Предисловие

Мой «нью-йоркский обход» начался в июне 1998 года, когда я, студент второго курса, устроился на двухмесячную стажировку в Рокфеллерском университете — и таким образом попал в город, с которым с тех пор неразрывно связана моя жизнь. В то лето, слоняясь по Чайна-тауну, Маленькой Бразилии и греческо-арабской Астории, я придумал себе игру: в каждом этническом районе я должен попробовать национальное блюдо (любовь к кулинарной экзотике у меня с детства). Мне даже пришла в голову мысль написать эдакий путеводитель по разным кухням Нью-Йорка. Не Zagat’s Guide [1], конечно, а что-то вроде цикла рассказов или очерков, где тематическим стержнем было бы гастрономическое разнообразие города, а вокруг этого толпились бы истории его обитателей. Каждая глава была бы посвящена одному району, одной составляющей нашего «плавильного котла», а названием послужило бы то самое национальное блюдо.

Таков был замысел, но дальше него я не продвинулся, потому что а) в ту пору писал только стихи и не знал, как подступиться к прозе, и б) слишком мало знал о предмете, то есть о городе. Мое существование в нем было беспечным, как бывает только в юности или в туристических поездках (в сущности, в то лето я и был в Нью-Йорке туристом). Разумеется, у такой беспечности есть преимущество, обычно называемое свежестью взгляда: все интересно, все внове. Но сочинительству нужен еще и драматизм, и самое худшее, что можно сделать, — это высасывать его из пальца. Драматизм появился позже, его обеспечил мне выбор профессии, и в конце концов я написал книгу, построенную по тому самому принципу, который пришел мне в голову летом 1998-го: портрет города и его обитателей, точнее сказать галерея портретов, а заодно — кругосветное путешествие по этническим районам, то есть все как было задумано, с той разницей, что «путеводитель» получился не по ресторанам Нью-Йорка, а по его больницам. Впрочем, и интерес к национальным кухням никуда не делся — он нашел себе применение в одной из частей «Африканской книги».

В наше время драматизма столько, что и не снилось, и лучше бы без него, а беспечность осталась в далеком прошлом, вечно искавшем достойный повод для говорения. Как писал когда-то Сергей Гандлевский, «А что речи нужна позарез подоплека идей / И нешуточный повод, так это тебя обманули». Теперь, кажется, можно писать о чем угодно: все незначительное, лишенное драматизма воспринимается уже не само по себе, а как контрапункт к тому страшному, что определяет наше сегодня и висит над нашим завтра. Год назад, ощущая эту безысходность, я неожиданно для себя вернулся к своему юношескому замыслу почти тридцатилетней давности. В каком-то смысле это — продолжение «Нью-йоркского обхода», его сиквел и приквел, написанный в том же городе, но в другом, навсегда изменившемся мире. В навсегда изменившемся и непрерывно меняющемся. Второе было бы трюизмом («все течет»), не будь оно сопряжено с первым: каждая из перемен последнего времени отчетливо ощущается точкой невозврата. Каждый новый катаклизм не только переворачивает предыдущую картину мира, едва начавшую обретать очертания, но и меняет правила, по которым этот мир существует. От вчерашней действительности не остается и следа, как завтра не останется от сегодняшней. Сознание не успевает перестраиваться. Стало быть, ни о каком зрелом размышлении или основательном высказывании не может быть и речи. Максимум — серия зарисовок, свидетельство момента, попытка ухватиться за что-нибудь, что нас до сих пор объединяет.

Нью-Йорк, июнь 2025

 

Была невероятная притягательность в этих переливающихся через край и растекающихся вокруг нее базарах, завораживающих и искушающих так, что перехватывало дыхание и плавилась душа. Коленки дрожали от обилия овощей, фруктов, сыров, сдобренных разными приправами, от острых запахов и кушаний, дерущих горло, потрясающих, чуждых, чужих, странных, дразнящих, возбуждающих… И эти алчные руки, которые щупают, роются, погружаются в потаенную глубину этих груд из фруктов, зелени, красных перцев, пряных маслин… И изобильная нагота этой мясной плоти, болтающейся на крюках, окровавленной, обнаженной, от которой поднимается пар, лишенной кожи и не знающей стыда… И все это разнообразие приправ, пряностей, специй, доводящее едва ли не до обморока, все это разнузданное и околдовывающее многоцветье горького, острого и соленого. А над всем этим еще и необузданный аромат кофе, проникающий до самых печенок, и запахи, поднимающиеся от всяких стеклянных сосудов, наполненных напитками всех цветов с кусочками льда и дольками лимона…

Амос Оз. Повесть о любви и тьме. (Перевод Виктора Радуцкого)

Тажин

Уткнувшись в телефонное приложение Uber (когда же наконец подъедет заказанная машина?), я чуть не попадаю под колеса старого «мерседеса». Он резко тормозит в последний момент, и я, шарахнувшись, понимаю: это и есть мой убер.

— Я бы предпочел, чтобы ты оказался внутри машины, а не под ней! — хохочет водитель, крупный человек средних лет с бритой головой и пышными усами, откуда-то с Ближнего Востока.

Из динамиков орут на арабском ведущие «Аль-Джазиры». Я то и дело выхватываю из их возбужденной речи слова «Израиль», «Нетаньяху», «сионизм», «Хезболла». Сегодня Иран выпустил больше двухсот ракет по Израилю.

