Оглавление

I

Липкая влажная ночь. Пахнет рекой. Много других запахов, резких и непривычных. Острые иглы страха покалывают затылок. Иглы такие холодные, что замирает сердце.

Мелкие капли дождя. Тихо, темно и пусто. Очень хочется пить. Пытаюсь понять, где я?

Размеренный стук подков. Гулкий и очень близкий. Темно-багровый свет растекается по мостовой… Черные тени коней. Фонарь на цепочке сзади высвечивает мокрый, поблескивающий экипаж.

Я прижимаюсь спиной к холодной скользкой стене, и в экипаже вижу бледный застывший профиль. Но профиль — не человеческий… И я изо всех сил стараюсь не закричать…

Шелест дождя, мягко шуршат шины. От красного света лужи — как пятна крови… И я понимаю, что это совсем не карета, а черный, похожий на катафалк джип. Белеет лицо за стеклом, нечеткое, словно размытое… Бросаюсь к машине… И обмираю: там, за рулем тоже не человек…

***

Пронзительный вой сирены вонзается в мозг, и разбивает кошмар на сотни мелких осколков. Я открываю глаза и вижу синюю бабочку на тонком стеклянном плафоне под потолком. Хлопаю по будильнику и наблюдаю за бабочкой минуту, другую, третью, стараясь уловить вибрации душевной гармонии. Но гармония, видимо, плутает в переплетениях улиц, надеясь разобраться за кисеей дождя в номерах мокрых домов… Вздыхаю и поднимаюсь.

…Я всегда видела странные яркие сны, и почему-то считала, что так и должно быть. И лишь повзрослев, изумилась тому, что нормальное большинство видит их, как гравюры: в черно-белых тонах. А некоторым вообще ничего не снится. Я жалела несчастное большинство, благоразумно помалкивая, что путаю сны с явью. И не распространялась о том, что нередко со мною случается что-то сначала во сне, и только потом — наяву. Я понимала: нормальность — понятие относительное. Если бы человечество состояло из психов, то самым нормальным считался бы тот, чьи показатели ни на йоту бы не откланялись от средних. Но в глазах здорового он так и остался бы психом. Впрочем, для этого не нужно быть сумасшедшим. Когда ослепительные фантазии и поступки перехлестывают через рамки, они тоже опасны в глазах обывателя. И я вдруг подумала: а кто эти рамки, собственно, устанавливал? И если бы я научилась летать, меня изолировали бы от общества?

Под философские размышления достала сыр, и сварила кофе. И, наливая его, заметила, как дрожат руки. Ночные кошмары вонзились в мое подсознание: там продолжали метаться красные всполохи на черном фоне, и маячило блеклое пятно безликого как наволочка лица. Я без лишних эмоций относилась ко всему непонятному, но прежде, чем спрятать событие или сон в условную резную шкатулку, пыталась его разгадать при помощи логики. На сей раз мне это удалось. Правда, не полностью.

Вчера я уснула, не выключив телевизор, где крутили документальную ленту о неразгаданных преступлениях. Говорили о Лондоне позапрошлого века. Темные улицы, тела «ночных бабочек», таинственный серийный убийца, и ворох идиотских догадок на эту тему. Итак, с экипажем все ясно. Но откуда джип? И что за странное существо сидело в транспорте, перенесясь сквозь столетия из кареты в автомобиль?

Я допила кофе, поколебалась мгновенье и бережно поместила неразгаданную часть сна в раздел «непонятное». Может, появится новая информация и сметет с нее золотистую пыльцу тайны?

За окном повисла тонкая сеть дождя, в которой путались сорванные ветром листья. Отяжелев, как намокшие бабочки, они описывали полукруг, падали вниз и прилипали к асфальту. Очередной порыв изгибал струи, и, ударившись о стекло, те расплескивались по нему, снова сливались, и по узким извилистым руслам стекали вниз.

Я любила дождь. Как ни странно, но его хрупкая внешне конструкция из невесомых капель создавала иллюзию защиты. Может, оттого, что даже отпетые злодеи, по моему мнению, не рискуют нападать на граждан, когда им некомфортно и мокро. И мне нравился звук дождя. Он был разный, в зависимости от интенсивности. Сейчас дождь ударялся о линолеум на балконе, и мне чудилось, что там лихо отбивает чечетку стая крошечных и отчаянно веселых птиц. Я даже представила их: голубых, золотистых, зеленых, — очень похожих на колибри.

Стрелки на часах перевалили за допустимый рубеж, пора было отдавать трудовой долг обществу, перед которым, если честно, я никаких обязательств не испытывала. Вызвала такси, и, потягивая кофе, снова приблизилась к окну: не было смысла мокнуть у подъезда. Наблюдая за аркой, чтобы не пропустить машину, краем глаза заметила качнувшуюся в сумраке проема тень. Пригляделась: крупный мужчина, прислонившись к стене и засунув руки в карманы, стоял у самого входа и неотрывно смотрел на наш дом.

Это было странно: струи разбивались и брызгали на него, светлая куртка вымокла на плечах, но он, не реагировал на непогоду. Слегка склонив голову к плечу, незнакомец, не сводил глаз с одной точки. И эта точка совпадала… с моим кухонным окном, на котором вот уже месяц не было занавесок, — гости случайно их прожгли.

Я отшатнулась, хотя мужчина не мог меня видеть сквозь льняное кружево шторы в гостиной. Но тут он медленно перевел взгляд в мою сторону, и я отскочила вглубь комнаты. Ничего себе! Неужели какой-то субъект следит за мной? Лица его толком не разглядела, но смутные ассоциации возникли. Только вот с чем? Или с кем? Я напрягла извилины, но ничего путного в голову не пришло. Подкравшись к балкону, осторожно глянула вниз: во двор въезжало такси, мальчишки носились по лужам, мужчины на прежнем месте не было.

«И, слава Богу! — _­­­ подумала я. — Видно, появился тот или та, кого этот тип ждал!» Версия была неубедительной: незнакомец явно за кем-то следил, потому что друзей в таких экстремальных условиях не ждут. Может, изменницу-жену, уединившуюся в одной из квартир с любовником? Но мне-то что до них? Однако облегчения я не почувствовала, — в сердце кольнула жалость, что к моей персоне это никакого отношения не имеет. «Извели под корень романтику, — мелькнула мрачная мысль, — ни тебе серенад во дворе, ни „миллиона роз“ на бабки от „проданного крова“, ни долгих ожиданий под ливнем без зонтика… В лучшем случае — три цветочка и бутылка шампанского…»

Впрочем, материальным эквивалентом любовь я не измеряла, тут главным была готовность к жертве. А зачем нужно мокнуть во имя пылкого чувства без зонтика, и сама себе объяснить не могла. Мрачность же моя объяснялась тем, что на данном этапе я не выдержала испытаний «серьезным чувством» и трусливо бежала от фундаментально настроенного поклонника. Тот обиделся, пытался выяснить отношения, но я сделала все, чтобы любимый поверил, что это он во мне разочаровался, и, слегка поскорбев, мой поклонник рванул за рубеж. Там какая-то фирма заключила с ним выгодный контракт, и я очень надеялась, что трудовые будни вытравят из его памяти горькую печаль обо мне.

Многочисленные знакомые меня осуждали, зато близкие друзья сразу все поняли, заявив хором: «Опять дурью маешься? Пошто хорошего человека обидела?» Вопрос был риторический, и отвечать на него я не стала. Тем более, что и ответа у меня не было. Так что сердце мое было свободно, и широкоплечий мужчина — любитель экстремальной погоды, вполне мог попробовать его завоевать.

Рассуждая таким романтическим образом, я выкатилась на улицу и сходу попала туфлей в выбоину возле подъезда. Галантный блондин-водитель заохал, подал такси назад и окатил меня водопадом холодной воды. Запричитав еще горестней, открыл дверцу, и я плюхнулась на сиденье, не обращая внимания на новую обивку, которая сразу же стала мокрой. Машина тронулась, рассекая, как дредноут, волны, вырулила через арку и пристроилась к каравану мокрых разноцветных автомобилей, степенно плывущих вдоль улицы.

Налетал ветер, полотнище дождя хлестало парусом по стеклу, мир расплывался и становился призрачным. «Дворники» слизывали прилипшую влагу, и он снова приобретал резкость. Мне нравилось смотреть в боковое окно. Город казался акваримумом, который медленно заполнялся водой. Она должна была литься день, ночь, и еще день, и еще одну ночь… И на третье утро люди и машины поднялись бы выше крыш, и закружились там без всяких светофоров и правил… И это походило бы на безумный, но очень красивый танец. Или полет…

И вдруг дождь иссяк. Лишь мелкие, как бисер, капли повисли в воздухе, рассеивая и отражая свет бледных лучей, прикрытых облаками.

Я очнулась и глянула на машину, застывшую рядом на перекрестке. Оттуда в упор на меня смотрел мужчина. Это длилось мгновенье. Включился зеленый свет, и машина ринулась прочь. Следом мелькнул черный джип. Я вздрогнула, вспомнив ночной кошмар.

— Они давно рядом с нами кружат, — сообщил водитель, бросив на меня пристальный взгляд в зеркало заднего вида.

— Ну, уж так прямо и кружат, — растерянно пробормотала я.

— Я ведь бывший милиционер, — медленно сказал парень. — У вас проблемы?

Машина плавно тронулась с места.

— Какие могут быть у меня проблемы? — разозлилась я. — Что вы выдумываете? Вчера с продавщицей в булочной поругалась, — та несвежий батон подсунула! И что, из-за этого двое идиотов будут бензин жечь и гонки устраивать? Да и где они сейчас? Я, скорее, поверю, что это у них проблемы, — вон как рванул джип за тойотой!

Таксист с сомнением покачал головой: — Хотите, — верьте, хотите, — нет, но мужчина в тойоте специально уводил джип от нас.

— Значит, это у вас проблемы, — сообразила я. — И нечего их на меня спихивать!

Водитель искоса глянул на меня, но промолчал. А я снова уставилась в окно. Неясные очертания мощных плеч и лицо мужчины в автомобиле показались смутно знакомыми. А главное — поворот головы! Я стала лихорадочно перебирать варианты, но размытые контуры незнакомца не монтировались с какими-либо событиями, обстановкой или далеким прошлым. Парень просто вынырнул в машине ниоткуда и начал таращиться в упор сквозь забрызганные дождем стекла. Из-за этих дождевых потеков я его толком разглядеть не сумела! У меня зубы заныли от раздражения, и вдруг, как на старой фотографии, в памяти стал проявляться дом, сумрачный проем арки, и крепкая фигура в светлой куртке, облокотившаяся о стену.

Мне стало нехорошо. Выходит, он действительно следит за мной? Но зачем?! И кто в черном джипе? Неужели соперник? Мысль показалась приятной, но нереальной. Не потому что я не нравилась противоположному полу, — просто носиться по городу с неясной для дамы сердца целью — верх идиотизма! Дама в таких условиях чувствует себя полной дурой, и, конечно же, победитель остается без награды.

— Опять! — вскрикнул таксист. Я вздрогнула и посмотрела в окошко. По встречной полосе машины неслись обратно. Но теперь ситуация поменялась: впереди резво мчался рено, за ним — джип, а замыкал кортеж замызганный сивый опель.

— Психи! — авторитетно заявила я. Водитель неопределенно дернул плечом, но ничего не сказал. Мне показалось, что он остался при своем мнении.

Я опустила стекло и глянула вверх. Пенящиеся облака наплывали друг на друга, орошая слабым дождиком чисто вымытые тротуары. В темных блестящих витринах дрожало небо, на его фоне мелькали прохожие, и манекены смотрели сквозь них, бесстрастно храня тайну изломанных и перевернутых плоскостей. Я представила, что это стражи пересекающихся миров, тени которых возникают и тают в огромных, до земли, стеклах. И никто не догадывается об этом, кроме меня.

Машина свернула на тихую улицу, стекающую к шумному перекрестку, развернулась и затормозила возле девятиэтажного дома. Я рассчиталась с водителем и приоткрыла дверцу, чтобы определить, вымокну или нет? Ветер добродушно хлопал крыльями по зонтам, пытаясь заглянуть в лица людей, но те хмурились и отгораживались ими, словно цветными шелковыми щитами. Тогда он взмывал в небо, задевая ветви застывших в трансе деревьев, и растворялся среди капель и облаков. Очнувшись, каштаны встряхивались, как собаки, разбрызгивая скопившийся в листьях дождь, и снова застывали в сомнамбулическом сне.

Утро плыло в пространстве, заполняя собою мельчайшие щели. И несло ароматы кофе, мокрых цветов и наступающего дня. Мне нужно было многое успеть, и я не стала раскрывать зонтик.

Темный вестибюль пах старым деревом и шоколадом, который постоянно жевали обитатели разных контор, приткнувшихся под гостеприимной крышей. Он продавался в киоске на первом этаже, и был величайшим благом, поскольку ленивый народ, ссылаясь на занятость, предпочитал не высовываться в непогоду за пределы, отведенные служебным долгом.

Поколебавшись, я купила шоколадную плитку и двинулась к лифту. Мне всегда казалось, что я обитаю внутри тонкого шара, о чем не догадывались даже близкие люди. Они тоже жили в шарах разных оттенков, и тоже не догадывались об этом! Я знала, что мы видим мир иначе, чем остальные, потому что свет, преломляясь сквозь хрустальные грани, позволяет рассмотреть его самые крошечные крупицы. Остальные же предпочитали полупрозрачные кубы из материала, похожего на пластик. Там было практично, уютно и просто: плоские грани притирались друг к другу, и получалась пирамида вроде панельного дома. Его обитатели гармонично сливались в один организм с одним восприятием, одним желанием и одинаковым углом обзора.

А хрустальные сферы парили, ударяясь с сухим шорохом о пластмассу, и издавали тонкий и мелодичный, долго не затихающий звон, касаясь друг друга. Люди в кубах, слыша эти звуки, тревожились и терялись. И мы, чтобы не беспокоить их, усилием воли и фантазии бережно помещали свои сферы в выдуманные пластиковые коробки. И никому не рассказывали об этом.

Друзья считали мои фантазии блажью, но незаметно втянулись в игру. А спустя время с изумлением обнаружили, что начинают воспринимать многие фрагменты мира такими, какими описываю их я. Не знаю, хорошо это было, или наоборот, потому что жить между двумя проекциями было непросто, по крайней мере, к этому следовало привыкнуть. Мне это удавалось. И сейчас, выйдя из лифта, я представила, что накрываю пространство из света и хрустальных капель вокруг себя тонкой матовою коробкой, вздохнула и двинулась в сторону обители шефа, откуда традиционно начиналось мое служение долгу. По крайней мере, в понедельник. А по дороге думала: может, и правда все это блажь — с шарами, кубами? Так, легкий отблеск давней мечты, солнечный зайчик, пойманный в сеть детской памяти… Нужно, пожалуй, для душевного равновесия завести новый роман, — земной и надежный! Это должно быть непременным условием: чтобы совсем-совсем земной… Но я знала: такое не для меня, потому что в земной любви нет чуда, а когда нет чуда, придумываешь хрустальную сферу, чтобы его увидеть…

II

Из кабинета за обитой коричневой кожей дверью доносились отрывистые фразы и жалобные причитания. Казалось, строгий отец отчитывает своего отпрыска-шалопая, однако я сразу сориентировалась, что это Борька Жуков ставит на место нашего Дирижабля.

Дирижаблем за крупные размеры, обтекаемые формы и способность необычайно легко и плавно передвигаться прозвали мы главного редактора Иммануила Эрастовича Канцлера. А талантливый авантюрист и друг моей бесшабашной юности Жуков, так же, как и я, находился у него в подчинении, то есть работал в журнале с библейским названием «За семью печатями».

Журнал был создан какими-то чудиками или жуликами совсем недавно и наш разношерстный, разномастный и до сих пор не сдружившийся коллектив образовался из людей, побитых жизнью, которым нужно было передохнуть и пристроить где-то свои трудовые книжки. Обстоятельства приучили всех к недоверчивости и цинизму, и поэтому общение ограничивалось, в основном, служебной необходимостью. Исключение составляли лишь мы с Жуковым да примкнувший к нам юный следопыт Рома Шантер, планировавший в ближайшее время провести журналистское расследование, которое потянуло бы на Пулитцеровскую премию. Такое наличие высоких стандартов у отдельного представителя молодой поросли не только умиляло, но и вызывало определенный скептицизм, поскольку нам с Жуковым более органичным казалось стремление побольше заработать. А конъюнктура не всегда гармонирует с признанием.

Но была и еще одна причина, по которой нас притянуло друг к другу. Мы уловили слабые блики тех самых хрустальных сфер, о которых я говорила. У нас с Жуковым это произошло раньше, хотя он в этом не признавался, что же касается Ромки, то он, по нашему мнению, тянулся к нам чисто интуитивно, как щенок, ощущая кожей, что ему одному окажется трудно.

С заработком в издании было туго: деньги выдавались крайне редко и мелкими порциями, поэтому каждый стремился применить свои творческие силы на стороне. Однако финансовые трудности коллектива не помешали Дирижаблю сменить потрепанный фордик на элегантную тойоту серебристой масти и провести евроремонт в загородном доме. Злые языки сдержанно негодовали, однако мы с Жуковым отнеслись к этому философски, поскольку именно Дирижабль и только Дирижабль нес полную ответственность перед загадочными учредителями, и неизвестно, чем это могло окончиться. Поэтому с его стороны было бы полным идиотизмом не подстраховаться и не извлечь из журнала максимальную выгоду, тем более, что никто не знал, сколько еще замечательному изданию предстоит радовать своих читателей.

В сущности, работа в журнале имела свои положительные стороны: стаж шел, деньги, хоть и небольшие, изредка выдавались, свобода действий была неограниченной, а график — свободным. Мы с Жуковым эту свободу очень ценили и рассматривали журнал, как своеобразную стартовую площадку для организации собственного дела. Концепция нового издания была готова, идей хватало на пару десятков лет вперед, все тормозилось из-за сущей мелочи — отсутствия денег. Поэтому мы с Борькой, и примкнувший к нам Шантер, много времени тратили на поиски спонсора, а, заодно, присматривались к коллегам, надеясь, что среди них найдутся энтузиасты, которых удастся переманить, если Фортуна нам улыбнется.

Издание с библейским названием, в котором мы работали, ничего общего с Библией и, вообще, с религией не имело. Его целью было находить загадки в любой сфере жизни и предлагать свои варианты решений, а также проводить журналистские расследования не очень ясных, двусмысленных текущих событий. Большая часть тайн и загадок, скачивалась, конечно же, из Интернета, и «генераторы идей», то есть, в первую очередь, мы с Жуковым трактовали их оригинальным и неожиданным образом, основываясь на собственной эрудиции и не выходя за рамки логики. Иногда к нам присоединялся Ромка. Вообще-то в его обязанности входило находить «жемчужные зерна в навозе», то есть, отыскивать реальные истории, усердно перепахивая жизненные пласты, что он и делал с удовольствием, присущим молодости. Когда же повседневность отказывалась выдавать свои тайны или одолевала лень, Шантер на полную мощность включал фантазию.

Так один из первых номеров нашего журнала украсил фоторепортаж о гигантском слизне-монстре, появившемся ниоткуда и сожравшем огород, а также козу с двумя курицами у ветхой старушки Евдокии Семеновны, жившей в пригородной зоне. На фотографиях монстр выглядел устрашающе: огромные слюдяные глаза злобно таращились из-под увесистых рогов, а тело, обтянутое блестящей кожей, неожиданно оканчивалось двумя ластами.

Репортаж вызвал ажиотаж и панику: кто-то из наших наиболее привередливых читателей потребовал комментариев специалистов, и биологи из Академии наук вынуждены были выезжать на место обитания слизня и что-то невразумительно объяснять по поводу экологии и мутации живых существ.

Шантеру удалось выйти сухим из воды: ветхая бабушка скончалась еще до приезда ученых, а немногочисленные спившиеся обитатели заброшенной деревушки такого наговорили по белой горячке о местной флоре и фауне, что совершенно обалдевшие доктора наук постарались отделаться в прессе общими фразами и поскорее забыть о кошмаре. Но нет худа без добра: ссылки на наш журнал вызвали не только злобу конкурентов, но и увеличили тираж, коллективу даже часть зарплаты выдали по этому поводу, а какие-то ушлые ребята внесли деревеньку в один из туристических маршрутов и начали строить там ресторан и мотель.

Мы с Жуковым долго хохотали над репортажем, а потом устроили допрос с пристрастием. Ромка признался, что решил использовать опыт Джека Лондона, который, будучи репортером небольшой газеты, повысил ее тираж, опубликовав серию фоторепортажей о чудовище, напоминавшем снежного человека. В роли же чудища снимался его друг.

История Ромкиного материала такова. В один из выходных Шантер отправился навестить бабушку. Путь от автобусной остановки до бабушкиного хутора пролегал мимо избы Евдокии Семеновны, которая дала Ромке напиться и посетовала, что не может угостить молочком, поскольку козу, а также две курицы сожрали на закусь оголодавшие местные алкаши во главе с бывшим механизатором Спиридоном. Телефона у старушки не было, вызвать милицию она не могла, а потому попросила об этом Шантера. Ромка пообещал. Однако, отъевшись за выходные бабушкиными пирогами, он придумал, как одним махом решить несколько проблем. Во избежание неприятностей с местной властью, он разыскал участкового и ознакомил со своим планом. Участковый был далеко не дурак и сразу же оценил его гениальность.

Они сели в машину, приехали к Спиридону и, захватив его, отправились к Евдокии Семеновне. Спиридон слезно покаялся перед старушкой в содеянном, и поклялся вместе с другими алкашами все лето, вплоть до самой осени помогать ей по хозяйству, а осенью заготовить на целую зиму дров. Участковый же пообещал исполнение клятвы проконтролировать. Потом они обрядили Спиридона в старый резиновый костюм для подводного плавания, который нашелся у участкового, присобачили ему рога, очки, на ноги надели ласты, сверху мастерски прошлись кистью с серо-зеленой краской, выбрали подходящий ракурс и нащелкали фотографий.

За спиной рогатого Спиридона зловеще поблескивало озеро, куда он, судя по всему, намеревался сгинуть после кровавой трапезы. Отдельно сняли Евдокию Семеновну с единственной уцелевшей курицей и кобелем Джеком. Участковый светиться не стал.

Спиридон под его нажимом поклялся обо всем молчать, но, конечно же, слова не сдержал. Его странный, невероятный и невразумительный рассказ трансформировался в пьяных головах собутыльников в совершенно фантастическую, леденящую кровь историю о монстре инопланетного происхождения, который с незапамятных времен живет в местном озере и может перевоплощаться в кого угодно: от участкового до крупного рогатого скота. Прикинувшись соседом, к примеру, он заманивает человека или скотину поближе к воде, а там утаскивает на дно и пожирает. И если человеческих жертв никто припомнить не мог, то живности, судя по рассказам, монстр истребил предостаточно.

В общем, Ромке повезло: блеф сработал. И хотя всем было очевидно, что история с монстром — это нахальное вранье, серьезно и аргументировано разоблачать его никто не взялся. Обошлось лишь несколькими завистливыми и злопыхательскими заметками в дешевых газетенках.

Я рассказываю об этой истории со всеми подробностями потому, что, спустя некоторое время, нам с Жуковым довелось близко познакомиться и с участковым, и со Спиридоном при очень странных, даже жутковатых обстоятельствах.

А пока за окном моросил дождь, секретарша Лена красила губы, в кабинете тонким бабьим голосом причитал Дирижабль. Внезапно дверь распахнулась, и на пороге возник Жуков.

— Вы следующая, — ехидно сообщил зам. Дирижабля Лавринович, — Чувствую, придется отстреливаться!

— Я дам ей парабеллум, — пообещал Жуков, впихивая меня в кабинет.

Дирижабль напоминал фиолетовую тучку, которая, порхая вокруг стола, никак не могла определить, где бы пролиться благодатным дождем. Дорогой костюм насыщенного чернильного колера, конечно же, выбирала его новая жена Стася, всю жизнь проработавшая кассиршей в общественной бане районного масштаба.

…В райцентре жил старинный друг Дирижабля, у которого наш шеф оттягивался на выходные всякий раз после скандала с первой женой Галей. Вот тут-то на вечеринке его и познакомили со Стасей, 38-летней девушкой с большими амбициями и неповторимым вкусом. Утром они проснулись на сеновале под общей попоной, а спустя три месяца кассирша сообщила Дирижаблю радостную весть о грядущем отцовстве. С Галей пришлось развестись, предварительно обеспечив ее и двоих взрослых детей материально. А Стася умудрилась родить двойню и, судя по фотографии в кабинете, малыши в годовалом возрасте были, как две, а, вернее, три капли воды похожи на своего лысого круглотелого папу.

Посещение его кабинета по понедельникам в первой половине дня стало ритуалом. Дирижабль умолял каждого работать «продуктивнее» и «эффективнее», интересовался творческими планами и подбрасывал иногда дельные, а, чаще, бредовые идеи. Однако все разговоры обычно упирались в зарплату, а, вернее, в ее отсутствие.

На сей раз тактика была иной: вначале он довольно уверенно сообщил, что завтра выдадут часть денег, а после уже спросил, чем собираемся мы осчастливить журнал в ближайшее время? Я, вспомнив ночной кошмар, соврала сходу, что мы с Жуковым предполагаем выдвинуть свою, совершенно оригинальную версию относительно личности Джека Потрошителя, а, кроме того, планируем расследовать загадочное исчезновение художника Алексея, выставляющего свои картины в скверике рядом с синагогой.

Прихлебывая минералку и кивая с довольным видом, Дирижабль вдруг поперхнулся, закашлялся и уставился на меня диким взглядом. Затем невесть откуда взявшимся хриплым басом переспросил:

— Чье исчезновение?

От неожиданности я тоже вытаращилась на него. Целостность картины нарушил Ромка, ворвавшийся в кабинет с очередными сенсационными фотографиями. Дирижабль как-то беспомощно взглянул на него, потом взял снимки и, обращаясь ко мне, тихо сказал:

— Насчет Джека Потрошителя мысль неплохая, но с художником повремените. Вдруг он запил или к родственникам уехал. Как бы людей не насмешить. В общем, пока ничего не предпринимайте, но если что-то новое узнаете, держите меня в курсе.

Я была озадачена. Реакция Дирижабля была настолько странной, что я сразу же, не обращая внимания на язвительные реплики Лавриновича, помчалась разыскивать Борьку. Тот мрачно курил на лестнице.

— Ты чего такой? — осторожно поинтересовалась я.

Борька погасил сигарету и задумчиво произнес:

— Знаешь, Дирижабль, вроде, по привычной схеме функционирует, да только мне показалось, что он сегодня то ли растерянный какой-то, то ли напуганный.

Я внимательно посмотрела на Жукова: визит к шефу действительно озадачил его. А Борькиной интуиции я доверяла не меньше, чем своей. Более того, еще в юности мне довелось убедиться, что особенно тонко и безошибочно он предчувствует крупные неприятности. Очень крупные. Друзья не случайно прозвали его «черным котом». Но беда в том, что Жуков, чаще всего, не мог точно определить, с кем именно из близких людей должно приключиться несчастье, и насколько серьезно оно затронет каждого.

Я рассказала о своем общении с Дирижаблем, и Жуков помрачнел еще больше. Потом сказал:

— Ладно, время покажет. Пойдем, обсудим твои идеи, Лавринович скоро номер верстать начнет.

На лестницу выскочил взлохмаченный Ромка и заверещал:

— Зинаида, я слышал фрагменты твоего разговора с Дирижаблем. Что, объявился Джек Потрошитель, который художников крошит? Возьмите меня, я снимков наделаю!

— Иди, иди! — сурово сказал Борька. — У Дирижабля на даче гигантский петух объявился с двумя огнедышащими головами, его и снимай, если согласится!

Ромка обиделся, а мы пошли к Жукову.

III

Мрачный Борькин кабинет считался наиболее ценным помещением во всей редакции. Небольшой, с высокими потолками и темными обоями, раскрашенными под дубовые панели, он, несомненно, обладал рядом достоинств.

Во-первых, в углу жил огромный, лохматый неприхотливый фикус, подаренный Дирижаблем Борьке на день рождения. По слухам, несчастное дерево напоминало Стасе унылую трудовую молодость в районной бане, и она сочла его присутствие в загородном доме неуместным. У Жукова фикус прижился, на Новый год талантливо исполнял роль праздничной елки, а в будни надежно закрывал собой старое кресло, где можно было отоспаться в любое время незаметно для окружающих.

Вторым существенным достоинством Борькиного кабинета мы считали импровизированный бар с запасом отличного спиртного, о котором знали лишь посвященные, а также старинную кофеварку и ароматный кофе, запасы которого не иссякали благодаря регулярным посылкам из Италии. Дамы судачили о роковой итальянке с безответной любовью, но я точно знала, что это дары полицейского из Палермо, которого Жуков несколько лет назад выручил при очередном журналистском расследовании. Но в чем именно состояла услуга, не удалось выяснить даже мне.

В общем, обстановка, вкупе с неплохими картинами на стенах, навевала приятную меланхолию. Ей способствовали и окна. Неожиданно большие, они распахивались на две смежные стороны света и открывали хороший обзор. Из одного окна был виден зеленый школьный двор и спортивная площадка, другое выходило на автобусную остановку. Именно на нее медленно выезжал со стоянки черный джип «гранд чероки», а за ним дробно рысил бледный Дирижабль. Я вспомнила сон и вздрогнула.

Машина остановилась, дверца приоткрылась. В проеме виднелось мощное плечо водителя, обтянутое черным пиджаком, а с пассажирского кресла на причитающего вполголоса Дирижабля безразлично смотрел субтильный блондин в светлом костюме. Не дослушав монолог, он бросил несколько слов, захлопнул дверцу, автомобиль тронулся.

Дирижабль постоял минуту, вытер мокрый от дождя лоб и медленно направился к запасному входу. Мы с Жуковым переглянулись.

— Странная компания! — протянул Борька. — Вот уж не думал, что у шефа такие знакомые водятся!

Я не успела отреагировать, как в кабинет ворвался Ромка.

— Ребята, — возбужденно зашипел он, — я видел наших учредителей! Крутые, на джипе, и Дирижабль их смертельно боится! Может, ввалили за то, что нашу зарплату на тойоту потратил?

В голосе Шантера звучала надежда.

— С чего ты взял, что это учредители? — холодно поинтересовался Жуков.

— А кто же еще? — удивился Ромка. — Явно не друзья детства, не односельчане бабушки, и не коллеги!

Мы посмотрели на Ромку с одобрением: этот юный прохвост в последнее время часто демонстрировал незаурядную наблюдательность, хотя для правильных выводов еще не созрел.

— Да, — спохватился Ромка, — я ведь их сфотографировал на стоянке. Вот сюрприз будет для Дирижабля! Или не стоит пока ему карточки дарить?

В голосе Шантера послышалось сомнение.

— Не стоит, — ласково подтвердил Жуков. — Ты их нам подаришь и никому об этом не скажешь. И о своем творческом подвиге тоже не распространяйся.

Ромка с интересом взглянул на него. В глазах потенциального лауреата Пулитцеровской премии появился маниакальный блеск, и это свидетельствовало об одном: Шантер к очередной авантюре готов!

— Однако, господа, — вернул нас к реальности Жуков, — пора бы и о рутине подумать!

По комнате поплыл первозданный аромат заграничного кофе, и мы, устроившись в креслах, начали мозговой штурм. Нужды не было высасывать сенсации из пальца, как это делали другие, они сами рождались у нас в головах, превращая реальные, но скудные факты в затейливые конструкции, вызывающие неподдельный интерес у читателей. Борька называл это «поиграть умом». Мы не делали выводов и не навязывали свою точку зрения, а лишь пробуждали фантазию и любопытство, и читатели были за это благодарны. Порой, они высказывали потрясающие суждения, и наиболее оригинальные письма публиковались в нашем журнале.

Сегодня речь шла о загадочном преступлении, совершенном в идиллической местности, абсолютно не подходящей для кровавых расправ. А мое подсознание провело параллель между ним и Потрошителем, о котором я и брякнула Дирижаблю.

Несколько дней назад в прессе проскользнула заметка о зверском убийстве иностранного бизнесмена, которого непонятно каким ветром, без вещей и документов, занесло в нашу провинцию. Но меня заинтересовало другое. Из разговора со знакомым следователем, который, пытаясь установить личность убиенного, нарезал версты по градам и весям, я составила примерную схему места, где нашли тело. И выяснилось, что в данном месте и в данное время уйти незаметным убийца просто не мог: по всем четырем направлениям находились свидетели. Подбросить труп тоже не могли, поскольку кровь на земле принадлежала покойному, а ее количество свидетельствовало, что убийство произошло именно там. Следствие принялось выяснять адреса, связи, явки, а у меня в голове забрезжила странная мысль во время общения с Дирижаблем, которую я и пыталась сейчас оформить.

— И причем здесь Потрошитель? — удивился Ромка. — Там были серийные преступления, да и жертвы — проститутки!

— Во-первых, это может быть только началом, убийства Потрошителя стали почему-то считать серийными сразу же, после первого преступления, — нахально заявила я, — а, во-вторых, суть не в том, кто именно становится жертвой, а в том, что их объединяет какой-то единый признак, если убийца — маньяк. Это общеизвестно. Но кто сказал, что учителей, врачей или бизнесменов не могут серийно убивать по каким-то другим, вполне рациональным причинам?

— Например?

— Например, чтобы отвлечь внимание от одной, основной жертвы, чья профессия не имеет никакого значения, а также от истинной причины.

— Например, наследство? — подсказал Ромка.

— Пусть будет наследство, — согласилась я. — Криминалистам известно, что даже голову человека раскроить тяжелым предметом или нанести удар ножом невозможно, не испачкавшись кровью. Убийства же проституток происходили на улицах большого города, где те поджидали клиентов, причем, «процесс» требовал немало времени. И если даже тела расчленять удавалось без свидетелей, и поблизости в тот момент никого не было, кто бы услышал крики жертв, то остается вопрос: как окровавленный преступник добирался домой? Даже сотню метров преодолеть в таком виде, не встретив ни одного прохожего, непросто. Тем более, что ночные бабочки в безлюдных местах не гуляют. Брал, идя «на дело», сменную одежду и ведро с водой, чтобы умыться? Бред! Каждый раз нанимал кэб? Но англичане — народ законопослушный и на него обязательно кто-нибудь настучал бы. Снимал по квартире рядом с местами своей «охоты»? Но, во-первых, у него, конечно же, были соседи, да и куда он окровавленные вещи девал? Отдавал в стирку? Сжигал? Первое невозможно без свидетелей, второе сделать в городе тоже непросто.

— И какой вывод? — нетерпеливо спросил Ромка.

— Возможно, он действовал не один, сообщник ожидал его с кэбом, на котором потом испачканные вещи отвозились за город, где и сжигались. Но тогда речь нужно вести уже, как минимум, о двоих маньяках. Вторая версия — фантастическая: маньяк появлялся из другого времени или параллельного измерения. Она неоднократно обыгрывалась в фильмах и художественной литературе. И третья: целенаправленно была убита только одна девушка по какой-то конкретной, неизвестной нам причине, например, из-за того же наследства, о котором не знала. Остальные — для того, чтобы сбить полицию с толку.

— А причем тут убийство бизнесмена? — удивился Ромка.

— А не причем! — разозлилась я. — Просто я предлагаю поместить ребус о Потрошителе в журнале, чтобы читатели поломали головы!

— Постой! — сказал Жуков. — А почему убийство бизнесмена заставило тебя вспомнить о Джеке Потрошителе? Ты же отличаешься ассоциативным мышлением, значит, что-то общее между ними все-таки есть?

Мне не хотелось рассказывать о ночных видениях, и я хмуро буркнула:

— Общее, как я уже говорила, то, что после такого изуверства окровавленный убийца уйти незамеченным не мог, а вертолета над местом преступления никто не видел. Впрочем, я там не была и знаю обо всем из разговора со знакомым следователем.

— Интересно, — мечтательно протянул Ромка, — если на днях убьют еще парочку бизнесменов, все решат, что это дело рук маньяка?

— Бизнесмены — не проститутки, — назидательно заметил Жуков, — их убивают по многим причинам, главная из которых — деньги. И убийства считаются не серийными, а заказными.

— И все-таки, — не унимался Шантер, — если жертвы ничего не будет связывать, это будет серия преступлений?

— Это будет сериал, — отрезал Борька, — а ты станешь его автором!

Позвонила секретарша Лена и закричала в трубку:

— Вы где пропали, почему за деньгами не идете? Лавринович уже пошел свой коньяк пить!

— И, правда, зарплату дают! — искренне удивился Жуков. — Сходим в бар?

— Я же говорил, что это учредители приезжали! — торжествующе завопил Ромка. — Они Дирижаблю шею намылили, а скоро и тойоту отберут!

— Может, завтра? — попросила я, не обращая внимания на завистливое юное дарование. — У меня вечером дела.

— Ну, завтра, так завтра, — согласился Борька.

— Зинаида, а где бизнесмена убили? — вдруг вспомнил Шантер.

— Да где-то под Вишневкой, — сказала я и осеклась.

Ромка дико уставился на меня, потом схватил сумку и исчез за дверью.

— Завтра не ждите! — прокричал он с лестницы.

Именно там, под Вишневкой жила Ромкина бабка и все участники его недавней мистификации, наделавшей столько шума.

IV

Дождь прекратился, проклюнулось солнце, воздух был свеж и прохладен.

Я проехала несколько остановок на троллейбусе, а затем поднялась на холм. Это было мое любимое место. Маленький сквер, старый фонтанчик, двухсторонние скамейки, прозванные «близняшками», и расположенные буквой П, над которыми тянулся длинный навес, прикрепленный к их общей спинке. Благодаря ему, можно было любоваться городом в любую погоду.

Рядом со сквером уже двести лет прочно опиралась на мощные колонны городская ратуша, с другой стороны удобно расположилась синагога. Через дорогу над кирпичными домами высился старый костел, а внизу, под мостом, зажатая между монстрами из стекла и бетона сияла розовыми стенами древняя церковка, похожая на кремовое пирожное. Вечерами здесь шелестел любовный шепот и слышался звук поцелуев, днем встречался творческий люд, и пролетали стайки иностранных туристов.

Это место давным-давно облюбовали художники, которые прозвали его Монпарнасом, остряки же, из-за обилия храмов, окрестили Иерусалимом. Публика, конечно же, охотнее рассматривала полотна, но иногда и покупала. Раньше можно было вложить небольшие деньги в картину малоизвестного художника, и если к нему приходила слава, финансовый риск окупался с лихвой. Нынче же искусство сразу пыталось встать на коммерческую основу, работы популярных мастеров продавались в галереях и стоили очень дорого. Правда, известность далеко не всегда соответствовала таланту. По-настоящему оригинальное полотно можно было, скорее, приобрести именно здесь, на зеленом пятачке в центре города, если только хватало чутья распознать его, и воли, чтобы устоять против напористых молодых людей, пытающихся втюхать за баснословные деньги какие-то сомнительные изображения. Рынок своим черным крылом коснулся и этого оазиса, — цены зашкаливали даже на ученические работы.

Я приходила на Монпарнас не менее двух раз в неделю, иногда меня сопровождал Жуков. Я мечтала приобрести «Пейзаж с дождем», автором которого был Алексей Стасевич — молчаливый блондин с добрыми синими глазами. Мне почему-то казалось, что именно таким был Андрей Рублев.

Городские пейзажи у Стасевича казались слегка размытыми под кисеей весенних, летних, осенних дождей. Мэтры охаивали их и признавали неграмотными. А мне нравились абсолютно все, но особенно завораживал тот, где над блестящими крышами и тротуарами с прилипшими желтыми листьями пробивалось солнце, придающее сентябрьскому дню едва уловимое мерцание жемчуга. Казалось, что сквозь него проступает чей-то лик. Алексей давно уже мог продать пейзаж, но мне казалось, что он хочет сберечь его для меня, ждет, когда появятся деньги. Коммерсантом он был некудышным, работы его покупались, но не очень часто.

Правда, в последнее время мне стало казаться, что кто-то намеренно отваживает от него покупателей. Коллеги? Вряд ли, ни один художник не признается, что завидует собрату по цеху.

А на прошлой неделе, в четверг Алексей исчез. После звонка, поступившего на сотовый, он попросил здоровенного бородатого портретиста Соломона присмотреть за картинами, ушел на час, и не вернулся. Соломон заволновался, но в милицию не пошел: после какого-то неприятного инцидента в юности, он не питал доверия к силовым структурам. Мобильник Алексея не отвечал, адреса никто не знал. Но портретист исправно, каждый день выставлял работы Алексея рядом со своими, и волновался все больше.

Когда я подошла, то поняла: беспокойство его достигло апогея. Выяснилось, что после исчезновения Стасевича, косяком пошли покупатели на его картины. Вернее, покупателей было не очень много, но один из них был невероятно настойчив. Он предлагал хорошую цену, но Соломон полотна не отдавал, чем вызывал сильнейшее раздражение у корыстолюбивой молодежи. Художники постарше его морально поддерживали.

— А цену действительно дают хорошую? — поинтересовалась я.

— Цена-то хорошая, — задумчиво пробасил Соломон, выуживая мошку из лопатообразной бороды, — да клиент не разбирающийся, видно, для кого-то другого покупает. Даже слишком хорошая цена, — почему-то недовольно заключил он.

Я знала, что Соломон обожал Алексея, действовать во вред ему не мог, поэтому искренне удивилась:

— Так в чем же дело? Какая разница, для кого он картину приобретает?

Соломон подумал и задал вопрос мне:

— А почему раньше не покупал? Он тут часто вертелся, и не один. Я его запомнил, я же портретист. А когда Лешка исчез, ко мне какие-то люди приставать стали, а потом две его картины спереть хотели. И все просят показать остальные его работы, особенно пейзажи, написанные на природе. А я их и сам не видел!

Я насторожилась. На прошлой неделе история с пропажей казалась не очень серьезной и, предлагая эту историю Дирижаблю, я хотела, скорее, мистифицировать читателей, а, заодно, и сделать рекламу Алексею, тем более, что материалы о нем уже публиковала. Но, похоже, дело заслуживало более пристального внимания.

— Мадам, вам нравится Тернер? — раздался тихий мелодичный голос.

Я обернулась.

Добрыми, темными, как сливы, глазами на меня смотрел маленький пожилой человек в широкополой шляпе.

Я удивилась:

— Откуда вы знаете?

— Я посещаю синагогу, часто захожу сюда и вижу, как вы любуетесь пейзажами молодого художника. Я ими тоже восхищаюсь.

— А что, по-вашему, общего у Тернера и Алексея?

— Настроение, — мадам, — настроение. Все зыбко, все туманно. Под легкой дымкой их полотна скрывают огромный талант.

Я с интересом разглядывала странного человечка, потом спросила:

— Вы искусствовед?

Улыбка скользнула по его лицу:

— Искусствоведы препарируют красоту, не чувствуя ее. А я обычный человек, и мое мнение гораздо дороже. Знаете, почему? Мне безразличны условности и каноны, я, вопреки им, наслаждаюсь талантом еще при жизни мастера, даже если он не признан. Правда, реальной пользы художникам мое восхищение, к сожалению, не приносит. Кстати, я видел, как уезжал автор наших любимых пейзажей.

— На черном джипе? — почему-то спросила я и почувствовала, что попала в десятку.

— На серебристой тойоте, — безмятежно сообщил собеседник.

Я оторопела. Такая тойота ассоциировалась у меня только с Дирижаблем. Попыталась представить, как Дирижабль, весь в фиолетовом, похищает Алексея, а затем в подвале пытает его маникюрными Стасиными ножницами, требуя скинуть цену на полотна. Получилось смешно.

Человечек терпеливо ждал, пока я переварю информацию. А потом печально добавил:

— Я думаю, он умер.

Он был неплохим физиономистом и, наблюдая за мной, не стал дожидаться вопроса:

— С утра не лице художника была маска смерти. Вы знаете, что это такое?

Я читала, что перед смертью лицо человека становится абсолютно, неестественно симметричным, и это называется маской смертью. А у Стасевича правая бровь и угол рта всегда были слегка приподняты. Сочувственно покачав головой, человечек вздохнул и

зашагал прочь, похожий на зловещего черного ворона.

Я, оторопев, проводила его взглядом, и решительно направилась к Соломону:

— Ты можешь описать того настойчивого покупателя?

Он быстро сделал набросок в моем ежедневнике. Портрет ничем не напоминал Дирижабля или его знакомых из джипа, по крайней мере, тех, кого удалось разглядеть. И я с облегчением вздохнула. Судя по изображению, покупателем был крепкий мужчина средних лет с квадратным лицом, прямыми бровями, волевым ртом, пристальным взглядом широко расставленных светлых глаз и коротко стрижеными волосами. Он очень напоминал военного.

Я огляделась, но никого похожего не заметила. Но у меня возникло смутное ощущение, что это лицо мне знакомо.

А потом у нас с Соломоном состоялся небольшой военный совет с привлечением еще одного художника — худого и язвительного Федора. Мы постановили: картины Алексея на Монпарнасе до возвращения автора не выставлять и постараться узнать его адрес.

— Надо бы Лешкины работы спрятать не дома, а где-то в надежном месте, — рассудительно сказал Соломон. — А то проследить могут.

— А то тебя до надежного места не проследят! — язвительно заметил Федор.

Меня осенило:

— Ребята, а, кроме вас, здесь еще человек пять найдется, которым можно доверять?

Ребята задумались.

— Найдется, — решительно сказал Федор. — Я полностью согласен: если каждый из нас возьмет по картине, то фиг за всеми проследишь!

Похоже, нам всем не хватало острых ощущений. Точку в разработке операции поставил здравомыслящий Соломон.

