Оглавление

Глава 1. Следствие ведёт Горыныч

Дело о Плачущем Болоте

Холод в ту ночь стоял не осенний, промозглый, а живой и цепкий — мой собственный. Я сидел в своей конторе, что располагалась в подвале старого купеческого дома, и «пил» очередное дело. Вернее, не пил, а вдыхал, смаковал. Вглядывался в пожелтевшую фотографию украденной реликвии — серебряного оклада с иконы. От неё исходил терпкий, пряный аромат жадности святотатца, смешанный со страхом потерять добычу. Это мой единственный деликатес, моя отрава и моё топливо. Я — Горыныч, вурдалак-одиночка, частный детектив по делам нечисти и прочей ерунды.

Дверь с вывеской «Сыскные дела. Разрешение проблем тонких материй» со скрипом открылась, впустив не просто посетителя, а целый вихрь противоречивых ощущений. И пахло… мёдом, сушёным зверобоем и чем-то невыносимо тёплым, солнечным, отчего моя внутренняя мерзлота сжалась в комок.

На пороге стояла она, Агафья, молодая знахарка с глазами цвета летнего неба и упрямым подбородком. Я её знал, вернее, знал о ней. Она лечила бабку Лукерью от порчи, наведённой соседкой-завистницей, и от её визитов у меня неделю стоял звон в ушах, будто я проглотил колокол.

— Горыныч? — её голос был мягким, но в нём слышалась стальная струна. — Мне нужна ваша помощь.

— Сомневаюсь, — просипел я, отодвигая фотографию. От неё исходило болезненное тепло, как от раскалённой печки. — Ваше присутствие вредит моему… пищеварению.

Она не смутилась, а шагнула вперёд и швырнула на мой стол свёрток, тряпичный, пропахший слезами и страхом.

— В деревне Омутово пропали трое детей за неделю. Местные шепчут про Болотника. Староста уже и шамана своего нанимал, всё без толку.

Я развернул свёрток, там лежала дешёвая пластмассовая заколка в виде цветка. Детская вещь, но от неё исходил такой концентрированный сладковатый ужас, что у меня заныли клыки. Это был не страх перед выдумкой и не ночной кошмар. Это был настоящий животный, леденящий душу ужас перед чем-то совершенно реальным и чудовищным.

— Болотник, — фыркнул я, стараясь скрыть внезапный интерес. — Старая песня, он дурит мужиков, пугает, топить любит… но детей вязнуть по одному — не в его стиле, слишком… примитивно.

— Я знаю, — твёрдо сказала Агафья. — Но я была на том болоте. Дух там не злой, он… плачет. Я чувствую, он напуган.

Вот именно — это её «чувствую»… От этого слова у меня сводило зубы.

— И что вы предлагаете? Сходить пожалеть его? Спеть колыбельную? — я язвительно усмехнулся.

— Я предлагаю найти детей, — её глаза вспыхнули. Это тепло обожгло мне кожу. — А вы — лучший, кто может докопаться до сути. Говорят, вы умеете высасывать не только кровь, но и правду.

Лесть… грубая, но эффективная. И этот детский страх на столе… он был таким насыщенным, таким многослойным. Там был и миг удивления, и горькое разочарование, и осознание предательства. Настоящий шедевр. Я не мог устоять.

— Ладно, — буркнул я, поднимаясь. Мой плащ, пахнущий пылью и вековой мерзлотой, тяжело взметнулся. — Но предупреждаю: ваше светлое лицедейство — подальше от меня. Будете лечить — вышвырну в трясину лично.

— Договорились, — коротко кивнула Агафья, и в уголке её губ дрогнула тень улыбки. — А я, в свою очередь, предупреждаю: если вы решите, что дети — это ваша закуска, я вас так припечатаю, что вы напрочь забудете, кто вы, где вы и зачем.

Мы стояли друг напротив друга: я — олицетворение холода и цинизма, она — воплощение упрямого тепла и сострадания. Два полюса, которых свело вместе дело о пропавших детях и плачущем болоте.

Ехали мы в Омутово на её разваленной «Ниве» молча. Я — потому, что её присутствие в салоне было пыткой. Она — потому, что, наверное, молилась своим светлым богам, чтобы сдержаться и не вышвырнуть меня из машины на полном ходу.

Дорога в деревню была сплошным издевательством. Каждая кочка на разбитой грунтовке отзывалась в моих костях глухим стуком, а «тепловое излучение» от Агафьи на соседнем сиденье заставляло мою мерзлотную сущность сжиматься в комок. Она, конечно, пыталась это компенсировать — открыла окно, впустив внутрь промозглый ветер и запах мокрой хвои, но от этого стало только хуже. Теперь в машине пахло её дурацкими травами и тоской российского леса.

— Здесь ничто не хочет жить, — пробормотал я, глядя на чахлые берёзы с облезлой корой.