— Слушаю новости, — поясняет водитель, которого зовут Хашим (тезка Хашима Сафи ад-Дина, лидера «Хезболлы»!). — Весь день говорят о том, что произошло в Израиле. Невозможно поверить, да?

— Угу, — бормочу я и тут же звоню по телефону кому-то из друзей, чтобы весь остаток пути говорить с абонентом по-русски. Это мой излюбленный способ уйти от беседы с водителем. Во-первых, пока я говорю по телефону, меня нельзя трогать, а во-вторых, он наверняка не понимает по-русски. Таким образом я выстраиваю между нами двойной коммуникационный барьер — надежное ограждение от слушателя «Аль-Джазиры».

Ирония ситуации состоит в том, что едем мы в арабский магазин (в марокканский, если быть точным), где я планирую закупиться для еврейского праздника. Последние несколько дней я нахожусь в Вашингтоне — на ежегодной медицинской конференции. В Нью-Йорк вернусь завтра днем, а завтра вечером начинается Рош ха-Шана. На этот праздник я всегда готовлю марокканские блюда — дань моим сефардским корням. Сефардская кухня и пышней, и сложней ашкеназской, а значит, больше подходит к празднованию Нового года. Песах — другое дело, на Седер на столе должно быть привычное ашкеназское: фаршированная рыба, кугл, кнейдлах. А на Рош ха-Шана — только марокканское. У меня даже тажины в хозяйстве имеются, целых три штуки. Можно приготовить тажин с бараниной, айвой, курагой и квашеным лимоном. Можно — кускус-рояль, бастиллу [2], хариру [3] и разнообразные марокканские салаты. Но для этого мне нужны правильные ингредиенты, которых нигде, кроме марокканской лавки, не достать.

В Нью-Йорке я в таких случаях всегда отовариваюсь на улице Стейнвей, в районе Квинса, известном как «Маленький Египет». Этот анклав заслуживает отдельного рассказа. Почему бы и нет? Пока Хашим слушает «Аль-Джазиру», а я трясусь на заднем сиденье в ожидании спасительного звонка от русскоязычного друга («Перезвоню через секунду!»), позволю себе небольшое отступление в духе историй-вкладышей из «Тысячи и одной ночи». Итак, улица Стейнвей, или, как ее иногда называют, улица тажинов. Египет там, как и на карте Африки, соседствует с Магрибом. Я люблю там гулять — вдыхать запахи шашлыка и кальяна, с грехом пополам читать арабские вывески. Из всех этнических районов-трансплантатов этот, пожалуй, легче других перенес пересадку: дряхлые кирпичные пятиэтажки Квинса, украшенные арабской вязью, в первом приближении напоминают медины [4] североафриканских городов с их соуками [5] в виде караван-сараев. То же прилавочное столпотворение кувшинов, шкатулок, тажинов, светильников, ведерок со специями. Те же турагентства, предлагающие скидки на умру и хадж. Те же коранические школы на цокольных этажах. Те же группы пряно надушенных мужчин в кожанках и «вареных» джинсах, что толкутся на углу, деловито о чем-то беседуя. Те же лоточники (худощавые, смуглолицые, остроглазые), что торгуют стритфудом в касбах Константины и Суса. И тот же стритфуд: алжирские махаджеб и карантика, ксра [6] и пицца-кари; тажин зитун, тажин довара, тажин мтевем [7], шехшуха, решта [8]. Тот же звук алжирской лютни, аккомпанирующий полифоническому пению, которое ожидаешь услышать скорее в Грузии, чем в Магрибе. Те же шумно-прочувствованные, хоть и безалкогольные празднества в тесных кафе (хозяйка кафе, обнося гостей сладким чаем и одновременно слушая заздравную речь в честь виновника торжества, вдруг утирает рукавом глаза — и тотчас извиняется: расчувствовалась). Те же внимательные взгляды, пытающиеся определить, свой ты или не свой. Вспыхивают, просвечивают тебя насквозь и тут же затухают: не свой, хоть и похож. Похожий, но чужой. Максимально чужой мир, столько лет находящийся по соседству, что уже почти свой или, по крайней мере, привычный — привычно непонятный. «Это у нас вражеская территория под боком», — некорректно пошутил один мой знакомый, в прошлом солдат израильской армии, а ныне тренер по фехтованию.