— И, повторяю, мы не должны держать Лешкины полотна дома, их нужно передать на хранение друзьям или родственникам, — невозмутимо добавил он.

Мы с Федором переглянулись, хотели рассмеяться, но почему-то передумали. Потом я набрала номер Дирижабля. Он был заблокирован. Ромка тоже не отвечал, и я позвонила Жукову, который, как выяснилось, болтался в баре с какими-то знакомыми.

— Мы же завтра договорились расслабиться! — обиженно попеняла я, но Жуков не смутился.

— Ромка звонил, — сообщил он. — Там у них какие-то странные вещи творятся, завтра приедет, расскажет. А если не приедет, то мне, думаю, придется смотаться к нему. Зинаида, скажи правду, ты знала подробности убийства, или накаркала, как всегда?

— О чем ты? — обиделась я еще больше. — И почему к Ромке должен мотаться именно ты?

— Убитый мужик, которого там нашли, весь искромсан, и у него почка изъята.

— Для пересадки?! — похолодела я.

— Не знаю, но сомневаюсь. В любом случае милиция на ушах стоит, а механизатор Спиридон несет невесть что, перепугал всех.

— Спьяну?

— Да нет, не спьяну, он пить бросил, и у него дар открылся. Он сейчас ходит при галстуке и вещает. Люди верят.

Я вкратце рассказала Борьке о художнике Алексее. Он помолчал, а потом сказал:

— Ох, не нравится мне все это, чую, большие неприятности нас ожидают!

— Если вляпаемся!

— А ты не поняла, что мы уже вляпались, причем, по самые уши? Будь осторожнее, встретимся завтра.

V

С вечера под балконом орал шантажист и сексуальный маньяк кот Вовчик, но колбасы, чтобы откупиться, в холодильнике не было, и поэтому всю ночь мне снились кошмары.

Вначале привиделся бородатый Спиридон в ластах и белой манишке, затем Дирижабль, дрессирующий кошек, а после и вовсе ерунда: Соломон и Федор в боксерской форме выясняли, кто из них Тернер, а в роли рэфери выступал давешний человечек в

черной шляпе. Но было и еще что-то. Уже под утро на ринг пролился дождь, и сквозь дрожащие струи возникло искаженное лицо Алексея, который пытался что-то сказать.

Мне показалось, что его губы произнесли слово «камень».

Утро явилось, как избавление, но настроение было скверным. Я собралась, выпила кофе и вышла под моросящий дождь, мстительно пнув по дороге Вовчика, невозмутимо переходящего дорогу. Взяла такси, а через пару кварталов водитель стал нервно поглядывать в зеркало заднего вида. Потом, покосившись в мою сторону, спросил:

— Это кто ж вас пасет? Муж, что ли?

Мне стало не по себе. Слежка второй день подряд?! Ну, это уж слишком! Выходит, Жуков прав, и мы действительно вляпались? Причем, явно не вчера! Но во что? Я стала лихорадочно соображать, связано ли это с убийством в Вишневке? Или с пропажей художника? Но ведь никто из нас ровным счетом ничего об этом не знает! Или Ромка что-то раскопал? Но тогда причем тут я? Значит, дело все-таки в художнике? И какое отношение к этому имеет вчерашний мужчина в белой куртке? Мне почему-то не хотелось, чтобы он оказался замешанным в криминальную историю.

— Отстали, вроде, — сообщил водитель. И я с облегчением вздохнула: наверное, померещилось. А, может, все городские водители — бывшие милиционеры, и мания преследования — их профессиональная болезнь? «Видно, последствия нереализованных возможностей чреваты непредсказуемым эффектом из области психиатрии», — подумала я, глянув с опаской на таксиста. Тот весело подмигнул в зеркало. Я икнула. Таксист протянул мне жвачку и, лихо развернувшись, затормозил у крыльца.

В редакции я сразу же направилась к Борьке. Его в кабинете не оказалось. На столе в кружке дымился кофе, а в углу в лужице стоял раскрытый зонт.

Я удивилась: Жуков не любил непрошеных гостей и, отлучаясь даже на пару минут, кабинет, как правило, запирал. Эта привычка выработалась в детективном издании, где мы с ним когда-то вели довольно рискованные журналистские расследования. Столы наши и рабочий сейф стояли в закутке с перекошенной дверью, которая открывалась легким пинком ноги. Именно в те романтические времена Жукову и мне несколько раз промывали желудки в больнице, поскольку подосланные кем-то мерзавцы подсыпали в разные напитки какую-то гадость. Гадость была не смертельной, но из строя нас выводила, а именно этого «заказчики» и добивались.

Я отхлебнула из чашки, но тут появился Жуков и кофе отобрал. Обычно по утрам он организовывал ритуальное «кофепитие», на которое, кроме нас двоих, допускался еще и Шантер. Но вчерашние события нас выбили из колеи, и, похоже, нынешний день тоже шел наперекосяк.

Буквально через секунду на пороге возник Ромка в мокрой куртке и с голодными блуждающими глазами. Он жадно проглотил спорный кофе, и, Жуков, вздохнув, снова заправил свой допотопный агрегат.

Заморив червячка двумя здоровенными бутербродами, и отогревшись в тепле нашей коллективной заботы, Шантер начал рассказывать и даже рисовать схему событий, произошедших в Вишневке. А они там, судя по его словам, складывались в очень непростую конфигурацию.

Итак, три дня назад на асфальтированной площадке бывшего санаторного комплекса под Вишневкой был обнаружен труп. Санаторий давно уже переехал в другое место, а оставшиеся хозяйственные постройки выкупила и использовала для своих нужд какая-то частная организация. Эксплуатировался и двухэтажный жилой корпус: часть его занимали отдыхающие — «дикие» туристы и рыбаки, сумевшие завязать знакомство с бессменным завхозом еще с незапамятных времен, а в остальных помещениях жили «шабашники» и молодые бессемейные рабочие местных производственных структур.

Располагался комплекс возле озера, справа от дороги, ведущей к Вишневке. Дальше, до самой деревни, тянулся лес. Ближе к озеру он переходил в кустарник и оканчивался крутым обрывистым берегом. Чтобы попасть на территорию санатория, нужно было миновать шлагбаум с охраной, которая отвечала за содержимое построек, приспособленных под склады. Справа от него находились два небольших одноэтажных здания для обслуги, а за ними обычно парковались одна или две заезжие фуры. И уже за фурами разместился довольно большой заасфальтированный прямоугольник с фонарями по углам, который служил когда-то танцплощадкой. Танцплощадка подбиралась почти к самому озеру, от воды ее отделял лишь вкопанный в землю мангал с навесом, небольшой столик и пеньки вокруг, исполнявшие роль стульев. Обстановка на время обнаружения трупа складывалась следующим образом.

Стоял теплый вечер. Было начало одиннадцатого. Танцплощадка с четырех углов освещалась фонарями. От дороги ее отделяла фура, два здания и охранники, флиртующие у шлагбаума с заезжими девицами. Справа, перед самой площадкой располагался тот самый жилой дом, обитатели которого, разогретые винными парами и устроившись на подоконниках раскрытых окон, братались, перекрикиваясь на всю окрестность. Многие жильцы уже переместились на улицу и звякали стаканами возле подъездов на лавочках.

Со стороны озера неслись радостные вопли и музыка, — это культурно потребляли шашлыки горожане, вырвавшиеся на волю. Слабой стороною была четвертая, где стояли две иномарки, доставившие их на природу. Но, как выяснилось потом, в обеих машинах тоже находились люди. В одной целовалась юная парочка, удравшая от родителей, занятых шашлыками, в другой группа подростков приобщалась к спиртному, украденному у взрослых.

А параллельно иномаркам, метров через пятьдесят в направлении Вишневки в беседке возле хутора четверо местных мужиков точили лясы за бутылкой водки по случаю именин хозяина.

На тот момент освещенная площадка была абсолютно пуста. По крайней мере, захмелевшие подростки, совершившие короткий рейд в кусты по естественным надобностям, осмотрели ее и решили устроить мнут через десять танцы. Нырнув в машину, они допили запретное вино, выкурили одну на всех сигарету и отправились танцевать. Но на площадке уже лежало мертвое тело. Мимо машины, по заверениям ребят, никто не проходил. Собственно, со всех четырех сторон все были на глазах друг у друга и никто никого из посторонних, да еще с такой ношей, как труп, не видел. Другой вопрос, можно ли этим свидетелям доверять, учитывая, что, кроме охраны, среди них, похоже, не было ни единого трезвого человека?

— Тело очень изуродовано? — спросил Жуков.

— Только лицо, — вздохнул Ромка, — узнать невозможно.

— Ты что-то о почке говорил?

— Мне участковый потом объяснил, что почка была, вроде, раньше изъята, то есть, мужику еще при жизни операцию сделали.

— Ромка, — вмешалась я, — вообще-то, это твое занятие — реальными историями заниматься. У тебя это хорошо получается, тем более, что и местность ты уже засветил в истории с монстром. А тут — идеальное продолжение, и выдумывать ничего не надо. Или почти ничего.

— Зинаида, — окрысился Ромка, — как твои бредни про Потрошителя слушать, так мы по часу просиживаем, а как натуральное, запутанное убийство, так я его должен один разгребать!

— Во-первых, тебя никто не заставляет мои бредни слушать, — возмутилась я…

— А, во-вторых, мы сыты реальными историями в предыдущей жизни, — вмешался Борька. — Брейк, ребята! Зинуля, Шантер прав: на этот раз интеллектуальные усилия следует объединить. Похоже, история становится интересной. А тебе сам Бог велел к ней подключиться, именно ты принесла на хвосте первую информацию об убийстве! Кстати, откуда твой знакомый следователь узнал, что покойный — иностранный бизнесмен? У него же, вроде, документов при себе не было?

— Не знаю, — растерялась я, — он не объяснил. Может, по каким-то вторичным признакам?

— Например, по хвосту, загнутому в форме американского доллара, — съязвил Шантер. — Все дело в том, что мужик этот или какой-то, похожий на него, шлялся днем по окрестностям Вишневки и на каком-то иностранном языке спрашивал у бабок, собиравших грибы, и у пастухов, как пройти к Синему Камню.

— Что за камень такой? — удивился Жуков.

— А вопрос-то не так уж прост, чтобы пастух мог перевести его с «незнакомого иностранного», — вклинилась я, решив на время забыть о нанесенной обиде. — Это же не жестами попить попросить!

— Меня и самого это озадачило, — примирительно объяснил Шантер, — но поселяне говорят, что мужик тыкал пальцем в булыжник, в синюю кайму носового платка, а потом округлял перед животом руки, что означало — большой.

— Или беременный, — пробормотала я. Ромка негодующе засопел, а Жуков одарил меня укоризненным взглядом.

— А Синий Камень, — продолжал юный следопыт, показав мне кулак, — это здоровенная глыба на берегу озера, обладающая удивительным свойством: издали и в сумерках она кажется совершенно синей. Более того, с боков она покрыта рисунками и таинственными знаками, нацарапанными в доисторические времена. Камень этот был культовым для язычников. Да и сейчас от него исходит едва уловимое свечение, излучение и тепло. Камень может лечить, исполнять желания и даже убивать, — вдохновенно врал Ромка.

Мы с Жуковым переглянулись: судьба, похоже, и впрямь давала Шантеру возможность стать автором захватывающего сериала. Его затейливая фантазия и неразборчивость в средствах гарантировали неослабевающее внимание читателей к изданию в течение долгого времени.

— Кстати, а что с твоим другом Спиридоном? — поинтересовался Жуков.

— Спиридон полностью преобразился, — обрадовался Ромка. — Он сейчас подключается к космосу, фильтрует информацию о будущем через подсознание, и предвидит ближайшие события.

Мы с Борькой разинули рты. Что-то подобное Шантер вещал вечером по телефону, но такого крутого поворота никто не ожидал.

— Белая горячка? — с надеждой спросил Жуков, пытаясь все поставить на свои места.

— Какая горячка?! — заорал Шантер, задохнувшись от возмущения. — Он сейчас вообще не пьет!

— А что он фильтрует? — обалдело переспросила я.

— Информацию космическую, — пытался втолковать Ромка. — Спиридон увидел синего монстра у Синего Камня, и в голове у него будто что-то щелкнуло: он понял, что алкоголь — зло. Сознание у Спиридона приобрело необычную четкость и силу и слилось с подсознанием.

— Все ясно, — поставил диагноз Жуков, — шизофрения на почве хронического алкоголизма. И, по-моему, это заразно.

Я с опаской покосилась в сторону Шантера и демонстративно отодвинулась. Вид у него действительно был безумный: запустив руки в шевелюру и стеная от бессилия, Ромка что-то бормотал с интонациями Юлия Цезаря, преданного соратниками.

— Ну, что ты стонешь? — охладил его эмоции Жуков. — Придумал идиотскую историю с монстром, и, мало того, что деревенских алкашей в ступор вогнал, так еще и сам в нее поверил!

— Но какова сила искусства! — восхитилась я.

Шантер испепелил нас взглядом.

VI

— Однако, господа, — призвал коллектив к порядку Жуков, взглянув на часы, — пора бы и поработать слегка. Что мы имеем?

А имели мы Ромкин репортаж с места событий, и мою информацию об исчезновении Алексея, которую следовало задрапировать в почти невесомый флер таинственности. Правда, Дирижабль просил без его визы материал о художнике не публиковать, но сотовый шефа был заблокирован, и поэтому я с чистой совестью окунулась в муки творчества, тем более, что ничего другого, кроме истории Алексея и рассуждений о Джеке Потрошителе, предложить не могла. Потрошителем же перекрыть отведенную в журнале площадь было нереально. Шантер приткнулся тут же. Пыхтя и прихлебывая кофе, он ваял на Борькином компьютере. А Борька отправился к Лавриновичу уточнять, есть ли еще «дырки» в номере, которые следует срочно заполнить, а заодно испросить разрешения на публикацию информации о загадочном исчезновении Алексея. В конце концов, именно Лавринович обязан принимать подобные решения, когда Дирижабля нет на службе. После творческого процесса мы решили не разбегаться и продолжить обсуждение текущих событий.

Жуков вернулся минут через десять. Вид у классика отечественной журналистики был озадаченный.

— Зинаида, — сказал он, — тебя Лавринович зовет.

— По какому поводу? — удивилась я. Ехидный и амбициозный заместитель Дирижабля старался общаться со мною пореже, поскольку не любил, когда его ставили на место.

— Сказал, что ему твоя помощь нужна.

Я удивилась еще больше и пошла на зов.

Стоя возле окна, Лавринович изучал какую-то бумагу. Он был непривычно сосредоточен и напоминал Ленина в Смольном за чтением телефонограммы об очередной вылазке контрреволюции.

— Зинаида, — задумчиво произнес он, — вы что-нибудь знаете об НЛП?

— Нейролингвистическом программировании? — уточнила я.

— Ну, да, — нетерпеливо подтвердил Лавринович. — Помнится, вы материал на эту тему делали.

— Делала, — согласилась я, — но о самом механизме знаю в самых общих чертах, на уровне дилетанта. Более глубоко не изучала, надобности не было.

— Так взгляните с позиции дилетанта на данный текст и скажите, присутствуют здесь элементы психологического кодирования или нет?

Я взяла бумагу. В ней речь шла о достоинствах каких-то немыслимых тренажеров, крема для массажа и спортивной одежды. Реклама как реклама. Но реакция Лавриновича на нее была столь необычной, что я пригляделась внимательнее. Да, в построении фраз и выборе звуков прослеживалась определенная система. Но семантическое кодирование в

рекламе — дело обычное. Цель ее — оказывать психологическое воздействие на потребителя. Об этом я и сказала Лавриновичу.

— То есть, вот такой текст располагает вас к покупке данных товаров? — уточнил он.

— Ну, не знаю, — с сомнением протянула я. — Меня лично — нет. Но, может, я просто не поддаюсь воздействию рекламных трюков. А кто это писал?

— В том-то и дело, что нам передали готовый текст. А господин Канцлер распорядился поместить его в первозданном виде.

Я не сразу поняла, что речь идет о Дирижабле. И уж совсем непонятной мне показалась излишняя бдительность Лавриновича по поводу какой-то рекламы.

— Я все-таки вас попрошу, — серьезно сказал он, — подумать на досуге вместе с ребятами над этими текстами и проанализировать их.

— А, может, все-таки лучше к специалистам обратиться? — с надеждой спросила я.

— Не лучше, — отрезал шеф, — это конфиденциальная информация, я имею в виду не сам текст, а нашу беседу, и поэтому жду вашего заключения. А рекламу поместим в следующем номере, — подумав, добавил он.

Чувствуя себя польщенной, я взяла листы, но особого значения разговору не придала, поскольку знала, что Дирижабль и Лавринович не ладят, причем, очень давно. Лавринович считал Дирижабля упрямым идиотом, занимающим не свое место, и все время подчеркивал это, а Дирижабль, признавая высокий профессионализм своего зама, обожал указывать ему, кто в доме хозяин, особенно в присутствии коллектива.

Я вернулась в Борькин кабинет, запихала бумаги в сумку и сразу же включилась в дискуссию: Шантер и Жуков горячо обсуждали чудесное исцеление Спиридона. Ромка настаивал, что бывшего алкаша преобразило в провидца созерцание синего монстра, явившегося из водных глубин. Я решила перевести беседу в русло реализма и попросила Ромку хорошенько подумать, прежде, чем он даст окончательный ответ на один из главных вопросов: действительно ли труп на танцплощадке материализовался из ничего? Не прозевал ли он какой-нибудь возможный источник информации? Шантер с негодованием отверг мои подозрения.

— Что ж, — подытожил Жуков, — судя по всему, в Вишневке произошло то, чего в реальности произойти не могло. Поэтому давайте думать. Зинаида, для начала обратимся к твоему парадоксальному мышлению. Какую авторскую версию ты изложила в журнале по поводу обстоятельств убийств, которые приписываются Потрошителю?

— Если исключить мистику, остается единственный вариант: преступления происходили не там, где лежали трупы.

— А где? — удивился Ромка.

— Неподалеку от этих мест. Лично я считаю наиболее логичной такую версию: девушки заманивались, а, вернее, приглашались в экипаж, усыплялись, тела расчленялись, а потом выбрасывались неподалеку. Эдакая мобильная камера пыток. Очень удобно!

— А кровь?

— Полагаю, что даже в те времена существовали материалы, которые отталкивали влагу.

— Роман, а что говорит экспертиза? — вернул нас к реальности Жуков, — Человек, тело которого обнаружили на танцплощадке, был убит задолго до этого?

— Я с экспертами не общался, — важно сказал Ромка, — но мой друг участковый утверждает, что труп был едва ли не теплый. Именно это обстоятельство и сбивает всех с толку. Лицо жертвы изуродовано очень искусно, явно для того, чтобы человека не скоро опознали. На территории санатория его искромсать не могли: везде же люди, а в лесу темно.

— А свет сразу привлек бы внимание, — подхватил Жуков. — Пустующих зданий поблизости нет, склады забиты товаром и заперты, на хуторе тоже убийство произойти не могло. Если версию Зинаиды перенести на нашу почву, то можно предположить, что убийство было совершено в машине, причем, довольно вместительной. А машина эта находилась поблизости от танцплощадки. Иномарки и фура исключаются. Значит, там был еще один автомобиль, на который никто не обратил внимания. А это, прежде всего, говорит о том, что он был темного цвета. Можно ли въехать на территорию санатория, минуя шлагбаум и не включая фары?

— В принципе, можно, — подумав, сказал Ромка. — Шлагбаум перекрывает основную дорогу, по которой фурами можно вывести товар со складов. А параллельно ей, в лесу,

идет другая, по которой серьезная машина не пройдет. По этой дороге, в объезд шлагбаума, ездят многие рыбаки к озеру.

— Видимо, на ней и дальний свет включать не обязательно, предположил Борька. — А скажи, можно ли было на автомобиле вклиниться между иномарками и танцплощадкой?

Шантер снова подумал. — Наверное, можно, — неуверенно сказал он. — Там, вроде, места хватает. Но его бы обязательно заметили!

— А сейчас не торопись и подумай хорошенько, — попросил Жуков, — может быть, хотя бы ненадолго на танцплощадке выключался свет?

— Не было такого, — покачал головой Ромка, — об этом и следователи всех спрашивали.

— А, может, произошло что-то, что отвлекло внимание присутствующих хотя бы ненадолго? — вмешалась я. — Ну, скажем, поссорился кто-нибудь?

На этот раз Шантер думал долго.

— Ну, поливали охранники на какого-то Витьку, — сказал он. — Витька этот напился, включил кипятильник, а сам к соседке за сахаром пошел. Заболтался и чуть здание не спалил. Сам он, правда, клялся, что кипятильник не включал, но ему не поверили.

— И серьезный пожар случился? — поинтересовался Борька, взглянув на меня.

— Тумбочка слегка выгорела, но дыму много было. Охранник даже в глаз Витьке дал, тот хочет сейчас в суд обращаться.

— То есть, самые трезвые из аборигенов — охранники, и абсолютно все обитатели дома, где проживал коварный Витька, занимались пожаром?

— Наверное, — пожал плечами Ромка.

— А остальных не стоит и в расчет брать, — резюмировал Жуков. — Уверен, что их невозможно было от ночных купаний да шашлыков оторвать. А из отроков, вкушавших запретные плоды в иномарках, свидетели, вообще, никакие. Но тут возникает еще один важный вопрос: зачем нужно было подбрасывать труп на танцплощадку? Из хулиганства?

Глупо. А что говорят в народе?

— В окрестных деревнях шепчутся, что это монстр убивает, — нехотя признался Ромка.

— Но где-то в той местности, вроде, какие-то бизнесмены после Ромкиных публикаций мотель собирались строить, — напомнила я. — А вдруг именно такой реакции они и добивались? Может, это банальный рекламный ход?

Шантер постучал себя по лбу:

— Ты в своем уме, Зинаида? Одно дело, когда речь идет о курах. Но какой нормальный человек захочет отдыхать там, где людей убивают? Туда не то, что экстремалы, туда даже психи не поедут!

— Ну, происки хозяев складов: они, скажем, хотят отпугнуть потенциальных воров? — выдвинула я новую версию.

Тут и Жуков покрутил пальцем у виска.

— Ладно, — сказал он, давайте, еще раз по кофе, а потом Шантер пойдет отдыхать, чтобы завтра снова отравиться в Вишневку. Ромка, надеюсь, ты понял, какие дополнительные вопросы нужно прояснить? А ты, Зинуля, расскажи о художнике то, что не вставила в материал.

Я рассказала. Мы выпили кофе и решили, что я буду и дальше раскручивать историю с Алексеем, если тот все еще не нашелся, а Борька попробует использовать старые связи и узнать что-нибудь о бизнесменах, строящих под Вишневкой мотель. Тут зазвонил мой сотовый, и бывшая однокурсница Наталья Бадаева обиженно сообщила, что у нее сегодня День рождения. Она это делала ежегодно, поскольку я даже о своем не всегда помнила. Пока муж Натальи, скромный бизнесмен Иван колесил по Украине в поисках партнеров, она маялась от скуки, догуливая отпуск.

Судьба жестоко подшутила над моей подругой, одарив престижной работой в Министерстве культуры. Отказаться Наталья не могла, поскольку работала над диссертацией на культурно-историческую тему, да и деньги нужны были, и, зверея за письменным столом, бедная авантюристка люто завидовала моей свободе и нищете. А отпуск, проведенный в четырех стенах, и вовсе испортил ее характер. Я решила отложить все дела на завтра и обещала быть у именинницы через пару часов.

VII

Ехать нужно было в пригород, где стояла военная часть. Я забежала в соседний магазин, купила большую коробку конфет, шампанское и, на всякий случай, палку сыровяленой колбасы. Ближайшая электричка отправлялась через полчаса.

В вагоне было не очень людно, я рассеянно глазела на летящие навстречу пейзажи и мечтала о Наташкиных фирменных голубцах. А через полчаса уже стояла на перроне в Масюличах. В толпе пассажиров мелькнуло чье-то лицо, встревожившее меня, чей-то внимательный, изучающий взгляд. Мелькнуло и пропало. Но оно вполне могло принадлежать и симпатичному мужчине, которого заинтересовала элегантная миловидная женщина. Я оглядела свой твидовый костюм и вздохнула. Как и пиджак Паниковского, он был «почти новым».

Дорога к жилому массиву вела через лес. На небе клубились тучи, закапал дождь, и народ рванул напрямик, через заросший овраг. Я торжествующе накинула дождевик, который предусмотрительно носила в сумке, и направилась в сторону леса. Было тихо и сумрачно.

Вдруг впереди от дерева отделилась тень. Я остановилась. Тень тоже не двигалась. Насколько я могла разглядеть, это был высокий широкоплечий мужчина. В руке у него что-то блеснуло. Сердце мое сжалось. Пропадать таким дурацким образом не хотелось. С воплем «убью, гад!» и сыровяленой колбасой наперевес я бросилась на него.

Мужик шарахнулся в кусты, но я успела стукнуть его колбасой по голове, от чего часть ее отвалилась. Оставив врага с неожиданным трофеем, я прогалопировала мимо и вылетела, как Чапаев, с шашкой наголо, навстречу Наталье, чинно шествовавшей рядом с какой-то хорошо одетой дамой. Следом за мной трусил злодей. Одной рукой он потирал лоб, в другой держал отвалившийся кусок колбасы. А за ним, трусливо поджав хвост, следовал рыжий доберман.

У Натальи отвисла челюсть, дама же с интересом уставилась на нас.

— Вы собаку мою напугали, — пыхтя и тыча в меня колбасой, пожаловался преследователь. — Она теперь выть по ночам станет!

Вблизи у него был мирный и вполне добродушный вид. Пес жался к ногам хозяина, затравленно косясь в мою сторону.

— А зачем вы собирались напасть на меня? — гневно вопросила я, тоже размахивая колбасой. Со стороны могло показаться, что мы собираемся устроить дуэль на колбасах.

— Я? Напасть?! — изумление злоумышленника было таким неподдельным, что дамы, сообразив, видимо, что к чему, разразились хохотом. Похоже, я чего-то не знала.

— А почему из засады с ножом выпрыгнули?! — настаивала я на своих подозрениях.

— Я не из засады, — застонал мужик, — я гриб под сосной увидел, срезал его, а тут вы на меня набросились.

— А где гриб? — не унималась я.

— Так выпал, когда вы меня избивать стали! — незнакомец, слегка успокоился и принялся с любопытством разглядывать меня.

— И как вы только на таком расстоянии сумели нож разглядеть? Вот это зрение! — с искренним восхищением заключил он.

Дамы уже икали от смеха.

Ситуация прояснилась через несколько мнут. Оказалось, что Наталья вспомнила, что нужно купить минералки, и еще раз позвонила на мой сотовый. Но я уже толкалась в магазине и звонка не слышала. Тогда она набрала номер редакции. К телефону подошел Борька. Услыхав, что я собираюсь в Масюличи, он попросил Наталью встретить меня, поскольку знал, что дорога идет через лес. Более того, намекнул, что ее может сопровождать сосед. Подругу мою это очень встревожило. Паникером Жуков не был, болтуном тоже. Наталья стала задавать наводящие вопросы, но туманные объяснения напугали ее еще больше. А в это время неожиданно пожаловала незваная гостья — некая бизнес-леди из Питера, которой понравились рекламные ролики Наташкиного мужа Ивана, вернее, фирмы, владельцем которой он был. Дама следовала из Европы домой и, раздобыв домашний адрес возможного потенциального партнера, решила по дороге к нему заглянуть. Наталья напоила гостью чаем и коньяком, пообещала, что Иван с ней свяжется, и пошла провожать на электричку. А заодно решила встретить меня.

Во дворе они столкнулись с отставным летчиком — холостым соседом Виталием, который выгуливал добермана. Справедливо рассудив, что мужская сила, подкрепленная здоровенным зверем, гарантирует еще большую безопасность, Наталья описала меня и послала грозную парочку вперед. Никому и в голову не могло придти, что я использую сыровяленый продукт не по назначению.

Вдоволь насмеявшись, наша компания разделилась: Виталию с рыжим Чипом было предложено проводить гостью до станции, — вечером у нее был самолет, а мы с Натальей направились к дому. Летчик торжественно вручил мне утерянный фрагмент колбасы и, в качестве моральной компенсации, был приглашен на торжество.

Входя в подъезд, я снова почувствовала чей-то тяжелый взгляд, оглянулась, но никого не увидела.

Через полчаса мы уже сидели за праздничным столом. Между бутылками стояли закуски и дымились ароматные голубцы, которые с одинаковым удовольствием употреблялись и под коньяк, и под шампанское еще со студенческих времен. Застольем руководил принаряженный Виталий, а в углу грыз косточку Чип, который согласился меня простить и оказался очень милой собакой.

Спустя пару часов все пребывали в блаженном состоянии, напитки были отличными, еда вкусной, а непринужденная беседа плавно перетекала от одной темы к другой.

Наташкин сосед оказался обаятельным, остроумным и, главное, незлопамятным человеком. С удивлением я узнала, что он воевал в горячих точках: Афганистане, Чечне и еще, как я поняла, в Приднестровье, Абхазии и других регионах, которые не назывались. Там он летал на вертолетах. Виталий рассказывал очень интересно и обещал показать фотографии.

На улице стемнело. Наталья зажгла свечи. Чип подошел к хозяину и положил голову к нему на колени.

— Ну, что, дружок, на улицу хочешь? — ласково спросил Виталий. — Девочки, я с собакой погуляю и вернусь. А заодно прихвачу альбом и мороженое, оно у меня в морозильнике лежит.

Наталья проводила парочку, заперла дверь и зажгла свечи.

— Ну, рассказывай, — приказала она, усаживаясь рядом, — что там у вас происходит? Жуков темнил-темнил, я так ничего и не поняла.

И я в общих чертах принялась просвещать Наталью. Она слушала, затаив дыхание.

Авантюристка и любительница приключений, Наташка обожала риск. А мгновенная реакция, аналитический ум, нестандартное мышление и, самое главное, внешность наивной, беззащитной, интеллигентной блондинки позволяли ей быстро завоевывать доверие окружающих и выходить из опасных ситуаций, не повредив оперения.

— Ничего себе! — присвистнула она, когда я окончила свой рассказ. — Но у вас, должно быть, не хватает людей для качественного расследования, и пока я в отпуске, то просто обязана вам помочь. Ну, пожалуйста!

Я не успела ничего ответить, как раздался скрежещущий звук, и потянуло прохладой. Я оглянулась. В окне мелькнула тень. Я не успела ничего сообразить, когда еще одна тень метнулась мимо меня. Раздался звон стекла, приглушенный вопль и тяжелое шмяканье о землю. И сразу же позвонили в дверь. Вспыхнула люстра.

Одурев от неожиданности, ничего не понимая, я оглядела комнату. Наталья стояла возле разбитого окна, раздувая ноздри и сжимая в руке стебель какого-то домашнего растения. Черепки от горшка валялись рядом.

В дверь позвонили настойчивее. Я пошла открывать. На пороге стояли Виталий с альбомом и мороженым и Чип, оба улыбались. Увидев мое лицо, Виталий напрягся, отстранил меня, быстро прошел а комнату, сразу же выскочил оттуда и, свистнув Чипа, помчался вниз.

Вернулись они минут через десять. Мы с Натальей уже убрали черепки и осколки, и принимали коньяк, чтобы успокоить нервы.

Виталий вытер платком лоб, налил себе коньяку, выпил и, жуя злополучную колбасу, принялся с восхищением разглядывать Наталью. А потом сказал:

— Ну, девки, вы даете! Куда до вас терминатору! — и потер шишку на голове.

Еще после пары рюмок мы попытались восстановить события. Картина нарисовалась такая.

Некая темная личность, владеющая элементами альпинизма, взобралась на второй этаж и пыталась бесшумно проникнуть в Наташкину квартиру. Свет был выключен, шторы наполовину задвинуты, столик с горящими свечами стоял в углу. С улицы, видимо, создавалось впечатление, что упившийся народ лег спать. Услышав подозрительный шум, Наталья отреагировала автоматически: подскочив к окну, схватила за стебель цветок, стоявший на подоконнике, и наотмашь нанесла сокрушительный удар вазоном по голове непрошенного гостя. Прямо через стекло!

Виталия мы в последние события не посвящали, и он решил, что какой-то идиот, обкурившись, решил обворовать квартиру, не выяснив, находятся ли хозяева дома.

— Наталья, — сказал летчик, — будьте осторожнее, поставьте сигнализацию!

Наташка пообещала вставить бронебойные стекла.

Поохав и поахав, мы решили, что поверженный враг больше не появится, и беседа перетекла в другое русло. После мороженого стали рассматривать принесенный альбом, и это было действительно интересно. Перелистывая последние страницы, я ощутила непонятное беспокойство…

Расходиться не хотелось, мы пили чай, но мне не давала покоя какая-то фотография, отпечатавшаяся в подсознании. Я стала рассеяно перебирать снимки и чуть не вскрикнула, перевернув очередную страницу: рядом с загорелым, смеющимся Виталием стоял высокий крепкий мужчина в выцветшей военной форме, с холодными светлыми глазами, короткой стрижкой и твердым ртом. Это был человек с рисунка Соломона, таинственный незнакомец, который приценивался к полотнам Стасевича. И он был похож на того самого типа, который мок под дождем, разглядывая мое окно, а затем носился, как угорелый, в тойоте. Впрочем, в последнем я была не уверена.

— Кто это? — ткнула я пальцем в снимок.

Виталий удивленно взглянул на меня, взял фото.

— А это Глеб Полторанин, — с какой-то особенной теплотой в голосе сказал он. — Жизнь мне спас, когда вертолет сбили.

— Расскажите подробнее, — попросила я. — Он тоже летчик?

— В разведке служил, — уклончиво сказал Виталий. — А рассказывать особенно нечего, воспоминания не к праздничному столу. А почему он вас заинтересовал?

— По-моему, я его у знакомых встречала.

— Это исключено, — твердо сказал Виталий, — Он погиб в Чечне.

Наталья искоса посмотрела на меня.

Посидели еще немного, потом Виталий встал, пообещал проводить утром на электричку, раскланялся, и они с Чипом удалились.

Наталья придвинулась ко мне и зашипела:

— Что за разведчик такой? Колись!

— Да я сама толком ничего не знаю!

— Давай про то, что знаешь!

Я рассказала и даже показала рисунок Соломона.

— Точно он! — подтвердила Наталья. — Тебе не кажется, что дело принимает неожиданный оборот?

Я за два дня к любым оборотам привыкла, поэтому мне ничего не казалось, а просто хотелось спать.

VIII

Проснулись мы от наглого звонка в дверь. Я взвилась от неожиданности и, чертыхаясь, понеслась открывать. На площадке с безмятежной улыбкой и жвачкой во рту стоял еще один сосед — студент второго курса факультета психологии Пашка. Его нахальная физиономия пыталась изобразить детскую невинность.

— Теть Зин, — скороговоркой забасил он, — у вас кофейку не найдется?

И, предвидя отказ, пустил в ход шантаж:

— Я до утра не спал, у вас так шумно было!

Я вздохнула и поплелась на кухню.

Пашка проник в комнату, сходу стащил две конфеты и запихал за щеку. Потом, критически оглядел обстановку, остановил взор на разбитом стекле, и восхищенно воскликнул:

— Ух, ты! А хорошо погуляли! Вы что, бутылками в окно швырялись?

— Заткнись! — посоветовала я. — Тебе куда кофе сыпать?

— А вы мне в банке отдайте, — предложил Пашка, заглянув внутрь, — у вас там чуть-чуть на донышке осталось.

Я потрясла банку. Кофе оставалось не менее половины. Но препираться не хотелось, я плюнула и отдала ему банку.

— Вот, спасибо! — обрадовался парень. — Можно я еще рыбки возьму?

Пашкины родители обретались по делам где-то на Дальнем Востоке, оставленную на месяц сумму он прокутил с друзьями за три дня, и теперь регулярно подъедался у Натальи.

— Бери, — великодушно разрешила я, — вот тебе и колбаска в довесок, но только харч отработать придется.

Пашка застыл с продуктами в руках. Он был патологически ленив и лихорадочно соображал, что ему придется делать: грузить вагоны или же стеклить окна?

Я принесла сумку, достала бумаги с рекламным текстом, которые передал Лавринович, протянула Пашке, многозначительно прищурилась и зашептала:

— Строго конфиденциально, никому ни слова! Нужен квалифицированный анализ текста! За два дня сделаешь?

— Сделаю, — прошептал польщенный Пашка и гордо удалился, прихватив по дороге кусок торта.

На пороге появилась заспанная Наталья, зевнула и объявила категорическим тоном:

— Я поеду с тобой!

— А окно? — попыталась я урезонить подругу.

С одной стороны, она была полноценной боевой единицей, и не стоило отказываться от ее помощи. Но, с другой стороны, мы не знали, как сложится ситуация, а у Натальи было не очень здоровое сердце.

— А окно постережет Пашка. Я позвоню мастеру, а студент проследит, чтобы все было в порядке. Может, за это время лишних глупостей не наделает.

— Зато ты сделаешь свою самую большую глупость, он же тебя обожрет! Эта саранча сегодня за каких-то пару минут ополовинила твои припасы!

— Да пускай ест! Он, бедняжка, оголодал без родителей.

Мы собрались, выпили кофе, а через пару минут появился «бедняжка» и сразу же исчез на кухне. Хлопнула дверь холодильника.

— Ты не лопнешь? — ласково поинтересовалась я из комнаты. В ответ послышалось невразумительное мычание. Я поняла, что уничтожение Наташкиных припасов началось.

В дверь позвонили. Это были Виталий с Чипом, которые проводили нас до электрички.

В вагоне мы решили сначала отправиться в редакцию, выяснить новости, а потом поехать на Монпарнас.

— Вот черт! — с досадой воскликнула я, доставая из сумки вместе с сотовым выпавший из еженедельника рисунок Соломона. Наталья вопросительно взглянула на меня.

— Не догадалась фотографию Полторанина у Виталия стащить!

С виртуозностью фокусника Наталья извлекла откуда-то фото загадочного Глеба и торжествующе протянула мне. Я не удивилась. Еще в юности она слыла одним из самых удачливых шулеров в студенческой среде, и садиться за карточный стол с ней остерегались даже опытные игроки.

Я набрала номер редакции. Ответила секретарша Лена.

— Зинаида, — возбужденно закричала она, — ты когда появишься? Тут такое творится! И Жукова с Ромкой нет!

— А что творится-то? — прервала я поток эмоций.

— Скандал по поводу твоей публикации!

— Про художника? — догадалась я. — Дирижабль появился?

— Дирижабль не появлялся, звонила его супруга и устроила скандал!

— Курица Стася? А ей-то до этого что за дело?!

— Она сказала, что Дирижабль заболел, что у него инфаркт будет от нашего самоуправства, что учредители журнал закроют, и все мы пойдем на улицу! А Лавринович ее послал, как Сталин Крупскую, и она сказала, что этого так не оставит!

— При встрече с этой клушей я переплюну и Лавриновича, и Иосифа Виссарионовича, — раздраженно пообещала я. — Появлюсь, когда смогу, так начальству и передай.

Не успела я выпустить пар, телефон позвонил снова. Это был Соломон.

— Федор пропал, — мрачно сообщил он, не поздоровавшись.

— Как пропал?! Когда пропал?

— А я знаю? Он еще вчера на Монпарнасе не появился, я думал, — на пленэр уехал. А сегодня из Интуриста к нам клиентов должны привести, и он в любом случае обязан быть здесь. Ему деньги нужны.

— А ты его адрес знаешь?

— Адрес знаю, пил там. Но ехать не могу, клиентов дожидаться буду. А ты съезди! Только возьми с собой кого-нибудь, на всякий случай, — заботливо предупредил осторожный Соломон. — Кстати, Лешка тоже не появлялся.

Я передала разговор Наталье, и было решено вначале посетить Монпарнас.

Ночью прошла гроза, в тепле первых лучей над сохнущим асфальтом стлалась легкая дымка. Мы поднялись на холм. Внизу сновал транспорт, и сияла на солнце золотая маковка старинной церкви. А на краю пятачка стояли «скорая помощь» и милицейский фургон. Возле них сгрудился народ, все жестикулировали и что-то оживленно обсуждали. У меня сдавило горло.

Мы ускорили шаг и в раскрытую дверь «скорой» увидели профиль сидящего там Соломона. Возле него суетился медбрат.

Приблизившись, мы увидели, что один глаз Соломона заплыл, а под другим красовался кровоподтек. Он стоически переносил манипуляции медперсонала и, судя по выражению лиц работников силовых структур, так же стоически переносил их вопросы. Милиционеры нервничали. Соломон вперил в меня единственный функционирующий глаз, моргнул им и показал жестом, чтобы подождала в сторонке. Пока я любовалась живописным видом художника, куда-то исчезла Наталья.

Рядом остановилась стайка женщин. Из их возбужденного щебетанья я поняла, что этот «здоровенный, с бородой» прогуливался по тротуару, когда рядом остановилась роскошная машина. Из нее вышли двое респектабельных джентльменов, и бородач, ни с того, ни с сего, начал их бить. Из автомобиля выскочили еще двое, но Соломон, зверски рыча на весь квартал, побил их тоже. Мимо ехал милицейский патруль, пострадавшие почему-то ретировались, а стражи порядка, заставшие финал сражения, кинулись за объяснениями к Соломону. Тот, как тореадор, в горячке боя пошел и на них. Милиционеры спрятались за машину, выбросили белый флаг и вызвали «скорую помощь». И вот сейчас Соломону латали раны, а патруль безуспешно пытался восстановить картину происшествия. Пострадавшие сбежали, претензий к Соломону никто не предъявлял, а сам он в ответ на все вопросы только свирепо сопел. Более того, многие граждане утверждали, что нападала другая сторона.

Милиционерам все это надоело, они зафиксировали паспортные данные художника, имена свидетелей и поехали разыскивать более благодарную жертву. «Скорая» тоже отчалила.

Подошел истерзанный Соломон. Чалма из бинтов, патриаршая борода, следы побоев и кроткий, но горящий взор делали его похожим на первого христианина, потерпевшего за веру от рук римлян. С другой стороны подплыла Наталья. Я представила их друг другу.

— И кто это вас так? — полюбопытствовала Наталья, с интересом разглядывая страдальца.

— Меня?! — задохнулся от возмущения Соломон. — Да их было четверо! Да я их… Да они меня… Да вы их не видели!

— Стоп! — призвала я его к порядку. — Объясни толком, что произошло? У тебя же встреча с клиентами намечалась, чего на приличных людей стал кидаться?

Здоровый глаз Соломона полыхнул пламенем.

— Это они-то приличные?! — загромыхал он, и мирно пасущаяся стайка воробьев с испугом взметнулась ввысь. — Да они меня чуть не похитили!

Это было не только неожиданно, но и неправдоподобно. Богатырская фигура художника и физическая мощь, которая в ней ощущалась, мгновенно отбивали всякую охоту совершить над ним какое-либо насилие.

— Поясни! — потребовала я.

И Соломон начал рассказывать.

Он подготовил работы для клиентов и ожидал звонка, поскольку точное время встречи не оговаривалось. За полчаса до нашего появления клиенты позвонили и назначили встречу рядом с пятачком, напротив крохотной булочной. Соломон удивился, поскольку считал, что заказчики должны увидеть товар лицом, при солнечном свете, поэтому сделка должна происходить на Монпарнасе. Но у богатых свои причуды. Он спорить не стал, захватил полотна, пересек улицу и направился к булочной.

Не успел Соломон достичь цели, как рядом остановился черный мерседес, оттуда вышли двое амбалов в черных костюмах и рекомендовали сесть в машину. Менее всего они походили на любителей изящных искусств, тон выбрали неверный, и гордый художник заартачился. Тогда на помощь амбалам из машины выскочили еще двое. Теперь они вчетвером пытались запихать Соломона в машину. И художник начал звереть. Но полностью вышел из себя, когда «заказчики» вытащили оружие. В сущности, милицейский патруль спас и амбалов, и Соломона. Но Соломона — исключительно от тюрьмы, куда он попал бы за смертоубийство.

— Они думали, что я безобидный ботаник, — вращая глазом, жаловался художник, — но теперь, надеюсь, у них пропадет охота похищать нашего брата!

— А зачем ты им вообще сдался? — остановила я его.

Соломон задумался. Эта мысль до сих пор ему в голову не приходила.

— И, правда, — удивился он, — чего им от меня нужно было?

И мы стали думать вместе. Приобретение картин исключалось, значит, похитителям нужен был сам Соломон. Зачем? Перебрав все возможные варианты, коллектив пришел к единственному правдоподобному выводу: бандитам нужна информация. Но какая?

— Им не мои, им Лешкины картины нужны, — неожиданно изрек Соломон. — И они точно знают, что я этой информацией владею. И Федор исчез из-за картин Алексея.

— Ты думаешь, его похитили?

— Если не убили. Зачем им свидетели?

— Но ведь ты тоже свидетель!

— Во-первых, они не ожидали, что я отобьюсь. А, во-вторых, я видел только «шестерок», а вопросы должны формулировать хотя бы «восьмерки».

— Но почему такой ажиотаж из-за этих картин? — встряла Наталья. — Их же, вроде, критиковали все, кому не лень.

— Они гениальные, — перебил ее художник. — Лешкины полотна — гениальные! А хаяли их те, кому платили алчущие денег бездари.

В голове у меня забрезжила догадка.

— Соломон, — сказала я, — а перед тем, как Стасевич исчез, у тебя не возникло ощущения, что с реализацией его работ что-то не то?

— Что — не то? — не понял художник.

