Глава 2

Да, давненько нам не приходилось выбираться по работе в такую даль. Поездка на поезде от краевого центра до Горнилова занимала ни много ни мало почти двенадцать часов. Я почему-то с детства терпеть не мог железнодорожные путешествия и потому, пока мы ехали в райцентр, успел не раз мысленно обругать тех горе-открывателей, которые давным-давно прокладывали границы нашего края. Хапуги – другой характеристики эти люди не заслуживали. Взяли бы и оставили часть земли соседям – чай, все же не заграница. Но нет, застолбили за собой всю территорию, до которой только дотянулись их загребущие руки. А теперь мы с напарниками болтайся туда-сюда на поезде целые сутки – более бестолкового времяпрепровождения было не сыскать.

Можно было, конечно, махнуть в Горнилово и на машине. Но, как назло, я буквально на днях продал свой старенький «Ниссан Патрол», а новый внедорожник приобрести не успел. Тюнер же и Кадило наотрез отказывались гнать по колдобинам за тридевять земель свои спортивные «Фольксваген» и «Мицубиси». Понабрали, пижоны, модных тачек, которые даже трамвайный рельс не могут переехать, чтобы днищем его не зацепить!

Взяв билеты в удобный спальный вагон – благо в октябре это можно было сделать без проблем в любое время, – мы до самого отправления сидели начеку, опасаясь, как бы горячий сынок Подвольского не пустился за нами в погоню. Всякое могло взбрести в голову озверелому папаше, чьим близким угрожали расправой три заезжих негодяя. А если вдобавок Адам-младший узнает об утраченной семейной реликвии… В общем, мы готовились к любым неожиданностям, разве что были относительно спокойны насчет милиции. Подключив ее к нашим поискам, Подвольские рисковали гораздо сильнее, чем мы, и уже завтра им пришлось бы принимать у себя куда более несговорчивых гостей из Калиногорска.

Поэтому, когда поезд наконец-то тронулся, мы позволили себе расслабиться. Разумеется, не по полной – как-никак важный груз везем, – но пропустить по стаканчику-другому за бескровное дело было отнюдь не зазорно. Чем мы и занялись, как только огни Горнилова скрылись из виду.

Экспресс стрелой летел через окутанные мраком лесистые нагорья – преобладающий ландшафт нашего, так сказать, бескрайнего края, – вагон лениво покачивался на стрелках, и уже завтра к полудню, по всем предпосылкам, мы должны были рапортовать Бурелому об успехах.

Эта поездка доставила мне куда больше удовольствия, чем предыдущая. И не только потому, что мы возвращались домой с чувством исполненного долга, но еще и из-за нашего сегодняшнего проводника. К моему удивлению, им оказалась не миловидная девушка, а убеленный сединами, полноватый, но весьма энергичный старик по имени Пантелей Иванович.

То, что Пантелей Иваныч – неординарная личность, можно было догадаться не только по выбранной им профессии. К таким, как он, уже не вязались унизительные определения «старикашка», «хрыч» и «старый пердун». Натурально дворянское благородство, с которым держался дядя Пантелей – так уважительно назвал его Кадило при первой встрече, – было вовсе не напускным, а являлось естественной чертой характера Иваныча. Наверняка в его жилах текла изрядная доля голубой крови, а в родословной фигурировали какие-нибудь князья или придворные. Нечасто в наше время встречаются такие «породистые» старики, в присутствии которых ты поневоле начинаешь избегать ругательств и умерять собственный гонор.

Выпить с нами за компанию дядя Пантелей, естественно, отказался. Продемонстрировав, где находится кнопка вызова проводника, он настоятельно попросил не шуметь, поскольку в купе по соседству ехала некая благородная дама – именно так Иваныч ее и охарактеризовал. Получи мы подобное предупреждение от девушки-проводницы, Тюнер непременно выдал бы ей в ответ какой-нибудь язвительный комментарий, но с Иванычем мой не слишком церемонный напарник согласился сразу:

– Базара нет, дядя Пантелей. Молчим, как Бетховен.

Когда же проводник уточнил, что Бетховен вообще-то был глух, а отнюдь не нем, Тюнер только пожал плечами и заметил, что он окончил музыкальную школу десять лет назад и потому напрочь позабыл, кто из великих композиторов какими недугами страдал…

Воистину грозная сила сокрыта в тех людях, кто обладает подлинным, а не наигранным достоинством. Даже я не заставил бы Тюнера стать таким шелковым, каким сделал его дядя Пантелей одной своей вежливой просьбой.