Между алжирской частью улицы и египетской расположилось одно-единственное тунисское кафе. Для тунисцев слово «тажин» означает нечто совсем иное, чем для марокканцев или алжирцев. Не мясные и овощные блюда, тушенные в керамическом горшке с высокой конической крышкой, а печеный омлет с картофельно-мясной начинкой, щедро приправленной магрибинскими специями и хариссой [9]. Эти два «тажина» пишутся по-разному, хотя оба происходят от древнегреческого «тагинон». И, чтобы совсем сбить с толку непосвященных, левантийский соус из тхины по-английски часто транскрибируется как tajen. Поди разберись! Тунисское кафе — самое интересное. Оно, в сущности, и не кафе вовсе, а тесная квартира с профессионально оснащенной кухней, на которой хозяйничают Абид, приземистый бородач с залысинами и молитвенной шишкой на лбу, и его закутанная в хиджаб жена. Абиду нужно звонить заранее. Заказы он принимает только от знакомых, да и то со скрипом. «Кускус с кальмарами? К следующим выходным? Не знаю, подумаю. Чуть позже позвоню и скажу, сможем ли выполнить». Проходит неделя, а от Абида ни слуху ни духу. Но в назначенный день звонит и сообщает бодрым голосом: «Все готово. Кроме кускуса с фаршированными кальмарами, мы вам приготовили еще камунию и брик. Думаю, вам понравится». Несколько раз повторяет, что все блюда — халяльные, хотя прекрасно знает, что я не мусульманин. А главное — требует обстоятельного отзыва. «Пожалуйста, позвоните мне потом и скажите, как все было». Если не позвонить или попытаться отделаться общими фразами вроде «Все было очень вкусно», он может обидеться и в следующий раз заказ не принять. Бывает, что и подробным устным отчетом не отделаешься: «А вы не могли бы прислать фотографии, чтобы я видел, как вы мои блюда на стол подавали?» В общем, повар-эксцентрик. Но я не возражаю, потому что готовят они с женой великолепно и всегда разное. Холодные креветки в соусе керкенез, слегка напоминающем испанский суп гаспачо. Камуния — жаркое из говядины и говяжьих потрохов с зирой. Лаблаби — густой суп из нута с хариссой, яйцом, лимоном и ломтиками багета. Кускус с кальмарами, фаршированными сложной смесью морепродуктов, зелени и риса. Жареные пирожки «брик», внутри которых — яичница-глазунья с зеленью и тунцом. Пирожки из сдобного теста, которые сначала обжариваются, а потом разрезаются, как пита, и начиняются яйцом, картошкой, тунцом, оливками и хариссой. Никакой мишленовский ресторан не сравнится по аутентичности с этой изысканной домашней кухней. И чудачества хозяина только добавляют перцу. При ближайшем знакомстве оказывается, что поваром-эксцентриком он стал уже в эмиграции, а в Тунисе был журналистом и радиоведущим, активным участником событий Арабской весны. Демонстрации в Сиди-Бу-Зиде, самосожжение уличного торговца Мохаммеда Буазизи, свержение диктатора Бен Али… Абид там был, все видел. Может, и не только видел? Был одним из зачинщиков, бросал коктейли Молотова? Я не задаю лишних вопросов.

Удивительное все-таки место — улица Стейнвей. Северная Африка в миниатюре. Выходишь из метро, проходишь несколько кварталов, и вот тебе, пожалуйста: налево Алжир, направо Египет. А через дорогу у марокканки Сихам, по странному совпадению тоже бывшей журналистки, можно заказать не только тажин с кускусом, но и такую невидаль, как рфисса, хергма, танжия [10]. Или, если надо совсем по-быстрому, есть ливийский фудтрак — там продают блюдо со смешным названием «мбакбака»: это итальянские макароны (дань колониальному прошлому) c бараниной и специями «бзаар» (ливийский аналог карри). Что же касается «вражеской территории», никакой враждебности в магрибинском районе я не чувствую, потому что Нью-Йорк для меня до сих пор безопасное пространство, где любая национальная вражда отметается как нечто бессмысленное и неуместное. Впрочем, то же самое наверняка чувствовали и жители Амстердама, где недавно случился еврейский погром. Но Нью-Йорк — safe space, мне важно продолжать в это верить.

А сейчас мы с пышноусым водителем петляем по незнакомым окраинам Вашингтона, и навигатор показывает нам, что до места назначения осталось две минуты, но вокруг не то что магазинов — ни одного фонаря! И вправду какая-то «вражеская территория». Может, надо мной будут чинить расправу или похитят, чего доброго? Я своей русской речью никого не проведу, у меня на роже написано «ам Исраэль хай»! По радио все больше распаляется обозреватель арабского новостного ресурса (по интонации скорее проповедник, чем обозреватель), и мне становится не по себе.

— Заблудились! — весело поясняет Хашим. — Навигатор попутал.

— И что теперь делать?

— Разберемся! — обещает он и газует.

Приемистая машина уносится в темноту. В мозгу гремит непонятными угрозами возбужденная речь обозревателя-проповедника: «Эсроиль… шайтан Нетаньяху!.. Яхья [11] Хезболла!»

Я звоню в марокканский магазин, говорю, что мы заблудились. На другом конце провода хозяин магазина тоже слушает арабские новости и, перекрикивая призывы к расправе над сионистами, объясняет, что у них нет вывески, поэтому мы наверняка проехали мимо.

— Дай мне трубку, я сам с ним объяснюсь, — требует Хашим.

Я послушно передаю ему телефон, и они долго договариваются о чем-то по-арабски. Кажется, мне хана.

— Что он говорит? — не выдерживаю я.

— Он магрибинец, я его плохо понимаю, но кое-что вроде бы понял, — уклончиво отвечает Хашим. — Сейчас разберемся.

Перед лицом своих товарищей торжественно обещаю отныне готовить исключительно ашкеназские блюда. Только дайте мне вернуться в гостиницу целым и невредимым!

— Ну, вот и приехали.

Магазин без вывески, как и было заявлено. Вопрос, что там внутри. Склад боеприпасов?

— А вы после того, как закупитесь, поедете обратно в гостиницу? — интересуется Хашим.

— Да, план такой.