— Ну, я несколько раз наблюдала, как к его полотнам приценивались, а потом к потенциальным покупателям подходили какие-то люди, отводили в сторону, что-то говорили, и те больше не появлялись. Более того, я пару раз слышала, как реально договаривались об их приобретении, но работы по-прежнему оставались у Алексея. И я сказала ему об этом.

— А он что?

— Да ничего, отмахнулся, посмеялся. За последние пару месяцев у него, по-моему, так ничего и не купили.

— Святой человек! — вздохнул Соломон. — От рождения ни злобы, ни зависти не знал, одним словом — гений! Так в чем суть твоих наблюдений?

— Но гений-то пока непризнанный, — заметила я. — Ты помнишь историю Модильяни? Жил в нищете, а едва умер, — и цены подскочили до небес!

— Ты хочешь сказать, — медленно проговорил Соломон, — то же самое может произойти и с картинами Лешки, если он навсегда исчезнет?

— А почему бы и нет?

— Но я уже рассказывал, что какой-то мужик предлагал Лешке за картины хорошие бабки.

— А почему Алексей не согласился их продать?

— В том-то и загадка! Ему нужны были деньги, но картины не продавал. Почему? Не знаю! Молодежь удивлялась, те, кто постарше, считали, что он хочет пристроить свои работы в коллекции истинных знатоков. Некоторые даже болтали, что гордыня одолела.

— Минуточку! — вмешалась Наталья. — Соломон, скажите, лицо человека на этом снимке вам знакомо? — И она протянула ему фотографию Глеба Полторанина.

Соломон пару секунд рассматривал ее, потом воскликнул? — Ну, конечно! А я-то думал, кого он мне напоминает? Конечно же, это типичный военный, причем, скорее всего, — из спецслужб! Я прав? — обратился он к Наталье.

— Более или менее, — уклонилась она от ответа.

— Так в деле исчезновения Лешки замешаны спецслужбы? — округлив глаз, почему-то шепотом поинтересовался Соломон.

— Вряд ли, — остудила я его пыл, — кстати, в милицию о пропаже Стасевича заявляли? А об исчезновении Федора?

Соломон потупил взор. Потом сказал:

— Так ведь таскать начнут, и чем все закончится, неизвестно. Да и вообще, прежде, чем в милицию обращаться, нужно хотя бы к Федору зайти. Его мастерская недалеко отсюда, а мой рабочий день все равно пропал.

На том и порешили.

IХ

Мастерская Федора располагалась в небольшом, дореволюционном, хорошо отреставрированном строении в глубине живописного Старого города. Мы перешагнули через низенькую кружевную изгородь, выкованную из чугуна, обошли заросшую клумбу и поднялись на крыльцо. Вокруг не было ни души. Соломон набрал код, мы вошли в подъезд и поднялись по узенькой лестнице на второй этаж. Повернули налево и застыли в изумлении.

Длинный коридор оказался неожиданно широким, справа его освещали три огромных, закругленных к верху окна, а напротив, в глубокой нише прятались настоящие джунгли из каких-то ярко-зеленых, неизвестных мне растений. Свет, сияя на листьях, проливался на землю и стекал в глубину рукотворной чащи. И там исчезал, словно впитанный листьями и тонкими хрупкими корнями.

— Это все Лешка устроил, — пояснил Соломон, довольный нашей реакцией. — Он еще попугаев хотел запустить, так ведь улетят в открытое окно, а не улетят, так загадят все вокруг!

— А если в клетке? — подсказала Наталья.

— В клетке птицу держать нельзя, — вознегодовал художник, — в клетках птиц только извращенцы-садисты держат!

Что ж, такая оригинальная точка зрения на содержание пернатых тоже имела право на существование. Но в данный момент нас меньше всего интересовала орнитология. Во всем здании царила абсолютная, давящая тишина, и от этого становилось жутковато.

— Здесь всегда так… пустынно? — поинтересовалась я у Соломона.

— А чего вы хотите? Лето, народ на пленэре, на разных культурных мероприятиях в стране и за рубежом. Чего им в пыльных мастерских сидеть? Зимой насидятся.

— Но ведь цветы кто-то поливать должен? — вмешалась Наталья.

— С чего вы взяли? — удивился Соломон. — Сколько помню, они сами по себе растут.

— У тебя что, даже кактуса никогда не было? — укоризненно заметила я. — Это же не твоя борода, растения кормить нужно. Вот, взгляни: земля влажная, значит, у кого-то из твоей братии сохранились сострадание и школьные знания по ботанике!

— Вот это и удивительно! — озадаченно молвил Соломон. — Я имею в виду не сострадание и школьные знания, а просто здесь никого быть не должно!

— Ну, может, чья-то подружка или сестра полила цветы, — предположила Наталья.

Соломон с сомнением покачал головой и достал связку ключей.

Дверь открылась без скрипа.

Мастерская Федора ничем не отличалась от мастерских других небогатых художников, только в углу стояли небольшая электроплита, шкафчик с кухонной утварью, да за комодом приткнулся дряхлый диванчик, который, судя по всему, служил кроватью. Соломон объяснил, что однокомнатная квартирка, доставшаяся Федору от сестры, уехавшей к мужу в Польшу, располагается в унылом районе, напичканном производственными мощностями. Жить в ней постоянно он не может: слишком велико давление окружающей действительности на его творческое начало. И когда вдохновение заполоняет артистическую натуру художника, он, дабы не расплескать его, неделями и даже месяцами пребывает в мастерской. А поскольку находится она недалеко от Монпарнаса, и пейзажи вокруг умопомрачительные, коллеги Федора часто навещают его и, утомившись от красного вина или водки, остаются на ночь. Каждый из них старается внести свою лепту в поддержание уюта в этом замечательном доме: кто-то подарил плафон от уличного фонаря, кто-то — швабру, а Алексей развел тропический сад.

Мы прошли в глубь помещения и стали искать следы пребывания Федора. Некоторые вещи покрывал толстый слой пыли, что, в сущности, абсолютно ни о чем не говорило. Зато предметами первой необходимости, вроде электрочайника и посуды, явно недавно пользовались.

Внимательно осмотрев местность, Соломон мрачно заключил:

— В последние сутки Федора здесь не было, это точно. А до этого в мастерской находились посторонние, выпивали, но их Федор не звал и не ждал. А, значит, скорее всего, и не знал.

И он стал объяснять свои наблюдения.

Для чаепития и потребления кофе хозяин использовал керамические кружки, для распития спиртного — высокие устойчивые стаканы. Напитки художники употребляли разные, в зависимости от состояния души, поры года и наличия денег. А стаканы были хороши и для водки, и для шампанского, и для сухого вина. По серьезным праздникам Федор сервировал стол приличной посудой и красивыми рюмками и бокалами, привезенными их Чехии. А еще у него были подаренные каким-то клиентом толстостенные граненые стаканы для виски, но их Федор не выставлял никогда. Виски художники не пили, а для иных напитков посуда была неудобной, да и выглядела комично.

Сейчас же три стакана для виски стояли на столе. Более того, они были тщательно протерты льняным вышитым ручником, доставшимся Федору от прабабки ворожеи. А ручник этот художник берег пуще зеницы ока: хранил в комоде, завернув в папиросную бумагу, и очень надеялся, со временем, разгадать суть странного, вышитого на нем орнамента. Прабабкино наследство, как утверждал он, не только таило в себе потаенную, неразгаданную до сих пор информацию, но и обладало мощной энергетической силой. И Федор скорее отсек бы себе руку, чем воспользовался раритетом в хозяйственных целях. Он и показывал его лишь узкому кругу избранных. А сейчас драгоценный ручник небрежно свисал с ручки продавленного кресла, куда художник его бросить никак не мог. Но коль вещица до этого хранилась в комоде, то, значит, кто-то туда заглядывал, причем, без разрешения хозяина!

Соломон открыл дверцу, но бросающегося в глаза беспорядка не обнаружил, хотя в вещах, по его утверждению, рылись. Стоящие в углу картины и наброски на столе тоже перебирали чьи-то чужие руки. Да и вообще создавалось впечатление, что в мастерской произведен легкий обыск, причем, без особой надежды на успех.

— А если и виски, и ручник, и стаканы — для каких-то богатых клиентов? — с надеждой спросила я. — Ну, можно ведь сделать исключение из правил, если неожиданно масть поперла?

Соломон категорически покачал головой:

— Федор ни для кого исключения не делал. Да и к богатым клиентам не привык. У него работы, в основном, незавершенные: найдет на него, начнет картину, поработает на одном дыхании, а доделать — терпения не хватает. Отложит на потом, берется за следующую. А, вообще, у него попадаются отличные полотна. Но вы посмотрите, как хитро все, сволочи, сделали: и не догадаешься, что здесь посторонние побывали!

Это была правда. Если допустить, что в мастерской в последний раз был все-таки Федор, то, по утверждению Соломона, он нарушил все свои привычки, все, выработанные на протяжении долгого времени правила. А такого быть не могло. Значит, его навестили гости, причем, нежданные и нежеланные. Более того, посторонний взгляд не мог определить эти нарушения, поэтому и милиции предъявить было нечего. Лето, пленэр, тусовки… Мало ли куда могла творческая личность податься! А то, что пили не из той посуды, да еще и протерли ее старым полотенцем, так что в этом крамольного?

— Подведем итог, — сказала я. — У Федора вчера или позавчера побывали чужие люди, которые что-то искали. Находились долго, даже выпить успели. Значит, не очень маскировались. Однако явных следов своего пребывания, постарались не оставлять, чтобы не привлекать постороннего внимания. Это гарантирует посетителям фору, по крайней мере, со стороны силовых структур. Но был ли здесь во время визита Федор? Если нет, то где обретается? Если был, то, скорее всего, его увезли, тем более, что такая попытка предпринималась в отношении Соломона. Но куда увезли и зачем? А, главное, что искали?

— Я же сказал: искали картины Лешки! — упрямо бубнил Соломон.

— Не похоже, — покачала головой Наталья. — Если бы искали картины, то все выглядело бы по-другому. Тут бы все перерыли. Так что, если что-то и искали, то это, несомненно, очень небольшая вещица. Но ее поисками тоже всерьез не занимались, полагая, видимо, что она совсем в другом месте, о котором знает лишь Федор.

— Флешку! — вдруг осенило меня. — И пусть это похоже на скверный голливудский фильм, который я недавно смотрела, но, скорее всего, искали флешку или диск с какой-то информацией! Но с какой?

— А теперь давайте зайдем с другой стороны, — скептически взглянув в мою сторону, предложила Наталья. — Соломон говорит, что картины и наброски незнакомцы все же просматривали, хотя, видимо, и не очень рассчитывали найти то, что нужно. Значит, они их тоже интересуют? При этом Соломон все время говорит о полотнах Стасевича, ты начала развивать мысль о Модильяни. Если продолжить ее, что мы имеем?

А имели мы вот что. Если какой-то знаток живописи сумел по достоинству оценить работы Алексея и решил скупить их оптом, то выгоднее всего это было сделать до признания художника. Но тот, видимо, заартачился. Возможно, его насторожили слишком настойчивые предложения, размер предлагаемых гонораров или объем «закупок». Но почему? В чем заподозрил неладное? Может, располагал какой-то сомнительной информацией о своих клиентах? Или художник попросту решил подождать своего звездного часа?

— Цены-то на его картины поднимались после каждой твоей публикации, — заметил Соломон. — А еще он говорил, что ты фильм о его работах собралась снимать.

— Это правда, — подтвердила я.

По моим сценариям было снято несколько документальных лент, и полгода назад я предложила своему знакомому, классному оператору снять фильм о Стасевиче. Тот видел картины, был ими очарован и поэтому согласился. Правда, Алексей при встречах все время пытался сместить акценты со своих работ на красоты пригородных пейзажей и какие-то фантастические легенды о них. Но мы надеялись, что ко времени съемок эта блажь у него пройдет.

— Ты представляешь, как подскочила бы стоимость его работ после фильма? — сказал Соломон.

Резон в его словах был, хотя сомневаюсь, чтобы нашлись местные богатые любители, которые могли бы скупить работы Стасевича сразу, все на корню, да еще за приличные деньги! Значит, на них положили глаз серьезные люди издалека. Или же речь шла лишь о некоторых полотнах? Тогда чем определялась их ценность: только художественными достоинствами или было в картинах еще что-то? Но что именно? И коль заинтересованным лицам приобрести их не удалось, то Алексей, вопреки предсказаниям, мог быть еще жив?

— А если предположить, что его действительно убили? — сказала Наталья. — Посмертный фильм, посмертные публикации о художнике прославят его гораздо больше, чем прижизненные. Соответственно, и стоимость картин взметнется выше.

— Если, не дай Бог, Алексей умер, — медленно заговорила я, — то его полотна без всяких фильмов и публикаций уже стоят целое состояние. Вопрос заключается в том, находятся ли они в руках неведомых покупателей или все еще нет? Если второе, то Соломон, возможно, прав, и неизвестные действительно пытаются найти их, не брезгуя никакими средствами. То есть, скорее всего, все упирается в сумму потенциальной выгоды. А вдруг Алексей прячется от преследователей и нуждается в помощи? И, знаете, мне почему-то кажется, что ситуацию мог бы прояснить погибший в Чечне Глеб Полторанин.

— Ты забыла, — прервал мой монолог Соломон, — что семь Лешкиных полотен мы спрятали, так что они точно не могли никому из посторонних достаться!

— Соломон, — тихо сказала я, — а ведь ты с Федором в числе тех, кто их спрятал! Тебя это не наводит на некоторые размышления?

Соломон ошарашено глянул на нас, хлопнул себя по лбу, поморщился и закивал

белоснежной чалмой:

— Точно, именно поэтому и Федор пропал, и меня увезти хотели!

— А за тобой почему следят? — резонно возразила Наталья. — Ты же картины не прятала!

Соломон с интересом воззрился на меня. Я вздохнула и коротко обрисовала ему ситуацию, сложившуюся за последние дни.

— Ни черта не понимаю! — огорченно заметил художник. — Ты-то им зачем нужна? Может, используют любой, даже самый бредовый шанс, чтобы выйти на Лешкины работы? Тогда выходит, что у них нет того, что нужно.

Итак, главный вопрос, похоже, действительно заключался в том, все ли картины Стасевича им нужны или только определенные? И какие именно? Более того, во мне зрела уверенность, что неизвестных интересует еще что-то, связанное с Алексеем и не имеющее прямого отношения к художественной, а также финансовой ценности его работ. Но зато самое непосредственное отношение к этому почему-то имела я.

Странно, что художники не знали ни домашнего адреса Стасевича, ни адреса мастерской, никто не слыхал о его родственниках или друзьях, о семье или хотя бы возлюбленной, если таковая имелась. Алексей словно материализовался из воздуха, в котором опять растворился без всякого следа. И откуда такой внезапный интерес к его работам? Критики повода для него не давали, мои дилетантские публикации, стимулируя, безусловно, рост цен на картины, вряд ли могли поколебать основы классического воззрения мэтров на современную живопись. Ну, покупали работы Стасевича экстравагантные коллекционеры из дальнего, а, порой, и ближнего зарубежья, так ведь это не повод менять сложившуюся систему взглядов! Среди них, конечно же, мог попасться и сведущий человек, поделившийся впечатлениями с кем-то из знакомых, но без заключения специалиста никто из богатых людей полотна Алексея в качестве шедевров не воспринял бы. А тут такой тихий ажиотаж! Вот фильм о художнике мог бы реально повлиять на оценку его картин, тем более, что к нам уже, как ни странно, поступили предложения о его приобретении из-за рубежа. И это — всего лишь после первых снятых кадров с его работами, которые мы с оператором как-то показали в кругу друзей-киношников, обосновавшихся в Европе и приехавших на фестиваль в наш город.

— А что, Соломон, — обратилась я к художнику, варившему для нас кофе, — не интересовался ли в последнее время работами Алексея какой-нибудь заезжий искусствовед?

Соломон от неожиданности пролил кофе и уставился на меня заплывшим глазом.

— Был один, — сказал он, — а ты откуда знаешь?

Я объяснила ход своих мыслей. Соломон кивнул:

— Приезжал какой-то тип из Италии, его этот стриженый разведчик с фотографии привозил. Смотрел картины, ему и мои некоторые работы понравились, и Федора. А возле Лешкиных долго стоял. Потом они о чем-то разговаривали.

— С переводчиком?

— Без переводчика, на французском, Лешка языки знает. И стриженый рядом крутился. И еще мужик какой-то, может, переводчик. Хотя мне показалось, что стриженый тоже понимает, о чем речь идет.

— А потом?

— А потом вся компания распрощалась и направилась к машине. Я Лешку даже расспросить ни о чем не успел, как почти сразу же итальянец вернулся, отозвал его, и они опять долго о чем-то беседовали. Потом итальянец что-то записал и ушел. Лешка стал объяснять мне про итальянца, но тут его кто-то позвал, а меня отвлек знакомый

клиент. Через минуту Лешка появился опять, попросил присмотреть за работами, обещал скоро вернуться и исчез.

— А какая машина привезла итальянца?

— Да я внимания не обратил. Заметил только, что Лешка все косился на стриженого, и к итальянцу вначале настороженно отнесся. И только потом, когда они поговорили немножко, оттаял.

Игриво зачирикал Наташкин мобильник, пытаясь изобразить «Турецкий марш» Моцарта. Я отметила, что мой сегодня что-то подозрительно молчалив, но оказалось, что села батарейка. Звонил Иван, возвратившийся из Киева, и Наталья заторопилась домой. Мы привели в порядок мастерскую.

— Соломон, — сказала я, скорее, по наитию, — можно я на время ручник прабабки Федора возьму? Ну, скажем, на хранение, как наиболее ценную реликвию его семьи?

— Бери, — удивился художник, — хотя не пойму, на кой он тебе?

— Пока и сама не знаю.

Соломон запер дверь и, поколебавшись, протянул мне ключ. Я вопросительно взглянула на него.

— Возьми, — сурово сказал здоровяк, — я на некоторое время у родственников осяду, подлечусь, подумаю, а тебе может понадобиться. Только одна не приходи, мало ли что… А я «симку» сменю и номер сообщу. У меня «симка» от друга литовца осталась, который в командировку приезжал. И номер кодового звонка запиши.

— Соломон, — вспомнила я, — ты, на всякий случай, по старой симкарте созвонись с теми художниками, кто картины Алексея на сохранность взял, выясни, все ли у них в порядке. Только по новой пока не звони, чтобы не вычислили, где находишься. Предупреди, чтобы поменьше болтали и вели себя осторожно.

— Обязательно! — пообещал художник.

Мы спустились вниз, перешагнули через витую изгородь и увидели хвост серебристой «тойоты», которая, шурша шинами, не спеша, поворачивала за угол. Было решено судьбу не испытывать, поэтому Наталья с Соломоном загрузились в такси, стоящее возле кофейни, и поехали сначала на вокзал, откуда через двадцать минут отправлялась электричка на Масюличи, а затем художник потаенными тропами должен был пробираться на конспиративную квартиру к своим родственникам.

Я же направилась на троллейбусную остановку, предвкушая торжественную встречу в родной редакции.

Х

Как ни странно, но в редакции было пустынно и тихо.

В коридоре я наткнулась на двух главных сплетниц: корректоршу с наборщицей, которые шарахнулись от меня, как от прокаженной. Я поспешила в Борькин кабинет. Он был не заперт, и на столе, как и вчера, дымился в кружке горячий кофе. Я поставила сотовый заряжаться и сделала пару глотков. За дверью послышались возбужденные голоса, и на пороге появился Жуков с незнакомым шатеном. Оба уставились на меня, как на привидение.

— Ну, что? — нервно спросила я. — У меня еще одна голова выросла?

— У тебя и от прежней-то одна видимость осталась, — злобно сообщил Борька.

Я обиделась.

— Ты почему на звонки не отвечаешь?! — продолжал разоряться Жуков. — Звоню Наталье, а там ее муж на ушах стоит: приехал из командировки, в хате бедлам, окна разбиты, куча бутылок, соседи ахинею несут! Говорят, ты кого-то избила, потом вас обеих убить хотели, и вы с Натальей всю ночь бутылками из окна отстреливались! Звоню знакомому художнику, говорит: Соломон, Зинаида ваша и еще одна баба каких-то мужиков на пятачке избили, всех в милицию забрали! Когда вы все это успели? И, вообще, что происходит?

— Ничего не происходит, — огрызнулась я. — Просто я перепутала Наташкиного соседа с убийцей, потом к ней на второй этаж пытался влезть настоящий преступник, а потом какие-то типы захотели похитить Соломона. Вот и все.

— Весело живете! — отметил шатен.

— А это еще кто такой? — ткнула пальцем я в его сторону.

— А это, — вкрадчиво объяснил Жуков, — мой хороший знакомый из неких специфических структур, которого я попросил заняться частным расследованием, чтобы вычислить твои координаты!

— Можно подумать, что твои знакомые из «неких специфических структур» — сплошные альтруисты! Наверняка ему что-то от нас нужно! — фыркнула я.

— Во-первых, — вежливо произнес шатен, — меня зовут Игорь. Во-вторых, я, конечно же, не альтруист, просто нахожусь в отпуске и имею свободное время. А, в-третьих, меня, в некоторой степени, интересуют события, которые происходят в последнее время вокруг вашего маленького, но дружного коллектива. Поэтому я позвонил Жукову, которого давно знаю, и, как оказалось, вовремя: он бил копытами по поводу ваших похождений и собирался поднимать на ноги милицию. Надеюсь, мы с ним, как лица, заинтересованные в вашей безопасности, имеем право быть информированными о том, что же все-таки произошло? Если можно, изложите поподробнее, чтобы можно было выстроить логическую цепочку.

Он мне не понравился, и никаких подробностей я излагать не стала. За годы работы в журналистике мы с Жуковым вывели для себя железное правило: наиболее важной информацией не делиться ни с кем, а силовые структуры использовать в собственных интересах, подбрасывая им, по крайней мере, до поры, до времени, безобидную мелочевку. Если, конечно, это не сильно шло вразрез с Уголовным кодексом. Сейчас же шатен по имени Игорь явно пытался использовать меня в своих целях, о которых нам было ничего не известно. Перехватив Борькин взгляд, я сухо изложила основные события, выстроив «логическую цепочку» так, чтобы между событиями нельзя было проследить никакой связи. Шатен это понял. Вздохнув, он закрыл записную книжку, куда наносил какие-то знаки, попрощался со мной и попросил Жукова проводить его.

Я снова сделала несколько глотков из Борькиной кружки и задумалась. Что же происходит? Совершенно разные события переплелись вокруг нас самым причудливым образом. Ну, какое, к примеру, отношение имеют картины Алексея к этому скользкому Игорю? Или ко мне? Почему и кем за мной установлена слежка? И с какой целью тот придурок лез в Наташкину квартиру? Хотел убить меня? За что? Допустим, это маньяк, а я похожа на его маму, которая не позволяла ему в детстве есть варенье столовой ложкой. Так ведь проще и безопаснее подкараулить меня возле подъезда! Или он хотел меня похитить, как те амбалы — Соломона? Тогда как же он собирался транспортировать мою не хилую тушку со второго этажа? Да и машины под окнами не было, не собирался же этот идиот переть меня до самого города на руках!

Я крутила и так, и эдак, и всякий раз получалось три варианта.

Первый: кто-то пытался меня запугать. Вопрос: зачем? Второй, самый дикий: меня действительно хотели похитить, чтобы выведать какую-то информацию. За исключением транспортировки, случай был удобный, поскольку мы с Натальей, по мнению похитителя, спали после пьянки, и дополнительно усыпить нас не представляло никакого труда. Тогда опять возникает прежний мучительный вопрос: какой ценной информацией я владею, сама не подозревая об этом?

И третий вариант, на данный момент наиболее правдоподобный: я действительно владею какими-то сведениями, сосредоточенными в конкретном предмете. Поэтому меня просто хотели обокрасть, причем, незаметно, чтобы я обнаружила пропажу не сразу. В таком случае я могла бы подумать, что эту вещь просто потеряла. А теперь следовало понять, как она должна выглядеть, чтобы поместиться в сумке? Нить моих хитроумных размышлений прервал Жуков. Плюхнувшись в кресло и отобрав кружку с кофе, он устало спросил:

— Ну, что там у тебя в реальности произошло? И почему Иван словно ополоумел?

— Иван перенапрягся в поисках партнеров, — отмахнулась я, — и ничего страшного в Масюличах не случилось. Но прежде, чем начну исповедь, признайся, в каких отношениях ты с силовиком Игорем?

— Ориентация прежняя, — успокоил Жуков, — отношения деловые. Он свой интерес к нам ничем не объяснял, незачем и ему о наших делах знать.

— А я так и не поняла, в чем конкретно выражается его интерес?

— Я тоже не понял. Но, похоже, разноплановые события, с которыми каждый из нас столкнулся в последнее время, как-то странно связаны между собой. Игорь достаточно умен и не случайно задавал вразброс самые разные вопросы, которые касаются и твоих художников, и убийства в Вишневке, и даже Ромкиных бредовых публикаций о монстре. Более того, не поверишь, но его всерьез заинтересовала метаморфоза, приключившаяся с механизатором Спиридоном.

— Ты, наверное, тоже не поверишь, — сказала я, — но перед твоим приходом я как раз думала о «логической цепочке», в которую увязываются последние события. Точнее, только о цепочке, поскольку никакой логики во всем этом пока не вижу.

И, опуская детали, поведала Борьке в общих чертах о том, что произошло со мной за последние сутки. Он пару минут переваривал информацию, а затем внес в общий хаос и свою лепту. По его словам, Стася устроила по телефону скандал не от природной дури и склочности. После ее содержательного диалога с Лавриновичем Жукову позвонил Дирижабль и замирающим от ужаса голосом попросил меня связаться с ним, как только я появлюсь в редакции.

— Кого он боится больше Стаси? — рассуждал Борька. — Если бы речь шла о советских временах, я бы сказал: КГБ и райкома партии! Но сейчас его в неподдельную панику могут ввергнуть только учредители. Тем более, что и Стася несла о них что-то угрожающее. Значит, в общую цепочку добавляем еще одно звено.

— Ничего не понимаю! — призналась я. — Допустим, все звенья замыкаются на Алексее, но как они связаны между собой? Что общего между ним, Глебом Полтораниным и нашими учредителями?

— А, может быть, никак и не связаны, — серьезно сказал Жуков. — Представь: исчезает кинозвезда, к которой имеют отношение сотни различных людей: коллеги, поклонники, банкиры, стилисты и многие другие. Но это вовсе не означает, что все они звенья одной цепи и каждый каким-то образом замешан в пропаже.

— Ошибаешься, — заметила я, — большинство из них связаны с ней, а, значит, и между собой денежным интересом. Возможно, между ними даже возникает конкуренция, поскольку каждый заинтересован оттяпать большую сумму. Вопрос заключается в том, кому из них выгодно, чтобы она исчезла, а кому — нет? Стасевич не кинозвезда, а люди, о которых мы говорим, появились возле него только в последнее время. Но совершенно очевидно, что они хотят поиметь от художника выгоду. Вот только одну на всех или каждый преследует свой интерес? И в чем конкретно она заключается?

— А, знаешь, я ведь только сейчас оценил реальную пользу от силовых структур, — рассмеялся вдруг Жуков. — До сих пор мы рассматривали все события, как случайные, и лишь вопросы Игоря навели на мысль попробовать их соединить. Надо только

правильно это сделать. Я, к сожалению, планирую пару дней заниматься другими делами, так что головы поломать придется вам с Ромкой, который должен завтра приехать.

— А что это за срочные дела? — удивилась я.

— Звонил из Италии мой друг. Он разыскивает итальянского гражданина, потерявшегося на нашей территории.

— Что значит — потерявшегося?

— Поехал к нам по частному приглашению, но не вернулся в положенное время.

— Может, загулял?

— Не похоже. Через два дня в Лондоне важный симпозиум, и он должен там присутствовать.

— Ну, так нужно поинтересоваться у приглашающей стороны!

— В том-то и дело, что мой друг дозвонился до этой стороны, но там такую околесицу понесли! А после и вовсе отвечать на звонки перестали. Он, конечно, приедет сюда, но попозже. А пока просил меня собрать все возможные сведения. Необходимую информацию обещал сообщить завтра.

— И какова сфера деятельности пропавшего?

— Работает в каком-то крупном музее. Не уточнял, в каком именно.

— А, знаешь, Жуков, — задумчиво произнесла я, — ведь этот музейный работник тоже, кажется, вписывается в нашу схему.

И я рассказала Борьке об итальянском искусствоведе, который общался с Алексеем перед их общим исчезновением.

— А он тебе никого не напоминает? — поразмыслив, мрачно спросил Жуков. — Тебе не кажется, что пропавший искусствовед может оказаться убитым под Вишневкой иностранцем? В английском и немецком наш народ на слух ориентируется, — по фильмам и благодаря генетической памяти со времен войны, а вот итальянский или французский может и не признать.

— Господи, неужели мы сейчас почти раскрыли убийство?! — опешила я.

Убийство мы, конечно же, не раскрыли, так как не знали, кто и почему убил. Но зато, похоже, могли назвать имя жертвы и владели кое-какими сведениями, неизвестными следствию, а это уже немало. И перед нами замаячил вопрос: когда и в какой степени делиться своими догадками с силовыми структурами? И с какими именно?

Но эту дилемму решили быстро. С Игорем ссориться не хотелось, но итальянцем он не интересовался, поэтому предпочтение отдавалось ребятам, ведущим расследование. Таким образом, они автоматически подключались и к поискам Алексея. В отличие от Игоря, их не интересовали ни синие монстры, ни деревенские алкаши, так что об этом можно было умолчать. Оставались: Глеб Полторанин, нападение на Наташкину квартиру, неудавшееся похищение Соломона, исчезновение Федора, непонятная роль Дирижабля и учредителей журнала во всей этой истории. Но о похищении милиция знала, о нападении мы не заявляли, Федора сначала следовало поискать самим, а в воскрешение Полторанина вряд ли бы кто-нибудь поверил. Да и зачем он милиции сдался? Историю же с Дирижаблем и учредителями мы надеялись прояснить сами. В конце концов, речь шла о наших работодателях, поэтому мы имели к ней непосредственное отношение.

Теперь следовало решить, когда именно осчастливить стражей порядка? Затягивать было чревато, но почему, собственно, мы должны были сопоставить все обстоятельства убийства, и понять, кто жертва, именно сегодня? Мы вообще могли долго ни о чем не догадываться! Другое дело, что силовики, получив имя убитого, обязаны были и сами проявлять любезность по отношению к нам. То есть, попросту говоря, мы с полным правом и чистой совестью могли использовать их в своих профессиональных интересах. И эти профессиональные интересы требовали на один-два дня информацию придержать, так как следствие, используя административный ресурс, могло выйти на новые высоты и перекрыть кислород на важных для нас направлениях.

Я набрала номер сотового Дирижабля, но тот снова был недоступен. И тут позвонила Наталья.

— Приезжай, — коротко бросила она, — есть новости.

— А где супруг?

— Свалил в Питер, — раздраженно сообщила Наталья, — к той вумен, которую я коньяком поила. Да колбасы прихвати сыровяленой.

— Может, лучше лак для волос? — внесла я рацпредложение.

— Да не для самообороны, просто Пашка все продукты сожрал. Мы с Виталием тебя встретим. Купи еще сыра, кофе да фруктов каких-нибудь. Сообщи только, какой электричкой поедешь.

— В Масюличи еду, — пояснила я в ответ на вопросительный взгляд Борьки. — У Натальи новости для меня есть.

— Ну-ну, — скептически отреагировал Жуков, — только не вздумайте бутылки «коктейлем для Молотова» начинять, когда придется отстреливаться!

ХI

Я отоварилась в магазине, позвонила Наталье и сообщила о времени прибытия, но при выходе из метро встретила знакомую, заболталась и на электричку опоздала. Следующая отправлялась в Масюличи через час. Я пыталась связаться с Натальей, но она была вне зоны досягаемости сети, наверное, вместе с Виталием и Чипом спешила на станцию встречать меня. А путь шел через лесной массив.

Съев от расстройства мороженое, я пристроилась на скамейке и принялась рассеянно глазеть на пассажиров, сновавших по перрону. И снова почувствовала чей-то внимательный взгляд. Мне стало не по себе. Опять набрала номер сотового Натальи, но безуспешно. И тут меня охватило леденящее чувство потерянности и незащищенности. Это был момент истины, ломающий ложные стереотипы и ставящий ребром конкретный вопрос: а на фига мне все это нужно? Не успела я проявить малодушие и честно на него ответить, как подошла электричка, и пассажиры ринулись в вагоны, увлекая за собой и меня. И там, под влиянием самых разнообразных, внезапно нахлынувших эмоций, — от чувства локтя, до чувства плеча, спины и даже тяжеленного чемодана, я снова почувствовала себя нужной, уместной, полной моральных и физических сил.

Через две остановки стало свободнее: народ высыпал из вагона и устремился родимым грядкам с такой скоростью, словно те подвергались нашествию саранчи, и любое промедление грозило превратить их в пустыню. Я уселась у окна и рассеянно созерцала пейзаж.

Мир стелился зеленою лентой из елей вдоль летящих вагонов, и хрустальная сфера из тонких граней, которой я себя окружила, делила его на застывшие кадры.

Из колодца печальная женщина брала воду. Солнце тускло блестело на оцинкованном ведре, плечи женщины были опущены и неподвижны… Белый гусь, вытянув шею змеею, несся за босоногим ревущим мальчишкой… Парень флиртовал с рыжей девчонкой, пытаясь обнять ее, а она увертывалась и хохотала…

Электричка медленно преодолевала подъем. И, проплывая мимо крошечного магазина с милицейской машиной на приколе, плавно скользнула вдоль поляны в переплетении лучей и теней… А там, в абсолютной тишине, топтался, кружился и подпрыгивал, выделывая лихие коленца, мент. Я остолбенела! А мужик даже не глянул на поезд, будто пляшущий в лесу милиционер — так же нормально, как дятел на дереве. Он выплескивал в танце такое нечеловеческое напряжение, что воздух, казалось, дрожал и искрился… Это было то ли отчаянье, то ли невероятное счастье!

Может, у него умер друг? Или родился ребенок? Мне захотелось, чтобы второе. И, удаляясь, я унесла с собой тайну, которая долго будет меня тревожить. Но только меня, потому что никто никогда не поверит в танцующего посреди леса мента… Впрочем, Жуков, пожалуй, поверит. Затянется сигаретой, выдохнет дым и бросит лениво: «Ну, и что? Захотелось мужику расслабиться, так почему бы и не в лесу? И причем тут форма?» Борьку почти невозможно было вывести из себя. Последний раз он слегка занервничал, когда его знакомый растолковал, что мы с ним — люди ZERO.

Случилось это полгода назад.

…Я сидела в баре, потягивала коктейль и ждала Борьку. На улице было ветрено и морозно, и от мысли, что все хорошее когда-нибудь заканчивается, и придется выползать из уютного помещения, становилось тоскливо.

Жуков явился не один. Его сопровождал лохматый бородатый мужик с веселыми глазами и в немыслимых ковбойских сапогах. Мужика звали Эдик.

— Геолог, печник, экстрасенс и астролог, — представился он рокочущим басом и галантно поцеловал мне руку. От такого букета экзотических профессий я впала в легкий ступор.

Мужчины заказали коньяк, мы с печником сразу же перешли на ты, и потекла фантастическая беседа, которую я потом не раз вспоминала.

Эдик вначале рассказал, как надо класть печи. Это было его хобби, причем, хобби редкое, и поэтому оно плавно переродилось в профессию. Истинных мастеров «печкосложения» почти не осталось, и Эдик был нарасхват.

Затем он легко вырулил на минералогию, которая подтолкнула его к изучению астрологии. Геолог-печник рассказывал о камнях так, словно те были его любимыми родственниками: об их характере, рождении и взрослении, об их мудрости и скрытых возможностях, которые могут помочь людям. А еще о хранящемся в Мекке гигантском камне Кааба, что в переводе с арабского означает куб, к которому стекаются реки паломников-мусульман со всего света. Приводил выдержки из античных трудов Теофраста, Витрувия, Плиния старшего, а также младшего о чудесных свойствах камней, и о зависимости их от небесных светил.

Мы слушали, развесив уши.

А потом Эдик, как бы невзначай, взял мою кисть, повернул ладонь к свету, и зрачки у него сузились, как у кота.

— Так ты вдобавок и хиромант? — подначила я.

— А это логическое следствие моих увлечений, — спокойно пророкотал он и бережно опустил мою руку на стойку бара. — Давайте, друзья, пересядем за столик, и там пообщаемся.

Мы перебрались за освободившийся стол, и печник-экстрасенс томно спросил:

— Знаешь, как я познакомился с Жуковым?

Я отрицательно замотала головой, поскольку ничего не слыхала от Борьки о такой замечательной личности, как Эдик.

— Ехали в одной электричке, — пояснил тот, — сидели друг напротив друга, и я обратил внимание на его ладонь.

Эдик сделал приличный глоток и заглянул мне в глаза.

— Эге, — пробормотал он, — а все намного интереснее и сложнее, чем я думал.

Мне этот спектакль начинал надоедать: я не верила, что, владея целым спектром профессий, можно преуспеть хотя бы в одной. Вдобавок хотелось спать, и я прикидывала, стоит ли прогуляться до остановки троллейбуса или имеет смысл потратиться на такси.

— Ну, — грубо сказала я, — и что ты там увидел? Я имею в виду Борькину ладонь.

— То же, что и на твоей. То есть они не копируют друг друга, но кое в чем очень похожи, и это не может быть просто случайностью.

Эдик сосредоточенно подергал себя за ухо и добавил: — Похоже, я кое-что должен объяснить.

И поведал, что, в соответствии с его собственной концепцией, основанной на каких-то тайных старинных таблицах, 85 процентов человечества на протяжении жизни достигают своего максимального развития, а 15 оставшихся пребывают на уровне ZERO, типичными представителями которого являемся мы с Жуковым.

— Но ведь ZERO — это нуль? — не поняла я.

Эдик безмятежно кивнул.

Я допивала второй коктейль, и поэтому обиделась не на шутку:

— Никто никогда не обвинял меня в тупости!

И, поколебавшись, добавила:

— И Жукова тоже!

— Ты не поняла, — невозмутимо сказал Эдик, — нулевой уровень обозначает потенциал. То есть, это старт, на который остальные уже не способны.

— Что значит — уже?

— Ну, как тебе объяснить… Тебе сны цветные снятся?

— Всегда, — радостно подтвердила я.

— А еще странности есть?

— Навалом. Например, в детстве у меня был лунатизм. Я им страдала в полнолуние.

Жуков вздрогнул, поскольку эта часть моей жизни была ему неизвестна. А, может, из-за коньяка не врубился, и лунатизм вызвал у него ассоциации с вампиризмом.

— Но не в каждое, — успокоила я.

Эдик засмеялся.

— Ты лучше о хрустальном колпаке расскажи, — буркнул Жуков.

И я поняла, зачем он устроил эту встречу.

С некоторых пор Борьку стала беспокоить прострация, в которую я все чаще впадала. Он винил во всем хрустальную сферу, в наличии которой я ему как-то призналась. Мои уверения, что над ним маячит такой же шар, Борька отверг сразу. Меня это удивило, поскольку родные к подобным идеям относились спокойно, правда, возможно, они мне в детстве просто подыгрывали: ну, уродилось чадо с приветом, не топить же его, словно котенка! Но я решила, что Жуков, как типичный мужик, просто не распространяется о том, что считает своей слабостью и странностью. И сейчас, устроив «обряд экзорцизма», хочет на моем примере выяснить, сможет ли справиться с напастью самостоятельно? Выходит, Борька Эдику доверял, но, похоже, не ожидал, что тот вырулит на «нулевой уровень», к которому отнесет и его самого!

Я злорадно отметила это обстоятельство и опять обратилась в слух, поскольку обожала нетрадиционный подход к любому явлению, а печник-экстрасенс обещал превзойти все мои ожидания!

— Вы слыхали о древних цивилизациях? — продолжал вещать Эдик.

— Атлантида, Лемурия, — напрягла я извилины.

— Вот-вот, пять основных цивилизаций, которые назовет любой современный школьник, но сто лет назад и ранее наиболее продвинутая часть человечества копала намного глубже, надеясь выяснить свою родословную. И то, что нас дошло, — лишь малая толика тех знаний.

— Ну, хватит о зеленых человечках, — с досадой попросил Борька, — давайте вернемся к насущному.

— Э, нет, — покачал головой Эдик, в глазах которого сияла недоступная нам мудрость, — речь вовсе не о зеленых человечках, с помощью которых хотят отвлечь внимание общественности от истины. А то, что среди наших инопланетных предков были существа вроде дельфинов и драконов, обладающих невероятным интеллектом, — факт, не подлежащий сомнению, поскольку сведения об этом сохранились в древних источниках и в памяти многих народов.

— Каких еще драконов? Динозавров, что ли? Так у них мозг был с горошину, откуда в нем интеллекту взяться? — попыталась я образумить астролога, но тот пропустил мою реплику мимо ушей.

— Тут главное в том, — продолжал он, — чтобы пробудить память предков, хранящуюся у каждого в подсознании.

— И что тогда? — резонно спросила я.

— Не знаю, — честно признался Эдик, — но думаю, произойдет что-то невероятное: скажем, станет реальным мост между прошлым, настоящим и будущим, а, может, еще что-нибудь сверхъестественное! В любом случае, вы входите в «группу риска», с кем это может случиться. Остальным это просто не нужно, им и так хорошо. Но с хрустальной сферой нужно быть осторожнее: нельзя жить сразу в двух измерениях. Выдуманный мир так же опасен, как реальный, можно попасть в него и не вернуться.

— Мне это не грозит, — возразила я, — у меня профессия более, чем реальная.

— Всем это грозит. Ты отгораживаешься от мира прозрачной сферой, поскольку чувствуешь его опасность, и любой психолог стал бы копаться в твоем детстве, выясняя, что там тебя напугало!

— Это по Фрейду, что ли? — осведомился Борька.

— Фрейду — фрейдово, — сурово оборвал экстрасенс. — Тут речь о другом: Зинаида улавливает окружающие флюиды, и, ощущая опасность, старается от нее укрыться.

Он накрыл своей лапищей мою кисть и проникновенно сказал:

— Завязывай со стеклянными колпаками! Да, сквозь них мир кажется интересней, но поверь: если внимательно присмотреться к реалиям, в них окажется не меньше чудес, а, может, даже и больше!

— А можно ли самим напрячься, чтобы пробудить память предков и постичь то невероятное, о котором ты говорил?

— Можно, наверное, — нерешительно сказал Эдик, — только я не знаю, как это сделать. Да и никто, видимо, не знает. Так что надо ждать случая, а возникнет он или нет, — сказать трудно. По моим прогнозам, только пяти процентам из тех пятнадцати, которые я называл, везет. Но лишь единицы пытаются удачу использовать, да и то у них, чаще всего, ничего не выходит.

— Так чего ты нам головы морочишь? — вознегодовала я.

Эдик поднес бокал к глазам. Коньяк в нем поблескивал темным янтарем, связывая нас с древностью, когда смола теплыми каплями выступала на гигантских стволах, чтобы закаменеть и сохранить внутри тайну времени.

Эдик оторвал взгляд от сияющей жидкости.

— Все дело в ваших ладонях, — медленно произнес он. — Что-то должно случиться с вами скоро и одновременно. И это будет не рядовое событие, так что будьте внимательны. Вы не должны упустить свой шанс.

— А как нам отличить рядовое от не рядового? — не отставала я. — Дай подсказку!

— Видимо, это будет информация, — пожал экстрасенс плечами. — А откуда она придет… Запомните лишь одно: информация содержится и в самом огромном, и в самом малом, в общем, везде. Даже в огне и воздухе. Но эти стихии нам недоступны, в отличие от камней и воды, где закодировано и все, что было, и все, что будет.

Эдик зажмурил глаза, покачался на стуле и с каким-то тихим восторгом пробормотал:

— Представьте, какую энергию, и сколько всего непознанного хранит Кааба! А ведь есть, наверное, и другие такие кристаллы…

На этой загадочной ноте наш чудесный вечер окончился, мужики вызвали такси и доставили меня домой.

И под вой ветра за окном мне снился пестрый серпантин и порхающие в воздухе новогодние блестки, придававшие реальности оттенок чуда…

А спустя месяц я сломала ногу, потом Борька напоролся на гвоздь, и когда меня избавили от гипса, мы с ним представляли забавную парочку, хромая в унисон на правую ногу к неописуемой радости коллег и знакомых. Это и было, по нашему мнению, то самое событие, которое случилось почти одновременно, и о котором предупреждал Эдик. И единственная информация, которую нам удалось извлечь из него, гласила: нужно смотреть под ноги! Впрочем, возможно, мы просто чего-то не поняли.

А сферу я, на всякий случай, старалась использовать реже: мало ли чего! Лучше уж оставаться в реальности.

ХII

…В Масюличах меня никто не встретил. Это было логично, хотя и я надеялась, что мои друзья все-таки погуляют по окрестностям до прибытия следующей электрички.

Натальин мобильник по-прежнему не отвечал, и разумнее всего было влиться в пассажиропоток и в «конном строю» преодолеть поросший старыми соснами овраг. Но судьба мне опять подставила подножку, на этот раз — в виде узловатого корня, некстати вылезшего из-под земли. Озираясь по сторонам, я зацепилась за него каблуком и пропахала пару метров на животе. Попутчики, едва не сбитые с ног, с чувством меня обматерили, заботливые руки более отзывчивых граждан поставили на ноги, а какой-то сердобольный подросток даже вернулся назад и подобрал слетевшую туфлю. Пока я, кряхтя и поскуливая, зализывала раны, коллектив, сдружившийся на почве моего несчастья, оживленно кудахча, был уже далеко. Подозрительно оглядывая окрестности, я побрела вслед удалявшимся голосам.

