принципам подход Мазманяна к городу как к задаваемой архитектором совершенной модели также соответствовал подходу Таманяна, но с принципиальной разницей в формах: классические схемы улиц и площадей с замкнутыми кварталами у Таманяна, градостроительные решения, основанные на принципах свободной планировки, у Мазманяна. Общей для двух подходов была схема взаимосвязанных обширных общественных пространств.

В смысле отношения к старой застройке план Мазманяна также продолжал концептуальный принцип Таманяна: Ереван — это новый город, в строительстве которого используется метод палимпсеста. «Реконструкция старых кварталов… внесет существенную свежесть в жизнь столицы… В отдельных местах города сохранятся несколько домов как музейные образцы старого Еревана»⁶⁰. По проекту Мазманяна предлагается увеличить масштаб города за счет строительства крупных зданий. Программа предусматривает практически тотальный снос «малоэтажных и ветхих строений» и новое строительство на их месте. Согласно приведенным в пояснительной записке к генплану данным, на 1959 год из 2 683 га территории, занятой жилой застройкой, малоэтажная застройка составляет 73%. «Общи

...