— Тогда у меня к вам предложение. Чем вам снова убер вызывать и ждать его неизвестно сколько, я вас тут подожду и, когда будете готовы, отвезу вас обратно за наличку. Ваша поездка сюда сколько стоила, долларов пятнадцать?

— Да, где-то так.

— Так я вас обратно за десять отвезу. Идет?

Ну уж нет. По дороге сюда, пока мы петляли по темным улицам и они с хозяином лавки подозрительно долго договаривались о чем-то на непонятном мне языке, я был уверен, что стану жертвой похищения. Кажется, обошлось, но повторять этот опыт, дважды испытывать удачу? Нет уж, не такой я любитель острых ощущений. Подожду другого водителя и заплачу чуть больше… Так я думаю — и тут же слышу собственный голос:

— Да, конечно, отлично. Большое спасибо!

«Яскуту альяхуд, яскуту Нетаньяху!» [12] — рвет глотку неугомонный проповедник.

***

— Знаете, что делать с мсемменом [13]? — строго спрашивает хозяин магазина.

— Знаю, конечно. Быстро обжарить и подавать к столу в горячем виде — с медом, например.

— Вы бывали в Марокко?

— Да, трижды.

— А где вы там были?

— В Касабланке, в Марракеше, в Рабате…

— Я из Рабата!

— Знаете, из всех городов, которые я видел в Марокко, Рабат — мой любимый.

— Вы не просто так это говорите? Не только потому, что я оттуда?

— Нет-нет, это действительно так. В Марракеше слишком много туристов, и там тебя на каждом шагу осаждают попрошайки и жулики. В Касабланке слишком мало истории. А Рабат поистине прекрасен.

Уроженец Рабата глядит растроганно, вот-вот прослезится.

— Хотите мятного чаю? Я его завариваю точь-в-точь как в Марокко, сразу вспомните.

— Спасибо, с удовольствием.

И правда, точно такой же, каким меня поили пятнадцать лет назад в медине Касабланки.

— А в Танжере вы бывали?

— Нет, к сожалению, не доехал. Только много читал про него.

— Читали?

— Да, у Боулза, у Берроуза…

— Кто это?

— Американские писатели. И марокканских я тоже читал: Мохаммада Шукри и Мохаммада Зефзафа. Они ведь оба в Танжере жили, если я правильно помню.

— Не знаю, впервые о них слышу. Но в Танжер вы в следующий раз обязательно съездите, это замечательный город. А в последние годы все отстроили, стало еще лучше. У нас вообще сейчас идет большая стройка, вы же знаете.

— Нет, не знал.

— Ну как же, готовимся к 2030 году!

— А что будет в 2030‑м?

— Неужели не знаете? В Марокко все только об этом и говорят.

— Ну я же не марокканец.

— Странно. А я почему-то подумал, что вы марокканских кровей. Может, кто-то из родителей из Марокко. Нет?

— Нет. Но есть вероятность, что кое-кто из моих предков жил в Мекнесе. Я об этом недавно узнал.

— Вот видите. Значит, я угадал.

— Так что же будет в 2030‑м?

— Чемпионат мира по футболу! В Марокко! Странно все-таки, что вы ничего не знали. Вы что, новости не слушаете? Это же сейчас одна из главных новостей!

— Скажите, а чебакия [14] у вас есть?

— Есть, дорогой, конечно, есть. Вот, пожалуйста. И-и, сколько вы всего набрали… Давайте помогу вам донести до машины. Это же вас там дожидаются?

— Да, это тот самый водитель, с которым вы по телефону говорили.

— А-а, египтянин. Я ему пытался объяснить, как до меня добраться, а он ничего не понимал. Или делал вид, что не понимает. Дескать, я по-арабски не так говорю, выговор не тот. Тоже мне! Пусть еще скажет спасибо, что я на берберский не перешел! Честно вам скажу, они, египтяне, все такие.

И вот я выплываю из дверей магазина со стаканом дымящегося мятного чая в руке и направляюсь к ожидающему меня черному «мерседесу». За мной плетется хозяин магазина, нагруженный купленным мною товаром. Еще полчаса назад я думал, что меня возьмут в заложники, а теперь чувствую себя эдаким мистером Твистером — тоже не самое приятное чувство. Оборачиваюсь, беру у марокканца пакеты, говорю «Шукран!», и он расплывается в нежной улыбке: «Хабиби!»

***

В Новый год на столе тажины с бараниной, айвой и сухофруктами, кускус с мергез [15] и курицей, бастилла, харира, залук [16]. К нам пришли гости — подруги моих дочерей, Сони и Даши, с родителями. Мы зажигаем свечи, благословляем виноградную лозу, разламываем пышную круглую халу, макаем яблоки в мед, передаем по кругу ломтики питахайи (обязательный «новый фрукт» [17]) и зерна граната. Поднимаем тосты за мир и благополучие еврейского народа. Кажется, теперь, как и во времена моего детства, это желательно произносить вполголоса и только за закрытыми дверями, у себя дома. Я развлекаю всех историей о поездке в марокканскую лавку. «Вот до чего доводят кулинарные изыскания! — восклицает кто-то из гостей. — Кстати, как бы ты описал свой интерес ко всяким экзотическим кухням? Исследовательский? Эстетический? Ты что больше любишь, есть или готовить?» Я отвечаю: готовить, конечно. Процесс приготовления еды увлекает так же, как процесс письма (свои стихи и прозу ты любишь, пока их пишешь). Краткосрочное выпадение из времени, из повседневности, из новостей, которые с каждым днем все тревожней.