Сзади послышался треск, словно кто-то, желавший остаться незамеченным, нечаянно наступил на сухую ветку. Похоже, история повторялась, но только в худшем варианте.

Я замерла. Преследователь замер тоже. Разглядеть его в сумраке теней от стволов было невозможно. И тогда я приняла единственно верное решение. Наполеон утверждал: лучшая защита — нападение, поэтому, плюнув на боль в ноге, и отбросив чувство страха, я в полном молчании ринулась назад! И едва не сбила с ног одуревшего от внезапности моего маневра старого знакомого — знатока Торы и Тернера.

Подобрав упавшую от столкновения шляпу и сдув с полей хвойные иголки, он недовольно буркнул:

— Ну, что же вы такая… непредсказуемая? Не надоело на людей кидаться?

Я разозлилась не на шутку и непочтительно осведомилась:

— А вам не надоело за мной шпионить и вынюхивать неизвестно что?

Его последняя фраза свидетельствовала, что он в курсе моей вчерашней стычки с Виталием. И мне это очень не понравилось. На альпиниста, пытавшегося влезть в Наташкину квартиру, он не тянул, значит, в его лице была представлена еще одна сторона, заинтересованная в какой-то информации, связанной с Алексеем. И я решила действовать напрямик.

— Послушайте, — сказала я, — вы, вроде, интеллигентный, солидный человек, а не какой-то там бандюган с отшибленными мозгами! Вам не кажется, что некоторое взаимопонимание принесло бы нам обоим гораздо больше пользы, чем тайная слежка и ложные выводы, основанные на ней?

— А почему — ложные? — сделал наивные глаза человечек.

— А потому, что правильных выводов даже я сделать не могу, — объяснила я.

Он хмыкнул:

— А с чего вы взяли, что вообще можете разобраться в ситуации?

Это было оскорбительно, но я сдержалась:

— А потому, что это вы за мной следите, а не я за вами. Значит, я уже владею информацией, которую вы пока еще только стремитесь раздобыть. И рано или поздно мы с друзьями во всем разберемся. Тем более, что к нам подключился и кое-кто из спецслужб.

Это сообщение вызвало реакцию, противоположную той, на которую я рассчитывала. Человечек разволновался и, слегка заикаясь, спросил:

— А оно вам надо? Вы что, не понимаете, что это может быть опасно для вас? У них же в этом деле свой интерес!

— А чем ваш интерес для нас лучше, чем их? — парировала я. — К ним можно хотя бы по старой дружбе за помощью обратиться, а от вас нам какой прок?

Человечек одобрительно кивнул: — Наконец-то вы правильно мыслите, мадам! Конечно, при наведении деловых связей нужно, прежде всего, думать о своей выгоде. Но к старой дружбе она не имеет ровным счетом никакого отношения. Особенно, если речь идет о тех силовых структурах, которые вы упомянули. Запомните, спецслужбы исходят из принципа целесообразности, а не дружеской привязанности, поэтому и делиться с вами информацией не станут. Это в лучшем случае, а в худшем — всякое может быть.

— А вы станете делиться?

— С какой стати? — фыркнул человечек. — Но я согласен заключить пакт о ненападении, о котором вы говорили. И это хотя бы немного сбережет ваши нервы.

— Но речь шла не о пакте, — возразила я, — имелся в виду договор о сотрудничестве.

— А что вы мне можете предложить? — прищурился собеседник.

— Но ведь вы знаете, что я владею информацией, за которой гоняются абсолютно все!

— Я этого не знаю, — заявил человечек. — Более того, не исключаю, что ваши преследователи лишь предполагают, что вы владеете нужной им информацией. Да ведь вы и сами не знаете, о чем речь, разве не так?

Мысль, несомненно, была свежей, и ее следовало хорошенько обдумать. «Но какова голова! — подумала я. — Было бы неплохо иметь ее на своей стороне!»

Человечек с интересом наблюдал за мной пару секунд, потом протянул руку и представился:

— Семен Львович! А о вас мне кое-что уже известно. Хорошо, я принимаю ваше предложение и раскрываю карты.

А карты Семена Львовича говорили о том, что у него есть любимая дочь, которая держит художественные галереи в США, Израиле и где-то в Европе. У нее чутье на таланты и поэтому она приобретает малоизвестные работы, которые приносят ей затем хорошую прибыль. Стасевич был именно из таких талантов.

— Предвижу ваш вопрос, — сказал Семен Львович в заключение, — и сразу же на него отвечаю: в похищении художника, а, тем более, в его возможной смерти мы не только не замешаны, но и не заинтересованы, поскольку это значительно повышает стоимость его полотен. А мы пока не приобрели ни одного.

— Поэтому вы и ходите за мной, чтобы выяснить, где картины, пока судьба Алексея неизвестна?

Семен Львович потупился.

— А какие именно его работы вас интересуют?

— Не имеет значения, — приложил руку к сердцу мой собеседник, — ибо все они — шедевры!

— Но Алексей пропал недавно, а вы даже не приценивались к его работам!

— Не делайте выводов на основании слов его коллег, они ведь могут и не знать всего! Кроме того, покупатель не я, а моя дочь, и она собиралась приехать и вести переговоры сама.

Это было похоже на правду. Но, заглянув в пионерские глаза Семена Львовича, я уловила там отблеск стали и поняла, что в рукаве у него спрятан не один козырь. Однако он был умен, а народная поговорка гласит: лучше с умным потерять, чем с дураком найти!

Словно прочтя мои мысли, Семен Львович заметил:

— Ваши преследователи — идиоты, поэтому опасайтесь их: сдуру да от страха можно всякого натворить! Это ж надо сообразить: лезть на второй этаж, чтобы на ночь жучок поставить! Кто же ночью разговаривает? Ночью нормальные люди спят!

И я еще раз восхитилась логикой Семена Львовича! Мысль о жучке изначально казалась настолько бредовой, что даже в головы к нам придти не могла, но сейчас, с чужой подачи, я поняла: резон в ней был. Правда, выводы мой собеседник сделал неверные: мы могли обсуждать наболевшее в любом состоянии и в любое время суток. Особенно за бутылкой вина или рюмкой коньяка. Значит, если идея верна, «идиоты» нашу психологию чувствуют намного лучше, чем умница Семен Львович.

Издали послышался собачий лай, знакомые голоса, и мой визави заторопился.

— Прощайте, — сказал он, — встретимся в городе. И учтите, пока что-то ищут у вас, вы, конечно же, находитесь в опасности, но одновременно и в выигрыше, даже если у вас этого нет.

И исчез за деревьями.

Пока я обдумывала загадочную фразу, из чащи выплыла долгожданная троица: Наталья и Виталий с Чипом.

— Ну, и где тебя носит? — закричала Наташка издали. — Мы уже и на станцию ходили, и возле дома ждали, а тебя все нет!

— Насчет встречи возле дома — остроумное решение, — пробормотала я, — особенно в свете текущих событий.

Компания подошла ближе и стала с недоумением разглядывать мою испачканную одежду и ссадины на коленях.

— Однако! — констатировал Виталий. — Похоже, вас одну и на метр отпускать опасно. Колбаса хоть цела? И где трупы врагов?

— На электричку пошли, — огрызнулась я.

Народ озадаченно переглянулся, и мы направились к дому.

Едва переступив порог, я заняла ванну и стала приводить себя в порядок, а Наталья с Виталием и Чипом принялись готовить ужин.

За столом, выпив по рюмке отличного коньяка, который принес летчик, компания выжидающе уставилась на меня. Но о чем я могла говорить при постороннем, пусть даже очень хорошем человеке? Посвящать его в нашу историю не было смысла, поскольку никакой роли в этом спектакле для него не отводилось. Поэтому, чувствуя себя совершенно по-свински, я поведала жалостливую историю о несчастном случае, и, немного поколебавшись, добавила пару слов о неожиданном знакомстве с любителем живописи. Довесок прозвучал как-то фальшиво, Виталий это почувствовал и сразу же замкнулся. Но не упомянуть Семена Львовича я не могла, поскольку летчик, скорее всего, видел, как я воркую с маленьким странным человечком в черном.

Обстановку разрядила Наталья, которая попросила Виталия рассказать о легендарном вертолете «черная акула». Тот начал нехотя, потом увлекся, перешел от «акулы» к «аллигатору», созданному на ее основе, потом к «барракуде». Рассказывал долго и интересно, намекая на новые совершенно секретные фантастические разработки.

Ужин пролетел незаметно, а перед чаем Чип попросился на прогулку и они с Виталием ушли.

Я сообщила Наталье о беседе с Семеном Львовичем и его предположениях. Она согласилась с ценителем живописи, что устанавливать ночью жучок и лезть для этого на второй этаж — совершенная глупость.

— Но, постой, — возразила я, — ведь неизвестным важны были именно наши последние разговоры, и, в сущности, они не ошиблись, поскольку мы действительно обсуждали здесь все произошедшие события. Пропустить эти ребята могли лишь застольный разговор, на котором присутствовал Виталий. Если бедолага, которого ты огрела цветком, решил, что мы уже спим, а иначе ему незачем было и лезть сюда, то он мог надеяться записать нашу беседу утром. И все последующие разговоры, которые, скорее всего, состоялись бы в ближайшие дни. Это вполне логично. А заодно у него ночью была возможность обшарить мою сумку.

И тут я осеклась. Господи, как же мне до сих пор не пришла в голову мысль осмотреть ее содержимое?! Тем более, что я относилась к той категории женщин, которая все свое носит с собой и редко производит ревизию своих сокровищ! Может, чья-то визитка, записка или номер телефона могли бы подсказать, что происходит?

Я побежала в прихожую за сумкой, схватила ее и вывалила содержимое на ковер. Увидев всю эту кучу барахла, Наталья присвистнула, но, покосившись в мою сторону, ничего не сказала. Я стала лихорадочно рыться в ней, потом, успокоившись, принялась перебирать каждую вещицу в отдельности.

— Но вот же! — вскричала Наталья, выхватывая у меня из-под носа флешку. — Ты оказалась права!

— Это моя, — сказала я, отбирая флешку, — но это вовсе не значит, что я не права.

Я вспомнила, что Алексей действительно передавал мне свои работы, в том числе, какие-то пейзажи для будущего фильма, записанные на флешку. И сделал это прилюдно, на Монпарнасе. Но потом я вернула ее, назначив встречу в Старом городе недалеко от мастерской Федора. И при этом никто не присутствовал. Так, может, преследователям нужна флешка Стасевича, и они считают, что она до сих пор у меня? Тогда понятен и смысл последней, загадочной фразы Семена Львовича: пока флешку будут искать у меня, у них нет никаких шансов. А мы выигрываем время для собственных поисков.

— Уф, — произнесла Наталья, — наконец-то сдвинулись с мертвой точки!

— Это еще не все, — сказала я, — похоже, мы переходим в наступление по нескольким направлениям!

И рассказала о личности убитого под Вишневкой.

А Наталья вдруг вспомнила, зачем пригласила меня, и позвонила обжоре Пашке.

Тот появился сразу же, словно ожидал под дверью. Запихав в рот кусок колбасы, протянул мне лист с текстом рекламы, который анализировал, и промычал что-то невнятное.

— Пока не наестся, толку не будет, — прокомментировала Наталья и пододвинула к нему тарелки.

Минут через десять, все подчистив, Пашка отвалился от стола, как пиявка. Слегка отдышавшись, он набрал воздуха в грудь и затрещал, жонглируя научными терминами.

— Стоп! — скомандовала я. — Ты хоть сам понимаешь, что говоришь? Излагай популярно, чтобы до нас тоже дошло.

И Пашка в доступной форме объяснил, что в тексте очевидны элементы НЛП, но они, как ни странно, не способны пробудить интерес к товарам, о которых идет речь. А к чему они должны пробудить интерес, непонятно, поскольку данная реклама является лишь небольшим фрагментом целой программы, имеющей определенную цель. И о цели этой можно будет судить лишь тогда, когда в наших руках окажутся все ее части.

— А программа должна использоваться в рекламных целях?

— Вряд ли, — покачал головой Пашка. — Я консультировался с одним умным аспирантом, тот удивился, спрашивал, где я текст взял, и просил достать остальное. Теть Зин, достанете, а?

— И что обещал за это? — поинтересовалась я, не обращая внимания на заискивающий тон. — Центнер мороженого?

— Ну, скажете! — оскорбился студент. — Можно подумать, что я такой корыстный! Он мне всего лишь обещал на зимней сессии автоматом зачет поставить.

— Не слабо! — констатировала я. — Ладно, постараюсь ради твоего зачета, но, с условием, что потом, когда мозаика сложится, ты предоставишь нам полный ее анализ.

И в предвкушении халявы обрадованный Пашка отправился восвояси, прихватив пакет с продуктами, приготовленный Натальей. В дверях он столкнулся с Виталием и Чипом.

— Девочки! — возбужденно закричал летчик с порога. — На дворе-то прелесть какая! Звезд насыпало на все небо, луна — как солнце, светло, тепло, вороны кричат, коты мяукают! Айда гулять, а потом чай пить станем!

Мы переглянулись, рассмеялись, и отправились слушать котов и любоваться звездами.

ХIII

Утром шел дождь. Я будить Наталью не стала, а выпила кофе и помчалась на электричку. В городе сразу же направилась в редакцию.

Дверь Борькиного кабинета снова была не заперта, атмосфера источала приторный заграничный дух, и это был явно не запах мужского парфюма. Вошел озабоченный Жуков. Поведя носом, он злобно уставился на меня.

— Боря, — сказала я ласково, — ты ориентацию таки поменял?

— Какую ориентацию! — негодующе взвыл Жуков. — Я этой гадостью уже полчаса дышу! Думал, чья-то диверсия, а, оказывается, ты резвишься! Ничего умнее придумать не могла? Лучше бы иприта напустила!

— Погоди, — прервала я. — Насчет получаса ты явно преувеличиваешь, — судя по натекшей с зонтика воде на полу, я появилась сразу же после твоего прихода. А, во-вторых, ты хочешь сказать, что не знаешь, чей это волнующий аромат?

Борька подошел и обнюхал меня.

— Точно, не твой, — констатировал он.

— А то ты не знаешь, что я люблю холодные и горькие запахи! — возмутилась я.

— Тогда чьи же это духи?

Вопрос не был праздным. Жуков только в последнее время начал терять бдительность и оставлять кабинет открытым. Обычно же он трепетно относился к неприкосновенности своей территории и терпеть не мог, если кто-то без его ведома нарушал целостность границ. Доступ открыт был только нам с Ромкой, да старушке-уборщице, но она пахнуть так не могла.

— А где второй стул?

— Точно, стул сперли, пока я курить ходил!

— А, может, кто-то заглянул, пока ты курил, никого не застал, да и не стал дожидаться? Или просто ошиблись дверью? — предположила я.

Это было реально, поскольку площади в здании арендовали различные офисы, и именно в это время по коридору начинал слоняться народ в поисках нужной конторы.

— И прихватили стул, чтобы отдыхать во время скитаний? — ядовито добавил Жуков.

Стул действительно в схему не вписывался, поскольку художественной ценности не имел, а трофеем возможного клептомана стать не мог в силу размеров и веса. Бриллианты мадам Петуховой в его утробе тоже исключались.

Лениво строя фантастические предположения, я ожидала, пока Борька приготовит ритуальный утренний кофе. Засыпав несколько ложек мокко в доисторический аппарат, Жуков вдруг застыл, разглядывая содержание банки. Послюнил палец, обмакнул в порошок, понюхал. Я с интересом наблюдала за его манипуляциями.

— Зинаида, — трагическим голосом, вопросил Борька, — ты опять сахар в кофе насыпала?!

Такой прецедент однажды имел место, поэтому основания для подозрений имелись. Но только не сейчас! Взглянув на меня, Жуков это понял и протянул банку. В темно-коричневой массе белели кристаллики, похожие на сахар. Я ковырнула ложкой поглубже, там вкраплений почти не было. Значит, не успели перемешать.

Мы, взрослые умные люди прекрасно понимали, что ничего хорошего подобные открытия не сулят. Пусть даже это не цианистый калий, а безобидный пурген. Подсыпая его, кто-то рассчитывал на определенную реакцию определенной группы людей в определенное время. Максимально группа могла состоять из Жукова, Шантера и меня, а минимально — из одного из нас. Время — утро нынешнего дня, а возможную реакцию следовало установить, определив состав порошка. Но для начала нужно было выяснить личность исполнителя, тем более, что препарат явно пургеном не был.

Жуков нахмурился, оглядел пространство, подошел к фикусу и заглянул за кадку: стул стоял там. А это означало одно: кто-то прятался за растением, причем, очень недолго, иначе бы его выдало мощное, непривычное для здешних широт амбре. Конечно же, это была женщина, причем, судя по духам, с большими претензиями и сомнительным вкусом. Скорее всего, даму застали врасплох, и она нырнула за фикус, услышав, как отворяется дверь. Но какой же мускулатурой должна обладать гостья, чтобы буквально за секунду впихнуть в закуток за фикусом тяжелый стул?! Вряд ли она позаботилась об этом заранее, видимо, просто «не вписалась во время», и поэтому поспешила исчезнуть при первой же возможности.

Но тут возникает вопрос, когда и как она проникла в кабинет? Перед визитом уборщицы, никогда не прибирающей за кадкой и отводящей на весь трудовой процесс не более десяти минут перед самым началом рабочего дня? Но постороннему в это время почти нереально беспрепятственно миновать охрану у входа. Да и работающего в здании человека, появившегося в такую рань, наверняка бы запомнили. Или она появилась с первым потоком трудового люда? Тогда в кабинете у Жукова дама оказалась сразу же после ухода уборщицы и перед появлением Борьки, а исчезла, когда он вышел покурить. Но между приходом Жукова и моим прошло от одной до двух минут, а это означало, что я бы встретила любительницу пряных ароматом в коридоре. Если только она не скрылась по дороге за дверью одного из редакционных кабинетов. Очевидно, что непрошеная гостья знала наши привычки, и воспользовалась ключом. Но на вахте постороннему человеку ключ дать не могли, значит, это был кто-то, имеющий доступ в редакцию.

Мы отнеслись к сложившейся ситуации так серьезно не потому, что страдали паранойей, просто наше славное прошлое хранило много эпизодов, связанных с возможной угрозой здоровью. Жуков после этого регулярно напоминал: «Если у тебя мания преследования, то это не значит, что за тобой не следят!»

Я решила не терять времени, и взяла след, ориентируясь на запах. Но в коридоре он смешался с таким мощным ароматом туалетного дезодоранта, что я поняла: уборщица наворовала слишком много бытовых химикатов и сейчас ее мучает совесть. Даже знаменитый Мухтар проиграл бы схватку с таким букетом и повесился бы.

Я вернулась в кабинет и в ответ на вопросительный взгляд Жукова лишь пожала плечами. Тот уже позвонил другу Игорю и маялся в ожидании доверенного лица, которому следовала передать кофе для анализа.

— Игорь очень оживился, — сказал он, — и мне показалось, что даже обрадовался.

— Ну, еще бы! — заметила я. — Тебе это не показалось, а еще больше его обрадовали бы наши конвульсии! Только не вздумай отдавать весь кофе, мало ли чего твой Игорь потом наврет! Поэтому лучше иметь и свой собственный образец. На всякий случай! Но как же все-таки эта Лукреция Борджиа сумела стул запихнуть за фикус?

С этими словами я подошла к нему и заглянула за кадку. Потрепала добродушное растение по стеблю, и оно в ответ радостно завиляло листьями.

— И почему Стася не оценила его замечательный характер? — задумчиво обратилась я к Жукову. И мы уставились друг на друга, потому что вдруг поняли: ну, конечно же, это была Стася! Кто еще, кроме нее, мог травить окружающих такими ядреными духами? И доступ к редакции у нее имелся, причем, больший, чем у всех остальных.

Я машинально провела пальцем по земле в кадке: она была влажной, но только с одной стороны.

— Может, она вину перед фикусом решила загладить?

На мое удивленное бормотание подошел Борька, тоже потрогал землю и саркастически заметил: — Ну, конечно, и теперь она каждое утро будет поливать его серной кислотой, а нас приучать к цианистому калию, чтобы устойчивый иммунитет выработался!

— Но вот что странно, — продолжала я, — с той стороны, где она сидела, земля почему-то сухая…

И тут до меня дошло! Я схватила ручку с Борькиного стола и начала лихорадочно тыкать ею в сухую землю. Жуков с изумлением наблюдал за моими манипуляциями.

Наконец ручка задела за какой-то твердый предмет. Я разгребла землю пальцами и извлекла наружу небольшую круглую штучку, похожую на пальчиковую батарейку, только с усиками.

— Это что? — почему-то шепотом спросил Борька.

Я приложила палец к губам и написала на календаре: «То ли жучок, то ли диктофон, нужно отдать Игорю, чтобы определил». Жуков кивнул. Лицо у него вытянулось. Он хотел что-то сказать, но в дверь постучали, и вошел молодой человек приятной, но неприметной наружности, в аккуратном, но неприметном костюме.

— Я от Игоря, — тихим, невыразительным голосом произнес он, осторожно прикрывая за собой дверь.

Жуков кивнул и протянул пакетик, куда успел отсыпать немного кофе. Посетитель удивленно взглянул на нас и спросил:

— Это все?

— Все, — соврала я, — остальное в унитаз выбросили.

— Видите ли, — тщательно подбирая слова, стал врать гость, — если у вас хоть что-то осталось, это может быть чревато: кто-то захочет использовать его, или реакция произойдет химическая… Мы ведь пока не знаем, что это за препарат. Лучше отдайте и остальное!

— Нету! — отрубила я, — все в унитаз смыли! Но у нас к вам еще одна просьба: установите, пожалуйста, что это за цацка?

Я приложила палец к губам и указала на батарейку с усиками, лежащую на столе.

Мне показалось, что шерсть на загривке у парня встопорщилась, а уши стали торчком. Он сделал охотничью стойку, подпрыгнул, схватил предмет, оглядел со всех сторон и на что-то нажал. Потом тихо спросил:

— Где взяли?

— Нашли, — нахально сказала я.

Но он так посмотрел на меня, что сразу же захотелось сознаться в своей давней дружбе с ЦРУ, МОССАД, МИ-6 и прочими сомнительными структурами. Пришлось рассказать правду. Но о предположениях по поводу Стаси мы все-таки умолчали.

— Интере-е-есно, — протянул гость, подозрительно оглядывая нас. — А больше у вас ничего нет?

Мы дружно затрясли головами.

— Ладно, смилостивился он. — Я передам все Игорю Павловичу, а он проинформирует вас о результатах.

Потом достал какую-то штуковину из дипломата, поводил ею по стенам и мебели и заключил:

— — Теперь можете говорить спокойно, все чисто, никаких подслушивающих и записывающих устройств больше нет.

— Даже тех, что устанавливает ваша контора? — вырвалось у меня.

Он бросил в мою сторону косой взгляд, но ничего не сказал, пожал Борьке руку и отбыл.

— Далеко пойдет, — констатировал Жуков, когда дверь за гостем закрылась.

— Но каков взгляд! — восхитилась я. — Как у василиска! Не зря, видно, говорят, что наши спецслужбы еще с советских времен работают над таким специфическим психотронным оружием, как убийственный взгляд!

— Шутишь! — не поверил Жуков.

— Если бы! Психотронное и геологическое оружие, вызывающее цунами и землетрясения — все это приметы недавнего прошлого, плавно переходящего в будущее. Только там они будут использоваться на более высоком уровне. Смертельный взгляд приходит на смену автомату Калашникова, — чем не тема для триллера?

Мои философские рассуждения прервал звонок Шантера. Борька поднял трубку и включил громкую связь. Шантер сообщил, что на танцплощадке найден еще один труп, судя по всему, принадлежащий художнику Алексею. Голос у него был усталый и какой-то безразличный.

— Рома, — озабоченно сказал Жуков, — может, появишься и все подробно расскажешь? Да и отдохнешь заодно?

— Нет, — наотрез отказался Шантер, — тут интересная информация намечается. Наоборот, было бы хорошо, если бы кто-нибудь из вас сюда приехал.

Мы обещали прибыть в Вишневку в ближайшие дни, после того, как завершим срочные дела в городе. Ромка не уточнял, что это за дела, только просил поторопиться. Отсутствие любопытства было несвойственно Шантеру, и мы поняли, что ехать действительно надо. А до этого следует сообщить следствию предполагаемое имя первого убитого. Может, наше молчание спровоцировало и второе убийство? От этой мысли стало не по себе. А еще мне было жаль Алексея, и очень хотелось, чтобы убитый оказался кем-то другим.

— Боря, прежде, чем звонить следователю Хоменкову, нужно съездить в мастерскую Федора, — твердо сказала я.

— Зачем? — удивился Жуков.

— Долго объяснять, там увидишь. Только вначале я должна повидать Лавриновича.

Лавринович, прихлебывая чай, лениво распекал за что-то корректоршу. Увидев меня, отпустил ее на волю и внимательно выслушал объяснения по поводу рекламного текста. Потом, немного подумав, сказал:

— Что ж, придется воспользоваться любезностью вашего знакомого психолога еще раз. А, может, и не один. Мне уже влетело за то, что не поставил рекламу в номер. А пока не пройдет первая реклама, не будет и последующих.

— Жаль, — вздохнула я. — Если бы сразу заполучить несколько рекламных блоков, то мозаика, в основном, сложилась бы, и можно было бы делать более определенные выводы.

— Я подумаю, как это осуществить, — закончил аудиенцию шеф. — Вы уже работаете на следующий номер?

— Конечно! — отрапортовала я.

— Свободны! — и Лавринович отпустил меня царственным жестом.

ХIV

Свою машину Жуков продал в приступе острого безденежья и сейчас пользовался потрепанным фордом соседа, отбывшего на заработки за границу.

— Излагай! — потребовал он, выруливая на улицу.

И я объяснила, что у Федора в мастерской тоже вчера поливали цветы, и это очень удивило Соломона. И если они политы только с одной стороны, то, возможно, с другой стороны в одном из вазонов спрятано то, что ищут мои преследователи.

Мы въехали в Старый город, и Жуков припарковался на небольшой площадке, окруженной старыми ивами. Со стороны дороги машину не было видно. Я набрала код на двери, и мы поднялись в мастерскую Федора. При виде райского сада в коридоре Борька ахнул от восторга. Я потрогала землю, она была влажной.

— И ты намерена все кадки исследовать? — поинтересовался он, окидывая критическим взглядом рукотворные джунгли.

— Зачем — все? — и я принялась внимательно рассматривать землю в них. Растения были аккуратно политы со всех сторон, и только в вазоне с неприметным деревцем, стоящем в углу, почва в одном месте оставалась сухой. Я осторожно исследовала ее ручкой и извлекла на свет пластиковый пакетик с флешкой.

— Здорово! — одобрительно изрек Жуков. — Все-таки не зря я доверяю твоим мозгам!

— Боря, — серьезно сказала я, — поскольку за мной установлена слежка, находку заберешь ты и посмотришь дома на компьютере. Подозреваю, что эту флешку я уже видела.

— Ты думаешь, за мной не следят?

— По крайней мере, не так откровенно. Да и отбиться тебе проще. А, самое главное, меня интересует твое независимое мнение. Может, заметишь что-то, на что я не обратила внимания.

Потом мы заглянули в мастерскую, где, судя по всему, со вчерашнего никто не появлялся. Жуков с любопытством осмотрел помещение, но было решено ни к чему не притрагиваться, и, вообще, в пустом здании не задерживаться. Появление второго трупа на танцплощадке под Вишневкой к оптимизму не располагало.

Выйдя на улицу, мы ничего подозрительного не заметили и решили все обсудить, а заодно и пообедать в маленьком уютном кафе неподалеку.

В интимном полумраке частного общепита плавали мелодии прошлого, а также запах отбивных и аромат хорошего кофе. Кроме нас там утоляли голод две разновозрастные пары, унылая девица в очках и бородатый старик интеллигентного вида. В общем, ничего, наводящего на тревожные мысли, замечено не было.

Мы съели по сочной отбивной, и пили кофе, анализируя случившееся. Регулярно поливать цветы, чтобы ни у кого не возникло желания искать в мокрой земле флешку, было умно. Но кто мог этим заниматься? Поручил ли Федор ухаживать за растениями другу или подруге, или делал это сам? Если первое, то доверенное лицо, посвященное в тайну, было вхоже в мастерские и визиты его не вызывали подозрений, а, значит, Соломон его должен знать. Если же второе, то Федора, выходит, никто не похищал. Скорее всего, он прятался. Но вряд ли ему удалось бы чуть ли не ежедневно пробираться в мастерскую и обратно незамеченным. Или художник предпринимал вылазки по ночам? Но это еще более рискованно. Ночью в Старом городе безлюдно, жилых домов рядом нет, и никто не услышал бы даже самых истошных воплей! Да и зачем нужно было держать флешку в засвеченном месте?

— Ладно, — сказал Борька, — сначала я просмотрю ее, а потом будем предметно разговаривать. И нужно срочно слить информацию о пропавшем итальянце Хоменкову. Ему придется связываться с моим другом из Палермо, так что я сам позвоню в управление из редакции. Только запиши координаты.

Я дала Жукову телефон следователя, а сама решила податься в библиотеку и поискать, на всякий случай, информацию о последних аукционах Сотбис. Меня интересовали живописные полотна современных художников и примерные цены на них.

— Да, — вспомнила я, — ты же обещал раздобыть сведения о предпринимателях, которые обосновались под Вишневкой?

— Ребята как ребята, — пожал плечами Жуков. — Из-за истории с убийством пребывают в трансе, поскольку поток отдыхающих резко сократился. Нет, они к этим делам никак не причастны.

— Ну, и ладно, — сказала я, — может, это к лучшему. По крайней мере, в случае чего, можно рассчитывать на их помощь. А завтра решим, когда к Ромке ехать. Тянуть нельзя.

— Тянуть нельзя, — согласился Борька, — а то он там совсем свихнется. Только, сама видишь, то одно, то другое непредвиденное обстоятельство…

Он замолчал, скользнул рассеянным взглядом по картинам на стенах… Лицо светилось сытостью и умиротворением. Обстановка располагала, я не выдержала и рассказала о милиционере, отплясывающем в лесу канкан. Жуков, приподняв брови, выслушал и пожал плечами:

— Ну, и что? Может, у мужика радость большая, не станет же он на площади танцевать!

Подумал мгновенье, прищурился и спросил:

— А ну-ка, давай, колись, что у тебя на уме, ты же не просто так о менте рассказала?

Реакция была точно такой, как я ожидала, и всплеска фантазии не стимулировала. И теперь до конца моих дней тайна пляшущего мента станет моим неразгаданным проклятьем. Впрочем, может, и не станет: действительно захотелось мужику поплясать среди хвой, что в этом такого?

Я тяжело вздохнула:

— Ты «Уральские сказы» Бажова в детстве читал?

Борька поперхнулся от неожиданности:

— Чего-о?

— Просто в одном из них говорилось про Огневушку-Поскакушку, то ли бабушку, то ли девушку, которая плясала там, где под землей залегает золото…

Жуков вытаращился на меня, помолчал минуту и тихо уточнил:

— Так ты думаешь, что и мент тоже…

Он откинулся на спинку стула и громко заржал. Народ стал на него оглядываться, но Борька не унимался. Слегка успокоившись, похлопал меня по руке:

— Я тебе саперную лопатку дам, покопаешься на досуге. Место хоть запомнила?

Потом покачал головой и уже серьезно добавил:

— Опять свой хрустальный шар примеряла? Сказал же тебе Эдуард, чтобы завязывала! Ладно, поднимайся, пора двигать!

Мы снова окунулись в солнечный день и направились к машине. Я бросила взгляд на здание, где находилась мастерская Федора и удивилась: на крыльце стоял крепкий мужчина, меньше всего походивший на художника. Заглядывая в бумажку, он нажал несколько кнопок, и дверь открылась. Придерживая ее ногой, парень вытащил сотовый, бросил пару фраз собеседнику и скрылся внутри. Возле дома стоял навороченный внедорожник. Жуков возился в машине и ничего не заметил. Потом подвез меня в библиотеку, а сам отправился дальше.

До вечера я сидела за компьютером, расширяя свой кругозор, но ничего дельного так и не нашла.

Домой возвращалась затемно. После бурных событий и двух ночевок у Натальи казалось, что я не была там целую вечность. И так захотелось сначала в теплую ванну, а потом — в родную, знакомую до малейшего бугорка постель! Я зашла в магазин, купила продуктов и, персонально для наглого вымогателя Вовчика — огромный шмат колбасы. Вот теперь-то, наконец, высплюсь!

Троллейбусную остановку от моего дома отделял лишь один квартал. Узкая улица была безлюдна, луна серебрила листья каштанов, синие тени путались под ногами, и в душе царило спокойствие. Но едва я коснулась двери подъезда, как чья-то рука швырнула меня о стену, и кто-то резко рванул за ремень сумку.

«Дождалась!» — почему-то мелькнуло в мозгу. Я намертво вцепилась в собственность, пытаясь изловчиться и лягнуть противника. Беда в том, что мое лицо было припечатано к стенке, и действовать приходилось наугад. Сокрушающий удар каблуком в голень заставил мерзавца взвыть, но тут что-то твердое уперлось под левую лопатку, и я обмякла. «Конец! — отпечаталось в сознании.

Вдруг хватка ослабла, и раздались странные звуки. Я обернулась. Здоровенная личность профессиональными ударами успокаивала моего врага. Тот упал, потом вскочил, попытался дать сдачи, снова упал и, видимо, осознав тщетность сопротивления, хромая, бросился наутек. Спаситель мой, не ожидая благодарности, тоже стал быстро удаляться. Но свет фонаря на мгновение осветил его лицо. Сомнений быть не могло.

— Глеб? — позвала я.

Мужчина споткнулся, постоял мгновение и направился ко мне.

— Какой Глеб? — спросил он глуховатым голосом. — Кто вам сказал? Я не Глеб.

— Не врите, — тихо сказала я. — Мне все известно.

— Вряд ли, — спокойно заметил Полторанин.

И, помолчав, добавил:

— Так, может быть, и вы представитесь?

— Ева, — маскируясь, назвала я первое имя, пришедшее в голову.

Глеб внимательно разглядывал меня и ожидал продолжения. Это нервировало.

— Брауновна, — зачем-то брякнула я, чтобы заполнить паузу.

Взгляд Полторанина стал диким, брови поползли вверх, и он, то ли хрюкнув, то ли икнув, по-военному развернулся и исчез. А я, радуясь своей находчивости, вскочила в подъезд и бросилась через две ступеньки наверх.

В квартире, слава Богу, все находилось на прежних местах, ничего не пропало, даже, более того, — меня ожидал сюрприз. Вальяжно раскинувшись на диване, цинично щурился на люстру кот Вовчик.

— Ты как сюда попал? — ошеломленно спросила я шепотом. Но кот не ответил, предоставив мне возможность решать эту загадку самой.

Спать не хотелось. Поужинав и накормив Вовчика, я отправилась в ванную, и там, расслабившись в ароматной пене, стала анализировать все, что произошло за день.

Во-первых, «погибший» Глеб Полторанин и томящийся под дождем у меня во дворе мужчина оказались одним и тем же лицом. И, похоже, мужик в рено, гонявшимся наперегонки с черным джипом, был все тем же загадочным Полтораниным. Бред какой-то! Я потрясла головой, хотя мысль о том, что я стала предметом его внимания, вызывала приятный трепет. Может, поэтому мой аналитический ум оказался бессилен сделать из этого рациональные выводы. Надо было начинать с другого конца, может, оттуда удастся выстроить логическую цепочку? Но в последних событиях было слишком много неувязок.

Первая. Если Стасе так важны наши разговоры, зачем она всыпала в кофе какую-то гадость? Из пакости? Вряд ли, она, конечно же, дура, но не до такой степени! Отравить нас Стася тоже не рискнула бы, поскольку охотилась за информацией, да и кишка у нее тонка, чтобы стать убийцей. Но получить максимум информации в кратчайшие сроки можно было лишь в том случае, если бы мы хотя бы в течение дня находились в кабинете Жукова. Значит, пурген или что-то подобное? Пусть и по-детски, но вполне логично, хотя в этом случае мы больше времени проводили бы не в кабинете, а в другом месте. Или это какой-то препарат, развязывающий язык? А почему бы и нет? И снабдили им Стасю, так же, как и подслушивающим устройством, те люди, которым нужна была флешка Стасевича. Кто они? Какие-то посторонние типы со своим интересом, предложившие ей хорошие деньги? Но не один умный человек не связался бы с женой нашего шефа. Остается единственный правдоподобный вариант: это учредители журнала, ради которых Стася готова на все. Но как вписать в общую схему рекламные тексты? И почему один и тот же прием использовался и при сокрытии жучка, и при хранении флешки? Случайное совпадение?

Я совершенно запуталась, но один, несомненно, верный вывод все-таки сделала: не считая Семена Львовича, в «деле Стасевича» участвуют, как минимум, еще две силы. Это подтверждает и ночное нападение: грабитель относился к одному лагерю, Полторанин, который ждал меня во дворе, — к другому. Если, конечно же, ограбление не было случайным, а Полторанин просто не проходил мимо. Но я в такие совпадения не верила.

Мои размышления прервал скрип двери. Я похолодела от ужаса: на пороге с Вовчиком на руках стоял Глеб Полторанин, а из-за его плеча выглядывал окровавленный Стасевич.

Я хотела закричать, но голос не слушался. Вдруг Полторанин швырнул кота в ванну, и меня с головой накрыл ледяной поток. Я попыталась вынырнуть, но руки скользили по краям ванны.

«Неужели ты думаешь, что кот здесь оказался случайно?» — издевательски спросил Глеб. Его голос едва проникал сквозь толщу воды.

Я открыла глаза. Ванна остыла, меня била дрожь.

Закутавшись в халат, я пошла в комнату, выдвинула ящик письменного стола и достала шкатулку. Беглого взгляда хватило, чтобы убедиться: флешки с безобидной информацией к будущей статье там нет. Осматривать замок не имело смысла, он запросто открывался отмычкой, а на оба замка запирать дверь обычно мне было лень. Подсушив волосы феном, я оделась, захватила фонарик и вызвала такси.

В Старом городе было пустынно. Возле художественных мастерских попросила удивленного водителя подождать, набрала код на двери и поднялась на второй этаж. Посветила фонариком: земля была перерыта во всех вазонах. Я с облегчением вздохнула. Мои предположения оказались верны: противник проиграл нам всего лишь несколько минут, и, похоже, не знал, где именно спрятана флешка. Просто решил осмотреть неохваченный квадрат. Значит, Стася тут не при чем. Но понял ли враг, что его опередили? Или решил, что здесь изначально ничего не было? В сущности, это не так уж и важно, охота на меня продолжится в любом случае.

Уже светало, когда я вернулась домой, и, задвинув щеколду на входной двери, завалилась спать под сладкое урчание Вовчика.

ХV

Проснулась я оттого, что кот плюхнулся на подушку сверху, скорее всего, с форточки, откуда пытался выбраться на свободу. На часах было семь утра. Я вскочила и набрала сотовый Жукова. Тот долго не отвечал, затем раздалось недовольное:

— Излагай!

— Боря, — сказала я, — срочно дуй в редакцию, чтобы оказаться там до прихода уборщицы.

— Зачем? — удивился Жуков.

— На всякий случай, чтобы Стася не успела проверить, как работает шпионская аппаратура.

— Ладно, — подумав, согласился Борька. — А когда ты объявишься?

— Я всего пару часов спала, нужно придти в себя.

— Неужто до утра в библиотеке сидела?

— Не смешно. Просто кое-что произошло ночью.

— Еще бы, — проворчал Жуков, — я бы удивился, если б ты хоть день прожила без приключений. А уж про ночь и говорить нечего!

После холодного душа и горячего кофе я поехала в редакцию, заперев дверь на два замка. Провожать меня вызвался Вовчик. Но любезность его испарилась при виде первой

же симпатичной кошачьей мордашки. Ловелас издал восторженный вопль и развратной походкой направился к томной даме незабываемого серого окраса.

В коридорах редакции царило безмолвие. Это означало, что будоражащий эмоции Дирижабль в коллективе не появлялся, и каждый спокойно занимался своим делом. Из кабинета Жукова струился аромат свежего кофе, устоять против которого было невозможно. Я распахнула дверь. Борька возился у кофейного агрегата, выдаивая очередную порцию божественного напитка. Я оттеснила его и подставила под желобок кружку. А затем уютно устроилась в кресле.

— Зинаида, — возмутился Жуков, — ты же только что завтракала! А эта старая калоша выдает не более кружки в час!

Он явно преувеличивал. Ни слова не говоря, я подошла к кофеварке, которая, кряхтя и вздыхая, отжалела порцию кофе и для Борьки. И сразу же позвонил силовик Игорь. Жуков взял трубку, долго слушал, бросил несколько фраз и повернулся ко мне.

— Погоди, — остановила я, — попробую угадать. Цацка, которую заложила под фикус Стася, в быту не используется, и это наводит на определенные размышления. А препарат, скорее всего, психотропного действия и умеет развязывать языки. Я права?

— Права, — кротко подтвердил Жуков. — Прослушка эта популярна в некоторых иностранных спецслужбах и при экономическом шпионаже, а отрава может привести к сердечному приступу, если только ее не дозировать. Вещество это широко используют бандиты при задушевных беседах. И, возможно, также спецслужбы, но об этом Игорь скромно умолчал.

Мне стало не по себе. Очевидно, что Стася плевала на дозировку. Она даже не потрудилась размешать зелье, поэтому страшно представить, что с нами могло бы случиться. И я подумала, что пора вводить в игру еще одного человека, который был бы в курсе редакционных дел. А это значит, что, в силу служебных обязанностей, он должен постоянно находиться на рабочем месте. Только в этом случае новый член нашей подпольной, группы сможет пролить некоторый свет на ситуацию или хотя бы просто помочь нам. И единственным человеком, подходящим для этой роли, был Лавринович. Во-первых, он отличался парадоксальным умом, во-вторых, мог контролировать посетителей редакции, а, в-третьих, многое знал из того, о чем мы и представления не имели. Я имею в виду истинную цель создания журнала, а также личностные характеристики учредителей. Ну, зачем, спрашивается, богатым людям вкладывать средства в странное издание, заполненное эзотерикой, оригинальными, но, по сути, не очень профессиональными материалами об искусстве, бредовым анализом исторических загадок, рассказами о фантастических, непризнанных изобретениях, сомнительных открытиях и так далее?

Жуков внимательно выслушал монолог и кивнул:

— Ты права, хуже не будет, а вдруг он и впрямь что-нибудь интересное знает? Тем более, что нас слишком мало, чтобы увязать воедино все концы.

И мы пошли к Лавриновичу. Тот, как выяснилось, нас уже ожидал.

— Прошу, господа, — гостеприимным жестом шеф указал на кокетливый диванчик у шкафа. — Чайку?

От чая мы отказались и, в свою очередь, посвятили его в основные события, произошедшие в последние дни.

Лавринович сходу внес ясность в один из вопросов:

— Фамилия Семена Львовича — Веллер. Его дочь действительно владеет художественными галереями и стремится выгодно приобрести хорошие работы неизвестных мастеров. Отец ей помогает. Полагаю, что любовь Веллера к искусству этим не ограничивается, он — лошадка темная, себе на уме, но на криминал не способен. Бояться его не стоит, но осторожность соблюдать следует.

Мы переглянулись. Начало впечатляло.

— Дальше! — потребовали мы хором. Но Лавринович вздохнул и, в целях экономии времени, предложил задавать конкретные вопросы.

— Субтильный блондин, раскатывающий в компании амбалов на черном джипе, — один из наших учредителей? — поинтересовалась я.

— По крайней мере, так мне сказал господин Канцлер, стоявший у истоков создания журнала.

— Но вы сомневаетесь?

— А у меня для этого есть основания. По моим наблюдениям, упомянутый вами блондин не владеет большими деньгами, хотя жаждет их, и готов ради презренного металла на многое. Но я не представляю, на какие средства он стал бы издавать журнал!

— Тогда какую роль он во всем этом играет?

— Полагаю, что за ним стоит настоящий учредитель, имени которого, видимо, не знает даже господин Канцлер. По своей наивности, он считает хозяином именно этого типа. Хотя, может быть, и догадывается об истине.

— А кто в документах указан? — вмешался Жуков.

— Я видел их только раз, притом, мельком. Там значится группа учредителей, в основном, зарубежных. Среди них и «блондин из джипа».

— Но вас что-то настораживает? — настаивал Борька.

— Господа, я в издательском деле стаю волков съел, а в журналистике — еще одну. Добавьте к этому жизненный опыт, феноменальную интуицию и поверьте: все это липа! Указанные в бумагах учредители — не более, чем фиктивные директора «Рогов и копыт»! За нашим журналом стоит не армия идиотов, а один, от силы, двое умных людей. И, поверьте, у них очень серьезные планы!

— Выявлять через журнал талантливых художников и скульпторов, чтобы скупать по дешевке их работы? — замирая от чувства вины, спросила я.

Лавринович расхохотался. А затем, промокнув платочком глаза, пояснил:

— Зинуля, если только я прав, то реально стоящие за нашим почтенным изданием люди, в состоянии купить ценнейшие произведения искусства, причем, в любых количествах и за любые деньги. А вот сомнительный тип, действующий от их имени, но в собственных интересах, способен сбивать цену любыми способами, даже криминальными.

— Вы хотите сказать, что в истории с художником истинные учредители не замешаны, и она полностью на совести подставных лиц? — уточнила я.

— Именно так, — важно кивнул Лавринович.

— А какое отношение ко всему этому имеет Стася? — поинтересовался Борька.

