Спали сопки в парче зоревой, Амур качал Китай, как дитя в люльке. А тигр, что крался меж мокрых ив, Был не мифом — соседом на тонкой нитке.

В глиняной тиши мамин борщ дышал, Где ложка — мост меж «было» и «есть». Я, в штанах с заплаткой, кричал ветрам: «Жизнь — как поле! Шагни — и сорвёшь честь!»

Не знал, что школа — та же тайга: Здесь волчата метят углы насмешкой. Мой рюкзак, как затравленный зверь, Пах потом страха у раздевалки вешалки.

Но Женька вставал, как стена за спиной: «Ты — поэт, а я — кулаки. Не лезь!»
И гопник пятился, сражённый тишиной, А Владос смеялся: «Зря тратил здесь блеск…»

А улица учит: здесь слабых — кроют в грязь, Где дворы — как ринг, а слова — кирпичи. Я, как тот тигр, крадусь меж фонарей, Доказывая, что я — не цифра в списках ничьих.

А утёс, что на купюре пятитысячной спал, Шепчет: «Мальчик, твой мир — не чернил клякса!
Вон — река, что границы, как лёд, унесла, А в кармане — тот грош, что бросал ты в счастье…»

Но в кармане другом — три ржавых гвоздя: Владос (умом блестит, как комета в ночи), Женька (кулаки, но сердце — щит), И я — тот, кто пишет, чтоб боль не кричала из груди…

Мы корни берёзы у Амура-реки, Где даже в бетоне пробиваются всходы. Сожги фантики, Влада… Но помни стихи — В них спит мальчишка, что верил в свободу.

Сопки плакали инеем. Амур, как старик, Шептал, что детству конец — пора хоронить альбомы. Мы пили «Байкал» в гараже, где ржавели мечты, А после я предал Женьку… Но годы стёрли упрёки.

Он, сын лётчика, что резал небо на МиГах, Теперь грузит рыбу в фуры, а в кармане — фото отца. «Небо — не для нас, — смеётся, — мы дети земли!»
Но ночью слышит, как моторы поют, будто ветер в кедрах…

А я, став «випом», считал чужие слёзы цифрами: Клиентка в норковой шубе — «чайка на волне», Мальчик с алым шариком — призрак из прошлого, А за окном — Москва, где берёзы носят маски из асфальта.

Игорь, что жил по волчьим тропам, теперь пишет с границы: «Здесь звёзды падают, как гильзы… Но я сажаю картошку
И прячу письма Насти, где она зовёт меня к Амуру — Там, где мы дрались когда-то, а после делили тушёнку…»

Владос, IT-санитар, чинит роутеры в «пятёрочках», Мечтая доплыть на плоту из детских схем. Его кот спит на клавиатуре, а на стене — Карта Хабаровска: «Мы всё ещё здесь, брат. В коде…»

Настя ведёт дневник, где я — мальчишка в заплатках, А не тот, кто глотает чай с отчётом в стеклянной пустыне. «Родина — не точка на карте, а корни сквозь асфальт», — Пишет она, а за окном студенты танцуют под дождём…

И вот я рву галстук-удавку, бросаю Excel в урну, Покупаю алый шарик — как тот мальчик когда-то. Амур стучит в батареи: «Ты не дерево! Ты — птица!
Сожги маски. Пусть пепел станет чернилами…»

Москва шумит, как бал во дворце Пиковой Дамы, Где маски шепчут ложь, а любовь — мираж у фонтана. Я, мятежник в цилиндре, бросаю вызов Тезею, Чтоб лабиринт прагматизма спалить стихом-бурей.

«Вы — не цифры!» — кричу я, и эхо летит по арбатам, Где бродячий поэт, как Чацкий, смеётся над светом. Мой чернильный клинок пронзает экраны и сводки — Пусть Excel захлебнётся в чернилах, как Босфор в закате!

Женька зовёт: «Брат! Твой бунт — не пустая затея!
Рыбачу я на Амуре, а в сети — не сельдь, а созвездья. Дедов свисток храним — он звучит, как молитва в тумане…
Приезжай! Здесь даже волны слагают сонеты о вольной выси!»

Владос шлёт код, где строчки, как пушкинский ямб, Слагаются в оду берёзам, дождям и рассветам: «Твой бунт — мой алгоритм. Мы — две строки в одном сонете. Пусть ИИ плачет — он выучил: любовь не изменишь на метки…»

Вы говорите: «Дурак!», «Мечтатель!», «Бездельник!»
А я — Онегин в эпоху TikTok’а и кредиток. Мой кошелёк тощ, но в нём — небо Хабаровска, Горсть гвоздей, три стиха и билет до рассвета…

Я не продам сонеты за лайки, не стану рабом трендов — Мой трон — это сквер, где бомжи слушают Байрона. Пусть девчонка в блёстках зовёт меня «лузером» — Её смех — лишь фон для баллады о вольном ветре.