Кабса

Семнадцатиэтажное здание Нью-Йоркского Пресвитерианского госпиталя устроено так же, как большинство госпиталей в Америке, а может, и в мире: разные этажи — разные отделения. Пользуясь больничным лифтом, который останавливается на каждом этаже, ты всякий раз как бы совершаешь «обход» человеческого организма: вот голова (отделение неврологии и нейрохирургии), вот сердце (кардиология и кардиохирургия), вот конечности (ортопедическое отделение) и так далее. А заодно проезжаешь все стадии жизни, от акушерства до геронтологии. Когда я начинал писать «Нью-йоркский обход», у меня была идея выстроить книгу не только по географическому принципу (разные главы — разные районы города), но и по принципу больничных этажей (разные главы — разные отделения, то есть разные части человеческого тела и разные фазы жизни). В конце концов я отказался от этой чересчур сложной конструкции, оставив только географию.

Может быть, когда-нибудь, впав в старческий маразм, я еще напишу сиквел под названием «Обход-2: Анатомия» или что-то в этом роде. Но для идеального построения мне придется изменить существующий порядок, потому что в реальном Нью-Йоркском Пресвитерианском госпитале отделение «головы» находится на девятом этаже, а верхний этаж, семнадцатый, вообще стоит особняком, и туда не так просто попасть. Это этаж для ВИПов. Здесь — только отдельные палаты, каждая из которых по площади вдвое больше моей нью-йоркской квартиры. Стоимость пребывания — двадцать тысяч долларов в день. Доступ сюда открыт только для семьи пациента, его личных помощников (хочется написать: для его слуг) и лечащих врачей. Выйдя из лифта, врач называет свою фамилию и фамилию пациента, после чего ждет, пока о нем доложат. Наконец щелкает дверной замок, и вам позволяют зайти в предбанник. Фарфоровые вазы, мебель из красного дерева. На стене — табло с полным списком нынешних постояльцев ВИП-этажа. Кто они? Саудовские принцы, нефтяные магнаты из Катара. Все до единой фамилии в списке — арабские. Когда моя приятельница, эфиопская писательница Мети Бирабиро, жила в Саудовской Аравии, она рассказывала про закрытые комплексы, где за деньги можно все: никакие из бесчисленных запретов и правил, по которым существует страна за оградой, на них не распространялись. Кажется, выйдя из лифта на семнадцатом этаже, ты попадаешь в один из таких закрытых комплексов — отдельный мир, живущий по своим законам и не подчиняющийся никаким другим.

С тех пор как наш госпиталь заключил соглашение с правительством Катара и открыл филиал в Дохе, поток ближневосточных ВИПов не ослабевает. Саудовцы и катарцы летают к нам лечиться на частных самолетах. Их дети учатся у нас в ординатуре, а наша профессура читает лекции в Эр-Райянском мединституте, где их принимают со всеми почестями. Заведующий отделением торакальной хирургии в нашем госпитале — тоже саудовец, и, хотя он переехал в США много лет назад, в Саудовской Аравии его фамилия до сих пор на слуху. Там его знают как звезду мирового уровня, одного из лучших торакальных хирургов в Америке, каковым он и является.

Словом, нефтяные деньги льются в больничную казну рекой. Казалось бы, что может быть лучше? Но получить одного из этих ВИПов в качестве пациента — то еще удовольствие. Во-первых, каждый из них обязательно приезжает со своим личным врачом. Личный врач ВИПа строит из себя специалиста, изо всех сил стараясь показать, что он знает больше тебя. При этом знает он куда меньше, чем должен бы, даже не будучи специалистом. Это и определяет род ваших отношений: его нужно поставить на место, но ни в коем случае не унижать, особенно в присутствии ВИПа. Иначе говоря, постараться не нажить себе врага. Начнешь враждовать — будешь отстранен от лечения ВИПа и, соответственно, получишь взбучку от начальства. С другой стороны, ты изначально в выигрышной позиции: личный врач ВИПа, хоть заранее тебя и не любит, видя в тебе угрозу, тем не менее прекрасно понимает, что без тебя ему не справиться. Стало быть, воевать с тобой не в его интересах. Все, что от тебя требуется, — это понять: его дурацкий апломб — часть игры; если б он не хорохорился, его бы самого давно выгнали. Не надо выставлять его дураком, но и на поводу идти нельзя. Важно нащупать эту грань. Прежде чем тебя допустят к самому ВИПу, ты должен пройти собеседование.

Я представлял себе бородатую свиту в белых туниках до пят и белых в красную клетку платках (беи в галабеях). Оказалось, ничего подобного. Ни головных уборов, ни молитвенных шишек на лбу. Вместо белых балахонов — черные кожанки, вместо окладистых бород — трехдневная щетина. В воздухе — густой запах аттара [18], на столе — блюдо с финиками. Эта компания коренастых небритых мужчин в кожаных куртках походила скорее на сходняк из бандитских фильмов девяностых, чем на придворную свиту саудита. При других обстоятельствах их бы часами шмонали на границе, но эти летают на частных «боингах». Один из этих мордоворотов и есть личный врач ВИПа. Какой именно, стало понятно в первые тридцать секунд нашей «стрелки»: вместо приветствия он тотчас приступил к допросу. Что и как мы собираемся лечить? Гарантируем ли успех? Какой у меня медицинский стаж, где получал образование? Со стажем и дипломом все в порядке, а в остальном ответы неутешительны: коллега ведь и сам понимает, что у нашего пациента четвертая стадия. Эту болезнь можно лечить, а вылечить, увы, нельзя. В лучшем случае рак с метастазами можно попытаться превратить в хроническое заболевание: поддерживать в течение довольно длительного времени. Если же не получится, речь пойдет об исключительно паллиативных мерах.

