Позвольте представиться: я только что извлекла себя из этого текста, словно из громко звучащей, душной квартиры, где пахнет пригоревшим утюгом, дешевым парфюмом и неубедительным отчаянием. Автор данной работы, кажется, поставил перед собой амбициозную задачу: создать трагифарс о женском одиночестве. Получилось же нечто, напоминающее попытку сыграть «Леди Макбет Мценского уезда» в жанре цирка-шапито.
С первых же ремарок нас готовят к встрече не с персонажами, а с наборами симптомов: стол, заваленный предметами от утюга до тазика, похож не на жизненное пространство, а на склад реквизита для спектакля под названием «Быт как ад», а главная героиня, появляющаяся в «игривом халатике с смело открытым воротом», сразу позиционируется не как характер, а как ходячая аллегория «запертой чувственности». Очень тонко! Прямо как удар той же тарелкой по голове.
Диалог с невидимой соседкой — это, безусловно, смелая находка. Зачем показывать живого человека, когда можно устроить монолог-исповедь, где героиня с упоением рассказывает о достижениях цивилизации в лице холодильника, делающего «ледяные шарики», и автоматической стиральной машины, являющейся, видимо, главным собеседником в ее жизни — аки солилоквий Гамлета на минималках. Поразительная глубина: техника заменяет человеческое тепло — если бы это не было подано с серьезностью персонажа из рекламного ролика 80-х.
Истинный бриллиант в этой короне абсурда — система мужских персонажей: это не люди, а курьезы на двух ногах (или, в случае деверя, на каталке). Муж — стереотипный ревнивый тиран-арбузер, чьи единственные проявления характера — звонки с проверками и потеря ключей. Любовник — плаксивый юнец с кривым гвоздем, чьи ухаживания сводятся к вандализму краской и застреванию руки в двери. Апогей авторской фантазии — деверь в гипсе. Персонаж, который, увы и ах, даже не символ, а буквально кричащая метафора: мужская похоть, обездвиженная, но вечно дудящая в свою дудочку и хватающая «загребущей ручищей». Это не смело, это...
Уровень юмора, заставляющий вспомнить не Кафку или Ионеско, а плохую пародию на них.
Апофеозом этого цирка становится не трагедия, а тазик. Да, тот самый тазик, который фигурирует в ремарках рядом с утюгом и телефоном. Когда в пьесе одновременно застревает рука любовника, плачет ребенок, дудит деверь и звонит телефон, героиня не зовет на помощь — она бежит за кипятком.
«Горячей водичкой, горячей лучше…» — это не решение проблемы, это рецепт из кулинарной книги для отчаявшихся. С этого момента пьеса окончательно превращается в черную, весьма неудачную комедию: женщина-фокусник разрывается между тремя дверями, тазиком и ружьем, как будто проходит квест «убей или обвари всех, кто мешает гладить белье».
Каждое действие описано с тщательностью ремонта в коммуналке: «Возьмите утюг, прижмите к груди для спасения стыда. Доставайте ружье со стены — цельтесь в окно, но не забудьте про тазик с кипятком для руки в двери». Автор с таким упоением выписывает каждый гротескный виток, что начинает казаться: он либо гениальный пародист, либо просто очень устал от реализма. Психологическая глубина утонула в этом водовороте, как кривой гвоздь любовника в щели замка.
Финал — отдельный шедевр логики. Вместо минимального разрешения конфликта нам предлагают раздачу смертей, как конфетти: деверя — с лестницы, вуайериста — из ружья, а мужа… мужа героиня ждет с ружьям у двери, «совершенно спокойная». Это не катарсис, это разборка в стиле «кто не спрятался — я не виновата». И под занавес — затемнение и музыка. Будто автор говорит: «Я устал, вы тоже устали, давайте все ляжем и включим Шопена».
В сухом остатке пьеса напоминает попытку собрать пазл из криков, дудок и выстрелов, когда половины деталей не хватает, а вместо них — ледяные шарики из холодильника. Автор мастерски создает хаос, но забывает, что даже абсурд должен иметь систему. Получился не трагифарс, а фарс с претензией на философию. Жаль, что автор не довел начатую истерику до логического конца — мог бы получиться эталонный гайд по выживанию в квартире, где всё поет, играет и хочет вас потрогать. 4/10, из которых 4 — за деверя в гипсе. Он хоть молчал. Почти.