— Когда господин Канцлер собирался предложить мне должность в новом журнале, то пригласил для переговоров в свой загородный дом. Там присутствовали и некоторые учредители, указанные в документах. Люди, поверьте, непримечательные и в нашем деле не компетентные. Меня это крайне удивило, и я решил присмотреться к ним внимательнее. И после первой же порции шашлыков пришел к выводу, что главные в этой затее, конечно же, не они. А потом стал свидетелем светской болтовни нашего блондина по фамилии Куницын с женой шефа. Она отчаянно кокетничала, а он пел соловьем о замечательных перспективах нового журнала с господином Канцлером во главе на Западе.

Я разделяю ваше веселье по этому поводу, господа, но Стасе очень хочется в Европу! И Куницын понял это. Он настойчиво вдалбливал, что пока супруг будет заниматься основными обязанностями, она, со своей стороны, тоже может расчищать путь за рубеж. Поэтому он станет звонить ей и давать незначительные поручения, на которые не стоит отвлекать мужа. Куницын даже произнес фразу: «Вы станете моими глазами и ушами в редакции!» И поцеловал госпоже Канцлер руку. Полагаю, что это было самым важным событием в ее жизни. Она растаяла, согласилась стать эмиссаром Куницына и даже нежно назвала его «мучача».

— Как? Как? — не понял Жуков.

— Она имела в виду — мачо.

Борька хрюкнул, а я представила Стасю в ядовитом облаке духов, рыбьи глаза хилого «мучачи» и грустно подумала: есть же на свете счастливцы, которым так мало надо! Но важно было другое: Лавринович действительно добавил к мозаике несколько фрагментов, однако общая картина все еще не складывалась.

— Анатолий Сергеевич, — сказала я, — а причем здесь рекламные тексты? Это тоже придумал Куницын? Но для чего?!

— А вот в этой истории, полагаю, он играет роль пешки. Это придумка очень умного человека! — и Лавринович от удовольствия потер руки. — Кто, в основном, читает наш журнал? Подростки, домохозяйки, изобретатели-самоучки, исследователи паранормальных явлений, то есть, люди с богатым воображением и не очень устойчивой

психикой. Заглядывает в него и серьезный народ, который любит на досуге проверить свою сообразительность, разгадывая очередную головоломку. Тираж журнала достигает 15 тысячи экземпляров. А теперь представьте, что через наше издание 15 тысяч человек программируются, неважно на что. Не на всех специфические тексты подействуют, кто-то пропустит их, но не следует забывать, что один экземпляр обычно читают несколько человек. Так что, не исключено, что тысячи граждан окажутся все-таки запрограммированными.

— Простите, но это уже из области фантастики! — вскричал Борька. — Кому и зачем это нужно?

— Не знаю, — Лавринович пожал плечами. — Но только после серии материалов о достоинствах нового крема для лица в редакцию в течение трех дней поступило несколько сотен звонков о полтергейсте. А после публикации рекламы шерстяных носков нам оборвали телефоны граждане, похищавшиеся пришельцами. Заметьте, они не писали письма, не использовали Интернет, чтобы поделиться информацией, а сразу же бросались к телефонам. Значит, реакция их была спонтанной. И кто знает, что осталось у них в головах, и не сработает ли спусковой крючок при каком-то новом сигнале, посланном

через наш журнал?

Мы с Димкой переглянулись: меньше всего можно было предположить, что нечто подобное может происходить в нашем журнале! Хотя почему бы и нет? Во-первых, домохозяйки — это самая многочисленная аудитория с незагруженными мозгами, и поэтому она наиболее восприимчива: не зря же именно для дам, занятых домашними хлопотами снимают мелодраматические сериалы… А, во-вторых, если речь пойдет о каких-то противоправных действиях, то вряд ли в них заподозрят, скажем, образцовую жену и мать троих детей! Плюс — не надо забывать о влиянии, которое она оказывает на остальных членов семьи…

— Некоторые американские специалисты в недалеком прошлом утверждали, что к 2015 году три миллиарда жителей Земли окажутся лишними, то есть жизненное пространство и природные ресурсы на них не рассчитаны, — продолжал шеф. — Разработанным в секретных лабораториях вирусам СПИДа и атипичной пневмонии серьезно проредить человеческие ряды не удалось, так почему бы, скажем, не подтолкнуть наименее ценных и наиболее нервных представителей нашего вида к суициду? Чем не естественный отбор? И никаких последствий для всех остальных! Кстати, недавно СМИ сообщили, как молодой веселый парень зашел в магазин, сделал покупки, но по дороге к выходу увидел огромный нож на хлебном прилавке, неожиданно схватил его, несколько раз ударил себя в живот и умер.

— Господи, о чем это вы? — растерянно спросила я. — Нельзя же, в самом деле, предполагать…

— Надеюсь, вам доводилось читать о «культурной революции» в Китае? — вежливо перебил Лавринович. — Явление странное по своей внезапности. Я знаю о нем не более остальных и могу лишь на расстоянии, причем, спустя много времени говорить о своих соображениях по этому поводу. Допустим, диктатура осознала бесперспективность своего политического курса, и, дабы выиграть время, решила уничтожить представляющий угрозу мыслящий слой руками молодежи, которая является для режима еще большей угрозой. А заодно и уменьшить народонаселение страны. Не кажется ли вам странным, что в стране, где традиционно чтут старших по возрасту и по должности, образованные молодые люди без всякого реального повода начинают вдруг зверски убивать своих родителей? Их быстро повязывают кровью, а после и вовсе вычеркивают из активной жизни страны.

Почему же молодежь внезапно перестала думать и полностью оказалась во власти одного-единственного человека? Вряд ли это можно объяснить каким-то специфическим азиатским менталитетом, а Мао, в отличие от многих диктаторов особой

харизмой не отличался. Да и по своей территории Китай — не Куба, и охмурить население там гораздо сложнее. Отчего же это произошло? А, может быть, бессмысленные, на

первый взгляд, дацзыбао, программировали психологически неустойчивых юношей и девушек? И коллективные чтения этих «мантр» были не столь смешны, сколь страшны?

Теперь, надеюсь, вы понимаете, почему меня насторожили очередные рекламные тексты, спущенные «сверху»? А вдруг это первые, пробные шаги?

Мы ошеломленно молчали. Информация Лавриновича была настолько неожиданной, что понадобилось время переварить ее. Шеф потягивал чай и забавлялся нашей растерянностью. Мы слыхали о психах, названивающих в отдел писем, но даже не предполагали, насколько все было серьезно. Выходит, Лавринович не афишировал свои подозрения, поскольку все это время ждал их подтверждения? Ну, хитрец, ну, умница! Вдоволь насладившись нашей реакцией, шеф выдал еще одну новость:

— Вы-то сами хоть знаете, как попали сюда?

— Дирижабль пригласил, — хмуро сказала я. Но Лавринович, видимо, решил нас вконец уничтожить.

— А вот и нет! — радостно заявил он. — Я сам был свидетелем, как один из учредителей предложил ваши кандидатуры господину Канцлеру.

— Тоже на шашлыках? — мрачно осведомился Борька. Лавринович, похоже, и его задавил своим мощным мыслительным процессом.

— На шашлыках, на шашлыках! — закивал шеф, наслаждаясь произведенным эффектом.

— А Ромка?

— Про Шантера не слышал, — сразу поскучнел Лавринович.

В дверь постучали, в кабинет просунулась голова секретарши и объявила: — Анатолий Сергеевич, к вам пришли!

— Ну, что ж, вроде, я рассказал все, что знаю. Держите меня в курсе и будьте осторожны!

— Да, — вспомнила я. — А что с Канцлером?

— Медвежья болезнь, — ухмыльнулся Лавринович. — За него Стася функционирует. Правда, мы с ней пока не сработались.

— Еще бы, — пробормотал Борька. — Но позвольте задать последний вопрос: зачем вы все-таки согласились пойти сюда? Вы же единственный человек из всего коллектива, кто с самого начала знал сомнительную информацию о журнале?

— Простите, господа, — цинично заявил Лавринович, — но я не Христос, а прагматик, алчущий, денег, так же, как и вы. А платить здесь планировалось хорошо, даже очень. Все проблемы с выдачей зарплаты происходили исключительно по вине Канцлера и Куницына, и мне пришлось им на это указать. Уголовный кодекс я чту, нравственные ценности — по мере возможности, но этого вполне достаточно, чтобы не позволять использовать журнал в аморальных целях. Надеюсь, вы удовлетворены?

Мы раскланялись, чуть не сшибли в дверях джентльмена, пропитанного запахом коньяка, ощутили на спинах любопытный взгляд секретарши и заспешили в кабинет Жукова. Надо было перевести дух.

ХVI

Жуков вновь запустил свой кофейный раритет, а я стала думать, нервно барабаня пальцами по столу. После минуты гробового молчания Борька подал первую реплику:

— Как тебе история с Китаем?

— Да уж! — выразительно сказала я и, подумав, предположила: — А вдруг в ней есть резон?

— Трудно сказать! — пожал плечами Жуков. — Я не знаком с НЛП, но знахарки, насколько известно, обладают определенными способностями, да и произносят свои заклинания вслух. На то оно и лингвистическое программирование!

— Во-первых, они не орут, а шепчут, да так, что и разобрать невозможно, во-вторых, мысль тоже беззвучно проговаривается и обладает не меньшей силой, чем произнесенные слова, в-третьих, никто из нас не знает всей правды о своих способностях. А, в-четвертых, хунвэйбины читали свои дацзыбао коллективно, вслух, в течение нескольких часов, а это не что иное, как самогипноз. И кто, кстати, сказал, что написанное слово обладает меньшей силой, чем произнесенное? Впрочем, я не психолог. Но, по-моему, такая длительная массированная атака СМИ, растянутая почти на столетие, как у нас, могла жестко запрограммировать общественное сознание и без привлечения всяких специальных психологических программ. А если бы добавить туда науки, то наше сознание мутировало бы на генетическом уровне и потомство, появляясь на свет, вместо криков «у-а» издавало бы первые строки Интернационала.

— Да Бог с ними, и с китайцами, и с Интернационалом, — поморщился Борька, разливая по кружкам кофе. — Но с чего ты взяла, что советская периодика не готовилась по рецепту спецслужб? Результаты исследований секретных лабораторий, насколько я знаю, широко обкатывались на населении. Всем известно, что информация, поданная определенным образом, вызывает у читателей запрограммированную реакцию, и это, конечно же, использовалось, и впредь будет использоваться. А электронные СМИ открыли новые возможности, недаром еще Геббельс планировал вставлять кодирующую картинку во время телепередач. Да вспомни хотя бы пресловутый 25-й кадр! Пусть его реальность хоть тысячу раз отрицают, но он есть, — я об этом читал в серьезной литературе!

— Ну, да, — пробормотала я, — как суслик!

— Какой еще суслик? — подозрительно покосился на меня Жуков, дуя на кофе.

— Ну, в «ДМБ», помнишь: «Ты суслика видишь?» «Нет». «И я не вижу. А он есть». Самая глубокая философская мысль из всех, которые я встречала.

Борька хрюкнул и едва не опрокинул на себя кружку. Аккуратно поставил ее подальше, вытер платком свитер и поднял укоризненный взор на меня:

— Ну, вот, чуть стильную вещь не испортил, — подарок знакомой женщины, между прочим! Однако скажи, что ты думаешь по поводу конкретной информации, слитой Лавриновичем?

А думала я вот что: Лавринович ввел в игру некоего неведомого нам реального «учредителя» и сразу же конкретизировал две силы, участвующие в «деле Алексея». Как ни странно, но одной из них, похоже, является тот самый «учредитель», а второй — его представитель Куницын, и каждый преследует свой интерес. Загадочного Веллера можно в расчет не брать, его действия нас пока не касаются.

— То есть, ты не согласна с шефом, что упомянутый «учредитель» в «деле Алексея» не замешан? — уточнил Жуков.

— Сам прикинь: допустим, какой-то невероятно богатый человек с какой-то неведомой нам целью решает кодировать наиболее управляемую психологически часть населения с помощью публикаций в нашем журнале. Возможно, это лишь пробный вариант, и он, по результатам эксперимента, собирается открыть целую сеть аналогичных изданий. Ну, маньяк, что с него возьмешь? Но причем здесь мы с тобой? Почему выбрали именно нас? Мы-то предполагали, что Дирижабль случайно предложил нам работу, на самом же деле нас вычислили! А чем занимались мы в последнее время? Журналистскими расследованиями, паранормальными явлениями, анализом странных событий и поиском новых имен в сфере искусства и науки. Рекламных текстов никто не писал, хотя использовать их для кодирования, видимо, умно. Да и за что предполагалось нам хорошо платить? За полеты фантазии? Вот и делай из всего этого выводы.

— Да я уже сделал, — отозвался Борька. — Лавринович, конечно же, ценные сведения подкинул, но его заключения, к сожалению, брать за основу нельзя. В силу врожденного нарциссизма, он свою точку зрения менять не станет, даже если она неверна. А механизм подбора кадров и потенциальная зарплата действительно ставят ее под сомнение, тут ты права! Вернее, я считаю, что его выводы не то, чтобы неверны, а, скорее, неполны, и олигарх, конечно же, заинтересован в приобретении картин Стасевича, но не только из-за их художественной ценности или выгодного помещения капитала, но и по какой-то другой причине. Возможно, и картины ему нужны лишь определенные.

— Кстати, ты флешку смотрел?

— Смотрел, ничего необычного не обнаружил.

Зачирикал птичьим голосом сотовый, и я взяла трубку.

— Але, — тихо произнес хриплый голос, — Зинаида?

— Да, — удивленно сказала я, — а вы кто?

— Это Федор, — раздалось в трубке, и у меня сердце подскочило от радости. Я сразу же заорала:

— Ты где?!

— Да не кричи так, — сварливо отозвался художник, — и слушай внимательно. Можешь быть в пригороде к трем часам?

— Могу, — не задумываясь, выпалила я.

— Тогда приезжай на Садовую, 8, только без «хвоста», да захвати прабабкин ручник. Условный стук: два коротких, три длинных, два коротких.

И отключился. Я сразу же перезвонила, но абонент был уже «вне зоны действия сети». Жуков выслушал пересказ беседы и сообщил, что поедет со мной.

— Боря, — попросила я, — оставайся в редакции на связи, а я поеду с Натальей. Так будет лучше. Разговор предстоит интересный, тем более, что и Соломон, видимо, где-то там обретается. Не случайно Федор ручник попросил привезти.

— Какой еще ручник? — удивился Жуков.

Я достала из сумки старое вышитое полотенце, обладающее мистической силой. Борька повертел его, потряс и даже зачем-то понюхал. Затем разложил на столе, достал из ящика фотоаппарат и сделал несколько снимков. Я с любопытством наблюдала за его манипуляциями. Особое внимание Жукова привлек необычный синий орнамент по краям.

— Пожалуй, еще раз посмотрю флешку, — сообщил он, пряча камеру. Я удивленно покосилась на него, но расспрашивать не стала, времени не было. Позвонила Наталье. Та изнывала от безделья и сразу же согласилась составить компанию. Договорились так: чтобы попасть на Садовую, она выходит из электрички на две остановки раньше и подъезжает, как можно ближе к нужному дому на автобусе. Я беру такси и останавливаюсь от него за пару кварталов. Созваниваемся. Одна из нас идет к дому, вторая наблюдает, нет ли слежки. Затем на полпути меняемся ролями и достигаем намеченной географической точки поодиночке. В процессе возможны варианты.

Борька с интересом прислушался к разговору, и, качая головой, заметил

— Не забудь только пароль для встречи с Натальей, а то еще пристрелит сгоряча!

Я показала ему язык и отправилась ловить такси. Прогулочным шагом прошлась по улице, полюбовалась куцым диванчиком в витрине мебельного салона, заглянула в парикмахерскую и перед самой стоянкой вскочила в подрулившую к стойлу машину. На месте оказалась, примерно, через час.

А за десять минут до этого Наталья сообщила, что уже прибыла и ведет наблюдение за улицей Садовой через окно магазина, созерцая для маскировки куриные ножки на прилавке. Ничего подозрительного ей обнаружить не удалось, поэтому договорились так: я покидаю такси метров за сто до цели, не торопясь, продвигаюсь к дому №8 и вхожу в него. Наталья бдит и, спустя пять минут, присоединяется ко мне.

Садовая оказалась уютной зеленой улочкой в частном секторе, который все агрессивнее подминали под себя негармоничные многоэтажки. Дому №8 удалось уцелеть, и он нежился в тени яблонь за высоким дощатым забором. Метрах в десяти располагалась автобусная остановка, а напротив, через дорогу, блестел витринами магазин с куриными ножками, откуда вела наблюдение Наталья.

Калитка оказалась незапертой. Я прошла по асфальтированной дорожке, поднялась на крыльцо и постучала условным стуком. Качнулась занавеска на окне, дверь распахнулась, и на пороге возник Соломон с надкушенным яблоком в руке. Его израненную голову украшал тюрбан из яркого шелка. Художник улыбнулся и жестом пригласил в дом, где терпко пахло яблоками и домашним вином.

За столом с натюрмортом из овощей, фруктов и бутылок восседали Федор и незнакомый веснушчатый парень. Они были слегка навеселе. При моем появлении оба встали и расшаркались. «Федина школа!» — с удовольствием подумала я. При всей своей желчности и язвительности Федор был истинным джентльменом.

Меня пригласили к застолью, но в этот миг снова раздался условный стук. Народ с недоумением воззрился на меня.

— Это Наталья, — пояснила я, — за улицей наблюдала.

Мужики одобрительно закивали, и Соломон отпер дверь.

Потом мы сели за стол и под удивительно вкусное вино принялись обсуждать текущие события.

Выяснилось, что флешку Федору Алексей передал сам и наказал беречь пуще зеницы ока. Федор ее не смотрел. Убедившись, что в мастерской кто-то побывал, он сразу же свил гнездо на Садовой, где жили дед и бабка его почитателя и подмастерья Сани. Старики гостили у многочисленной родни, поэтому к Федору перекочевал и Соломон, родственники которого заподозрили, что тот ограбил банк.

Флешку в вазоне спрятал сам Федор, а цветы в мастерской поливал веснушчатый Саня, которому даны были соответствующие инструкции. Через некоторое время предполагалось ее перепрятать, но сначала следовало убедиться, что за парнем не следят. И если бы не наша с Борькой оперативность, флешка оказалась бы в чужих руках. В общем, все понемногу становилось на свои места, но главный сюрприз был еще впереди.

— Ты принесла ручник? — вдруг вспомнил Федор.

Я вынула из сумки завернутое полотенце, и жестом фокусника художник расстелил его на диване. Затем подошел к шкафу, достал из-за него несколько картин и молча расставил возле стены, так, чтобы на них падал свет. Я потрясенно молчала. В полотнах чувствовалась кисть Стасевича, но он никогда не выставлял эти работы на Монпарнасе. Они были явно не из его репертуара.

Под знакомой серебристой дымкой краски светились почему-то непривычно ярко, но, самое главное, необычными для Стасевича были сюжеты. На одной картине в розовом сиянии рассвета голубовато мерцала огромная глыба на берегу озера, испещренная странными знаками. Камень казался полупрозрачным. Склонив голову и сложив перед собой ладони, словно дзюдоист перед схваткой, перед ним стоял высокий стройный старик в странном белом хитоне. Вверх к камню по тропинке тянулась небольшая вереница людей в таких же одеяниях.

На другой картине царили сумерки, и в них, как на полотнах Куинджи, таинственно светился тот же синий камень. Тусклой золотой вязью вились по нему загадочные рисунки и знаки…

Третье полотно изображало ночь, но в темноте, как ни странно, предметы проступали с необычайной четкостью. И снова — то же свечение, и тот же, излучающий какую-то неземную энергию здоровенный валун. И рисунки, словно выведенные золотой краской, и синий силуэт длинного существа, похожего на дракона и стоящего почему-то на задних лапах. Удивительно, но в сумраке угадывалось почти человеческое печальное выражение его глаз.

Были еще несколько картин. И на всех главным героем была синяя глыба, изображенная в разное время суток и в разные поры года. Я пригляделась: некоторые рисунки на ней напоминали стилизованные изображения дракона. Перевела взгляд на ручник, расстеленный на диване: в синем орнаменте угадывались те же контуры. Я была ошеломлена. Взглянула на Наталью и поняла, что в подобном состоянии мне ее видеть еще не приходилось.

Хозяева молча наслаждались произведенным эффектом. И мне стало ясно, почему Жуков так возбудился при виде ручника и решил снова просмотреть флешку. На флешке были пейзажи с этим же камнем в разных ракурсах, на который я просто не обратила внимания. Так вот, значит, за чем охотились незнакомцы! Информация с флешки, причудливо трансформируясь в подсознании художника, на полотнах превращалась в образ, тайна становилась явной и требовала разгадки. То есть, для того, чтобы понять зашифрованное послание, кроме флешки, нужны были еще и картины Алексея!

Я сосредоточилась на одном из полотен, и оно стало втягивать в себя, как компьютерная игра. Реальность теряла очертания, кружилась голова, изображения принимали объем и начинали двигаться…

Кто-то резко рванул меня за плечо, и я очнулась. Художники внимательно наблюдали за мной. Наталья с одуревшим видом сидела на диване и часто дышала.

— Подействовало! — торжествующе заключил Саня.

— Что это было? — заикаясь, спросила я.

— Великая магия искусства! — хмыкнул Федор и набросил на картины простынь. — Поэтому Алексей их на Мопарнасе и не выставлял.

— Искусства или странного валуна? — медленно ворочая языком, уточнила Наталья.

— Да кто ж его знает! — пожал плечами Федор. — Если телеэкран усиливает восприятие информации в десятки раз, то почему картина не может обладать теми же свойствами?

— Телевидение, вроде, энергию множит, — вяло заметила я.

— А что такое, по-твоему, энергия? — удивился Федор. — Это же информация, содержащаяся в воде, слове, свете. Позитивную, созидающую информацию мы почему-то называем положительной энергией, а негативную — наоборот. Но нет энергии, как таковой, есть только информация, зашифрованная во всяком предмете и существе, во

всяком виде материи! И она первична. Нужно только подобрать код в каждом отдельном случае, чтобы считать ее. Некоторые умеют это делать. Но если бы удалось создать универсальный дешифратор, то человек, владеющий им, стал бы властителем мира!

— Интересно, — вмешалась Наталья, — а какая же энергия, пардон, информация зашифрована в этой картине, положительная или отрицательная?

— Да кто ж ее знает? — пожал плечами Федор. — Судя по картине, камню молились язычники. Если о добре молились, — то позитивная, а если о зле, — негативная, потому что сильнее всего в мире — человеческие эмоции. Но информация и в картине, и в камне мощная, это факт. Не каждый такую выдержит.

Это мы с Натальей уже поняли. А еще поняли, что завтра непременно нужно ехать в Вишневку, поэтому заторопились и стали прощаться. Напоследок художники сообщили любопытную деталь: оказывается, Алексей показывал эти картины итальянцу, а на следующий день назначил ему встречу в Вишневке, чтобы сводить к камню. После чего оба сгинули. Эти сведения они раздобыли у знакомых коллег.

ХVII

Полные впечатлений, мы с Натальей вышли на улицу и влились в ручеек аборигенов, пересекавших дорогу. Но вдруг откуда-то сбоку раздался глуховатый голос:

— Эй, Брауновна!

Я оглянулась. Прислонившись к тополю и скрестив на груди руки, на меня смотрел Глеб Полторанин. На нем был мятый льняной костюм, сандалеты на босую ногу и белая кепка, надвинутая на глаза.

— Или Браунинговна? — уточнил он. Глаза под козырьком смеялись.

Я вскрикнула от радости. Честное слово, я уже подзабыла, что на свете существует такое удивительно сладкое и, в то же время, тревожное чувство!

Глеб оттолкнулся спиной от дерева и вальяжной походкой направился в нашу сторону. Но тут его закрыл проходивший автобус, промчалась стайка опаздывающих пассажиров, а когда все исчезло, Глеб стоял, согнувшись в три погибели и прижимая к животу руки. Мы бросились к нему.

— Спокойно, девочки, все нормально! — Полторанин улыбался побелевшими губами, а на белом льне набухало красное пятно. — Вызовите «скорую»! Только без паники!

Я заметалась в поисках таксофона, потом вспомнила о сотовом, но забыла начисто, как набирать нужный номер. В это время Наталья уже бежала по дороге навстречу проходившей мимо «скорой». Машина подрулила к Полторанину, энергичный врач разогнал зевак, и скомандовал загружать раненого. Я хотела поехать с ним, но Глеб остановил меня:

— Не суетись, все в порядке, я вовремя отклонился, так что рана поверхностная. Я сам тебя найду.

Он пожал мне руку, дверцы захлопнулись и, завывая, машина рванулась с места.

Я долго смотрела ей вслед, потом повернулась к Наталье. Та внимательно наблюдала за мной.

— Давненько не видала тебя в таком состоянии! — заметила она. — Как я понимаю, это и есть Полторанин? Поздравляю, классный мужик!

Наталья была права: я давно не испытывала подобных эмоций. И самое удивительное, что мне было абсолютно все равно, чем этот парень занимается, и какую роль играет в нашей запутанной истории.

— Но где же его искать? — вдруг вспомнила я.

— Водитель сказал, что твоего друга повезут на станцию скорой помощи, — успокоила Наталья.

Мы поймали такси и поехали туда. Но оказалось, что никто по фамилии Полторанин в больницу не поступал. Методом подкупа, лести и дополнительных расспросов удалось выяснить, что раненого, по его просьбе, отвезли в военный госпиталь.

— Бессмысленно искать, — констатировала Наталья, — он явно под другой фамилией фигурирует. Захочет, сам найдет. Тем более, что и рана у него, вроде, легкая. А у нас с тобой дел невпроворот.

Она была права. Я позвонила Жукову и попросила дождаться нас, поскольку необходимо выработать план дальнейших действий. По дороге гадали, кому нужна смерть Глеба? И почему он оказался на Садовой? И значит ли это, что загадочный неприятель выследил и художников? Предупредить их мы не могли, так как сотовый Федора не отвечал, поэтому оставалось уповать на Бога, да на предусмотрительность наших друзей.

В редакции, кроме Борьки, уже никого не было. Он сообщил, что связался с Ромкой и пообещал ему завтра приехать, а мы подробно рассказали о встрече с художниками. Потом все вместе долго анализировали информацию и совещались. Похоже, Жуков оказался прав: мы действительно вляпались в то, о чем раньше лишь читали или слышали краем уха.

Я вспомнила, как много лет назад познакомилась с художником Карпуком, работавшим над фильмом «Вся королевская рать» еще на первом этапе, когда в главной роли снимался Луспекаев. Наше интервью вышло за рамки темы, и, просматривая старые документы, я обратила внимание на фотографию женщины поразительной красоты. Карточка датировалась началом 70-х годов прошлого столетия.

«Это внучка Григория Распутина, — пояснил художник, — сейчас живет в США, а когда-то работала в Москве, в секретной лаборатории». И рассказал о своем знакомстве с ней и ее коллегами, обладающими сверхвозможностями, о знаках благодарности Ватикана и высочайших особ разных стран, которым она оказывала «особые» услуги. С тех пор я стала разыскивать любую информацию на эту тему, «заразив» своей увлеченностью Жукова.

В последнее время публикаций и передач о всяких паранормальных явлениях стало чрезвычайно много, а еще больше в них было мусора. И, тем не менее, мы умудрялись даже тут находить жемчужные зерна. Это стало для нас своеобразным хобби. Мы читали об американском проекте «Синяя птица», об испытаниях низкочастотных генераторов, влияющих на человеческую психику, о гениальных работах Игоря Смирнова, «скрестившего» психологию с компьютером и проводившем психозондирование при помощи специальных программ…

Мы знали, что над психотронным оружием давно уже работали спецслужбы ведущих стран, а особой увлеченностью с 20-х годов отличались СССР и Германия. Но до сих пор судили обо всем умозрительно, а сейчас, похоже, столкнулись с опасной темой вплотную. И чтобы поставить во всей этой истории точку, искать дополнительную информацию следовало в Вишневке. Ехать туда решили на рассвете, поэтому Наталья осталась ночевать у меня.

Ночь прошла спокойно, день обещал быть пасмурным и прохладным. Жуков заехал за нами на фордике, и, спустя пару часов, машина уже достигла развилки, где нас ожидал заспанный Ромка. Рядом с ним стоял круглолицый парень с открытым доброжелательным лицом.

— Василий! — улыбаясь, представился он.

Познакомились. Оказалось, что это местный участковый, принимавший участие в Ромкиной мистификации с монстром. Мне его фигура показалась чем-то знакомой, я попыталась вспомнить, но тут Ромка пригласил нас завтракать к своей бабке. По дороге мы любовались пейзажами, болтали о пустяках, а потом неожиданно для себя я спросила:

— Рома, а почему ты тогда главным героем сделал именно монстра, а, скажем, не инопланетян или снежного человека?

— Не знаю, — пожал плечами Шантер, — случайно, наверное.

— А старинные, вышитые крестиком ручники у твоей бабушки есть?

— Есть, конечно, но я не разбираюсь, чем они вышиты.

Жуков мельком взглянул на меня: он, конечно же, понял, в каком направлении сработало мое подсознание. Участковый слегка напрягся, чему я очень удивилась. А через двадцать минут форд подкатил к родовому гнезду Шантера, которое с первого же взгляда производило неизгладимое впечатление.

Большая добротная изба покоилась в центре оазиса из зеленых концентрических окружностей. Наружное кольцо состояло из старых пушистых сосен, затем шли дубы, а к самому крыльцу подступали фруктовые деревья, ломившиеся от созревающих плодов. Под одним из окон блестел необычайно прозрачный пруд, пополнявшийся из журчавшего родника, а поодаль, на пятачке между соснами и дубами виднелись аккуратные хозяйственные постройки с небольшим, огороженным металлической сеткой двориком. Между альпийской горкой и маленьким огородиком хранил в глубине своей ледяную воду колодец под резным навесом, а стекавший по холму из переполненного пруда ручей падал метров через пять водопадом в каменную чашу. В общем, ничего подобного до сих пор мне видеть не приходилось.

Судя по возрасту деревьев, весь это ландшафтный дизайн был задуман еще прапрадедом Ромки. Как выяснилось, мы оказались правы: прапрадед Шантера по специальности был лесничим, а по душевным порывам — экспериментатором и фантазером. И наш юный коллега, видимо, полностью удался в предка.

На крыльце нас встретила Ромкина бабушка — пожилая стройная женщина, чем-то напоминавшая старика в белом хитоне с картины Стасевича. Она пригласила в дом, где пряно пахло травами, и был накрыт стол. На фруктах и овощах блестели капельки воды, домашние соленья оказались фантастически вкусными, а молоко — парным. В общем, сплошная экзотика для горожан!

Спустя полчаса мы дружно отвалились от стола и, по совету Ромкиной бабушки Дарьи Семеновны, решили столько же времени отвести на отдых. Для начала поинтересовались, по какому принципу далекий предок создавал свой Стоунхедж из растительности?

— Да очень просто, — спокойно ответила Дарья Семеновна, — он старался собрать возле дома всю силу воды и окрестной земли.

Мы раскрыли рты.

— Место здесь такое, — объяснила женщина, — благодатное, что ли. А если окольцевать его нужными деревьями, да водоемов наделать, чтобы в одних вода спокойно стояла, а в других все время текла, так сила вся в этом круге и собирается. Сколько лет, по-вашему, дому?

Изба была крепкой, бревна даже потемнеть не успели, вряд ли она простояла более пяти лет. Но Дарья Семеновна отмахнулась:

— Ну, что вы, дом еще мой дед строил, его возраст уже за сотню перевалил! А сохранился из-за силы этого места!

— Откуда же дед ваш узнал, что и как делать? — спросил вконец обалдевший Жуков.

— А вот этот ему рассказал, из озера, — и Дарья Семеновна протянула нам синеватый камешек-голыш с изображением дракона.

Я осмотрелась: диван был застелен домотканым льняным покрывалом с таким же орнаментом, что и на ручнике Федора. Собственно, узор этот был везде — на салфетках, ручниках, скатерти, и теперь стало понятно, откуда образ монстра возник в голове у Ромки.

Дарья Семеновна поведала, что в незапамятные времена здесь была деревня под названием Синий Камень, и жили в ней люди, наделенные необычными способностями. Они поклонялись синей глыбе на берегу озера, дружили с земными и подводными существами, населявшими эти места, помогали им, а те в ответ на любезность наделяли их сверхъестественной силой… Приезжал сюда Стасевич, слушал ее рассказы, потом шел на озеро и рисовал… А недавно появились нехорошие люди, которых Дарья Семеновна видела на Ромкиных фотографиях, и пытались то ли выкопать, то ли взорвать камень. Но их прогнали местные жители во главе с механизатором Спиридоном.

Судя по всему, речь шла о Куницыне со товарищи, которых Ромка сфотографировал возле редакции.

— А видели вы убитых на танцплощадке? — спросила я. — Один из них, вроде, Стасевич?

— Не видала, — отрезала женщина, — но твердо знаю, что Алексей жив.

— Ну, что вы, — вмешался участковый Василий, — следствие доказало, что один из убитых — точно он!

— Вранье! — безапелляционно заявила та. — Он действительно похож на художника, но это не Алексей!

По выражению лиц Ромки и милиционера я поняла, что эту мысль они слышат впервые.

Жуков во время дискуссии напряженно думал, Наталья же сосредоточенно разглядывала голыш с драконом, ощупывая его поверхность. Потом вдруг сказала:

— Пора ехать к камню!

Дарья Семеновна всучила Борьке «собойку» — огромную корзину с яблоками и помидорами, и пригласила после экскурсии на обед. Решено было вначале заглянуть в бывший санаторий, где нашли трупы, а потом уже отправиться к загадочному валуну.

— Ну, что, пытливый ты наш, — ехидно сказал Жуков, когда форд тронулся, и ткнул в бок Ромку, сидевшего рядом, — на фантазии горазд, а сенсационную информацию прозевал? Коллектив-то ее по крупицам собирал!

— Причем, с риском для жизни! — укоризненно добавила я.

— Да не подозревал я ничего! — запричитал Шантер, отодвигаясь от Борьки. — Я у бабки лишь в детстве бывал, да стал родственные связи возрождать, когда с родителями с Дальнего Востока вернулся! Но она мне ничего не рассказывала!

— А ты спрашивал? — ласково поинтересовалась я.

— А он лишь дрых да пироги трескал! — холодно заметил Борька. — Где ему странности подмечать, даже если те сами в глаза лезут!

— Да не присматривался я, где какие деревья растут, я же вечером приезжал, а назавтра вечером уезжал! — ныл Ромка. — Я и сейчас — то в мотеле жил, то у Спиридона! А в деревьях никогда не разбирался! Меня у бабки всегда на сон тянуло!

— Вот, дурак, прости, Господи! — с чувством сказала Наталья.

Ромка вконец разобиделся и всю дорогу молчал.

Подъехали к санаторию. Там было все абсолютно так, как рассказывал Шантер. Это его немного реабилитировало в наших глазах, и парень взбодрился. Пообщались с народом, но ничего нового не узнали. Смущала лишь одна деталь: если ближайших свидетелей от танцплощадки отвлек пожар, то любители шашлыков возле озера не могли не видеть, что там происходит. То есть, дом от них скрывали кусты, а площадка видна была, как на ладони. Может, возле мангалов гуляли сообщники убийц?

Так и не разгадав этой тайны, мы отправились к синему камню.

ХVIII

Петляя между стволами, форд, по наводке навигатора Васи, выбрался на поляну, где расслаблялись трое аборигенов. Спиртного на газете-самобранке не было, и я сделала вывод, что это компания Спиридона, и впрямь «завязавшего» с дурными привычками.

Мужики степенно подошли к нам, представились и вызвались сопровождать к уникальному валуну. Я с любопытством разглядывала новоявленного эколога-вещуна, по первой профессии — механизатора. На психа и алкаша-расстригу тощий верзила с мечтательными глазами явно не походил. От нового образа на нем были свежая сорочка и синий костюм, от прежнего — сапоги да кепка.

Чтобы попасть к камню, предстояло обогнуть холм, выйти к озеру и подняться с пляжа на невысокий обрыв. Когда мы гуськом взбирались по тропинке, я вспомнила картину Стасевича, где язычники вереницей тянутся вверх, к стройному старику, стоящему возле синей глыбы. Но если снизу казалось, что добраться до валуна можно за пять минут, то в реальности пришлось идти очень долго, словно камень все время отодвигался. Тропинка оказалась невероятно длинной, крутой, неудобной, утыканной острыми, как стекло, осколками черепицы, и совершенно непонятно было, откуда они здесь взялись?

Когда мы, взмокшие, раскрасневшиеся, усталые, добрались таки на дрожащих ногах до вершины, часы у всех показали, что прошло более двух часов.

…Вокруг плавал серебристый, невидимый снизу туман и остро пахло озерной тиной. Чуть ниже валуна примостилась зеленая площадка. Мы, как мешки с картошкой, свалились на траву и с негодованием уставились на бравого Спиридона. Он был до неприличия бодр, словно не карабкался в гору, а дожидался здесь, вкушая тонизирующую амброзию. Его приятели, насмешливо поглядывая на нас, топтались на месте, как застоявшиеся жеребцы.

— Вот и хорошо, что устали, спокойно произнес Спиридон, не обращая внимания на наш раздраженный вид, — значит, камень вас принял. Это обычное испытание для тех, кто идет к нему в первый раз.

— Ничего себе испытание! — тяжело дыша, пробурчал Ромка.

А Наталья, подумав, вынула из кармана два яблока и, сделав пару шагов к камню, осторожно положила их к подножию. Вокруг яблок сгустилась дымка, они задрожали, начали расплываться и вдруг исчезли. Спиридон с одобрением наблюдал за действиями Натальи.

— И что это было? — ошеломленно спросил Шантер.

— Жертвоприношение! — сквозь зубы процедил Жуков. — И, судя по всему, оно принято.

А потом мы сгрудились вокруг валуна. На первый взгляд, это была обычная гранитная глыба, вросшая в землю. Но стоило присмотреться, и под поверхностью высвечивались голубоватые нити, словно кровеносные сосуды, а сам он начинал походить на драгоценный прозрачный кристалл.

Я прикоснулась ладонью и почувствовала, как пульсирует его теплая плоть. По бокам камень, как чешуей, был покрыт золотистыми знаками и рисунками, изображающими людей и драконов. Наталья нацепила очки и стала лихорадочно их ощупывать.

— Взгляните вверх! — прошептал Шантер.

Мы задрали головы: над нами плавало ночное небо. Увеличенные в сотни раз звезды сияли и переливались, под ногами стлался прежний туман, сотканный из голубой и серебряной дымки, а мы парили между ними в пространстве.

— Все! — раздался откуда-то голос Спиридона. — Хватит, уходим!

И мы опустились на землю. Все заволокло молочной пеленой…

— А как нам оказаться внизу? — с тревогой спросил Шантер. — ничего же не видно!

— Нельзя возвращаться прежним путем, — отозвался механизатор. — Держитесь за руки и ступайте за мной!

Мы цепочкой обогнули валун и осторожно прошествовали по какой-то вязкой поляне. А метров через двадцать туман рассеялся, сосны расступились, и в проеме блеснуло небо. Невероятная легкость переполняла тело, голова была свежей, а зрение поразительно острым…

На влажном луге все остановились и вопросительно уставились на Спиридона. И тот популярно объяснил, что камень не только нас принял, но и обновил чахлые, измученные городом организмы. А заодно активизировал сокрытые доселе свойства, которые проявятся, но не сразу.

Пока мы переваривали сказанное, хозяева повели всю компанию к озеру, чтобы отдохнуть и откушать свежей ухи. Там мы расселись на корягах, вросших в песок, и стали анализировать увиденное. Невдалеке рыбаки дегустировали местный хлебный нектар и колдовали над костром. Минут через десять они принесли к «нашему столу» ароматную уху, сготовленную, как выяснилось, в три этапа, на основе ершей, с добавлением водки, тлеющего уголька и каких-то кореньев. В общем, настоящее произведение искусства! А поскольку Спиридон заранее сообщил, что мы — люди непьющие, к ухе полагался чуть хмельной квас из меда. Снабдив гостей провиантом, рыбаки тактично вернулись к костру, где их ожидало классическое сочетание того же блюда с крепким спиртным напитком.

Уха и впрямь оказалась сказочной! А потом мы развели собственный костер, и Наталья вызвалась посвятить нас в знания, собранные для диссертации о творчестве далеких предков. Мы навострили уши и почти сразу же поняли, что большей части из них суждено остаться за рамками научной работы. Вначале она провела параллель между усадьбой Ромкиных предков, реальным Стоунхеджем и найденными в Испании остатками жилищ древних кельтских племен. Кельтов занесло туда каким-то ветром, и свое пребывание они отметили строительством круглых домов, предоставляя последующим поколениям ломать голову над вопросом: на кой черт это нужно было делать? Но, по словам Натальи, в форме жилищ был особый сакральный смысл.

Ромка поддакнул и блеснул эрудицией, вспомнив о круге, который чертил в церкви гоголевский Хома, дабы защититься от Вия и прочей нечисти. И здесь, если глянуть сверху, синий камень тоже стоял в центре нескольких концентрических окружностей из растительности разных пород, и только с одной стороны к нему подступало озеро. И это, видимо, что-то значило.

А затем Наталья перешла к изображениям на валуне. Иероглифы напоминали санскрит, больше она ничего сказать не могла, но рисунки — дело другое.

— Вы обратили внимание, что на валуне и камешке Дарьи Семеновны изображены совершенно одинаковые драконы, или же монстры, как мы их называем?

— И на ручниках тоже! — вклинился Ромка.

— Об этом потом, — отмахнулась Наталья, — на ткани они стилизованные. А вот на камнях использована техника низкого рельефа, когда изображение на полтора миллиметра ниже поверхности. Достичь этого можно лишь при помощи современных технологий, используя специальные алмазные резцы.

— Откуда ты знаешь? — удивился Борька.

— А я побывала в Латинской Америке, где один профессор обнаружил в пещере много таких камешков. И на всех изображения динозавров или драконов выполнены в этой же технике. Более того, монстры на рисунках играют, как собаки, с детьми, птеродактили перевозят людей по воздуху, и так далее. Судя по ним, динозавры, кое-где сосуществовали с людьми, и происходило это не так уж давно.

— А в нашем озере они и сейчас живут, — тихо сказал Спиридон. — По крайней мере, один. Он в ночь убийства на берег выходил. И сегодня ночью должен выйти.

Мы повернули к нему головы.

— Ты это серьезно? — спросил Жуков.

— Так я вас поэтому на уху и позвал. Ребята на ужин еще рыбки запеченной с картошкой сварганят, а мы пока побеседуем. У костерка тепло, до темноты подождать можно. А заодно отдохнете.

— Дракон или динозавр? — уточнила я, припомнив слова печника-экстрасенса Эдика.

— Да кто же их разберет, — пожал тракторист плечами, — я сравнивать не могу, потому как всего одного и видел. А кто он, — дракон или динозавр, — мне неизвестно.

Похоже, этот вечер для Спиридона был не менее важен, чем для нас. Столкнувшись с неведомым, он, видимо, надеялся, получить хотя бы самый общий ответ на возникшие вопросы. И мы поняли, что не стоит к нему приставать, пока Наталья до конца не изложит свои соображения.

— Можно вопрос? — поднял руку Шантер. — А почему в школьных учебниках нет никаких версий по этому поводу?

— А там и по другим поводам версий нет, — сказала Наталья. — Более того, когда сведения о находке были опубликованы, сразу же нашлись местные индейцы, промышлявшие изготовлением подобных камешков, и профессор, сделавший открытие, был объявлен мистификатором и шарлатаном. И только спустя десятилетия экспертиза установила, что его находке действительно тысячи лет, а сувениры с ней не имеют ничего общего. Но ученый уже умер.

— Но почему же так произошло? — не унимался Шантер. — Ведь наука, вроде, должна радоваться любому открытию?

— А если оно противоречит общепринятым теориям, на которых в течение столетий получала звания и зарабатывала деньги армия ученых? — заметил Борька. — Находят же шары из неизвестных металлических сплавов, которым миллиарды лет, нержавеющие гвозди и черепа животных с пулевыми отверстиями, которым миллионы лет, а дети по-прежнему учат теорию Дарвина.

— А, может, это кому-то выгодно? — предположил молчавший доселе Василий.

— Что выгодно? — не понял Жуков.

— Ну, чтобы люди считали, что произошли от обезьян? Если алкоголик уверен, что его предком была горилла, то, даже валяясь в грязи, не считает себя скотиной. А если объяснить, что он произошел от могучей цивилизации, то свою жизнь ему придется переосмысливать и перестраивать. И к чему это приведет, один Бог знает! Да и не всем понравится, потому что быдло контролировать проще.

Мы с уважением посмотрели на участкового: таких философских высот не достигал еще никто из наших знакомых милиционеров. Возможно, начало сказываться действие синего валуна.

— Вот только непонятно, почему рисунки на камне золотом светятся? — вспомнила Наталья. — Это же явно не следы краски! Может, излучение самого камня? Кстати, Спиридон, Куницын действительно хотел взорвать его?

— Да кому же камень такое позволит? — удивился механизатор. — Он же не всех по тропинке к себе пускает. А те, кто с тыла подбираются, и сами не рады: на них такой ужас накатывает, что ближе, чем на километр, впредь к нему не подходят!

— А вот это уже интересно! — обрадовалась я. — Похоже, камень способен выполнять, как минимум, три функции. Во-первых, сканирует биоритмы мозга и, считывая информацию, решает, подпускать к себе человека или нет? Во-вторых, генерирует низкочастотное излучение, которое действует на психику и наводит на нежелательных пришельцев ужас. И, в-третьих, является ретранслятором какой-то космической энергии, раскрывающей резервы человеческого организма. Таково мое дилетантское мнение, которое, думаю, не лишено оснований.