— Это еще почему?

— Что почему?

— Почему нельзя вылечить?

— Как я уже сказал, у мистера Альхарби метастазы в легких и печени. Стало быть, болезнь не курабельна.

— Но почему? — повторяет свой вопрос человек с медицинским дипломом.

— Почему что?

— Почему нельзя вылечить? — В голосе упрек с тенью угрозы.

Ломает комедию? Или действительно не понимает? Надеюсь, что первое. Если комедия, значит, надо подыгрывать, но как? Какого ответа от меня ждут? Так в тех же бандитских фильмах из девяностых арестант-первоход тщится подобрать верный ответ на хитрые вопросы матерых урок вроде «Слышь, ты кто по жизни будешь?». «Я человек». Нет, неправильно. «Честный бродяга вроде вас». Еще хуже. «А ты с какой целью интересуешься?» Совсем плохо. Ты попал. Собеседования не прошел. Вон отсюда.

Другой саудовский принц предпочитает оговаривать все сразу: он не хочет, чтобы его лечили женщины и евреи. Я такому раскладу только рад. Дело в том, что принц также настаивает, чтобы его лечили после окончания рабочего дня, когда в амбулаторном отделении нет других пациентов. Вот пусть другие, не евреи, и покрывают, а я домой пойду. Очень мне охота по вечерам здесь торчать. Но не тут-то было! От вечерних дежурств меня никто не освобождал. Или так: чтобы я не чувствовал себя ущемленным в правах, мне разрешают отбывать эту повинность наравне со всеми. А как же пожелания ВИПа? Ерунда! Просто не надо показываться ему на глаза. Ведь в любом случае аппарат включаю не я, а техники. А я буду следить из‑за кулис, то есть из своего кабинета. Как говорится, и волки сыты, и овцы целы. Я согласен? Я бы сказал им, что думаю об их идеях социальной справедливости и равенства; о готовности потакать антисемитизму и мракобесию нефтяного магната. У меня в голове уже созрела целая речь в духе катилинарий Цицерона. Но, с другой стороны, краткость — сестра таланта, и потому я отвечаю кратко: «Согласен».

Итак, каждый вечер в 19:00 его высочество удостаивает своим посещением отделение лучевой терапии. Пока он не спеша переоблачается в больничный халат, придворные усыпают розовыми лепестками путь от раздевалки до бункера с линейным ускорителем. Розовые лепестки… Прежде я видел такое только в фильме «Поездка в Америку», где Эдди Мерфи играет наследного принца вымышленной африканской страны. Кто бы мог подумать, что это и вправду бывает! Мало того, этот ритуал повторяется изо дня в день в течение шести недель (тридцать сеансов лучевой терапии, по пять в неделю). Самого принца я за это время ни разу не видел. Не видел, как он, утопающий в безразмерном больничном халате (это вам не тоба, пошитая на заказ королевским портным), шлепает босыми ногами по холодному полу, усыпанному лепестками. Или халат тоже пошит на заказ? Не могу знать. Мне, еврею, полагается прятаться, дабы не предстать ненароком пред очи королевской особы, не оскорбить его взор. Но зато во время последнего сеанса один из придворных стучится в мой кабинет и предлагает мне стакан верблюжьего молока. Небольшой гостинец в знак благодарности, пока принц не видит.

Разумеется, не все пациенты с семнадцатого этажа столь карикатурны. Большинство научилось обходиться без розовых лепестков. Но некоторые атрибуты неизменны — например, одуряющий запах дорогих восточных духов. На консультациях неизменно присутствует вся семья, не семья даже, а целый клан. Семидесятилетнюю пациентку с глиобластомой сопровождают пять дочерей. Все как на подбор красавицы и одеты по последней моде, будто сошли с обложки глянцевого журнала. «Удивительно, насколько они похожи на нас, — говорит моя напарница, нейрохирург Хана Гольдстин, когда мы выходим с совместной консультации. Она у нас тоже большая модница. — И отношения в семье похожие, и вообще… Как ни крути, арабы — наши двоюродные братья». Все так, но к Хане, да и ко мне, эта красивая семья относится с явным недоверием, хотя внешне они улыбчивы и вежливы. Подчеркнутая вежливость, граничащая с приторностью, очень вяжется с приторным запахом их духов. Во время консультации они задают много дельных и вдумчивых вопросов (это не амбал в кожанке, талдычащий свое «но почему?»), пытаются во всем разобраться и вроде бы понимают все, что ты им объясняешь, соглашаются, благодарят, но на следующий день требуют консультации с другим врачом, требуют второго мнения, третьего, четвертого… и в конце концов принимают неправильное решение. Что тут скажешь?

— Если бы это была моя мать, я бы лечил ее ровно по той схеме, которую я вам предложил с самого начала. Все остальное заведомо хуже.