Ночные клубы гаснут. Я пишу на стене вокзала: «Здесь проходил Поэт, что предпочел славе — свободу. Он не боялся быть смешным, нищим, голодным…
Зато его стихи, как птицы, летят к Амуру-свидетелю!»

Амур, старик-мудрец, качает волной у причала: «Скажи, сорванец: твой бунт — это вспышка иль пламя?
Что останется, когда чернила высохнут в сердце — Прах строк на ветру или корни, что пробьют даже камень?»

Я молчу. Берёзы шепчут: «Ты — голос эпохи слепой, Где души, как акции, меряют курсом на бирже. Но будь маяком, хоть свеча и мала пред туманом — Твой свет — это вечность в миге, как сонет в ладони Бога…»

Москва, я ухожу — не в бега, а в вечность. Мой финал — не точка, а многоточие в свитках столетий. Пусть в «Бездне» вопросов я стану незримым мостом — Меж тех, кто скован страхом, и тех, кто дышит свободно!

Мы роем яму лопатой из страха, Где каждый ком земли — подавленный вопрос. «Выбор? Нет, я лучше замолчу у порога, Чтоб не услышать в ответ: «Кто ты, когда титулы стёрлись?»

Бежим от решений, как от грома в грозу, Прячемся в рутине — уютной тюрьме расписаний. А бездна растёт, шевелясь под ногами: «Рой глубже! Засыпь совесть, зарой свои „завтра“ в карман…»

Но в тишине ночной, когда сны — как зеркала, Голос звучит: «Ты не раб. Ты — узник, который
Сам запер дверь, а ключ бросил в пруд…
И теперь боишься промокнуть, доставая его из тины».

Грузовики — стальные журавли. Их крик — рёв мотора. Они везут не товар, а дни, как гробы, к краю бездны. Водитель пишет в журнале: «Маршрут №45-бис…»
А в голове — поле, где он в детстве пускал кораблики в лужу.

Банкир в галстуке-удавке считает чужие слёзы: «Кредит на мечту? Одобрено. Проценты — как нож в спину. Выплатишь душой». Его Excel — кладбище надежд, Где в графе «Итог» — ноль, а в сердце — камень вместо крови.

Спросите их: «Кто вы без должностей и маршрутов?»
Они опустят глаза: «Никто. Воздух. Прах…»
А Амур смеётся: «Вы — реки, что сами себе проложили русло. Но даже река может стать озером, если перестать бояться тишины».

Что страшнее — увольнение или забыть своё имя?
Страх — это пёс, что грызёт тебя за лодыжки во сне. Офисный работник дрожит: «Без работы я — мусор…»
Поэт шепчет: «Без стихов я — труп в костюме при жизни».

Я рыл колодец в детстве, чтоб достать до дна боли: Отец-пьяница, мать-призрак, школа — холодный душ. Теперь я бросаю в ту яму семена берёз — Пусть прорастут сквозь грязь, как я сквозь ложь.

Страх — не враг. Он — компас, что манит в бездну. Но если шагнуть в неё, а не бежать, Может, найдёшь на дне не тьму, а ключ — Ржавый, кривой, но открывающий дверь к себе…

Я нёс к Амуру камни: «Это — обида на отца, Это — предательство друга, это — насмешки во дворе…»
Река взяла их, как мать берёт грязные монеты: «Брось в мои воды. Пусть волны сотрут их в песок».

Я больше не бегу за трендами, как голодный пёс. Моя мода — шрамы на сердце да стихи в черновике. Москва, ты права: я не вписался в твой ритм. Зато вписался в рассвет, где ветер поёт мне: «Свободен…»

Амур, как старый мудрец, качает волной: «Ты не первый, кто принёс мне камни. Но ты — первый, кто взамен взял песок, Чтоб построить дом, а не стену…»

Я — не должность. Не сумма в банке. Не лайки в соцсетях. Я — тишина между криками. Корень, что пьёт из трещин. Я — берёза, что выросла из Excel-могилы, Я — водитель, свернувший с маршрута в поле.

Страх спрашивает: «Что, если проиграешь?»
Амур отвечает за меня: «Он уже победил — Он перестал рыть. Он сажает леса
Там, где другие закапывали мечты…»

Я — это тот, кто сжёг маски, но не стал голым — Стал рекой, что не боится течь в неизвестность. И если «бездна» — это имя моё, То я принял его, как берёза принимает ливень…