— Так он искусственно создан или от природы такой? — осторожно поинтересовался Василий.

— Да кто же на этот вопрос ответит? — с досадой сказал Жуков. — Может, искусственно, а, может, это форма какой-то неорганической жизни! Что мы, собственно, о нашей Земле знаем?

Тихо спускались сумерки. Лениво плескалось озеро, и первые звезды робко мерцали на его глади. Пламя очерчивало магический круг, внутри которого было тепло и безопасно. Чирикнул мобильник. Звонил Хоменков.

— Ты где? — не поздоровавшись, спросил он.

— А тебе какое дело? — в том ему ответила я.

— Если ваша компания в Вишневке, — зловеще прошипел следователь, — дуйте оттуда немедленно! Там вечером спецоперация!

— Какая еще операция?

Но Хоменков отключился, и сразу же басом запел сотовый Жукова.

— Да? — сказал тот и через паузу добавил: — Ужинаю с дамой в кафе. А свои советы прибереги для нуждающихся!

— Игорь звонил? — спросила я. — Сматываться велел? Мне Хоменков пожелал того же.

— Да они все взбесились, что ли? — взорвался Жуков. — И чего им здесь нужно?

— Так ведь тот, из озера, ночью выйдет! — заупокойным голосом провещал Спиридон.

— Да на кой он им сдался? — с досадой отозвался Борька. — В зоопарк, что ли?

— Стоп! — вмешалась Наталья. — А ведь некоторые специалисты уверены, что те, давние динозавры владели гипнозом, то есть, при опасности парализовали и психологически вырубали противника. И если это правда, то понятно, почему в ночь убийства любители шашлыков ничего не заметили!

— И понятно, что здесь могут делать силовики! — подытожил Ромка. — Если гора не идет к Магомеду, почему бы не поймать монстра-гипнотизера? То же психотронное оружие, только биологическое да калибром помельче.

В его словах был резон, и, чтобы занять лучшие зрительские места, мы стали поспешно тушить костер. Участковый затоптал искры, брызнувшие на траву, и, сделав неожиданный пируэт, выбросил ногу вперед. Бедняга Ромка, не ожидавший милицейского коварства, зацепился за длинную конечность и аккуратно, как сноп, лег на траву. Мы расхохотались, а Шантер обиженно заныл. И я вдруг вспомнила, где видела Василия: это он отплясывал в одиночестве среди солнечных бликов и теней на уютной лесной поляне.

— Можно вас на секундочку?

Участковый удивленно воззрился на меня, но послушно двинулся следом. Сделав пару шагов, мы остановились, и я тихо спросила:

— А почему именно сейчас начался ажиотаж с камнем и монстром?

Мент подумал чуть-чуть, вздохнул и признался:

— Да все было нормально, но что-то случилось, и они вдруг очнулись: и камень, и дракон. Почему, — не знаю. Легенды о них ходили, но я не верил: мы же материалисты, нам не положено в чудеса верить. А когда убедился, чуть с ума не сошел: не знал, что делать.

— Начальству сообщили?

Василий покачал головой:

— Во-первых, не поверят, а если поверят, то еще хуже будет: кто знает, какая в монстре и камне сила заложена, и вряд ли ее захотят использовать в мирных целях. Вы же знаете, у людей на уме власть да деньги, убийства да войны. Нет уж, пусть лучше они здесь остаются: народ в окрестностях живет мирный, пьют многие, так хоть от пьянства отучатся, как наш Спиридон. Это полезнее, чем с их помощью людей убивать.

Василий помолчал и как-то жалобно, по-детски добавил:

— Я несколько суток не спал, охранял камень, когда тот чудить стал. А потом уже Спиридон меня подменил, да местные.

Он встряхнул головой и почему-то засмеялся: — Правда, думал, с ума сойду, потому что не знал, что со всем этим делать. Тут же сразу какие-то странные типы нарисовались, стали вынюхивать… Я и вам не сразу поверил, — не положено верить тем, кто рядом с такой силищей оказывается… Но валун вас принял.

Я не стала распространяться о том, что видела его дикий танец в лесу, потому что загадка была разгадана. Я лишь представила, какой восторг, и какое отчаянье испытал этот деревенский парень, столкнувшийся с неизвестным, почти сверхъестественным явлением, и вынужденный на свой страх и риск хранить его в тайне не только от посторонних глаз, но и от коллег. И охранять. Не многие бы отважились на такое.

ХIХ

Спиридон уверял, что монстр выберется на берег возле мангалов, и предложил устроить засаду в кустах напротив. Мы проехали немного по лесной дороге, оставили форд на полянке и пошли пешком. Между собой не общались, так как чувствовали себя полными идиотами.

Продираясь сквозь кусты, я думала, что никогда бы не поддалась на провокацию Спиридона, если б не побывала у синего валуна. Но если камень был материален, то рассказы об озерном драконе все еще звучали как сказка. Да, собственно, и необычное дневное путешествие казалось сейчас всего лишь миражом.

Когда добрались до пляжа, стало совсем темно, только луна освещала окрестности голубоватым призрачным светом. Механизатор пристроил нас в уютной ямке среди зарослей, откуда хорошо было видно озеро. Грызя яблоки, мы тихо переговаривались и ждали появления монстра. И вдруг я вспомнила, что должна поздравить племянника с днем рождения. Набрала номер, но связи не было.

— Поднимись выше, ближе к санаторию, там сигнал ловится, — прошептал Спиридон. — Может, проводить?

Я покачала головой и, ступая по чужим ногам, подалась из насиженного гнезда в неизвестность. Меня провожало злобное шипение пострадавших. Наверху, возле зданий экономно тлел единственный фонарь, народу в чахлом сиянии не наблюдалось. Видно, отдыхающие взяли тайм-аут. А, может, тайм-аут взял санаторий.

Я стояла между соснами, набирала номер и вдруг услышала за спиной шорох. Обернулась: на меня в упор глядела бледная физиономия Куницына. В руке поблескивал пистолет.

— Ну, что, сука, — проникновенно сказал он, — пересеклись мы с тобой все-таки?

— Сам дурак! — молниеносно отреагировала я, но, косясь на оружие, уже тише добавила. — А, собственно, какие у вас претензии ко мне?

— Претензии?! — искренне удивился Куницын. — Да ты же со своими бездарями всю жизнь мне сломала! Тебе сказали, о чем писать нельзя? Чего же свой нос суешь в каждую щель? И сюда уже добралась!

— Это мы бездари?! — взвилась я. — А ты, собственно, кто такой? Мелкая шушера, шавка, кидающая хозяина?

И тут стало ясно, что передо мной — совершенный псих! Лицо его передернулось, губы искривились, пистолет задрожал и стал медленно подниматься.

Мне даже в голову не пришло звать на помощь. Знакомая ледяная ярость свела позвоночник, я сжала мобильник, чтобы метнуть в момент выстрела. Куницын медлил, и я не удержалась:

— Ну, что, бледная спирохета, сил нету на крючок нажать?

Он вскинул руку, и тут раздался тихий смех. Куницын обернулся, пистолет дернулся, и два выстрела раздались почти одновременно. Но первым, похоже, выстрелил не Куницын. Я стояла и с изумлением наблюдала, как поверженный враг заваливается на спину. Перевела взгляд и увидела Полторанина.

— Ругаешься классно! — восхитился он, пряча пистолет.

Я задохнулась от радости: — Ты откуда?

— Оттуда! — он озабоченно осмотрел тело и спросил: — Ты чего здесь шляешься по ночам?

— Я не шляюсь, — обиженно сказала я, — мы монстра ждем!

— И ты туда же! — вздохнул Глеб. — А где кавалеры? Почему одну отпускают? Хорошо, что я вовремя подвернулся. Ладно, идем, провожу!

Я затрясла головой:

— Мне позвонить надо!

— Ну, звони!

Пока я набирала номер и общалась с племянником, Полторанин оттащил Куницына куда-то в кусты.

— Мертв? — спросила я, когда Глеб появился.

— Кто? Этот? — он кивнул в сторону леса. И, внимательно посмотрев на меня, соврал:

— Ранен.

Я не стала его допрашивать: правду знать не хотелось.

— Ну, веди к соратникам! — и, осторожно сжав мое плечо, Глеб слегка подтолкнул меня в сторону озера. Но, то ли от пережитого испуга, то ли от врожденного неумения ориентироваться в ночном пространстве, я совершенно не соображала, в каком направлении двигаться. И Глеб это понял.

— Дай хотя бы ориентир! — вздохнув, попросил он.

— Мангалы, — пискнула я.

Не споткнувшись ни разу, и не позволив грохнуться мне, Полторанин через пару минут доставил меня к засаде. При виде нас коллектив, пригревшийся в ложбинке, оживился.

— Это кто? — беспардонно спросил Жуков, на правах старого друга ревновавший меня ко всем мужикам.

— Знакомый, — пояснила я.

— Это же надо! — неожиданно подал голос оскорбленный Шантер. — Назначать в лесу свидание, причем, ночью да еще с незнакомым нам с Жуковым мужчиной!

— Да уймитесь вы! — смеясь, сказала Наталья. — Это же наш школьный товарищ Глеб!

— А сегодня ночью у вас вечер встреч? — скандалил Ромка.

Но Глеб уже сориентировался в обстановке.

— Здравствуйте, — непринужденно сказал он, спрыгивая к ребятам. — Замерзли, наверное? А у меня фляжка с коньяком есть. Зовут же меня Глеб, как вы уже слышали.

Фляжка, как трубка мира, пошла по кругу и примирила стороны. Но я видела, как исподтишка бросают на Полторанина настороженные взгляды мои коллеги, да и участковый Василий с механизаторами тоже с любопытством поглядывают на него.

— Ты где его нашла?! — возбужденно зашептала Наталья.

— Это он меня нашел, — пояснила я. — Если бы не Глеб, меня бы уже пристрелили.

— Да ты что?! — вскричала Наталья.

— Что там у вас случилось? — с тревогой спросил Жуков.

— Ничего, потом объясним, — спокойно сказал Глеб и предупредительно сжал Наташкину руку.

Ее распирало от любопытства, но тут раздался голос Спиридона:

— Идет!

Мы замерли.

Полная луна набрала силу, и по яркой дорожке света из озера выходил монстр. Сначала показалась круглая голова, а затем и все тело, обтянутое темно-синей кожей. Вдоль позвоночника тянулся небольшой гребень, переходящий в хвост, ушей видно не было, огромные, печальные, как у Спиридона глаза, напоминали блюдца. Достигнув берега, он постоял немного на задних лапах, обреченно вздохнул и вразвалку, как бывалый моряк, направился к лесу. Зрелище было фантастическое!

Я взглянула на ребят: у Ромки отвисла челюсть, лица Натальи и местного населения светились каким-то фанатичным восторгом, Глеб, прищурившись, внимательно наблюдал за монстром.

Поравнявшись с кустами, где мы засели, существо задержалось, бросило в нашу сторону понимающий взгляд и прошествовало дальше. Я ощутила, как цепенеют конечности, и немеет язык. И вдруг тишину пронзил вой приближающихся милицейских сирен. Глеб повернулся к Спиридону и приказал:

— Останови его, верни в озеро!

Спиридон выпрыгнул из ямы и, подбежав к монстру, стал что-то тихо тому втолковывать. Монстр немного послушал, положил парню голову на плечо и, прикрыв глаза, начал медленно раскачиваться. Спиридон гладил его по гребню.

Идиллию нарушил полный ярости голос Глеба:

— Немедленно в озеро!

Монстр послушно кивнул и зашагал обратно. А через минуту над ним снова сомкнулась лунная дорожка.

— Машина рядом? — лаконично спросил Глеб у Жукова. Тот кивнул.

— Ночлег есть?

— Есть, — отрапортовал Шантер.

— Уезжайте по лесной дороге! Немедленно! Дальний свет не включайте и запомните: вас здесь не было!

Полторанин исчез в темноте, а мы, озадаченно переглянувшись, двинулись к форду. Местные сообщили, что их подвозить не надо: по старым партизанским тропам можно добраться до деревни за десять минут. Мы распрощались и через четверть часа уже были в имении Шантера.

Дарья Семеновна не спала, ожидала нас с травяным чаем. Сделав по глотку, все разбрелись по указанным комнатам. Мне досталась уютная девичья светелка с огромным окном и жаркой периной. Уснула я моментально. Дневные события переплелись в фантастический калейдоскоп, и лишь к утру мне приснился Стасевич. Он вошел в светелку, поднес руку к моему лицу и раскрыл ладонь. На ладони сидела крохотная золотая стрекоза. Она взлетела и стала виться у моей щеки, щекоча ее крылышками. Я пыталась отмахнуться, но назойливое насекомое, отлетая, возвращалось снова. Это начинало надоедать. С большим трудом я разлепила веки и увидела смеющееся лицо Глеба, который водил по моей щеке травинкой.

— Вставай, вставай! — донеслось до меня сквозь пелену сна. — Все уже давно чай пьют, только тебя да тимуровца поднять невозможно!

Я натянула на голову одеяло и стала погружаться в сладкое забытье.

— А мне через час уезжать надо, — донесся откуда-то голос Глеба.

Я села на кровати.

— Куда уезжать? Зачем?

— Ну, наконец-то! — облегченно вздохнул Глеб. — А то я уже начал опасаться, что попрощаться не удастся. Умывайся, мы тебя ждем за столом, а я пойду поднимать тимуровца.

ХХ

Я оделась, умылась и нанесла боевую раскраску буквально за пять минут.

В столовой допивали чай и тихо беседовали Глеб, Жуков, Наталья, Спиридон и Василий. Вчерашних оруженосцев при них не было. Сверху спустился по лестнице заспанный Ромка. Я поздоровалась, сделала пару глотков и прислушалась к разговору. К моему удивлению, речь шла о преимуществах различных марок машин в условиях бездорожья.

Когда мы с Ромкой допили чай, Глеб сказал:

— Ну, что ж, пора, видимо, расставить точки над i. Начнем с вас.

Мы, дополняя друг друга, поведали присутствующим о своих приключениях за последние две недели. Василий со Спиридоном слушали, раскрыв рты, а Глеб в конце рассказа вынес вердикт:

— Ну, что ж, совсем неплохо! Хотя о многом я уже знал или догадался.

И предложил, совсем, как Лавринович:

— А мне, пожалуй, задавайте вопросы, так быстрее!

Но, не выдержав шквала нашего любопытства, замотал головой, поднял руку и стал рассказывать все по порядку:

— Вы верно подметили: изучение возможностей мозга человека, разработка новых пси-технологий и психотронного оружия на их основе — едва ли не самые приоритетные направления в науке и обороне всех развитых стран. И проблема совсем не в том, что над ними работают секретные лаборатории при спецслужбах и закрытые НИИ, — в конце концов, государство их может взять под контроль, а беда в том, что за большие деньги происходит утечка результатов исследований к частным лицам и каким-то странным организациям. Истинные учредители вашего журнала — как раз из их числа.

Я не знаю, зачем им все это нужно, допускаю даже, что за ними стоят какие-то серьезные силы. Но факт заключается в том, что им очень хочется знать, какими способностями обладает странный синий валун и не менее странный озерный динозавр. Как вы понимаете, это не детская любознательность. Если результаты всерьез их заинтересуют, то любые деньги будут потрачены на то, чтобы приобрести местные чудеса. Не для музея, конечно же, а для того, чтобы изучить и использовать.

— А как они узнали о монстре и синем камне? — хором спросили Наталья с Ромкой.

— Так они, в основном, выходцы из стран СНГ. И тот, что основал ваш журнал, — именно из этих мест. Байки про камень и динозавра он слышал еще в детстве, даже вылазки с пацанами устраивал, чтобы отыскать глыбу. Но ее на фотографиях не различишь: валун как валун. А в последнее время он стал освобождаться ото мха и расти, как легендарные каменные кресты. Пробуждаться, одним словом. О таких пробуждениях здесь когда-то легенды ходили. А параллельно ваш учредитель, сдвинутый на пси-технологиях, основал журнал, чтобы обкатывать с его помощью последние купленные и, полагаю, не только купленные научные результаты. Он во всем этом очень неплохо разбирается. У него два конька: психология и мифы.

— А почему он решил ставить эксперименты именно здесь? Из чувства патриотизма? — уточнила я.

— А здесь, в силу каких-то природных аномалий и особенностей менталитета, люди слишком восприимчивы к воздействию чужой воли. Из-за неустойчивой психики их легко кодировать.

— Но журнал-то создан недавно, какие же до этого эксперименты могли на нас ставить? — не унимался Ромка.

— Ну, не знаю, может, вы сами замечали странности. Специалисты утверждают, к примеру, что под воздействием пси-генераторов могут пропадать из каких-то районов очень чувствительные к излучением воробьи, внезапно появляться и так же внезапно исчезать полчища насекомых и так далее.

— А журнал планировалось использовать исключительно для кодирования?

— Не только. Профиль издания предусматривал поиски необычной информации, на которую серьезные СМИ не обращают внимания. А в ней среди мусора можно найти золотые россыпи.

— Почему именно нас пригласили на работу?

— Вы сделали, в общем-то, верные выводы: Еву и Бориса пригласили для поиска сенсаций, анализа пустяковой, на первый взгляд, информации из Интернета и других изданий, а также для ведения журналистских расследований.

Никто и ухом не повел на мое новое имя.

— А Романа взяли, — продолжал Глеб, — поскольку его бабушка живет в этих местах. Тему камня и динозавра предполагалось раскручивать позже, причем, под контролем, но бредовая публикация о здешнем монстре форсировала события.

Ромка засопел и надулся. А Глеб, не обращая внимания на Ромкин обиженный вид, продолжал свой рассказ.

По его словам, загадочный учредитель случайно увидел кадры с местными красотами и полотнами Стасевича, переснятые зарубежными коллегами с моего исходного материала для будущего фильма. И обнаружил в них то, на что мы не обратили внимания. Перечитал в журнале публикации об Алексее и поручил Куницыну поинтересоваться его работами. Тот логично решил, что шеф хочет сделать выгодное вложение, и затеял свою игру. Здесь мы все просчитали верно: Куницын действительно решил объегорить шефа, скупив по дешевке картины, чтобы после исчезновения художника перепродать их по более высокой цене и нажиться на разнице. А сумма могла быть внушительной. Но шефу нужны были не все полотна. И Куницын снова сделал выводы, на сей раз неверные, что именно эти картины и представляют особую ценность. А чтобы не прогадать, решил узнать примерную стоимость работ Стасевича и для оценки пригласил независимого эксперта из Италии. И тут к нему подключился Полторанин. Дело в том, что учредитель заподозрил неладное, масла в огонь подлил и Глеб, и тот отправил его, как доверенное лицо, контролировать Куницына и дублировать его действия.

— Так вы из-за преданности хозяину все делали?! Как вы могли служить такому человеку, вы же бывший военный? А как же клятва, присяга… — Ромка даже заикаться стал от возмущения. Наши лица тоже, видимо, выражали недоумение.

— Ну, ты еще вспомни подписку о неразглашении! — прервал его Глеб. — Хозяин, преданность — не из моего лексикона, это вообще понятия из собачьей психологии. Клятв я никогда не давал и тебе не советую. А что касается присяги, — это то же кодирование, позволяющее солдату ответственность за свои будущие действия переложить на совесть командиров. Хотя в армии она, видимо, нужна. Я свою присягу не нарушал, меня давно уже официально не существует, так что я могу делать все, что заблагорассудится. Поэтому и работаю на закрытую структуру, отслеживая тех, кто интересуется пси-технологиями, нанотехнологиями, генетикой и новыми видами оружия.

— При наших спецслужбах или Интерполе? — солидно поинтересовался Василий.

— Это не важно, — — сказал Глеб. — Главное, что спонсоров у моей организации нет, интересы отдельных лиц она тоже не защищает, по крайней мере, пока, так что служить можно.

— Именно ты привез итальянца к Алексею, при тебе они общались, поэтому ты должен быть и в курсе того, что произошло с ними потом? — впилась я взглядом в Полторанина.

— Да не буравь меня взглядом, не знаю я! — вспылил Глеб. — Созванивался с итальянцем Куницын, а я лишь потом подключился. Я Стасевича уберечь хотел, а он мне не доверял, возможно, с подачи Куницына.

— А разве они были знакомы?

— Я тоже удивился, когда узнал об этом. Куницын выпросил у жены вашего редактора на время машину, поскольку его тачка сломалась, встретил в аэропорту итальянца, а потом передал его мне, объяснив, что для шефа нужно провести экспертизу полотен. Я знал, что это ложь, но решил использовать ситуацию, чтобы сблизиться с Алексеем. И план почти удался: при мне состоялся полный взаимных комплиментов разговор между Стасевичем и итальянцем, потом мы поехали пить пиво, где они договорились съездить в Вишневку. Я напросился в компанию, и мы обменялись телефонами. Поездка намечалась через пару дней, но вдруг я узнаю, что с ними после меня общался Куницын. Звоню ребятам, — номера заблокированы. А потом появились публикации о найденных трупах. Думаю, Куницын понял, что шефу нужны были не полотна, а ценная информация, и он снова начал свою игру.

— Итальянца и Алексея убил Куницын?

— Он или его люди. Но с Алексеем еще не все ясно.

— А зачем он подбросил трупы на танцплощадку, и откуда знал, что монстр появится из озера и загипнотизирует отдыхающих? — спросил Шантер.

— Не думаю, что он знал о появлении монстра в тот вечер. Да и вряд ли тот кого-то гипнотизировал, просто перепились все, поэтому ничего и не видели. А трупы Куницын подбросил на танцплощадку, чтобы народ распугать и отвадить от этого места. Он, видимо, сам хотел выловить динозавра.

Кстати, в соответствии с вашей журнальной версией о Потрошителе, убийства действительно происходили в машине, которую Куницын и его мерзавцы цинично называли катафалком. Думаю, убивали они не впервые. А пожар в доме устроил один из банды, чтобы отвлечь свидетелей, когда первое тело выгружали на танцплощадку. Вываливали прямо с окровавленного полиэтилена. По-моему, они даже садистское удовлетворение от своих мистификаций испытывали.

— А как ты оказался возле моего дома при нападении?

— Случайно проходил мимо! — рассмеялся Глеб.

— А за что вас хотели убить? — подала голос Наталья.

— Вряд ли меня хотели убить, — поморщился Полторанин. — Скорее, просто решили вывести из строя. Кто за этим стоял? Трудно сказать. Может, Куницын, может, шеф, который начал догадываться о моей истинной роли.

— А зачем вообще появились на Садовой? — приставала Наталья.

— Подстраховать вас хотел, — просто ответил Глеб. — Я ведь с некоторого момента был в курсе всех передвижений Евы. Кроме последнего вояжа, конечно.

Все посмотрели на меня. Я слегка смутилась.

— Тогда последний вопрос, — сказал Борька. — Как ваша компания, вместе с Куницыным и милицией очутилась здесь нынешней ночью?

— Это я всех собрал, — невозмутимо пояснил Глеб.

— Ты пригласил сюда Куницына?! — опешила я. — Он же меня чуть не убил!

— Но не убил же! И, вообще, твое появление на его пути не было запланировано.

— А что было запланировано?

— Убийство Спиридона.

Спиридон поперхнулся, и Василий осторожно похлопал его по спине.

— Куницын — псих и мерзавец, и его нужно было изолировать, — не обращая внимания на наши вытянутые лица, продолжал Глеб. — Тем более, что он всерьез решил заняться динозавром. Я позвонил ему и сообщил, что в Вишневке есть человек, который знает все о монстре, камне, а также был свидетелем обоих убийств. И еще сказал, что ночью в районе танцплощадки динозавр выйдет на берег, и там же появится Спиридон. Об этом, кстати, трепались механизаторы. Куницын меня не узнал и клюнул. А потом я, как честный гражданин, поставил в известность следователя о появлении убийцы на месте преступления. Если честно, Куницына не следовало отдавать в руки правосудия, поскольку кое-какая информация не должна пока стать достоянием гласности. Но он сдуру стрелял, причем, первый, я лишь защищался, и сейчас за его жизнь никто не даст и ломаного гроша.

Мы долго молчали. А потом я тихо сказала:

— Как же у вас все просто: этот не должен дожить до суда, того нужно убрать, для такой-то информации общество еще не дозрело… А кто вам дал право решать за всех?

Лицо Полторанина исказила болезненная гримаса.

— Ты думаешь, что такие решения даются легко? — медленно заговорил он. — И лучше было бы, если бы ты оказалась на месте Куницына? Или Спиридон? А ведь его убили бы обязательно, если бы я раньше времени не спровоцировал ситуацию, и не взял бы ее под свой контроль! А что бывает с информацией, если ею непродуманно делиться с общественностью, вы и сами, по-моему, поняли. За информацию отвечать надо. И просчитывать последствия. Что же касается меня… Я стараюсь брать на себя ровно столько ответственности, сколько могу вынести.

Мы опять помолчали. Потом Жуков примирительно спросил:

— А при чем здесь спецслужбы?

И в ответ на недоуменный взгляд Полторанина пояснил:

— Мне вчера оттуда звонили, чтобы мы сматывались из Вишневки!

— Возможно, у них свой интерес в этом деле, — пожал плечами Глеб. — Правда, сейчас, порой, не поймешь, что делается в интересах общества, а что — по заказу отдельных сомнительных граждан. Так что, в некоторых случаях лучше не рисковать. А здешние чудеса, — и монстр, и камень могут стать очень серьезным оружием. Думаю, их поменьше светить нужно, особенно в прессе. А лучше и вовсе про них забыть. Пусть все идет своим чередом, пока люди не поумнеют.

— А как вы считаете, камень живой? Я потрогал: он теплый и дышит! — сказал Ромка.

— Да кто ж его знает! — вздохнул Глеб. — Меня он не подпустил, видно, грехов на мне много. А те, кто читал Солоухина, должны помнить, что писал он в прошлом веке в «Шведских записках» о Балтийском море. Ну, мне пора!

Глеб взглянул на часы, и сразу же где-то в лесу зафырчала машина. Он пожал руки мужчинам, подмигнул Наталье и, проходя мимо, неожиданно обнял и крепко поцеловал меня. Через минуту его крепкая фигура уже исчезла между стволами сосен.

— Нормальный мужик! — сказал Василий. На лице его светилось умиротворение: Полторанин, по сути, подтвердил правильность решения участкового в отношении пробудившихся местных чудес. Жуков кивнул, Спиридон поежился.

— А что писал Солоухин о Балтийском море? — нарушил торжественность момента Ромка.

— А писал он, что загаженное людьми и умирающее Балтийское море, вдруг повело себя, как живое существо, стало самоочищаться и выздоровело, — рассеяно пояснила Наталья.

— Так, может, Лем свой «Солярис» с Земли писал? — не унимался Ромка.

— Какие же, оказывается, трудные слова знает наш тимуровец! — восхитился Жуков. — А почему бы, собственно, и нет? Мировой океан, как известно, — огромный жидкий

кристалл, хранящий всю информацию с момента сотворения Земли. Температура на определенной глубине везде одинакова, соленость — тоже, и, вообще, состав морской

воды схож с составом человеческой крови. Так что, ваши предположения, сэр, возможно, не лишены оснований.

Все опять замолчали. Мне было грустно. Наталья о чем-то думала, Борька с Василием курили. А Ромка, переварив информацию, сладко потянулся и, зевая, пробормотал:

— А все-таки хорошо, что эта история жуткая наконец-то закончилась!

Жуков искоса взглянул на него, и, стряхивая пепел, заметил:

— Ты так думаешь? А вот мне кажется, что все только начинается!

Боже, ну, зачем он опять оказался прав?

ХХI

На следующее утро наша компания, не сговариваясь, заявилась в редакцию непривычно рано. Но вместо расслабляющего покоя нас встретил хаос.

В облаке разлетающихся бумаг по коридору сновали коллеги. Лица их были перекошены, а при виде нас и вовсе превращались в маску из фильма «Крик». Наименее резвые успевали затормозить и повернуть вспять, те, кто бежал пошибче, с ужасом обходили нашу скульптурную группу на вираже.

Понаблюдав пару минут за скачками, мы, впечатленные зрелищем, забаррикадировались у Жукова. Борька включил кофеварку, плюхнулся в кресло и озадаченно произнес:

— Ну и ну! Похоже, наше общение с монстром как-то повлияло на судьбы коллег!

— Бить будут! — уныло предположил Шантер и поежился.

Здравый смысл удалось сохранить только мне.

— Лавринович должен быть в курсе, нужно ему позвонить! — предложила я. — Но вначале договоримся: мы были вчера в городе, занимались своими делами. Это, кстати, и Полторанин советовал. А весь ажиотаж, видимо, связан с учредителем Куницыным и вчерашней спецоперацией.

— Значит, будут допрашивать! — сориентировался Борька. — И лучше всего, если каждый выдвинет свою версию по поводу вчерашнего дня, так меньше шансов засыпаться. Скажем, что вообще не пересекались.

— Знать бы, чем для Куницына все закончилось! — задумчиво сказал Шантер.

Резон в этом был, но, поскольку летальный исход не исключался, мы решили, что разумнее всего забыть о нем вообще. Если же маньяк выжил, то болтать о нашей встрече не в его интересах.

— Да, этим бы Куницын свою вину усугубил! — согласился Борька. — А так, если мы, вроде, не причем будем, то и о делах его сможем больше узнать.

Зазвонил телефон: нас жаждал лицезреть Лавринович. Жуков задраил апартаменты, и по опустевшему коридору мы направились к шефу.

В кабинете, вопреки ожиданиям, следователя Хоменкова не наблюдалось. Зато на будуарном диванчике, выпрямив спины, с безразличным видом восседали двое мускулистых парней. Мы кожей почувствовали опасность и напряглись.

Окинув нас любопытным взглядом, Лавринович торжественно произнес:

— Господа, имею честь вас представить друг другу!

Он перечислил нас поименно, сообщив заодно и должности. А затем, совершенно неожиданно заявил, что вчера по его поручению мы собирали материал для очередного номера журнала, посвященного подробностям исследования океанского дна в районе Бермудского треугольника.

— Там обнаружена пирамида из неизвестного на Земле стекловидного материала, строительство которой продолжается и сейчас, — невозмутимо объяснил он.

Гости беспомощно переглянулись. Судя по всему, они были закоренелыми материалистами.

— Мы хотели спросить, — неуверенно начал один, — где конкретно каждый из вас находился вчера вечером?

— Это допрос? — сухо осведомился Жуков. — Нам следует вызывать адвокатов и готовить алиби?

Лавринович одобрительно улыбнулся. Парни замялись.

— Ну, что вы, — пытался объяснить любознательный, — просто ваш учредитель попал в неприятную ситуацию, и нам сообщили, что среди вас может быть очевидец ЧП…

— Мы не знакомы с учредителями журнала, — холодно сообщил Борька, — а где, кстати, ЧП произошло?

— М-м… — промычали парни.

— Авария? — сделав наивные глаза, вмешалась я. — А что с учредителем? Он не ранен? Вы же понимаете, — нам не безразлична его судьба! Мы же все можем без работы остаться!

Гости чувствовали подвох, но предъявить ничего не могли. А настучал им на нас, конечно же, Хоменков.

— Так что с учредителем? Он жив или нет? — напомнил Ромка.

— Жив, — лаконично сообщил разговорчивый.

— Мертв, — в тон ему отрезал напарник.

— Господа, вы бы заранее отрепетировали варианты ответов! — добродушно попенял Лавринович.

Но дуэт, видимо, привык спрашивать, а не отвечать. Ничуть не смутившись, парни переглянулись, пожали плечами и, посулив скорое свидание, удалились.

— Так что же произошло вчера? — спросил Лавринович, когда дверь закрылась.

— А что это за гуси? — невежливо перебил Жуков.

— Да черт их знает! — пожал шеф плечами. — Судя по документам, сотрудники какого-то хитрого отдела при каком-то главном следственном управлении. Но что это значит, даже я не понял. А теперь вы рассказывайте!

Лавринович был так же чужд мистике, как и его гости, поэтому мы опустили всю информацию, связанную с монстром, камнем и прочими чудесами.

В нашем изложении события выглядели так: позавчера мы с Жуковым отправились в Вишневку, чтобы помочь Ромке расставить все точки над i в истории с убийствами. Возле санатория я забрела в лес, где на меня напал с пистолетом маньяк Куницын. Но тут из кустов выскочил еще один маньяк и выстрелил в Куницына, а мне удалось улизнуть. Рассказ выглядел не очень убедительно, но Лавринович был слишком умен, чтобы донимать нас подробными расспросами.

— Ну, что ж, — заключил он, — похоже, вы стали свидетелями не только преступления, но и зарождения новой эры в истории нашего журнала!

Пафос цинику Лавриновичу был несвойственен, и мы навострили уши. Как выяснилось, со вчерашнего дня будущее коллектива стало непредсказуемым, что и вызвало его специфическую реакцию на наше появление.

А началось все с сообщения шефу по Интернету, где было сказано, что, ввиду важных обстоятельств, спонсоры, почти в полном составе, отказываются и от своих прежних обязательств, и от последующей прибыли. Исключение составил лишь Дирижабль, который, к нашему изумлению, тоже пребывал в их числе.

— Кстати, а почему Куницын напал на вас? — спросил Лавринович. — Он псих, конечно, но не до такой же степени!

— Как мы и полагали, из-за публикаций о Стасевиче, повышающих стоимость его работ, — пояснила я. — Он сам это сказал.

— Да, видимо, серьезная афера сорвалась, — задумчиво сказал шеф. — Но мне непонятно, причем здесь остальные учредители? Или они в этом тоже замешаны?

— Вряд ли, — выдвинула я версию, приемлемую для Лавриновича. — Скорее всего, истинные учредители решили сменить своих липовых представителей на всякий случай, чтобы те их не подставили. Какому олигарху охота светиться в скандальной истории с откровенным душком? Тем более, если он в ней и не замешан! Так что истинных хозяев журнала вполне можно понять.

— Так они же менять никого не собираются, — объяснил шеф. — Они попросту решили остаться в тени, предоставив возможность расхлебывать кашу формальным учредителям. Хотя те, конечно же, действуют по указке хозяев. Короче, речь идет либо о ликвидации журнала, либо о смене учредителей и его перерегистрации. О первом я даже думать не хочу, поэтому жду от вас предложений по поводу новых учредителей. У меня уже есть некоторые соображения на этот счет, очередь за вами. В общем, господа, мы имеем реальную возможность стать почти самостоятельными.

— А вы не размышляли, почему хозяева решили так радикально перестраховаться? — осторожно спросил Жуков. — Ведь они запросто могли заменить Куницына или же, в крайнем случае, весь учредительский состав?

— Размышлял, — сухо сказал шеф, — не исключаю, что вы оказались правы, и истинные хозяева журнала — отнюдь не белые овечки. И если так, то они гораздо опаснее Куницына, и нам придется быть настороже. Собственно, я вам сам говорил, что идея кодировать читателей при помощи публикаций в журнале принадлежит, скорее всего, именно им. Вот только не пойму всей сути затеянной игры. Кое-какие соображения есть, но общая картина не складывается.

Признание далось ему с трудом, и мы решили впредь эту тему не муссировать. Делиться же с Лавриновичем информацией, добытой за последние дни, сочли преждевременным, так как не были уверены, что захотим оставаться в журнале.

С одной стороны, предложение шефа выглядело заманчиво, и мы действительно становились почти самостоятельными, то есть, наша мечта почти сбывалась. Но это «почти» было не занозой, а огромным ржавым гвоздем в реальной конструкции, которая должна была возводиться по феерическим эскизам Лавриновича. Более того, мы были реалистами и понимали, что эскизы могут превратиться не в привлекательное строение, а в обычный мираж. Такое случалось уже не раз. И это был не худший вариант. Еще одна существенная деталь вызывала сомнения. Мы чувствовали и на уровне коллективного, и на уровне индивидуального сознания, что оставаться в журнале просто опасно. Возможно, даже опаснее, чем до этого. О грядущих бедах сигнализировало и подсознание. Оно твердило, что нас не оставят в покое, но не расшифровывало, о чем именно пойдет речь.

Мы сидели в кабинете у Жукова, прикидывали и так, и эдак, Ромка порывался даже раскинуть карты, но решение напрашивалось и без гадания: к сожалению, у нас не было иных вариантов, по крайней мере, в данный момент. И Лавринович, зная об этом, мог сделать все возможное, чтобы они не возникли и в обозримом будущем.

— Значит, судьба! — хлопнул рукой по столу Борька, и фикус в знак согласия закивал листьями.

— И чему ты радуешься, дурак? — раздраженно сказал Ромка. — Если с нами что-то случится, ты же первый засохнешь на корню!

Фикус понурился, и Жуков вступился за него: — Не трогай растение! На то у тебя и голова, а не листья, чтобы бдить, предвидеть, анализировать и не попадаться!

Следующие две недели прошли в суматохе, хлопотах, бумажных делах и казенном доме. Мы находили желающих стать спонсорами, вели переговоры в кабинете Лавриновича, отсеивали сомнительные кандидатуры, составляли какие-то служебные списки. Нам с Ромкой от процесса удавалось отлынивать, но в Жукова шеф вцепился мертвой хваткой. К моему удивлению, тот оказался отличным администратором, и, похоже, перед ним замаячила неплохая карьера. И я еще раз поаплодировала Лавриновичу, который очень точно расставил акценты в нашем маленьком коллективе: зацепив Борьку, он ставил на якорь и нас с Шантером.

В Жукове творческое начало и сопутствующее ему разгильдяйство поразительно сочетались с невероятной ответственностью. И, втянув его в процесс формирования журнала, Лавринович тем самым отрезал пути к отступлению не только Борьке, но и нам. Конечно же, я могла вытащить Жукова из паутины, искусно сплетенной шефом: мы были друзьями, и с этим ничто не могло сравниться. Но я знала, что не стану ничего делать. И причина не в хлебе насущном: просто мы привыкли к адреналину, а от этой зависимости нельзя излечиться, от нее можно только погибнуть.

Наше будущее стало постепенно вырисовываться. Ваяли его, в основном, Лавринович с Борькой. Иногда на военные советы им удавалось затащить и нас с Шантером. Общим решением Дирижаблю великодушно разрешили остаться в команде учредителей. Хотя, если честно, команды пока еще не было, и поэтому деньги журналу нужны были позарез.

Дирижабль коллективу глаза не мозолил, проплывая, порой, фиолетовым облаком вдоль горизонта, и тая за дверью кабинета нового шефа. Он давал дельные советы, поскольку от этого зависели семейные дивиденды, и был счастлив, что избежал разборок, связанных с подвигами Куницына и Стаси.

У нас появилась шальная мысль создать АО, но до ее воплощения в жизнь было пока далеко. Борьке шеф предложил стать своим заместителем, тот наотрез отказался, но мы с Шантером переговорили со сторонами и привели их к консенсусу. Было решено: Борька становится замом на время реформ, а там видно будет. При этом шеф обещает не ущемлять его творческих устремлений.

На устремления у Жукова времени уже не было, но его должность нас устраивала, и мы с Ромкой рисовали новому начальству радужные перспективы на ближайшее будущее. Иногда до начальства доходило, что ему морочат голову, оно зверело, и мы с Шантером трусливо сбегали в ближайший бар. Нам тоже пытались всучить какие-то ответственные посты, но пока удавалось отвертеться. Хотя с некоторых пор я плела интриги вокруг Ромки, чтобы уговорить его возглавить отдел детективных расследований, иначе бы на эту должность запихали меня. А я больше всего ценила свободу и меньше всего хотела быть привязанной к рабочему месту.

Ромка долго брыкался, но, в конце концов, не устоял перед сладкой лестью, которую я расточала по поводу его лидерских талантов, и согласился стать И. О. Борька только за голову схватился, когда Шантер при галстуке предстал перед его и Лавриновича очами и сообщил, что согласен руководить отделом. Правда, временно. Ремарка успокаивала. Начальство поняло, что на меня надежды нет, а больше назначать было некого. Да, собственно, и отдела-то пока не было, — весь коллектив его состоял из меня да Ромки. Чтобы я не таила обиду на И.О. за его бурный карьерный рост, сердобольный Шантер выхлопотал для меня должность своего заместителя. Выяснив, что это ничем свободе не угрожает, я согласилась, после чего мы с Жуковым хохотали до упаду.

Так наша троица оказалась на самой верхушке странного издания с непредсказуемым будущим и сомнительным прошлым.

ХХII

Через пару недель вся сколоченная вертикаль власти с треском рухнула. Жуков продолжал заменять шефа, но мы с Ромкой с новыми постами расстались: он не смог вынести бумажной волокиты, моя же должность исчезла автоматически. Зато отдел остался. Более того, из многочисленных, но невнятных интервью следствия выходило, что наш журнал сыграл в раскрытии нашумевших убийств едва ли не главную роль, а вновь созданный отдел и вовсе потрясет воображение читателей своим потрясающим творчеством.

Таким образом милицейское начальство пыталось нас умаслить, дабы в прессу не просочились сведения о не очень профессиональных действиях стражей порядка во всей этой истории. Народ, как всегда, понял все по-своему, и чередой потянулся к нам за помощью в поисках украденных сумок, сбежавших жен и мужей, пропавших собак, попугаев, кошек и даже одной коровы. А какая-то молодящаяся тетка долго клянчила у Шантера приворотное зелье. Тот, в конце концов, не выдержал и всучил ей пачку зеленого

чая, пересыпав его в пластиковый пакет. Дал хитроумные инструкции и, неожиданно для себя, получил от тетки сто баков.

— Ни фига себе! — потрясенно молвил Ромка, разглядывая бумажку. — Поменял сто граммов зеленого чая на сотню зеленых, по грину за грамм! Вот это бизнес!

И принялся подсчитывать возможные барыши.

— Это не бизнес, а пошлое жульничество, — пристыдил Жуков, отбирая ассигнацию и пряча ее в сейф. — Ты наживаешься на женском горе! И отмыть эти нечестно заработанные деньги можно лишь в коньяке по случаю нового рождения нашего журнала!

Шантер слегка поскулил, но выступить против начальства не рискнул.

Ситуация подтвердила: население не очень доверяет официальным структурам, и это может сыграть нам на пользу, стоит лишь отмести мусор и выбрать наиболее перспективные случаи. Но Ромке снова не повезло: после тетки разбитым сердцем к нему повадился ходить очень странный субъект. Он подкатывал к редакции на навороченном джипе, долго топтался на крыльце, а затем, упакованный в дорогие шмотки, благоухающий английским парфюмом, появлялся в Борькином кабинете, где на время окопались мы с Шантером. Субъект был одержим идеей найти украденную машину и слезно молил о помощи. И добро бы речь шла о приличной тачке, достойной его швейцарских часов и туфель ручной работы! Но джентльмен страдал по обшарпанной «шестерке», с которой, по его словам, сердцем сроднился, делая первые шаги по нелегкой стезе бизнеса. Мы уговаривали его забыть о маниакальной любви, посылали в милицию, но он впился в Ромку, как клещ. Сентиментальный автолюбитель, которого мы прозвали Ферзем, был прав: вряд ли сыщики стали бы напрягаться по поводу его потери, тем более, что угнали ее не у нищего ветерана, а у процветающего коммерсанта, который мог без ущерба для собственного бюджета заполнить новыми иномарками всю центральную площадь.

— Псих или патологический жмот, — охарактеризовал навязчивого посетителя Ромка. — А, может, оба в одном флаконе.

— А, по-моему, «шестерка» — лишь повод, — рассудительно заметил посетивший родные пенаты Жуков. — А на самом деле, это любовь. Искренняя, жаркая, страстная!

— К Зинаиде? — с сомнением протянул Ромка, глянув на мою распухшую от флюса щеку.

— К тебе, дурашка! — сладострастно простонал Борька, нежно ущипнув его за мочку уха.

— Уйди, нахал! — замахал тот руками.

Мы с Жуковым разразились сатанинским хохотом.

— Нет, правда, чего ему от меня надо? — опасливо спросил Шантер, когда мы отсмеялись.

— А ведь действительно странно, — задумчиво сказал Борька. — Думаю, тут два варианта: или Ромка прав…

— Или? — спросила я.

— Или не знаю.

— Или суть не в самой машине, а в том, что в ней может быть, — предположила я.

— Если в ней и было что-то ценное, то его давно уже сперли, — констатировал Ромка.

— Кто-нибудь из вас смотрел фильм «Разиня»? — спросила я.

— С Бурвилем в главной роли? Ну, я смотрел, — сказал Жуков. — А что?

— Ты помнишь, в чем была истинная ценность машины, которую он перегонял?

— Господи, неужели ты думаешь…

— А что? Как вариант, вполне подойдет! По крайней мере, для первой публикации в журнале.

— О чем вы? — запричитал Ромка. — Почему я не знаю?

— Потому что всякую гадость смотришь вместо старых нормальных фильмов, — отрезал Жуков. — Главный герой там перегонял машину с золотыми бамперами, где были спрятаны бриллианты.

— Здорово! — обрадовался Ромка. — Насчет драгоценностей не знаю, думаю, их бы в любом случае обнаружили, а вот с бамперами хорошо придумано! А, может, и впрямь машину угнали для того, чтобы извлечь камни? Хотя…

— Что — хотя?

— Если бы в ней было что-то стоящее, то хозяин приличные бабки предложил бы за поиски, — логично предположил Шантер.

И тут заверещал его сотовый.

— Да? — сказал Ромка. — Арсений Львович? А мы как раз обсуждали, как приступить к поискам вашей машины. Что? Сколько?! Ладно, обсудим, приезжайте!