— Спасибо, доктор, мы очень ценим.

Вышеупомянутая Мети Бирабиро, которая прожила в Саудовской Аравии несколько лет, преподавая писательское мастерство в женском лицее, говорила: «Саудовцы — очень семейные люди, любящие и заботливые. Семья для них все». Это совпадает и с моими наблюдениями. При виде того, как тридцатилетний Хассан, тоже слегка смахивающий на головореза (черная кожанка, щетина, шрам в пол-лица), неустанно печется о слепом младшем брате, умирающем от синоназальной карциномы, у меня комок подступает к горлу. Но есть и оборотная сторона медали: отношение к женщинам. Случай Надии, у которой нашли рак яичника на поздней стадии. Муж привез ее к нам на лечение, но, узнав, что болезнь неизлечима, попросту бросил ее в больнице и укатил обратно в Саудовскую Аравию. Я позвонил Мети, описал ей ситуацию и спросил, сталкивалась ли она с таким. «Вероятно, все дело в том, что у бедной Надии нет братьев», — предположила Мети.

Есть у нас в госпитале и «служба гостеприимства», созданная специально для пациентов с семнадцатого этажа. Она предоставляет им круглосуточные услуги переводчика с арабского. Заодно переводчик выполняет функции координатора и посредника. К нему можно обратиться по любому вопросу. Вернее, не к нему, а к ней. Все работники службы гостеприимства — привлекательные молодые девушки, в основном египтянки, из коптов. Будучи христианками, они не просто не носят хиджаб, а, наоборот, ходят в мини-юбках и блузках с декольте. Как объяснила мне Мэгги, одна из сотрудниц службы, эта форма одежды — требование самих ВИПов.

— Когда меня брали на работу, сразу предупредили, что мне придется так одеваться.

— А что об этом думают их жены?

— Жены осуждают и смотрят на меня свысока, конечно. Хотя у меня высшее образование, а у них от силы три класса начальной школы. Но они правоверные мусульманки и жены саудитов, а я египтянка и неверная. Низшая каста, по их понятиям. Жены осуждают, а мужья облизываются. Но платят много, потому до сих пор и терплю. Да и не все они такие. Вон мистер Абдель, например. Он хороший, и семья его тоже.

— Да, — соглашаюсь я, — они очень приятные.

Абдель — восьмидесятилетний патриарх в инвалидном кресле. Он проходит у нас курс лучевой терапии после частичной резекции и реконструкции мягкого нёба. Его семья не устраивает допросов, не гнушается лечиться у врача-еврея и не смотрит с презрением на переводчицу-коптку. Они искренне доброжелательны и к тому же не в пример щедрее того принца: их жест благодарности — не поднесенный втихаря стакан верблюжьего молока, а целый ланч, накрытый в одной из переговорных комнат на семнадцатом этаже специально для нас с Мэгги! Таким образом я узнал, что такое кабса, национальное блюдо Саудовской Аравии. В других странах Персидского залива его называют «макбус» и готовят неправильно. Настоящая кабса — саудовский плов с верблюжатиной, морковью, изюмом, миндалем и сложным набором специй (кориандр, мята, имбирь, черный перец, чеснок, куркума, корица, мускатный орех, сушеный лайм, кардамон, бадьян, лавровый лист, гвоздика, зира, барабар). Как и в приготовлении узбекского плова, тут важно все — и сорт риса, и сорт моркови, и масло… То есть нет, не масло. Вместо масла используется вытопленный жир из верблюжьего горба. А прямо перед подачей блюдо заправляется небольшим количеством томатного соуса «даккус».

Позже мне довелось попробовать и другие блюда восточноаравийской («халиджской») кухни: матазиз, салиг и сарид. Матазиз — густая и пряная похлебка с бараниной, овощами и клецками в томатном соусе. Это блюдо вполне могло бы вписаться в какую-нибудь из региональных кухонь Испании или Португалии, если бы не способ приготовления мяса: европейцы мясо и птицу, как правило, сначала обжаривают, потом тушат, а на Ближнем Востоке — сначала варят, потом обжаривают или запекают. Для приготовления салига, например, отваривают курицу, а затем в получившемся бульоне варят рис, добавляя соль, перец, кардамон, корицу, чеснок и шафран. Когда рис приготовится, в него добавляют молоко и масло гхи и продолжают варить, пока он полностью не разварится. Тем временем курицу обжаривают на сильном огне. При подаче жареную курицу с шафраном выкладывают поверх рисовой каши.

Одно из самых древних блюд саудовской кухни — сарид. По преданию, сарид был любимым блюдом пророка Магомета. В базовом варианте это бульон из баранины, которым заливают черствые лепешки «регаг». Это незатейливое сочетание — мясо, бульон и тесто — можно встретить и в кавказской кухне (хинкал), и в казахской (бешбармак), и в португальской (асорда). Не оттого ли, что все эти народы — в ареале распространения религии, чей пророк ценил сарид выше всех остальных кушаний («так же как Аишу — выше всех прочих женщин»)? Или просто мясо-тесто-вода — самое доступное сочетание, древняя «comfort food»? Так или иначе, современные саудовцы несколько усложнили блюдо, добавив в него множество специй, томатную пасту, морковь, нут и даже сухофрукты. Теперь это уже не доисторический бешбармак, а эдакий плов без риса.

