Так во многих языках мира (например, в малагасийском, который я пытался учить десять лет назад) существует понятие клюзивности — различие между местоимениями, означающими «мы с вами» и «мы без вас». Этот переход от одного «мы» к другому мне всегда нелегко давался.
4 Ұнайды
но разве не все старые деревья в некотором смысле обладают таким свойством? Они хранят в себе память о прошлом, и именно поэтому старое поколение иранцев относится к ним так бережно и считает посадку деревьев священным долгом каждого человека
1 Ұнайды
ведь единственное мерило времени для будущих поколений — эти странные проявления человеческой сущности, что мы называем живописью, музыкой, литературой, архитектурой. Только они и способны по-настоящему тронуть наши сердца и наполнить их красотой.
Сколько еще мы узнаем чудовищного, сколько еще откроется страшных подробностей, меняющих все и ничего не меняющих, приводящих за собой невозможный язык новостей и диванной аналитики, гневный поток слов вроде «расчеловечивание» и «нелюди», сколько еще сенсационного зла, отменяющего любое сострадание, как в голливудском фильме ужасов, упивающегося своей беспросветностью? Моя частная жизнь полна переживаний за близких, за стареющих родителей и растущих детей, за моих пациентов. А вокруг этой маленькой жизни со всеми ее переживаниями — огромное информационное пространство, переполненное репортажами страданий, абстрактным ужасом больших чисел, страданием-сводкой и страданием-пропагандой. Когда же все началось?
Спросите у любого ребенка, какое слово противоположно по смыслу слову «война», и он скажет: «мир». Но с точки зрения человеческого организма антоним войны — еда. Это заложено в нас на физиологическом уровне. У нас есть симпатическая нервная система, которая вырабатывает адреналин при бегстве и нападении. А есть парасимпатическая нервная система, которая включается в состоянии отдыха и приема пищи. Эти две системы друг друга уравновешивают. Они как инь и ян. Так, значит, ребенок ответил на наш вопрос неправильно? Конечно нет. Противоположность войны — мир. А еда — это мир и есть. Об этом нам и Библия говорит. Поэтому разделить с кем-то трапезу, преломить хлеб — это таинство, восходящее к евхаристии. Это способ возлюбить ближнего и найти с ним общий язык.
ответил развернуто: «Смотря какие христиане… Католики-марониты считают, что „Хезболла“ — главная причина всех бед в Ливане, и поэтому часто поддерживают Израиль. С православными все сложнее: их деревни часто граничат с шиитскими, поэтому, когда бомбят, им тоже достается, и в эти минуты они ненавидят Израиль, а „Хезболле“ сочувствуют, вспоминая, что у них с шиитами много общего — дескать, и те и другие — ортодоксы. Но потом у них вспыхивает конфликт с шиитами, и они вспоминают, что ислам — их главный враг, а Израиль, стало быть, не главный. Старшее поколение еще помнит времена, когда в Ливане было много евреев, они жили бок о бок с православными. Некоторые из наших стариков даже иврит чуть-чуть знают. Говорят, в детстве израильские телеканалы ловили. Кстати, сунниты, хоть Израиль и не любят, шиитов не любят еще больше. Ну а с шиитами все понятно: они любят „Хезболлу“ и, если б им дали возможность, собственными руками расправились бы со всеми израильтянами. В Ливане это самая
Спросите у любого ребенка, какое слово противоположно по смыслу слову «война», и он скажет: «мир». Но с точки зрения человеческого организма антоним войны — еда. Это заложено в нас на физиологическом уровне. У нас есть симпатическая нервная система, которая вырабатывает адреналин при бегстве и нападении. А есть парасимпатическая нервная система, которая включается в состоянии отдыха и приема пищи. Эти две системы друг друга уравновешивают. Они как инь и ян
бедная прослойка населения. И самая озлобленная. Им нечего терять, поэтому из них получаются отличные шахиды. Ну а моя родня ненавидит всех: и шиитов, и суннитов, и евреев. Кроме моего отца: он воевал на стороне Израиля и до сих пор любит израильтян, хотя они нас в той войне и кинули. Иногда его заносит, и он толкает речи, как какой-нибудь член Ликуда».
У
Сколько же таких «других» вмещает этот город? Никому не известные истории, которых здесь пруд пруди. Меньшинства, чья численность стремится к нулю и о чьем существовании большинство их соседей даже не подозревают. Ассирийцы, черкесы, езиды, иракские мандеи, татары-липки, евреи-романиоты… Все они подвергались гонениям и в конце концов оказывались в Нью-Йорке. Рано или поздно они ассимилируются, растворяются. Мне кажется важным как-то зафиксировать их присутствие, пока оно не сошло на нет. С другой стороны, нью-йоркские диаспоры — это, разумеется, не только исчезающие меньшинства. Есть и те, что предпочли из большинства у себя на родине превратиться в меньшинство на чужбине. Это более стойкие меньшинства, они не исчезают без следа, а создают свои общины на века, становятся заметной частью Америки, даруя ей свои макароны, фалафель и День святого Патрика. Среди них тоже встречается немало примеров того, что я называю «народами диаспоры», причем в самых причудливых проявлениях. Например, потомки ливанских армян, чьи дедушки с бабушками родились уже в Ливане и никогда не бывали в Армении, а сами они не бывали ни в Армении, ни в Ливане, но при этом как-то умудрились сохранить армянскую идентичность. Таких примеров много. Нью-Йорк всегда был для них пристанищем — будет ли и впредь?