Он положил телефон и вытер со лба испарину:

— Ребята, вы не поверите, но Ферзь предлагает за поиски 20 тысяч баков, а если найдем, еще столько же! Сегодня или завтра приедет на переговоры и сообщит исходные данные. Точно, тачка из золота! Все, открываем частное сыскное агентство!

— Пилите, Рома, пилите! — пропели мы хором.

А Жуков достал из стола колоду, швырнул карты веером и добавил:

— Тебе частную структуру нельзя создавать, у тебя из нее три выхода: банкротство, летальный исход из-за врожденного любопытства, либо тебя попросту сгубит золотой телец. Шантер, ты алчен! Поэтому третий вариант наиболее вероятен! Об этом говорит пиковый туз!

— Да я на него согласен, — закричал Ромка, — пусть этот телец сначала мне в руки дастся!

Жуков осуждающе покачал головой и переключился на меня:

— Кстати, подруга, что ты планируешь на ближайший номер?

Я открыла рот, но он предостерег:

— Учти, я не Лавринович, и мне ты мозги Потрошителем не запудришь!

— Дали деспоту в руки бразды правления на наши головы! — в сердцах пробурчала я, держась за щеку, под которой пульсировал зуб. — Ищу тему!

— Ищи быстрее, а пока помоги Шантеру, составь компанию на переговорах.

И, исчезая за дверью, заметил: — А вдруг, если дело пойдет, и впрямь частным сыском займемся?

В поисках темы я на законных основаниях смылась из редакции после обеда.

…Лето катастрофически таяло, каждый день уносил с собой чуточку тепла и добавлял желтых прядей в роскошные кроны деревьев. От хрупких подсохших листьев, крутящихся на тротуаре, ветер стал вкрадчивым и шуршащим… Речка приобрела холодный металлический отблеск.

После событий в Вишневке, о которых мы старались не говорить, я ощущала в себе какие-то странные перемены. Во мне словно гнулись, ломались и рассыпались прежние конструкции, на которых держалось даже не тело, а вся моя сущность. И вместо них без моего ведома и желания, сами по себе возводились новые, — из незнакомого материала, более тонкие, гибкие и пугающие. Я боялась испытывать их в полную меру, потому что не знала всех возможностей, но казалось, что они безграничны. И, по-моему, с Шантером и Борькой происходило нечто подобное. В нас шел болезненный процесс, чем-то напоминающий переходный возраст, только в сотни раз более сложный и таинственный. Он вызывал страх, и поэтому мы молчали. Но мне было труднее всех: после визита к синему валуну совсем не хотелось укрываться за хрустальной сферой, и я чувствовала каждую трещину, выбоину и зазубрину окружающего мира. И к этому надо было привыкнуть.

Но самое главное, — у меня замирало сердце всякий раз, когда впереди маячила высокая широкоплечая мужская фигура. Вопреки своей воле, я устремлялась вслед и заглядывала в лицо. Но это был не Полторанин. И я никак не могла понять, в чем дело? Конечно, не каждый рискнул бы жизнью, причем, трижды ради взбалмошной незнакомой особы, но вряд ли это могло тревожить меня столь долго! В Глебе ощущалась завораживающая бездна, и заглянуть в нее было одинаково страшно и сладко, но я слишком многое испытала в жизни, и поэтому игры с огромной неприрученной хищной кошкой мне были ни к чему. Она могла прихлопнуть одним ударом своей мягкой лапы, подойди я поближе. Причем, без всякого злого умысла. И я уже никогда не смогла бы подняться. Инстинкт самосохранения подсказывал: о Полторанине нужно забыть! И это мне почти удалось, благо он больше не появлялся на горизонте. Но тут мои размышления прервал сотовый. Номер не определился.

— Алло! — раздраженно сказала я.

— Ева…

— Глеб? — выдохнула я и заорала: — Ты где?!

— Здесь, — отозвался Полторанин. Судя по голосу, он улыбался.

— Где здесь? В городе?

— Не совсем. Да не кричи так, я не глухой! Как ты? Как ребята? Передавай им привет! Жуков рядом? Впрочем, я ему сам позвоню. Слушай, ты не знаешь, Куницын жив или нет?

Я была разочарована: он звонил по делу! И счастлива, потому что он все-таки позвонил! К черту пошли все разумные доводы, инстинкт самосохранения, — я поняла, что пропадаю… Но внутренний голос все же пробился сквозь лавину эмоций и напомнил: спину надо держать при любом раскладе, даже пропадая! Нельзя капитулировать вот так, сразу, услышав голос малознакомого человека, пусть даже он заполнит все мои сны до конца жизни!

Я убавила звук и четко, кратко рассказала о визите мускулистых парней в редакцию. Мне показалось, что Глеб прислушивается к интонациям и что-то хочет в них уловить. Потом он вздохнул и сказал:

— Думаю, наш друг скорее жив, чем мертв. Он непредсказуем и очень зол на тебя. Передай ребятам, чтобы вели себя осторожно, и, главное, береги себя. У тебя просто дар попадать в сомнительные ситуации, поэтому не вляпайся во что-нибудь снова! Ты слышишь? Береги себя!

— Да слышу, слышу! — отозвалась я голосом зайца из «Ну, погоди!», и не выдержала:

— Когда ты снова приедешь?

Но Глеб отключился, и я была рада, что он не стал свидетелем моего позора. Было очевидно: нас связывают случайные деловые отношения и ничего больше. «А ведь мог решить, что ему вешаются на шею!» — ужаснулась я. И тут же поклялась: «Пусть у меня выпадут все зубы, если еще раз вспомню о Полторанине!» А зубы были моим самым больным местом.

ХХIII

Спала я плохо, сны были тревожными и странными. Привиделись почему-то лошади, осенний пляж в новогодних огнях и спина уходящего Полторанина. А потом мы с Натальей и Соломоном бродили по заброшенной картинной галерее в бревенчатом доме, и нам почему-то было страшно.

Проснулась я рано, выпила кофе, и в скверном расположении духа отправилась в редакцию, где предо мною предстала любопытная картина.

В центре кабинета по кругу метался Шантер, беспомощно озираясь, как затравленный волчонок. На одном столе лежал его сотовый, на втором стоял стационарный аппарат, но путь к ним, а, заодно, и к двери отрезали Хоменков и трое бритоголовых амбалов, обложившие его со всех сторон. Новоявленный Мегрэ в столь ранний час увидеть меня не надеялся, и поэтому смутился. А мне хватило одного взгляда, чтобы оценить обстановку.

Бесцеремонно оттолкнув его плечом, я подошла к столу, взяла сотовый и передала Ромке. Хоменков дернулся, но остался стоять на месте. После событий в Вишневке мы открыто его презирали, и бывший приятель болезненно это переносил.

— Что происходит? — сдерживая ярость, осведомилась я.

Ромка, изучивший мой характер, тихо ойкнул. Хоменков знал меня еще лучше, но, невзирая на это, нагло заявил:

— Мы здесь по делу о похищении человека, и у нас есть все основания подозревать в этом Романа Шантера.

Я уставилась на него: подобный бред был неожиданным даже в устах дурака Хоменкова.

— Они говорят, что пропал Ферзь, и я в этом замешан, — пожаловался Ромка.

— Молчать! — квакнул Хоменков. — Уважаемый бизнесмен для вас — Ферзь?! Собирайся, у нас все выложишь! Зинаида, не трепыхайся, в машине и для тебя место найдется!

Я протянула руку и спокойно сказала: — Бумаги!

— Какие бумаги? — Хоменков не скрывал ненависти, которая меня удивила.

— Бумаги на задержание Шантера!

— Уйди с дороги, — угрожающе произнес следователь, — иначе пожалеешь! Я с вами цацкаться не буду, людей похищать — не языком трепать по телевизору! Это серьезное преступление! А ты спасибо скажи, что не тебя, а Шантера выбрали!

— Заткнись, кретин! — рявкнула я.

— Зинаида, — после гробового молчания заговорил Хоменков дрожащим голосом, — если мы с тобой целовались, и я тебе в любви объяснялся когда-то, это не дает тебе права…

Тут он осекся, увидев, что к нашей беседе с интересом прислушиваются Шантер и амбалы. Мне стало смешно.

— Толя, — сказала я, взяв его за руку, — сейчас сюда явится охрана и намнет вам бока, а после я позвоню твоему начальству, которое пело нам дифирамбы. Потом мы устроим пресс-конференцию, а ты знаешь о нынешней популярности журнала. Но самое главное, и я тебе это обещаю, мы приложим все усилия, чтобы выяснить твою роль и в деле с Куницыном, и в нынешней, очень странной ситуации. А странная она по всем параметрам: во-первых, двое суток с момента пропажи еще не прошли, во-вторых, ты хотел без свидетелей и без всяких документов похитить моего сотрудника. Могу перечислять дальше, но не буду. Пошли все вон!

Надо был видеть физиономию Хоменкова!

В дверях его команда чуть не сбила с ног Жукова и тот, крутнувшись волчком, проводил гостей изумленным взглядом.

— В чем дело? — спросил он.

Я рассказала. Борькин взгляд потемнел.

— Теперь ты! — приказал он Ромке.

Ромка внес в ситуацию некоторую ясность, одновременно запутав ее окончательно.

Как оказалось, гвардейцы Хоменкова ждали его в коридоре еще до начала рабочего дня. Вслед за Шантером они вошли в кабинет, сразу же отсекли Ромку от выхода и средств связи, и заявили, что он должен ехать в отделение. Причину трактовали так: жена Ферзя обратилась вечером в милицию и сообщила о пропаже супруга. А перед этим обнаружила его мобильник на садовой лужайке, что, само по себе, было необычно. Шантер оказался последним, кому тот звонил. Ромка заартачился, потребовал телефон, но его взяли в кольцо, и тут появилась я.

— Спасибо, Зинаида, ты спасла меня! — слезно поблагодарил он и добавил: — А правда, что у вас с Хоменковым любовь была?

Жуков мельком взглянул на меня и отвернулся.

— Во-первых, не любовь, а пара поцелуев в юности, во-вторых, не привыкай сплетничать! — отбрила я Шантера, слегка покраснев.

Ромка опять было раскрыл рот, но Борька его одернул:

— Хватит болтать! Давайте попробуем разобраться, что же все-таки произошло?

Разбираться было не в чем: противоправные действия Хоменкова не выдерживали никакой критики!

Жуков для начала позвонил охране и устроил взбучку, приказав никого не пускать на территорию редакции, не созвонившись предварительно с начальством. Я забрала у него трубку и, руководствуясь низким чувством мести, заявила, что утром какие-то бандиты, представившись милиционерами, едва не похитили ценного сотрудника, предполагая получить за него крупный выкуп, а затем убить. Охрана перепугалась, пообещала усилить бдительность, а, главное, впредь ни по каким документам не пускать в здание сегодняшних бандитов. Я была удовлетворена, Ромка тоже.

А потом мы стали выдвигать версии. Их было три. Первая: все было так, как говорил Хоменков, но почему тогда так быстро отреагировала милиция? Любящая жена, не привыкшая к отсутствию супруга, пообещала хорошее вознаграждение? Но для того, чтобы силовики примчались в такую рань, сумма должна быть космической! И совершенно непонятно, зачем им срочно понадобился Ромка, да еще в обход всех законов?

Вторая: все было почти так, как говорил Хоменков, но жена искала не столько мужа, сколько машину. А, значит, в той действительно были какие-то ценности.

И третья: Хоменков, видимо, не бесплатно защищал в этом деле совсем посторонние интересы. И заключались они либо в поисках той же машины, либо каким-то образом были связаны с нами. Кому мы в последнее время перешли дорогу? Я вспомнила вчерашний звонок Глеба: ну, конечно же, Куницыну!

— Полторанин звонил тебе? — спросила я у Борьки.

Тот кивнул.

— И что говорил?

— Предупреждал, чтобы помнили о Куницыне и вели себя осторожно. Сказал, что нам троим может грозить опасность. Особо просил оберегать тебя.

— Зинаида! — округлил глаза Ромка. — У тебя и со Штирлицем любовь?! Какая же ты развратная!

И я поняла, что у Глеба появилось прозвище.

— Заткнись! — посоветовала я. — У нас исключительно деловые отношения, и притом я совсем ничего не знаю об его личной жизни.

Шантер изумленно посмотрел на меня и, покачав головой, с сожалением заметил:

— Старая ты, Зинаида, а глупая! Неужели не понимаешь, что мужики начинают спасать мир, когда у них нет личной жизни? А когда она появляется, им нужно время, чтобы закончить дела?

У меня забилось сердце. Борька хмыкнул и сказал:

— Надо связаться с женой Ферзя и прояснить ситуацию. А ты, Зинуля, помирись на минуту со своим бывшим поклонником и выжми из него все, что сможешь!

В кабинет заглянул Лавринович и поинтересовался:

— Что происходит? Охрана несет невесть что о бандитах, похищении, выкупе? Кого похитили?

— Меня! — гордо сообщил Ромка.

Лавринович с сомнением оглядел его, но я подтвердила:

— Действительно пытались похитить Шантера!

И рассказала обо всем, что произошло.

Глаза Лавриновича превратились в лед. Он потянулся к телефонной трубке, и я поняла, что сейчас милицейскому начальству небо покажется с овчинку. И, судя по настроению шефа, совсем крохотную.

— Погодите! — попросила я. — Нужно еще раз поговорить с Хоменковым. Если он даже не захочет пролить свет на свои действия, то, может, хоть от злости проговорится? А уж до бешенства я его доведу, не сомневайтесь!

— Уж в чем, в чем, а в этом я точно не сомневаюсь, — пожал плечами шеф. — У вас потрясающий талант выводить людей из себя!

Ромка с Жуковым одобрительно хрюкнули. Проигнорировав едкое замечание, я позвонила Хоменкову. Сотовый не отвечал. Я набрала номер отдела. Трубку взял юный коллега моего бывшего друга Женя Красин. К Ромке он относился по-приятельски, к нам с Жуковым — с величайшим почтением.

— Женечка, — зачирикала я, — а где шеф? Он мне позарез нужен!

Женечка растаял и сходу выложил все, что знал. Оказалось, что Хоменков со вчерашнего дня в отделе и, вообще, в милиции не работает. А где работает, неизвестно. Хвастал, что будет ездить за рубеж, а еще выполнять заказы, связанные с прежней профессией.

— Надеюсь, он не киллером решил стать? — осведомилась я. — А то ведь половину прежних знакомых из мести угрохает!

Женя хихикнул и успокоил: — Так он стрелять толком не умеет!

Далее Красин гордо поведал, что временно исполняет обязанности начальника отдела, то есть, командует сам собой. Я предложила дружбу от имени коллектива. Женя был польщен и обещал впредь сливать эксклюзивную информацию только нам.

— И разузнай что-нибудь о своем бывшем шефе, — как бы, между прочим, напомнила я.

Женя обещал и это.

Я изложила сведения коллективу. Коллектив задумался. Было очевидно, что бывший следователь действовал не в рамках служебных обязанностей. Но чьи интересы все-таки он так рьяно отстаивал утром?

Лавринович вздохнул, поручил разобраться в создавшейся ситуации, а сам отправился гонять застоявшихся подчиненных.

— И куда мог подеваться Ферзь? — размышлял вслух Шантер. — Вряд ли на ночь далеко поехал, да и охрана у него приличная. Может, у любовницы какой-нибудь залег? Жаль, что пропал, ведь такие бабки вместе с ним исчезли!

Не успела я заклеймить его в жестокосердии, как дверь заскрипела, и в кабинет бочком протиснулся Ферзь. Лицо его было помято, дорогой костюм тоже. Мы онемели. Потом Ромка заурчал от восторга и объявил:

— Картина Репина «Не ждали»!

Мы с Борькой и надеяться не могли на столь высокий уровень интеллекта у юного поколения! Отпоив гостя кофе, приготовились слушать. Рассказа Ферзя был до неприличия прост, но, в то же время, загадочен.

Вчера, выходя из редакции, он заметил за собой слежку. Когда машина тронулась, охрана подтвердила: их преследует опель с четырьмя мужчинами, очевидно, бандитами. Трое молодцов были обриты наголо, голову четвертого украшала скудная шевелюра. Судя по описаниям, речь шла о Хоменкове и его команде. Выходило, что не злодеи Ферзя умыкнули, а совсем наоборот. То есть, именно Хоменков стремился изловить нашего гостя с какими-то неясными целями. Причем, цели его были не только неясными, но и преступными, иначе мой прежний поклонник не покинул бы загодя славные ряды наших органов. Водитель Ферзя проявил чудеса мастерства и находчивости: на перекрестке по его звонку появился похожий автомобиль, и преследователи устремились за ним. А Ферзь со своим отрядом заночевал у знакомого лесника в сторожке на берегу озера.

— Арсений Львович, — осторожно начал Ромка, — а почему вы так жаждете найти свою задрипанную машину, которая гроша ломаного не стоит? Скажите нам правду, иначе вся эта история может плохо кончиться не только для вас, но и для нас. Меня, к примеру, утром хотели похитить те самые бандиты, что преследовали вас. Выпытывали ваши координаты. И, пожалуйста, не пойте о своей сентиментальной привязанности к этому металлолому!

Ферзь побледнел. Подумал и тихо, но твердо сказал:

— Машина мне дорога, как память!

Потом вытащил из дипломата две увесистые пачки ассигнаций, положил на стол и устало произнес:

— Ребята, я вам доверяю. Вот 20 тысяч баков, не нужно ни расписок, ни отчетов. Используйте, как сочтете нужным. Только найдите машину! Когда найдете, заплачу столько же. И, прошу, обойдемся без лишних расспросов!

— Но мы же ничего не знаем о вашей «шестерке», — вмешался Борька. — Сообщите хотя бы регистрационный номер, особые приметы, когда и где ее видели в последний раз? И где она может находиться сейчас?

Ферзь тяжело вздохнул и, словно великую тайну, поведал, что две недели назад ездил на ней инкогнито и без охраны в древний Житовичский монастырь.

— Жена у меня тяжело больна, — признался он. — Мне посоветовали посетить монастырь, помолиться. Я не религиозен, факт болезни, а также поездки не афишировал: конкуренты могли бы использовать их против меня.

В рассказе все было расставлено по своим местам, но мы ему не поверили. Полезной сочли лишь конкретную информацию: масть и номер автомобиля, а также точку на карте, откуда он, возможно, был угнан. По крайней мере, по словам Ферзя.

…После визита в монастырь он приткнул машину в кустах, прогулялся по окрестностям, а когда вернулся, ее уже не было. Долго искал, опустились сумерки, потом и вовсе стемнело, и Ферзь вынужден был выбираться на шоссе и ловить попутку. И это было самым неправдоподобным. Допустим, на крупного бизнесмена нашла блажь совершить в одиночку паломничество по святым местам. Но зачем же ловить попутку, если по одному-единственному звонку за ним может придти машина с охраной из загородного дома, расположенного в сотне километров от монастыря?

— Батарейка села, — пояснил Ферзь.

И мы не стали больше расспрашивать: все равно бы он правды не сказал.

Уже у двери наш гость обернулся и попросил:

— Если со мной что-то случится, сообщите о результатах поисков моему адвокату, он выплатит остальную сумму.

Бросил на журнальный столик визитку и вышел. А мы, получив толчок к размышлениям, продолжили военный совет.

Ромку, положившего глаз на японскую фотокамеру, волновали деньги. Ерзая в кресле, он, следуя принципам Паниковского, предложил их немедленно поделить. Но Жуков поступил мудро: взял обе пачки и запер в сейфе.

— Потратить их мы всегда успеем, — рассудительно сказал он, — возможно даже, не проводя ни по каким документам. Но сейчас это было бы преждевременным, нужно хотя бы начать поиски.

— Так давайте же завтра и приступим! — вскричал Ромка. Судя по энтузиазму, ему очень хотелось новую камеру.

— Остынь! — скомандовал Жуков. — Прежде всего, обсудим, что мы имеем на данный момент.

К сожалению, кроме скудной, недостоверной информации, полученной от Ферзя, обсуждать было нечего. Очевидно, тот действительно был в районе, который указывал. Однако совсем непонятно, при каких обстоятельствах лишился машины. Отошел по надобности в кусты и не смог найти путь обратно? Смешно! Люди, проводящие часть жизни в дороге, останавливаются в таких случаях в подходящих местах и далеко от транспорта не уходят. Скорее всего, его кто-то спугнул. А, может, преследовал с самого начала, причем ситуация была настолько серьезной, что Ферзь вынужден был оставить машину, как отвлекающий объект, а сам заметать следы на попутке. И совершенно ясно, что он боялся утечки информации, поэтому и не посвящал в свои планы надежную, сотни раз проверенную охрану.

— Я уже не говорю, что его охранники могли просеять лес, как сквозь сито, и не только «шестерку», но и пуговицу от хозяйских штанов отыскать, — рассуждал Борька, — непонятно, почему он не нанял хорошего частного детектива, а поручил поиски нам?

— Стоп! — сказала я. — А что, если он все-таки обратился к детективу?

Ребята удивленно воззрились на меня.

— Смотрите, что получается: Ферзь обращается в частное сыскное агентство. Там, как известно, работают бывшие гэбисты, менты и так далее. Так же, как журналисты, все они знают друг друга, и, по мере необходимости, обмениваются информацией. Заказчик наш сообщает те же исходные данные, что и нам. В агентстве делают те же выводы, что и мы, и, возможно, склоняются к тому, чтобы вести в этом деле свою игру. У нас же не Запад, частный сыск не имеет большой истории и не склонен трепетно блюсти честь мундира. В силовых структурах люди разные, и на вольные хлеба не всегда идут самые принципиальные из них. Чаще всего, это те, кто питает к дензнакам не меньшую страсть, чем наш Шантер. А тут речь может идти о миллионах!

Ромка обиженно засопел, а я продолжала:

— Ферзь по каким-то признакам понимает, что сморозил глупость, и приходит к нам. Но механизм запущен, частные сыщики продолжают расследование, но уже в своих интересах. Может, это и имел в виду Хоменков, говоря об «отдельных заказах, связанных с профессиональной деятельностью»?

— Натянуто, но реально, — констатировал Жуков, потянулся за телефоном и набрал Женю Красина. Тот подтвердил: бывший шеф действительно говорил о выгодном сотрудничестве с прежним сослуживцем, открывшим частное бюро расследований. Он и уволился так срочно лишь для того, чтобы не потерять денежный заказ. Мы торжествующе переглянулись, но все испортил Ромка.

— А я ему зачем нужен был? — жалобно взвыл он.

— А он доверял твоему чутью и хотел использовать тебя в профессиональных целях, вместо Мухтара! — подсказал Жуков. Ромка обиделся еще больше, а мы с Борькой, посовещавшись, решили ехать в монастырь через два дня.

— Почему не я?! — возмущенно вскричал Шантер.

Но мы полушутя, полусерьезно объяснили: пока не выяснятся причины неудачного похищения, он должен передвигаться строго по маршруту: дом — редакция, и обратно, причем, засветло и постоянно оглядываясь. Ромка ощутил важность своей персоны и успокоился.

ХХIV

Но обстоятельства вынудили ускорить поездку.

На следующий день пополудни в редакцию позвонил адвокат Ферзя и сообщил, что наш общий клиент исчез. Подобные фокусы коллективу надоели еще вчера, поэтому Жуков довольно скептически осведомился об обстоятельствах происшествия. Адвокат информировал: в полночь с ним связалась встревоженная супруга Ферзя и рассказала, что от мужа, который не явился домой в назначенный час, поступил телефонный звонок. Арсений Львович пытался что-то сбивчиво объяснить, и ей показалось, что он либо пьян, либо болен. Единственное, что удалось разобрать, это просьба позвонить адвокату, чтобы тот попросил журналистов ускорить поиски. Ни он, ни жена Ферзя не имеют ни малейшего представления, о чем идет речь, но коммерсант успел назвать телефон, поэтому Илья Иванович Иоффе нам сейчас и звонит.

— Я могу узнать, о каких поисках речь? — сухо поинтересовался господин Иоффе.

— Нет, — вежливо, но твердо ответил Жуков. — А что говорит охрана?

Охрана, по словам жены, рассказала, что после отъезда из редакции Ферзь попросил водителя остановиться возле фирменного магазина французских вин и, покидая машину, распорядился ожидать его не более четверти часа, а затем возвращаться домой без хозяина. Он, дескать, возможно, прогуляется пешком. Такие капризы Ферзю были присущи. Ребята имели хорошую профессиональную выучку, работали добросовестно, поэтому прождали его вдвое больше. За это время трижды подходили к витрине и смотрели внутрь. Там Ферзь, держа в руке бутылку вина, оживленно беседовал с хорошо одетым мужчиной. Он заметил тревогу охранников, улыбнулся и махнул рукой, чтобы те уезжали. И показал на собеседника, на машине которого, как они поняли, собирался возвращаться домой. Лица незнакомца охранники не рассмотрели, так как он стоял к витрине спиной и в полупрофиль. Машины рядом не было, но свита Ферзя логично предположила, что та на заправке и скоро должна появиться.

Судя по исчерпывающей информации, в жены нашему клиенту досталась женщина умная и дотошная, которой он был, минимум, небезразличен.

— В милицию обращаться будете? — спросил Жуков.

— Пока нет, — отвечал адвокат, — скорее, в частную сыскную контору.

— Вы уверены, что это правильно?

— А у вас есть возражения? — насторожился Илья Иванович.

— Скорее, соображения, — сказал Борька.

— Ну, что ж, — подумав, вздохнул адвокат, — поскольку мой клиент доверяет вам, а у него чутье на людей, я прислушаюсь к вашему мнению и свяжусь со своим другом из МВД. А вы уж, пожалуйста, сообщайте мне все, что возможно.

Мы обещали. Затем Жуков снова позвонил Жене, под величайшим секретом, кратко изложил историю с двойной пропажей Ферзя и предложил прогуляться на следующий день к Житовичскому монастырю.

— Скорее всего, — объяснил он новому другу, — родственники коммерсанта все-таки обратятся в милицию, и дело это придется распутывать вашему управлению, поскольку он живет на вашей территории, да и исчезновение произошло здесь. А ты к этому времени

уже будешь владеть необходимой информацией. Только не вздумай раньше времени кому-нибудь проболтаться!

Красин с готовностью согласился. Нам его участие в деле было выгодно по многим причинам. Во-первых, Женя был представителем следственных органов, что, само по себе, избавляло нас от слишком пристального внимания его коллег. Во-вторых, это могло сдерживать излишнюю горячность криминальных кругов, с которыми, нам, возможно, предстояло столкнуться. В-третьих, Красин имел право пользоваться служебной машиной с водителем, что количественно и качественно усиливало нашу группу, а также давало возможность лишний раз не светиться в проблемных местах. И, наконец, сам Женя был профессионально подготовленным специалистом и смышленым, надежным парнем с авантюристическими наклонностями.

Поездку назначили на следующий день.

Утро выдалось солнечным, но прохладным. Водитель Юра травил милицейские анекдоты и угощал бутербродами с фирменным салом, засоленным тещей, я предлагала всем кофе из термоса, Красин рекламировал мамины пирожки. Мы рассказали ему о поисках «шестерки», правда, не все, а лишь то, что могли. Красин насторожился, подумал, изложил соображения, которые полностью совпадали с нашими.

Машина миновала Вишневку, ехать предстояло еще километров семьдесят.

— А куда мы, собственно, направляемся? — спросил вдруг водитель. — К монастырю или замку?

Оказалось, что на одной параллели, но по разным сторонам дороги расположены и старинный монастырь, и полуразвалившийся замок князей Ляшевских.

— Дрянные места! — сплюнул в окно водитель.

— Почему? — удивилась я. — Монастырь, благодать, положительная энергия…

Водитель скептически глянул в зеркальце и заметил:

— Ну, если там положительная энергия…

Помолчал и добавил:

— Монастырь сотни раз горел. А монахов убивали все, кому не лень. Через эти места войны катились, а после революции весь наличный состав служителей культа во дворе расстреляли. Не знаю, может, и отмолили уже грех… Но только лет десять назад путники слышали за монастырскими стенами пение загубленных монахов. Происходило это, как правило, по ночам, перед церковными праздниками.

— Так, это, верно, живые пели? — предположила я.

— Мертвые, — заунывно протянул Юра. — Кто же мертвых от живых не отличит?

Я поежилась, Борька с Красиным расхохотались. Рассмеялся и Юра. А потом выехали к развилке, где нужно было окончательно определить направление. Ферзь утверждал, что посещал монастырь, поэтому выбрали обитель.

Проехав метров четыреста по утоптанной дороге, остановились, так как попали в очень странное место: нас со всех сторон обступали толстые желтые стебли с сухими метелками наверху. Достигали они двух — трех метров, и я почувствовала себя мышью-полевкой среди хлебных колосьев. Мне встречался уже этот гигантский тростник, но не в таком количестве.

— Как в «Детях кукурузы» Стивена Кинга, — негромко сказал Борька. — Здесь не то, что машину, танковый корпус потерять можно! Аж жуть берет!

Дальше ехать было нельзя: дорога сужалась до узкой тропинки, теряющейся в марсианской траве. Развернуться тоже было невозможно. Оставались два варианта: пятиться на машине или продвигаться к монастырю пешком.

Красин приказал водителю пятиться до тех пор, пока не удастся выбраться на какой-либо пятачок, стать на приколе и ожидать нас, периодически сигналя после наступления сумерек.

Машина медленно поползла назад, а мы решительно врезались в сухие джунгли, ориентируясь на колокольный звон. Минут через пять все потеряли друг друга из вида и заблудились. Стали кричать. Я орала истошнее всех, и на зов примчался перепуганный насмерть водитель. Потом на наши с ним вопли подтянулись и Борька с Женей. Но на этот раз заблудился водитель. Мы долго искали тропинку и, наконец, вышли к исходной точке. Юра поплелся к машине, а мы стали соображать, как добраться до обители, учитывая, что колокол замолчал.

Мне почудился чей-то взгляд, стебли зашелестели и, ломая их, что-то бросилось прочь.

— Эй, моджахед! — заорал глазастый Красин. — Подь сюда!

Моджахед подошел. Это был невысокий плотный мужчина с иссиня-черной бородой, как у Павла Глобы.

— Ты чего здесь скачешь? — строго спросил у него Красин.

— А что, нельзя? — равнодушно отреагировал моджахед, разглядывая нас.

— Отведите нас в монастырь, — попросила я, — а то мы его найти не можем.

— А зачем он вам? — осведомился моджахед.

— Туристы мы, — сурово объявил Красин. — С окрестностями знакомимся!

— А чего с ними знакомиться? — в том же тоне заметил наш собеседник. — Окрестности, как окрестности.

— Из музея мы, — вмешалась я, — этнографического. Традиции изучаем, костюмы народные, гусли, гармошки, колокола…

В глазах моджахеда мелькнула усмешка. Он кивнул и ринулся в чащу.

Мы неслись следом, как олени, удирающие от стаи собак. Жуков крепко сжимал мою руку, так как знал, что меня здесь придется отыскивать до весны, пока не опадет этот страшный тростник. Если он вообще когда-нибудь опадает.

После длительного галопа вылетели из зарослей, и, перескочив через ров, оказались в лесу на поляне. Там на старых корягах вокруг пня, застеленного газетой, как братья-месяцы, только в неполном составе, сидели четверо мужиков. Один был такой же чернобородый, как наш провожатый, только моложе, двое имели славянскую внешность, а четвертым оказался седобородый высокий старик благообразного вида, похожий на бога Саваофа со старой картинки. Пень украшали две литровые бутылки из-под «Дариды» с прозрачной жидкостью. Вокруг стояли пластиковые стаканчики, на тарелках белело сало, лежали ломтики хлеба, соленые огурцы и копченая колбаса. Я плотоядно вспомнила о припасах водителя Юры.

— Здравствуйте, усаживайтесь вокруг пенька, — гостеприимно предложил дед. Затем налил в стаканы жидкость, вручил каждому по бутерброду и сообщил: — Спирт! Вам водой развести или как?

Братья-месяцы выжидающе уставились на нас. Женя, не скрывая тревоги, тоже смотрел в мою сторону. Один Жуков был спокоен, так как знал по себе: журналисты умеют пить все.

Как-то раз из-за нелетной погоды мы с Наташкой надолго застряли на военной базе, где собирали материал для сценария. И пилоты, ухаживая за нами, красиво разливали в хрусталь брют, а когда тот был выпит, изящно перешли на «шпагу» «под шоколадку». Сочетать любовь к спиртному со страстью к работе невозможно, и для нас в этом не было никакой проблемы. Но из-за специфики работы, проводя полжизни в разъездах, попадая в фантастические ситуации и, сталкиваясь с самыми разными людьми, мы при двадцатиградусном морозе умели пить шампанское из бутылки и грамотно употреблять спирт летом. Этому, кстати, в одной из командировок обучил бывший директор спиртзавода, отсидевший приличный срок за экономические преступления. В сущности, все его преступления сводились к действиям на благо родного завода, но суду это было неважно. Директор предупреждал: «Никогда не разбавляйте спирт водой! Это нужно делать долго и правильно, а иначе при смешивании выделяется тепло, которое пагубно влияет на здоровье!»

Выдохнув воздух, я глотнула воды, потом спирту и вновь запила водой. Мужики одобрительно загалдели. Красин и Борька улыбнулись и последовали моему примеру. Дед снова налил. Но мы отставили стаканы и принялись жевать бутерброды. Братья-месяцы выпили и присоединились к нам. Лед в отношениях был растоплен.

— Что за люди? — поинтересовался у моджахеда дед.

— Туристы, они же этнографы из музея, — невозмутимо объяснил тот.

— Это как? — повернулся к нам дед.

— Да так, бродим, смотрим, — неопределенно сказала я.

— Не хотите говорить, и не надо, — кивнул Саваоф, — а нам скрывать нечего. Тем более, что вы люди, вроде, хорошие: так спирт только свои пить могут!

— А он, часом, не метиловый? — с опаской спросил Красин.

— Чистый медицинский! — гордо информировал дед и похвастался:

— У меня этого спирта несколько бутылей! Я тут в профилактории полвека главным врачом работал!

Довод был убедительный.

— Леонид Матвеевич! — представился эскулап. — А это рыбаки Саша и Паша, да братья-цыгане Леша и Яша.

Хозяева раскланялись, мы представились. Как позже выяснилось, рыбаки по совместительству были учителями, а братья-цыгане, похожие на моджахедов, работали в кузнице и пели романсы на районных смотрах.

— А что вы здесь делаете? — задал дурацкий вопрос Жуков.

— Пикник у нас, — объяснил эскулап. — Беседуем, наблюдаем… Мало ли кто пройдет мимо!

— Да тут же нет никого! — удивился Красин.

— Это сейчас нет, а через секунду появится. Вас ведь тоже вначале не было!

Дед был философом. Но нас интересовала конкретная информация, и не столько для статьи в журнале, сколько для того, чтобы отработать полученные деньги. На прямые вопросы нам бы вряд ли ответили, поэтому я поддержала беседу:

— А кто появится-то?

— Разные люди ходят, — уклончиво сказал дед.

«В любом мифе есть истина, — учил в университете преподаватель литературы, — надо лишь отделить ее от образа!»

— А правда ли, что здесь призраки водятся?

Мужики оживились и, перебивая друг друга, принялись рассказывать местные байки. Выходило, что привидений здесь несколько: от монастыря действует Черный монах, от разваленного замка — Черная княгиня. У каждого из них своя территория, а разделительной полосой служит дорога.

— Но вот что странно, — задумчиво говорил главврач, — с некоторых пор появились здесь новые привидения и нарушили целостность прежних границ.

По его словам, несколько фигур в черных клобуках видели на территории замка, где хозяйничала княгиня.

— Так, может, это монахи из монастыря? — предположил Красин.

Мужики дружно затрясли головами и рассказали, что призраки-новобранцы являются в сумерках, когда в монастыре отбой и вечерние молитвы. А когда исчезают, неизвестно. Силой владеют большой, причем, негативной: во всех окрестностях люди испытывают необъяснимый ужас, а животные страдают расстройством желудка.

— Впрочем, — признался Саша, — до деревни их сила не доходит, и мучаются, в основном, пастухи и скотина, которая пасется в поле. Да еще путники, попадающие в поле действия чар.

— Все бросают и убегают, — подтвердил цыган Леша.

— В милицию сообщали? — поинтересовался Красин.

— А как же! — оживился главврач. — Притом, несколько раз! Приехали, побродили, посмеялись и уехали.

— Кто же это, по-вашему? — спросил Жуков.

— Террористы, бандиты или шпионы, — понизив голос, сообщил дед. Соратники закивали. Мне показалось, что я ослышалась, но патриарх был серьезен.

— Они замышляют что-то, — продолжал он, — вот мы и следим.

— А ночью?

— Иногда и до ночи сидим, — откликнулся дозор. — Нам тепло!

При таких запасах спирта можно было просидеть и всю зиму.

Смеркалось, пора было ехать. Стали прощаться.

— На посошок! — предложил Саваоф. Все выпили.

— Вы на машине? — спросил Леша.

Красин кивнул.

— Как же вы ее в темноте обнаружите?

— У нас там водитель остался, сигнал подавать будет.

— Умно! — похвалил дед, цыгане разочаровано вздохнули. — Может, Яшу прихватите? Тут дорога одна, а до хутора далеко.

Мы согласились.

— Вот и хорошо, нам всем по пути, и теперь добираться проще будет! Вы идите, а мы еще посидим, пожалуй.

Что-то насторожило меня в его словах, только я не смогла понять, что именно.

Просигналил Юра, и бывший моджахед Яша повел нас на звук. Вскоре мы очутились возле микроавтобуса. Он был однотонный, без милицейской полосы и мигалки, и производил впечатление приличной гражданской машины.

Юра обрадовался нашему появлению и хотел накормить салом. Но мы объяснили, что гостеприимство местных жителей не знает границ, и поэтому есть нам захочется не скоро. Яша показал короткий путь, Юра свернул не туда, и мы оказались на лесной опушке возле избы с палисадом. Дальше пути не было, поэтому решили побеспокоить хозяев, спросить дорогу, а заодно запастись водой.

Дверь открыла пожилая статная женщина и предложила пройти в дом. Пока наполняла пластиковые бутылки холодной водой и объясняла Юре, как вырулить в правильном направлении, мы с Борькой разглядывали иконы. Потемневшие лики взирали на мир прямо из древности, в глазах была тайна, при свете лампы тускло поблескивали оклады…

И вдруг я вскрикнула: в упор на меня смотрел Иисус! И столько мудрости, муки и доброты было в его взоре, что захотелось плакать. Казалось, что от иконы струится едва уловимые свет и тепло.

Подошел Борька, мельком взглянул на нее и оторопел.

Я ощутила чей-то неприязненный взгляд, оглянулась: это была хозяйка. Мне показалось, что она раздосадована моим любопытством, но мне было уже все равно.

— Откуда у вас эта икона? — спросила я, глядя ей прямо в глаза.

Женщина, видимо, хотела сказать резкость, но поняла, что это не праздное любопытство. Помявшись, неохотно призналась, что сильно болела, врачи вынесли смертельный вердикт, и, собравшись с силами, она побрела в монастырь. Хотела помолиться в последний раз. Добравшись, присела, чтоб отдышаться, и вдруг ее за руку взял монах. Сказал: «Я тебе дам икону, молись три недели и станешь здоровой. Только икону потом никому не показывай!»

Женщина не помнит, как вернулась домой, прошептала молитву и уснула. Наутро ей стало лучше. А через три недели совсем поправилась. Но монаха послушалась лишь частично: при помощи чудотворной иконы вылечила еще зятя и внучку. И теперь боится, что те проговорятся кому-нибудь.

— Когда это произошло?

— В конце лета.

— Кто написал икону?

— Говорят, в монастыре появился новый иконописец, но его скрывают от мирских глаз. Он-то и пишет исцеляющие иконы.

Давно появился?

— Тогда же, в конце лета, — сказала женщина и поджала губы. Я поняла, что она больше ничего не скажет. Борька все это время с недоумением прислушивался к разговору.

Заглянул Юра, сказал, что пора ехать. Мы поблагодарили хозяйку и, чтобы успокоить ее, я сказала:

— Не волнуйтесь, никто ничего не узнает. Просто, возможно, иконописец — мой старый друг.

Женщина кивнула, но в глазах осталось беспокойство. Жуков уселся рядом и вперил в меня любопытный взгляд. Я тихо сказала:

Это икона кисти Стасевича. И написана уже после его пропажи.

Нужно было видеть всю гамму эмоций на его лице!

ХХV

Стемнело. Машина резво бежала по мягкой дороге. Борька переваривал мою информацию, я смотрела в окно, Красин дремал. Юра беседовал с Яшей «за жизнь». Речь шла о преимуществах транспортных средств. Яша был помешан на лошадях, Юра предпочитал технику.

— Как только машина появится, ты сразу всем должен: набьется полная тачка народа, ни вздохнуть, ни охнуть! А на коне — свобода да поле! — разглагольствовал сын табора. Юра вежливо возражал.

Машина вырулила к жилью, мы высадили Яшу, распрощались и поехали дальше. Это была не стандартная деревенская улица, а, скорее, череда небольших хуторов, расположенных друг от друга на некотором расстоянии. Не успели миновать последний, как я закричала:

— Разворачивайся, едем обратно!

От неожиданности водитель резко затормозил, Красин стукнулся лбом о спинку переднего кресла и обматерил Юру. Тот свалил всю вину на меня.

— И действительно, ты с ума сошла? — возмутился Жуков, потирая висок.

— Они знают все! — от возбуждения я готова была приплясывать.

— Кто знает? Что — все? — закричал коллектив.

— Машина Ферзя — у них находится!

Народ притих.

— Аргументируй! — предложил Борька.

Я аргументировала. В разговоре на поляне проскочили фразы, невольно оставшиеся в подсознании. Было сказано, например, что из-за ужаса, внушаемого призраками, люди «бросают все и убегают». Потом хозяева задали вопрос, на машине мы или нет? И как сумеем найти ее в сумерках? Значит, бывали случаи, когда транспорт бросали и не находили. Далее. Коллектив нам сосватал Яшу, а сам остался нести дозор. Главврач при этом с облегчением заметил, что всем, оставшимся на поляне, «по пути», и «сейчас будет проще добираться домой». Но, судя по единственной улице, все они живут здесь, и Яше с ними тоже было по пути. Зачем же его спровадили с нами? Цыгане обычно селятся рядом, значит, и дом его брата где-то недалеко. Так почему бы не воротиться домой всем вместе, учитывая напряженность местной обстановки в последнее время? Яша — мужик крепкий, и его кулаки при встрече с зачастившими в замок призраками лишними бы не оказались.

— Вывод? — нетерпеливо прервал Красин.

— Отсюда лес далеко, а сейчас, вдобавок, быстро темнеет. Вряд ли припасы для «праздничного пенька» народ нес в руках на виду у всех, тем более, что там были не только бутылки и сало, но и банки с соленьями. Значит, дозор приехал на машине и на ней же собирался возвращаться домой, поэтому и не спешил. С лишним же человеком в салоне некомфортно, поэтому нам Яшу и сплавили.

— Так для «шестерки» пять человек — полный комплект, — заметил Юра.

— Вряд ли кто-то из них собирался вести машину, — возразила я. — Мне кажется, что они и делать-то этого не умеют. Да и машины рядом не было. Скорее всего, их на тачке забросили в лес, а после должны были забрать оттуда. Яша к компании присоединился позже, поэтому и наткнулся на нас.

— Но, может, их вез на своей машине какой-то знакомый? — предположил Красин.

— Может быть. Но вряд ли, — отрезала я. — Цыгане явно разочаровались, услышав, что нам будут сигналить. Надеялись еще один автомобиль найти. Думаю, они «шестеркой» Ферзя коллективно пользуются. И, как люди порядочные, чувствуют себя неуютно, опасаясь появления хозяина, который в любую минуту предъявит свои права.

— Что ж они от вас-то скрывали, если люди порядочные? — спросил Юра.

— Так ведь мы и не спрашивали, — сказал Борька, и я поняла, что убедила его.

— Что ж, — вздохнул Красин, — еще не поздно, мы далеко не уехали, можно и вернуться. Ты как, Юра?

— А куда возвращаться-то? В лес?

— Зачем в лес? — удивилась я. — Где мы их там искать станем? Вернемся к дому Яши, ведь он крайний на улице, и будем ждать.

Машина развернулась и с погашенными огнями, приблизилась к дому Яши. На уютной площадке описала петлю и устроилась возле старого корявого дерева. В салоне было темно, словно в раковине, и лишь приборная панель светилась зеленым призрачным светом…

У меня всегда были сложные отношения с пространством и временем, — я в них просто не вписывалась. Стоило выпасть из трудового процесса, и дни либо скользили мимо, либо растягивались, словно тонкая эластичная пленка. И тогда дата определялась не календарем, а моим внутренним ритмом, который зависел от настроения, погоды и Бог знает еще от чего. И она не совпадала с реальной: я или опережала жизнь, или отставала на два-три дня, не замечая смены закатов и рассветов. Это было мое точное время, но, к сожалению, ныряя в действительность, приходилось ломать его рамки, чтобы подогнать под общие стандарты.

…И сейчас в капсуле из пространства, ограниченной контурами автомобиля, оно остановилось, а затем медленно сдвинулось и поплыло, покачивая меня на длинных и плоских волнах. Лунные ладони слепо гладили ствол, покрытый глубокими морщинами, шелестел ветер, срывая сухие листья, и, бесшумно касаясь стекла, они медленно опускались вниз. Было тихо.

Я стряхнула наваждение и глянула на часы: хотелось попасть домой пораньше. Посмотрела на ребят: те пребывали в сомнамбулическом состоянии, — видимо, разомлели в тепле, плюс сказывалось действие выпитого спирта. Я кашлянула и бодро завела какой-то анекдот. Народ оживился, и только уставший Женька по-прежнему клевал носом.