Когда пациенты приносят в отделение еду, это символ надежды на выздоровление. Не знаю, доведется ли мне когда-нибудь побывать в Саудовской Аравии, но, если и доведется, вряд ли я попробую там что-либо лучше той кабсы, которой угостила нас семья Абдель.

Единственное требование, которое они предъявили с самого начала, еще до консультации: никогда не произносить при больном слова «рак» и «опухоль». Говорить «инфекция». Неужели он и впрямь верит, что это всего лишь инфекция? Да, именно так он и думает. И если он, восьмидесятилетний, узнает, что у него рак, это его убьет. Что ж, инфекция так инфекция. Говорю как велено. Изо дня в день с помощью Мэгги обсуждаю с ними текущее состояние дел, отвечаю на их вопросы, уменьшилась ли «инфекция» в результате лечения. Но в один прекрасный день после осмотра, когда семья уже вышла из кабинета, старик подзывает Мэгги и шепчет ей что-то на ухо.

— Что он тебе сказал?

— Он сказал: «Дочка, я прекрасно знаю, что у меня рак, а не инфекция. Только ты ни в коем случае не говори об этом моей семье. Если они узнают, что я знаю, их это убьет».

Масгуф

Новый пациент — пожилой итальянец в инвалидном кресле. Записался ко мне на прием по настоянию жены, но не думает, что я могу ему чем-то помочь. Дело в том, что его болезни, наверное, столько же лет, сколько и мне. Сколько мне лет? Около тридцати? Нет, говорю я, спасибо за комплимент, но уже сильно за сорок. Что ж, значит, я старше, чем его болезнь. Но все равно вряд ли смогу ему помочь. Дело в том, что тридцать лет назад у него нашли лимфому Ходжкина. Лечили, как положено, химией и лучевой. И вылечили. Но вот c лучевой все пошло не так, как надо: слишком высокая доза на позвоночник. Медицинская ошибка. Через год появились признаки миелопатии, и вскоре он уже сидел в кресле. С лучевой миелопатией ничего не поделаешь, если уж парализовало, то навсегда. Он это прекрасно знает. Как уже говорил, записался ко мне исключительно, чтобы жене угодить. Happy wife, happy life. Она говорила, я прекрасный специалист. Слышала от подруги, та у меня не так давно лечилась от рака молочной железы. Но, будь я хоть лучший специалист в мире, в его случае медицина бессильна, верно он говорит? Я подтверждаю: к сожалению, да, бессильна. Ни его, ни жену мой ответ не удивляет. Кажется, они пришли просто так, поболтать. Точнее, не они, а она. Немолодая восточная красавица. Тоже итальянка? Нет-нет, даже не близко. Она из Ирака. Зовут Майсун. Я говорю, что мечтал бы побывать в Ираке, если бы только это было возможно. Она удивлена: никогда еще не встречала американца, которому интересна ее родина. Как же она может быть не интересна? Колыбель цивилизации же, Междуречье, Шумер и Аккад, Ассирия и Вавилон. Плюс Багдад, сказочный город из «Тысячи и одной ночи». Майсун кивает: так и есть, так и есть. А вот для ее мужа Ирак — это Саддам Хусейн, ИГИЛ [19], жопа мира. То ли дело Италия, где он даже толком не жил никогда. Он ведь больше американец, чем итальянец, увезен родителями в детстве. Но все равно только и слышишь от него: о, Италия, il bel paese [20], культура. А что у иракцев тоже культура, куда древнее итальянской, этого ему не объяснишь. За двадцать лет супружеской жизни он не потрудился выучить ни слова по-арабски. Все это подается в качестве шутливого смол-тока, но я чувствую, что вдруг оказался в роли не онколога, а семейного психотерапевта. Итальянцу, по-видимому, приходят в голову те же мысли, что и мне. Он тоже как бы в шутку замечает, что разрешать их семейные споры не по моей части, они и так отняли у меня слишком много драгоценного времени.

Через три месяца она снова появляется в моем кабинете — на сей раз уже без мужа. Теперь она попала по назначению: два месяца назад у нее нашли рак молочной железы, к счастью на самой ранней стадии, и после лампэктомии направили ко мне на облучение. «Доктор, только обещайте мне, что не будете калечить меня, как ваши когда-то искалечили моего мужа. Я этого не переживу». Я говорю, что за тридцать лет лучевая терапия сильно продвинулась и мы очень следим за тем, чтобы доза на спинной мозг не превышала того, что считается безопасным. Ее мой ответ устраивает. Я же безуспешно пытаюсь отогнать от себя дурное любопытство: его парализовало тридцать лет назад, а поженились они двадцать лет назад. Стало быть, Майсун вышла замуж за инвалида. По расчету, ради грин-карты? Или все-таки любовь, не знающая физических преград, но за двадцать лет успевшая сойти на нет, превратиться в привычные жалобы друг на друга? Он ведь тоже успел в прошлый раз шепнуть мне на ухо: если бы двадцать лет назад знал то, что знает сейчас, ни за что бы не женился. Как это меня угораздило стать невольным свидетелем их семейной драмы? Это же и правда не по моей части!

«А иракскую кухню вы пробовали, доктор?» Кажется, нет, то есть не знаю… Ближневосточную, разумеется, пробовал, но вот специфически иракскую… разве она так уж сильно отличается? Этот