Прошло полчаса. Красин дремал, мы тихонько переговаривались. Водителю надоело сидеть, он решил выйти и размять ноги, но тут из-за поворота показались огни, и мимо нас проплыла белая «шестерка».

Профессионально выдержав расстояние, Юра, не включая фар, двинулся следом.

Я оказалась права: Лешу высадили сразу же за Яшиным домом. Затем наступила очередь Паши. Тот помахал друзьям и побежал к калитке. Следующим оказался Саша. Нас это устраивало: с одним человеком, тем более, с главврачом, который, судя по всему, играл первую скрипку в компании, было больше шансов добиться успеха. Но на беду, Саша задержался, и, когда «шестерка» тронулась, заметил контуры нашей машины. Крича во все горло, он бросился вслед за другом.

Юра догнал его, притормозил, Красин открыл дверцу и втянул брыкающегося парня в салон. Тот был перепуган не на шутку. Затравленно глядя на нас, он не издал ни звука. Мы тоже молчали, и это наводило на него еще больший ужас. Когда деда высадили, и «шестерка» тронулась, мы тихо двинулись наперерез главврачу. И тут Саша заорал благим матом, пытаясь предупредить об опасности. Это внушало уважение. Красин закрыл ему рот ладонью, машина остановилась, мы вышли. Патриарх был слегка встревожен, но не испуган.

— А, это вы, — устало сказал он, — зачем же надо было в лесу ваньку валять? Отпустите Сашу!

Красин разжал руки, и Саша встал рядом с врачом. Похоже, они собирались намертво держать оборону.

— Ну, прямо Сталинград! — пробормотал Юра.

— Мы хотим побеседовать, — сказала я.

— Ну, что ж, давайте беседовать! — равнодушно согласился главврач. В его голосе звучала непонятная обреченность. Но держался он хорошо.

— Откуда у вас машина?

Это был не тот вопрос, которого от нас ожидали. Старик удивился:

— И это все, что вас интересует?

— Не все, — сказал Жуков. Он быстрее всех сориентировался в обстановке:

— Вы, похоже, приняли нас за кого-то другого. Вот наши документы.

И протянул удостоверение. Мы достали свои.

Дед с Сашей внимательно изучали их в свете фар. Потом облегченно вздохнули, и главврач предложил:

— Зайдем в дом, там поговорим!

А Саша почтительно поинтересовался:

— Так вы из того самого журнала?

И мы с Жуковым преисполнились гордости.

В доме было тепло. Главврач поставил на огонь чайник, все сели за стол, и нам объяснили: машину братья-цыгане нашли в тростнике возле кустов сразу же после очередного появления в замке призраков в черном. Простояла она там два дня, хозяин не объявлялся. Дозор собирался звонить в милицию, но в окрестностях шныряли подозрительные типы и расспрашивали о машине и о том, кто на ней приехал. Коллектив боялся утечки информации, и, видимо, не хотел лишаться подарка судьбы, поэтому органы тревожить не стал. На очередном пикнике решили: «шестерку» забрать и пользоваться ею, пока не появится законный владелец.

— Но ведь ее искали подозрительные люди? А вы практически сразу же предъявляли машину всему свету! — удивилась я.

— Так мы ее в соседнюю деревню отдали, — объяснил Саша, — а перед этим легенду придумали.

— А теперь основной вопрос. Что было в машине?

Мужики замялись. Потом Саша твердо сказал:

— Сокровищ в ней не было!

— Каких сокровищ?!

Хозяин был сбит с толку:

— Так вас не клады интересуют?

Убедившись в нашем бескорыстии, он рассказал еще одну здешнюю легенду о несметных богатствах, запрятанных в подвалах замка.

— Столько народу здесь побывало, что даже гвоздя не осталось в развалинах, — сетовал дед, разливая чай. — Если бы не эта орда, может быть, замок реставрировали бы. Тут же приличные постройки стояли! Все их в руины залетная саранча превратила, которую и людьми-то называть стыдно!

— А находили что-нибудь ценное? — спросил Юра.

— Находили по мелочам. В основном, церковную утварь: паникадила, чаши серебряные… Но хозяйских богатств в замке не осталось, князья вовремя эмигрировали и увезли все с собой. А вот монахи подвалами пользовались, прятали там иконы, предметы культа. Но только потом сами же забирали. А то, что приезжие нашли, видно, с очень давних времен хранилось: сгорел монастырь, монахи поразбежались, да и не стали возвращаться за тем, что спрятали.

— Так, может, новые призраки клад ищут? — не унимался Юра.

Главврач покачал головой:

— Слишком явно под героев местных легенд работают. Оборудования у них нет, прячутся, избегают местных… Да и кто по ночам клад ищет? Мы уже насмотрелись на кладоискателей, нас обмануть трудно. А эти, черные, тащат в руины ящики, а потом люди с ума сходят. Террористы!

Мы насторожились.

— Какие ящики? — переспросил Жуков.

— Блестящие, металлические. Их и хозяин машины видел. Он наблюдал за призраками.

Вот это новость!

— Так вы с хозяином «шестерки» знакомы?

— Не знакомы, но видели пару раз. Он подъезжал к руинам, наблюдал в бинокль. А потом исчез. Но мы о нем никому не рассказывали!

— Так что же было в машине? — напомнила я.

Главврач вздохнул, принес фотокамеру и протянул мне:

— Мы ничего не трогали, только посмотрели.

Судя по материалу, нам было над чем работать. Но один вопрос оставался открытым: что делать с «шестеркой»? И он был крупными буквами написан на лицах ее новых хозяев. Дозор подставлялся, раскатывая на чужой машине, и еще более рисковал, умалчивая об ее владельце. Излишняя осведомленность была очень опасна. Ребятам просто не следовало впутываться в эту историю.

Ферзю же нужна была не машина, а отснятый материал, и молчал он об этом лишь потому, что не знал, в чьих руках находится фотокамера. А, значит, не хотел преждевременных неприятностей ни нам, ни себе. «Шестерку» активно искали, а она резво носилась по окрестным дорогам, и трагический финал для наших новых друзей откладывался лишь на время. Тащить с собой в город машину не имело смысла: поиски расширятся, и она непременно приведет к своему хозяину. А уничтожить ее мы не могли, так как Ферзь по этому поводу распоряжений не давал.

Я глянула на ребят: судя по напряженным лицам, они лихорадочно искали выход. Но я уже поняла: мы не можем уничтожить тачку, зато есть возможность избавиться от нее, причем, очень грамотно. И, нарушив затянувшееся молчание, спросила у главврача:

— Вам удастся перекрасить машину и сменить номера?

— Да, — удивленно сказал он.

— Так сделайте это немедля, и пользуйтесь ею, пока не появится законный владелец. Но, думаю, он вообще не появится.

— На всякий случай, не перебивайте номера у движка, — моментально сориентировался Борька. — И никому не говорите о нашей встрече, а, тем более, о фотоснимках. Это для вас опаснее, чем для нас.

Растерянность сменилась радостью на лицах дозорных, они явно не ожидали такого подарка и были счастливы, что на законных основаниях могут владеть теперь своим потрепанным четырехколесным сокровищем.

— Ох, не завидую я призракам, — сказал Юра, когда мы отъехали, — потому что единственный страх, который мучил этих отчаянных парней — появление хозяина «шестерки». А теперь они переоборудуют ее в броневик, и всей местной нечистой силе придет каюк!

ХХVI

На следующий день Ромка поджидал нас у входа, отбивая от нетерпения чечетку.

— Асфальт проломишь, шеф из зарплаты вычтет! — пошутил Борька, вталкивая его в коридор.

— А почему вы опять вместе? А почему вы всегда вместе? И почему меня не берете? — заскулил Ромка. В последнее время он вел себя неадекватно. Пройдошливый, способный юнец на глазах превращался в неврастеника.

— Гормоны! — вынес как-то свой приговор Борька.

— При гормонах из ноздрей пламя пышет, а из глаз искры сыплются, — возразила я. — А тут не мужик, а ходячее недоразумение. Поговорил бы ты с ним!

И сегодня время для разговора настало.

Я тактично вышла из кабинета и поехала на лифте покупать шоколадку в киоске на первом этаже. Вернулась через полчаса. Борька выглядел растерянно, Ромкины глаза покраснели. Я посмотрела на одного, перевела взгляд на другого, вздохнула и сказала:

— Значит, так: мне это порядком надоело, и если речь не идет о непотребных болезнях, давайте поговорим все вместе!

Ребята переглянулись, помялись и согласились. Как оказалось, это следовало сделать раньше. Мы жили, как экипаж на Солярисе: каждый хранил свою тайну, на самом же деле, тайна была одна. И вместе ее проще было разгадывать. Беда лишь в том, что фрагменты, лоскутья, обрывки в картину пока не складывалась. Следовало подождать. Но сегодняшний разговор назрел, иначе бы Ромка сошел с ума.

Общались мы не менее часа. Беседа свелась к тому, что после паломничества к валуну и знакомства с озерным монстром в каждом стало что-то меняться. И если нам с Борькой удавалось с этим справляться, то Шантер был в ужасе. Мы стали его успокаивать.

— Мне теперь сны цветные снятся, четкие, стереоскопические, — говорил Ромка.

Я с облегчением вздохнула:

— И только-то? Да мне черно-белых отроду не снилось! Хотя нет, пару раз видела, когда тяжело болела.

— Но они начинают сбываться! — закатил глаза Шантер.

Это было уже интересно. Но не ново.

— Рома, — сказала я, — можешь спросить у Жукова, но мне всю жизнь снятся вещие сны. И я раньше думала, что их видят все. Часть из них сбывается сразу, полностью, до мелочей. Некоторые — после. А есть и такие, которые разгадываешь намного позже, потому что они — как зашифрованные послания.

— Особенно тщательно был зашифрован твой сон про террористический акт, — хмыкнул Борька.

Ромка оживился, и Жуков рассказал ему о моем позоре.

Тогда мы еще работали в прежнем издании. Редакция находилась в старом районе и занимала часть обшарпанного кирпичного дома. Парадный вход выходил на тенистую улочку, а окна нашего общего кабинета — во двор, украшенный полинявшим рекламным щитом. Плакат приглашал местное население, состоящее, в основном, из пенсионеров и алкашей, посетить страны Латинской Америки. Кудрявая пальма на первом плане и аквамариновая морская даль, загаженная голубями, манили непривычной для здешних широт экзотикой.

Плакат стал частью нашей жизни, и если бы с ним что-то случилось, гармония в душах была бы нарушена. И вот однажды я увидела кошмарный сон: лето, солнце, гуляют беспечные ребятишки, под ветерком шевелятся аквамариновые волны… И вдруг над щитом появляется струйка дыма. И в следующий момент он разлетается на лоскутья от мощного взрыва! Падают люди, убегают детишки, зеленая пальма парит где-то высоко в небе… Сон этот снился мне три ночи. А потом я не выдержала и предложила Борьке позвонить в милицию.

— И что мы скажем? — удивился Борька.

— Но ведь готовится взрыв! — горячилась я.

— И что взрывать будут? Плакат? Ты в своем уме, Зинаида? Или в психушку захотела?

— А что за плакатом?

Борька подумал и неуверенно сказал:

— Кажется, пункт приема стеклотары.

— Кажется или пункт?

— Точно, пункт! Ну, и какой идиот его станет взрывать? Да местные алкаши враз такого террориста вычислят и бутылками закидают!

— Но я, кажется, видела приемщика, и у него кавказская внешность! А вдруг он взрывчатку или оружие хранит среди ящиков?

— Зинаида, — вздохнул Борька, — этот кавказец — наш родной, в прошлом советский еврей Лева. Я с ним немного знаком и, уверяю: самое грозное оружие, которое он видел в своей жизни, — это банальная рогатка в руках одноклассника-хулигана!

Но мне настолько надоел долгоиграющий сон, что я не сдавалась:

— Тем более, значит, пункт могут взорвать арабы!

— И где ты здесь видела арабов? Разве что, в вузах? И ты всерьез полагаешь, что какой-то ливанец или сириец отмахал тысячи километров лишь для того, чтобы взорвать нашего Леву с его бутылками? А взрывчатку, конечно же, на рынке купил?

Шантер хохотал до слез, и нас это радовало.

— А через два дня, — спокойно продолжал Жуков, — извергнулся вулкан в Мексике. Было много жертв, и картинка по телевидению была точь-в-точь, как на старом плакате.

Напрасно он это сказал. Ромка икнул, и лицо его побелело. Я решила исправить оплошность.

— Рома, — сказала я, суя ему шоколадку, — со мною тоже что-то происходит. И это очень трудно объяснить. Представь: ты идешь по жизни, словно скользишь по льду. И вдруг понимаешь, что под гладкой поверхностью — бездна, и лед — не надежная крепкая основа, а лишь хрупкая оболочка, отделяющая тебя от нее. И тянет увидеть, что там, под ногами, но чувствуешь, что еще не готов. Потому что, если посмотришь, то либо сойдешь с ума, либо станешь другим. Совсем другим. Сломаются все стереотипы, все привычные представления. Поменяется мировоззрение. А мировоззрение создается на протяжении жизни, и оно у людей — на всех одно. Заменить его — не конфету съесть, для этого нужно время. Может быть, много времени. Поэтому нужно ждать. И не пугаться того, что происходит.

— Вечно ты мудришь, Зинаида, — вмешался Борька. — Что, собственно, происходит? Ну, снятся цветные сны. Значит, спать интереснее стало. Почему ты решил, что меняешься к худшему? У тебя что, чешуя на руках появилась или жабры прорезались? Спиридон вон пить бросил, когда к камню сходил. Значит, камень плохому не научит! И монстр тоже вполне приличный, очень доброжелательный.

— Но я стал путаться во времени, не могу рассчитать его!

— У меня тоже никогда не ладилось с пространством и временем, — успокоила я.

— Точно, — подтвердил Борька, — поэтому и опаздывает всю жизнь!

Но мне девушки стали сниться. Голые. Непривычно высокие, глаза раскосые и кожа голубым отливает!

— Китайские модели, наверное, — определил Жуков. — А голубые оттого, что замерзли. Голые, как-никак. То, что бабы голые снятся, — к удаче и здоровому образу жизни. Не понимаю, чего тут пугаться? Пенсионеры за такие сны остаток бы жизни отдали!

— А сегодня шел на работу и перепрыгнул через огромный овраг! Я бы раньше до половины не допрыгнул бы! — пожаловался Ромка.

— Значит, здоровее стал после снов с голубыми бабами, — констатировал Жуков. — Силы прибавилось. Не понимаю, чего ты стонешь? Радоваться надо! Когда еще через овраги скакать, как не в молодости? Я бы на твоем месте еще пробежками занялся!

Я тихо веселилась. Шантер понял, что его разыгрывают, настроение у парня улучшилось, а в глазах появился знакомый нахальный блеск.

Жуков заправил кофейный агрегат, и мы взялись за работу.

Для начала информировали Шантера о событиях прошедшего дня, так как Ферзь считался его клиентом. Этика частного сыска, возможно, не позволяла чересчур глубоко совать нос в дела заказчиков. Но мы не были сыщиками, и этика нашей профессии требовала знать все. Поэтому перегнали фотографии на компьютер и принялись их рассматривать. Сделаны они были в сумерках и при заходе солнца и высоким качеством не отличались. На снимках люди в черных балахонах с капюшонами таскали какие-то ящики, копошились в руинах, складывали из кирпичей невысокие сооружения. Пару лиц удалось увеличить. Мы их не знали.

Одна фотография вызвала особенный интерес. На ней отчетливо проступали контуры какого-то аппарата с короткой трубой, похожей на дуло пушки. Присмотрелись внимательнее: на другом снимке ствол смотрел прямо в камеру. Исходя из масштабов, в сложенном состоянии агрегат вполне умещался в ящике. После тщательно изучения стали воссоздавать картину произошедшего.

Судя по снимкам, Ферзь бывал у монастыря не единожды. Это же утверждали и наши друзья из дозора. Появлялся ли в самой обители, сказать трудно. Если жена его вправду больна, эти визиты вполне объяснимы. И тайна, которой их Ферзь обставлял, тоже понятна: не хотел демонстрировать слабое звено конкурентам, да и добыть чудодейственную икону можно было, лишь выполняя условия монахов. А главное их требование — соблюдение строжайшей секретности. Возможно, в первый раз приобрести икону не удалось, и Ферзь был вынужден продолжать переговоры, оттого и ездил туда неоднократно.

Но если эта часть в схему укладывалась, то вторую мы туда запихнуть не могли. Зачем, спрашивается, солидному бизнесмену следить за какими-то мужиками, копающимися в руинах? Сам решил добыть клад? Но на такую глупость деловой человек не способен, не имея серьезных оснований для этого. Или они у него были? Тогда не проще ли купить старый замок со всеми его потрохами?

— Конечно же, он вел слежку за этими черными, — сказал Борька. — Но почему? Если заметил что-то подозрительное, тогда бы это было на снимках. Но ведь призраки ни от кого не скрываются, их любой может увидеть.

Жуков еще раз просмотрел снимки, пожал плечами:

— Единственная деталь, вызывающая интерес — это странные аппараты, которые, судя по всему, доставляются в металлических ящиках.

— Но почему невероятно занятый человек, которого волнует здоровье жены, обратил на них пристальное внимание? — спросила я.

— Случайно! — выдвинул свою версию Ромка. — Выдался перерыв, гулял, увидел.

Версия не выдерживала никакой критики. Но других не было.

— А почему мы не говорим о последствиях, которые вызвало появление людей в черном? — вспомнила я. — Дозор что-то твердил об ужасе, который охватывает всех, попадающих в определенную зону вокруг руин…

— Но ведь это похоже на действие низкочастотного излучателя, — в замешательстве произнес Шантер.

Мы переглянулись. Он был прав. Мозаика начинала складываться.

— И еще одна деталь, — твердо сказала я. — Не мог Ферзь обратить внимание на руины случайно. И на ящики тоже. Он о них что-то знал. Я, скорее, подвергла бы сомнению посещение монастыря, но только не целенаправленную слежку. Но Ферзя заметили и, судя по стволу, направленному в сторону камеры, излучение генератора подействовало и вынудило его бежать. За машиной же возвращаться боялся.

— Чего боялся, излучения? — уточнил Борька.

— Наверное, того, что по ней могут вычислить.

— Странно все это как-то, — вздохнул Шантер. — Разве что… Разве что, он знал людей в черном, поэтому те и стали гоняться за фотографиями. То есть, я хочу сказать, что снимки могли оказаться опасными только в руках Ферзя, но они сомневались, что фотографировал именно он. Подозревали, но не знали наверняка. И по машине могли вычислить.

Видно, каждый из нас был прав по-своему, но связать воедино все нити не удавалось.

— Как бы там ни было, но о результатах мы должны сообщить адвокату Ферзя, — сказал Жуков. — О фотографиях упоминать не станем, проинформируем, что нашли машину.

— А если потребует координаты? — спросил Ромка.

— Перебьется! Мы обязаны сообщить их только Ферзю.

— Может, сами раскрутим тему? — предложила я.

— Ну, конечно раскрутим, только крутить осторожно придется! Уж на что Ферзь крутой, но и тот прячется, как заяц. А у нас ни охраны, ни оружия нет, один лишь талантливый Шантер, который умеет прыгать через овраги!

— А нам деньги Ферзю возвращать не придется? — робко спросил Шантер.

— Не придется, — успокоила я, — мы же тачку нашли!

— Может, и остальные заплатит?

— А вот на это я бы не рассчитывала. Более того, и не взяла бы их: двадцати тысяч за глаза достаточно за одну-единственную прогулку, причем, на чужой машине, плюс у нас оказалась тема, из которой можно сделать сериал, о котором ты так мечтаешь, и даже, возможно, отхватить Путитцеровскую премию!

— Ну, разве что, Ферзь будет очень настаивать, — утешил Шантера Жуков.

ХХVII

Но Ферзь не настаивал. Едва мы закончили прения, у Жукова зазвонил сотовый. Это был адвокат Ферзя, который просил срочно приехать. Ромку уговорили остаться в редакции. Он собирался обидеться, но мы объяснили, что ситуация неясная и опасная, адвокат — человек незнакомый, и, возможно, не очень надежный. И поэтому необходимо, чтобы свой человек был на связи, и знал, где нас нужно искать.

При нашем появлении Илья Иванович взглянул на часы и одобрительно хмыкнул. А когда мы устроились в креслах, поинтересовался:

— Как поиски?

— Нормально, — сказал Жуков.

— И сколько вам нужно времени, чтобы их завершить?

— Нисколько, они закончены.

Адвокатские брови прыгнули вверх:

— Когда же вы все успели?

— Вчера, — мрачно сказала я, — но вы это могли выяснить и по телефону.

— Я угощу вас прекрасным кофе, — сладко пропел хозяин, — а этого, согласитесь, по телефону сделать нельзя.

И снова посмотрел на часы. Мне это не понравилось: мало ли кого он ждал!

Жуков огляделся и остановил взгляд на тяжелом подсвечнике. Илья Иванович расхохотался.

Позвонили в дверь, он пошел открывать. Мы с Жуковым мыслили синхронно, я взяла в руку пепельницу из серебра.

В комнату вошел Ферзь. Увидев тяжелый предмет на моей ладони, весело улыбнулся: очевидно, адвокат успел шепнуть ему несколько слов. У нас отлегло от сердца. Ферзь пожал руку Борьке, приложился к моей, и уселся напротив.

— Илья Иванович сообщил, что вы нашли машину? — он закурил и отобрал у меня пепельницу.

— Нашли, — кивнул Борька.

— Где она, в городе?

Видно было, как он напрягся.

— Нет, но посторонние ее обнаружить не смогут.

— А вы сможете?

— Не визуально.

— Какие вы загадочные, однако, — протянул адвокат. — Продали машину что ли?

— Подарили, — сказала я, — но можем вернуть хозяину, если захочет.

Ферзь задумчиво разглядывал нас, барабаня пальцами по столу. Сделал затяжку, пожал плечами:

— Зачем же, если узнать ее невозможно. Решение остроумное, я бы до него не додумался.

Он аккуратно погасил окурок, глянул в окно и снова выжидающе уставился на нас. Мы медлили, не зная, как отнестись к присутствию адвоката. Тот заметил наши сомнения, фыркнул:

— Господа, можете быть откровенны при мне, я не опасен для своих клиентов.

Борька открыл сумку, достал фотокамеру и протянул Ферзю. Тот изумленно поднял брови, чуть-чуть помедлил, взял ее, повертел в руках, спросил:

— Снимки видели?

— Видели, — сказал Борька.

— Полагаю, нет смысла спрашивать, перегнали ли вы их на компьютер?

Мы молчали. Адвокат с интересом наблюдал за нами.

— Ну, что ж, это лучшее доказательство того, что вы действительно нашли машину. Не обижайтесь, господа, я бизнесмен и привык доверять не словам, а фактам. Илья Иванович, я должен нашим друзьям денег, будьте добры, выдайте эту сумму наличными.

Он начертил на листке цифры и протянул адвокату.

Я подняла руку:

— Ваша просьба была несложной, и уплаченных денег вполне достаточно. Вы нам больше ничего не должны.

Ферзь улыбнулся и протянул камеру:

— Тогда возьмите на память. А в чем, кстати, нуждается ваш журнал?

— В учредителях и новых компьютерах, — сказал Борька.

— Считайте, что я один из учредителей, а через пару дней получите и компьютеры.

— Но это не все, — заявила я. — Расскажите, что случилось в Житовичах.

— Мы об этом не договаривались, — покачал головой Ферзь.

— Так мы и о компьютерах не договаривались! — парировал Жуков. Адвокат рассмеялся.

— Вы не поняли: мы не сыщики, а журналисты, — мягко сказала я, — и имеем право на информацию.

— И какие гарантии, что она не будет использована против меня?

— Никаких. Но ведь мы уже могли вас подставить! Кроме того, реальная опасность из-за вас угрожает и нам. Шантера, например, пытались похитить. Согласитесь, что для защиты мы должны знать правду. Хотите, мы вам поможем, изложим свои соображения?

Ферзь кивнул.

— Тогда скажите, ваша жена действительно больна?

Бизнесмен снова кивнул.

— Вы прослышали об иконах в Житовичском монастыре и каким-то образом связались с монахами. Те выдвинули условие полной секретности встречи, и поэтому вы отправились туда без охраны. Машину взяли старую, чтобы не привлекать внимания. В Житовичах, осматривая руины, наткнулись на странных людей с ящиками и начали их снимать. Те заметили вас и стали преследовать.

— Вот видите, вы и сами все знаете, мне нечего добавить — улыбнулся Ферзь.

— Не все так просто, — подключился Жуков, входя в роль «второго следователя», — вы зачем-то ездили туда несколько раз, так как снимки сделаны в разное время суток и в разную погоду. Значит, не случайно наткнулись на этих ребят и не случайно появились возле руин. И вас там что-то настолько поразило, что вы решили сами во всем разобраться, потратив на это драгоценное время. Ребятам же в черном было безразлично любое внимание, кроме вашего. И они могли вас вычислить по машине. Вопрос: какие отношения вас связывают с этими людьми и почему вы так боитесь друг друга?

— Я вас недооценил, — помолчав, произнес Ферзь. — Что ж, дабы ваш маленький, но опасный коллектив не пытался узнать все сам, подвергая опасности и себя, и меня, попытаюсь прояснить ситуацию.

И он рассказал все или почти все.

Некоторое время назад к нему обратились солидные люди и предложили участвовать в престижном и выгодном проекте: создать международную туристическую зону в районе Житовичей. Там было все: пейзажи, озера с рыбой, древний монастырь и живописные руины с призраками и легендами. Проект требовал денег и должен был осуществляться поэтапно. Первый этап предполагал реконструкцию замка. Ферзю предоставили расчеты, рисунки и чертежи. Психологическая обработка была проведена качественно, и бизнесмен сделал первое, внушительное вложение.

Спустя месяц ему вручили отчет с красочными фотографиями, которые свидетельствовали о возрождении замка. Потом был еще один внушительный взнос, и еще один липовый отчет.

Ферзь не на шутку загорелся идеей туризма и реставрации и решил привлечь к благородному и перспективному делу знакомого инвестора из-за рубежа. Пригласил полюбоваться окрестностями и предупредил о визите партнеров. Партнеры заволновались и попросили внести самую большую сумму, которая позволяла довести руины до кондиции, чтобы к приезду бизнесменов те выглядели наиболее презентабельно. Ферзь обещал, но не успел. Жене становилось хуже, и он решил наведаться в монастырь, а заодно полюбоваться нарождющимся детищем. Поехал инкогнито на старой машине. То, что увидел коммерсант в Житовичах, потрясло его: вместо возлюбленного дитяти его встретили девственные руины и мрачные фигуры в черном, передвигавшиеся среди развалин. Он обратил внимание и на ящики. Сделал несколько снимков, поехал в деревню, поговорил с населением. То, что услышал, ужаснуло его. После этого приезжал в Житовичи дважды, не предупреждая об этом близких. В последний раз его заметили, и он в панике бежал. Об остальном же мы знаем.

— Почему вы боитесь, что вас вычислят? — спросил Жуков, — Напротив, следует требовать сатисфакции у жуликов!

— Тогда меня уберут! А до этого будут держать где-нибудь, пока не получат заветные деньги под реконструкцию. И это покажется всем естественным. Если б они были уверены, что я все знаю, то это уже произошло бы. Поэтому не стану ничего предпринимать, пока не спрячу семью за рубежом. Деньги пока тоже требовать не буду, а платеж задержу, объясню внезапной командировкой. Нужно как следует подготовиться к схватке.

— А где, по-вашему, деньги, уже полученные ими?

— Полагаю, что потрачены на разработку аппаратуры в ящиках. У меня на сей счет свои соображения, но об этом потом, при следующей встрече.

— Что вы узнали от населения?

— О, вы даже представить не можете, какую информацию слили селяне! В двух словах: мои бывшие «партнеры» воспринимаются ими, как силы зла, которым противостоят монахи. В монастыре собрано много древних икон, обладающих огромной положительной силой. А недавно там появился парень, пишущий образа невероятной энергетической мощи. Я испытал ее на себе. Население уверено, что на местном уровне произойдет битва добра и зла, и иметь она будет планетарное значение. И убиенные монахи встанут рядом с живыми.

Ферзь взглянул на часы:

— А теперь, извините, мне нужно идти! Да, чуть не забыл: фотографии можете использовать по своему усмотрению. Единственная просьба: не

указывайте источник информации и постарайтесь поменьше светить меня. Мне необходимо выиграть время!

— Вы хотите, чтобы мы подготовили информационную почву для вашего наступления? — напрямик спросила я.

— А почему бы и нет? Ведь я ваш учредитель и гарантирую своевременную, высокую зарплату!

— Может, вы и жизнь нам гарантируете?

— Не сочтите цинизмом, но, в конце концов, подставляться — это ваша работа. Ведь вы сами ищете приключения на свои головы, разве не так?

— Последний вопрос, — попросил Жуков, — вы до нас обращались в сыскное агентство?

— Да, — удивился наш собеседник, — а вы откуда знаете? Мне рекомендовали контору с названием «Фобос». Вот их визитка!

Ферзь протянул картонку, где было указано: «Степан Валерьянович Корочкин, частный детектив». Жуков повертел ее, поинтересовался:

— Как он выглядит?

— Бледный, анемичный, почти альбинос. Обещал, что к нему подключится бывший сослуживец, уволившийся из милиции.

Мы с Борькой переглянулись: похоже, Куницын не только жив, но и становится демонической личностью, преследующей нас по жизни! А бывший милиционер, надо полагать, Хоменков?

— Что вы им рассказали? — уточнил Борька.

— Только то, что оставил машину в Житовичах.

— Про руины и монастырь говорили?

— Нет, объяснил что-то про деловую встречу без свидетелей.

Мы были удовлетворены. Поднялись, попрощались, но у двери нас задержал адвокат.

— Минуточку, господа! — улыбаясь, произнес он. — Работа у вас вредная, мало ли что? Обращайтесь!

И протянул три визитки.

— Уж лучше вы к нам! — сказал Борька.

Адвокат вконец развеселился и сообщил:

— Не стоит пренебрегать, я ведь не каждому помощь предлагаю!

— Тьфу-тьфу, — сплюнула я через левое плечо.

— Не зарекайтесь! — крикнул вслед весельчак.

ХХVIII

Проспект был забит транспортом. Болтая, мы собирались сворачивать, но тут, прямо в лоб на нас выскочил черный джип! Откуда он взялся? Как удалось ему разогнаться до бешеной скорости? Почему в толпе возникло пустое пространство? Ничего нельзя было сделать, и я поняла, как выглядит смерть. А еще увидела белое лицо Борьки. Не знаю, как ему это удалось, но только в следующее мгновенье форд уже стоял у цветочного магазина. Боковые колеса покоились на тротуаре.

Джипа не было, возле нас собирался народ. Постовой с перекошенным от ужаса лицом дергал за ручку. Борька открыл дверцу. Милиционера, видимо, потрясло спокойное выражение на моем лице. А я просто не успела испугаться. Он стал ощупывать Борькины руки и, заикаясь, повторял:

— С вами действительно все в порядке?

Пытался добраться и до меня, но я отодвинулась внутрь и для ощупывания ему не далась. Завыла сирена, подкатила «скорая», и дюжие медбратья с носилками наперевес бросились к нам.

— Пора заканчивать цирк!

Борька попытался отъехать, но не тут-то было! Медбратья с милицией взяли нас в кольцо и требовали хотя бы измерить давление. Измерили, посчитали пульс, изумились и заявили, что мы должны ехать с ними.

— Да в чем дело-то? — с досадой спросил Жуков. — Все же в порядке!

Представители гуманной профессии, объединившись с набежавшими стражами порядка, хором заявили, что нас нужно проверить в клинике! Им не понравилось, что мы спокойны, не бьемся в истерике, и что у нас в норме давление.

— Это ненормально! — заявил бородатый врач. — У вас, видимо, шок и возможно внутреннее кровоизлияние!

Милиция, сгорая от любопытства, пыталась выяснить, как Борьке удалось вырулить из безнадежной ситуации?

— Это фантастика! — повторял постовой. Вспоминая подробности происшествия, он с жаром излагал их коллегам.

Нам почти удалось отбиться, как вдруг, на беду, сквозь толпу пробрался ушлый фотокор из вечерней газеты. Он нас узнал, оповестил об этом собравшихся и успел несколько раз щелкнуть. Жуков поставил форд «свечкой» и прорвал оцепления. Через десять минут мы уже сидели у него в кабинете. Шантер где-то шлялся.

— Боря, что это было? — спросила я. Жуков включил кофеварку.

— Убей Бог, не знаю! Я думал: каюк! Вдруг все застыло: машины, люди… Даже кошка в окне, протянувшая лапу к клетке…

— Кошку-то как разглядеть успел?

— Не знаю. Но видел даже муху на витринном стекле. И ощутил, что есть время, чтобы свернуть к тротуару между джипом и аудио. За ними был небольшой зазор между альфа ромео и синим фольксвагеном.

— Ты понимаешь хоть, что случилось?

— Борька кивнул:

— Спасибо синему валуну с динозавром! А дальше-то чего ожидать?

Я пожала плечами:

— Похоже, с уровня Зеро, о котором вещал твой друг Эдик, мы перескочили на первую ступень!

— Что же с нами на второй-то будет, — пробормотал Жуков. — Не иначе, как вознесемся!

Мы старались не вспоминать о приключении в Вишневке. Это была тайна, и тайна опасная, масштабов которой нам осознать было не дано. Откуда взялось чудовище в озерных глубинах? Притом, явно обладающее интеллектом? То, что о нем слагали легенды далекие предки местных жителей, переворачивало с ног на голову не только историю Вишневки и окрестностей, но и перечеркивало все версии о появлении человеческой цивилизации! Впрочем, версии только официальные, поскольку, согласно неофициальным, печальное чудище могло относиться к одной из ее ветвей, и у нас с ним вполне могли быть общие прародители.

«Пять цивилизаций», — вспомнила я печника-астролога Эдика. Пять цивилизаций, до которых не снисходит наука…

Я ничего не имела против родства со скорбным монстром, — он был гораздо симпатичнее кривляющихся мартышек, на которых настаивал Дарвин. По крайней мере, его отличали сдержанность и воспитанность. Но сразу возникали вопросы, которых мы вообще боялись касаться. Во-первых, динозавру не могло быть несколько миллионов лет, а это означало, что Спиридон прав: он не один. То есть, не исключено, что на земле вместе с нами живет целое племя странных существ, предки которых закладывали фундамент одной из цивилизаций! Но, самое главное: что происходит в голове этого чешуйчатого парня? И что хранится в его генетической памяти? Может, в паре с еще более загадочным валуном, он способен не только осчастливить человечество, но и привести к гибели планету, если попадет не в те руки? Или если они просто этого захотят?

Я представила незавидную участь милиционера Василия, взявшего на себя ношу ответственности за нее, и поежилась. Врагу такого не пожелаешь! Но в то же время хрупкая защита в лице участкового и соратников была, пожалуй, самой надежной: мужики отличались бескорыстием, интуитивно чувствовали важность явления, да и валун с монстром, похоже, считали их посредниками между собой и всем остальным миром. По крайней мере, и один, и второй ребят признавали.

Но что, если валун не один? И остальные кристаллы тоже проснутся? Выходит, не мы владеем планетой, — на ней есть более мощные силы, которые нам дали ее напрокат? И теперь им решать, гнать нас взашей, или еще немного подождать?

Думать об этом не хотелось, и я с приятным трепетом переключилась на Полторанина. Мне не давала покоя тайна, которая его окружала. Почему сослуживцы считают, что он мертв? И за кем Глеб следил летним утром у меня во дворе (если это вообще был он)? И зачем гонялся за джипом по городу (если за рулем рено сидел Полторанин, в чем я совсем не уверена)?

Конечно, можно было прямо спросить об этом, но, во-первых, в Вишневке у нас не было времени для общения, а, во-вторых, я хотела, чтобы Глеб рассказал все сам. Тогда ему не пришлось бы выкручиваться и врать. Впрочем, вряд ли он опустился бы до вранья. Скорее всего, холодно бросил бы: «Прости, но это тебя не касается». И это было бы унизительнее всего!

Но было еще кое-что, о чем я никому не рассказывала. Черный джип! Черный джип из моего ночного кошмара… Черный джип, устроивший гонки с Глебом… И черный джип без номеров, который едва в нас не врезался только что. Машина-призрак, материализовавшаяся из воздуха, от одной мысли о которой у меня леденела спина, потому что я в совпадения не верила.

Борька молча разлил кофе по кружкам, подошел к окну, глянул вниз и рассмеялся.

— Поди-ка сюда! — позвал он. Я подошла.

На крыльце перед юной блондинкой выпендривался Шантер. Он токовал, как тетерев, без передышки. Почувствовал взгляд, поднял голову, увидел нас и стал прощаться. Нежно чмокнул девицу и скрылся в здании. Мы, учитывая неокрепшую психику парня, о происшествии решили ему не рассказывать.

Ромка влетел в кабинет, и Жуков невозмутимо заметил:

— Теперь ты понял, что голые голубые китайцы снятся к блондинкам с пирсингом в пупке?

— Зинаида, — заорал возмущенный Ромка, — ну, почему Жуков все перевирает, передергивает и подначивает меня?

Запнулся и с подозрением спросил:

— Ты что, ее знаешь? Когда пирсинг в пупке видел?

И вдруг побледнел. Потом тихо, утвердительно сказал:

— Ты ведь все разглядел отсюда!

На вопли пришел Лавринович, покрутил головой, недовольно спросил:

— Ну, что случилось? Шантер, ты чего разоряешься на всю редакцию? Опять враги умыкнуть хотели?

— Он с девушкой познакомился! — настучал Жуков. Ромка возмущенно засопел.

— Так пусть едет на природу и орет, сколько влезет, коль брачный период начался! — посоветовал шеф. — А то всех учредителей распугает!

— Кстати, о брачном периоде, — вмешалась я. — У нас новый учредитель появился.

И рассказала о Ферзе. Лавринович обрадовался, задал несколько вопросов. Потом подумал, сказал:

— Вы для редакции много сделали, спасибо. А деньги оставьте, заработали.

И ушел к себе.

— Правильно, что о деньгах рассказала, — похвалил Жуков, — а то, не дай Бог, влипли бы в историю!

— А если б он их заставил на баланс редакции перечислить? — привычно заныл Ромка.

— Шантер, — серьезно сказал Борька, — запомни: в своем коллективе нужно быть особенно щепетильным в денежных вопросах, иначе стыда не оберешься! А, главное, доверия лишишься! Кстати, ты жаждал признания и Пулитцеровской премии, почему же их стали перевешивать материальные ценности? Притом, сейчас, когда в руках у нас собирается уникальнейший материал?

— А потому что с фотографиями я добьюсь признания гораздо быстрее! — мгновенно сориентировался Ромка.

Жуков достал из-под стола сумку, вынул камеру и протянул ему:

— Чуть не забыл: личный подарок тебе от Ферзя! За страдания и особые заслуги!

Ромка завизжал от восторга, схватил фотоаппарат и прижал к груди. В дверь снова просунулась голова шефа, скорбно повела очами, вздохнула и исчезла. А потом началось непонятное.

Зазвонил телефон, я подняла трубку, взволнованный женский голос умолял пригласить Жукова. Я перепугалась, кивнула Борьке. Тот удивленно слушал, затем бросил несколько слов и положил трубку. Телефон зазвонил вновь, и опять требовали Борьку. А потом стал заливаться без перерыва, как соловей.

Шантер не выдержал и выдернул из розетки вилку.

— Объясни, наконец, что происходит? — попросил он.

— Ничего не понимаю! — развел руками Жуков. — Какие-то полоумные бабы назначают свидание и несут ахинею о настоящих мужчинах!

— А тебе случайно голые китайцы не снились? — невинно осведомилась я.

Борька зарычал. Шантер захихикал: это был миг его триумфа! Но тут приоткрылась дверь, и в кабинет просунулась целая гроздь женских голов. Принадлежали они, в основном, дамам из соседних офисов. Дамы улыбались и делали Борьке глазки. Тот побагровел. Головы внезапно исчезли, и в кабинет вступил Лавринович. Это было его третье и самое торжественное явление за день!

— Что это? — раздельно спросил шеф, бросая на стол газету. Приподнятые брови свидетельствовали о крайней степени возбуждения.

Я развернула и увидела заголовок, набранный крупными буквами: ПОЛЕТ БЭТМЭНА. Ниже шел текст. Я пробежала его глазами. Давешний коллега из вечерней газеты излагал леденящую душу смесь из свидетельств обкурившихся очевидцев, фантастических предположений милиции, заключений врача и собственных идиотских домыслов.

Суть сводилась к тому, что на гениальных журналистов, сыгравших важную роль в раскрытии летних убийств, средь бела дня в центре города было совершено покушение. Покушались, естественно, те мерзавцы, которых не удалось изловить милиции. В публикации рассказывалось о журнале, упоминалось о попытке похищения Шантера, а далее описывалось само происшествие.

Выглядело оно так: в лоб хилому форду Жукова целил огромный внедорожник, несущийся по встречной полосе на невероятной скорости. Номеров на нем не было. Сразу же возникали вопросы: как удалось ему передвигаться без них, не привлекая внимания гаишников, и каким образом он смог так разогнаться? В общем, о содействии милиции преступному замыслу или, в лучшем случае, об ее индифферентном отношении к ситуации можно было догадаться с первых же строк. Далее описывались наши действия.

…Спасения не было, счет шел на мгновенья, но когда внедорожник коснулся форда, тот взмыл над машинами и опустился на тротуар. При этом мы были спокойны, веселы и хладнокровны, а Борька даже травил анекдоты.

Врачи «скорой» установили: в таком состоянии после случившегося могут пребывать только специально тренированные люди. А еще те, кто обладает сверхвозможностями!

Затем машина взмыла над толпой и опустилась возле редакции. Так утверждали очевидцы. Форду автор уделил особое внимание, предположив, что за его неказистой внешностью скрыта секретная суперсовременная начинка. В конце опуса предполагалось, что все это неспроста, и мы наверняка работаем над какой-то опаснейшей темой, которая скоро произведет фурор.

А внизу помещалась фотография: перекошенная Борькина физиономия с безумным взглядом, а за ним — моя голова с вытаращенными глазами и стоящими дыбом волосами. Я бы за такие снимки убивала на месте, причем, самым садистским способом.

Но материал не был полным бредом. Парнишка ставил верные вопросы и делал некоторые, вполне логичные выводы. И, потом, мы не знали, как ситуация выглядела со стороны, мне, например, тоже показалось, что форд взлетел в воздух. Но я также отлично понимала, что наше положение теперь здорово осложнится: во-первых, на журнал окрысится милицейское начальство, во-вторых, именно сейчас нам меньше всего нужно светиться.

Я молча передала газету Борьке. Тот прочитал, вздрогнул при виде изображения и отдал ее Шантеру.

Лавринович насторожился. Он ожидал любой реакции, но не такой. Наше молчание говорило о том, что в газете напечатана не полная ахинея. Более всего его встревожило поведение Ромки. Вместо лавины расспросов и шуток по поводу материала, — то же молчание и напуганный, растерянный вид.

Шеф снова перевел взгляд на Жукова и сухо сказал:

— Рассказывайте!

Тот изложил что-то приемлемое.

— Реклама, конечно, для журнала отличная, — подумав, сказал Лавринович, — правда, придется выяснять отношения с силовиками. Но, в конце концов, не мы авторы…

Он поднялся, помолчал и тихо произнес:

— Если во всей этой фантастической белиберде есть хоть крупица правды, лучше скажите! Или хотя бы будьте осторожней!

Помедлил, не получил ответа, кивнул и вышел. В глазах его светилась тревога.

Зачирикал мой сотовый. Звонила Наталья.

— Ты в редакции? Почему телефон не отвечает? Вы живы? Никого пока не украли? Я в городе, давай встретимся, походим по магазинам, а заодно и расскажешь, что случилось.

— Да не хочу я по магазинам! — взвилась я.

— А придется: у тебя сейчас всенародная слава, а на снимке пугало пугалом! Вам же зарплату стали платить, а тебе пальто нужно. Раньше из художественного салона не вылезала, а сейчас в старье ходишь, на службе сутками пропадаешь, да коньяк с мужиками в редакции хлещешь!

— Спирт, — поправила я.

— Что?!

— Спирт под сало. В лесу. С незнакомыми мужиками.

— Еще лучше! — закричала Наташка. — Совсем уже докатилась!

— Иди, иди, — сказал Жуков, — а то меня компрометируешь своим видом. А меня компрометировать нельзя, меня сейчас женщины любят!

— Я тебе костюм Бэтмэна куплю, будешь на свидания летать, — пообещала я. — Смотри только, чтоб чужую машину не сперли после такой рекламы.

— И, правда, спереть могут! — забеспокоился Борька.

Снова чирикнул мобильник. Номер не определился. Кто-то послушал мой голос и отключился. Шантер хмыкнул и выразительно посмотрел на Жукова, тот ему подмигнул.

Потом мы ходили с Натальей по магазинам, купили мне пальто, посидели в кафе.

Я ей все рассказала, она поохала и предложила чаще бывать «в свете». Я пообещала, так как понимала, что она тревожится за мою неустроенную жизнь и, прежде всего, за непонятное с лета душевное состояние. А потом еще с большим рвением окунулась в работу, только уже в новом пальто. Но мне это было совсем безразлично, потому что я кожей чувствовала: это еще не конец, это всего лишь начало, впереди нас поджидает что-то темное, страшное и опасное. И ни один здравомыслящий и знающий человек не даст за голову любого из нас даже стертого медного пятака.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