После ухода проводника разговор сразу перешел к событиям минувшего дня. А конкретно, к тому престранному случаю, когда мои напарники (и я вместе с ними – только негласно) разошлись во мнении по совершенно идиотскому поводу: спутали между собой две такие элементарные вещи, как кинжал и кубок. Истину решили выяснить практическим путем, ради чего я был вынужден извлечь из кейса злополучную армиллу.

Лучше бы я этого не делал, а настоял на том, чтобы судьей в нашем споре выступил непосредственно Бурелом. Едва армилла появилась на столе, как дискуссия разгорелась с новой силой и уже не такой сдержанной, как в доме Подвольского.

Я до последнего надеялся, что вот теперь все точно встанет на свои места и мы трое увидим то, что и должны были видеть: маленькую армиллу. Или кинжал. Или кубок. Мне было совершенно неважно, что именно появится пред нами. Главное, чтобы сейчас мы сошлись во мнении, а произошедший в Горнилове курьез запомнили в качестве занятной профессиональной байки. Но Бог не расслышал моей просьбы. И неудивительно, ведь Глебу Свекольникову пришлось совершить сегодня столько грехов, сколько иные грешники не совершают и за всю свою жизнь.

Кинжал и кубок… Подходящее название для новеллы, вроде «Колодец и маятник»! И сюжет для нее прямо-таки мистический наклевывается. Вот только чем завершится эта загадочная история? Пока что у нее в финале назревал лишь мордобой.

Как и прежде, Тюнер видел в добыче царский кубок, Кадило – инкрустированный бриллиантами кинжал, а я, соответственно, драгоценную армиллу. Первый спорщик брал ее за подставку, совал пальцы внутрь измерительных колец и уверял, что именно сюда прикасались уста древних царей, пивших из сего кубка прекрасные вина. Оппонент отбирал у «знатока» предмет спора и начинал размахивать им перед собой, словно фехтовальщик. При этом Кадило рьяно уверял нас, что, вероятно, именно этим кинжалом древнеримский сенатор-мокрушник Брут замочил своего кореша Цезаря. Так что, если взять на веру рассказ Подвольского о родовой традиции, Адам запросто мог считаться потомком того самого легендарного предателя, чье имя давно стало нарицательным.

– Когда я к Адамычу спиной поворачивался, только и ждал, что он на меня набросится! – аргументировал Кадило свою правоту. – И набросился бы рано или поздно, коли уж у него в крови плавают эти тухлые гены!

Внезапно до обоих дошло, что, призывая меня в свидетели, они так до сих пор и не позволили мне высказаться. Я не стал скрывать, что вижу перед собой ни то и ни другое, но настаивать на собственной правоте отказался. Я уже понял: мы столкнулись не с обычным оптическим обманом, а с настоящим визуальным парадоксом – редчайшим явлением, которые, однако, имели место в мире. И раз так, значит, разгадывать этот парадокс следовало с учетом того, что любой из нас может ошибаться. А не исключено, что ошибаемся все мы вместе. Ведь сколько было разбито ученых лбов в жарких дискуссиях по поводу тех же таинственных кругов на полях, а что толку? Круги продолжают появляться, ученые – строить гипотезы о природе данной аномалии, а бедолаги-фермеры – подсчитывать убытки да костерить инопланетян, чьи передовые технологии по неведомой причине направлены только на то, чтобы пакостить человечеству, а не помогать ему достичь вершин научно-технического прогресса.

– Дурдом! – резюмировал Кадило.

– Полная клиника! – поддакнул Тюнер.

Я облегченно вздохнул: ну вот и долгожданный консенсус. Пусть пока еще зыбкий, но по крайней мере о мордобое можно больше не переживать. Напарники включили-таки свою логику, что мне иногда приходилось делать им в принудительном порядке.

Жаль, нельзя было привлечь к обсуждению нашей проблемы сторонних консультантов – дядю Пантелея и благородную даму из соседнего купе. Хотелось бы услышать, что сказали бы они насчет имевшейся у нас реликвии. Я бы нисколько не удивился, покажись она проводнику, к примеру, скипетром, а даме – какой-нибудь ажурной вазочкой.

Упрятав добычу обратно в кейс, мы допили бутылку водки, после чего наши планы на вечер разошлись. Напарники выразили желание прогуляться до вагона-ресторана и культурно посидеть там часик-полтора. Я был не прочь составить им компанию, но суетливый день и разгадка тайны династии Подвольских вымотали меня до предела. Единственным моим желанием сейчас было помыться, побриться и отоспаться за остаток дороги на сутки вперед. Вдобавок чистый воздух окруженного тайгой Горнилова подействовал на меня не хуже успокоительного лекарства, передозировка коего также сказалась на моей сонливости.

Кадило с сочувствием заметил, что за последние годы я стал все чаще избегать разного рода увеселительных мероприятий. По мнению товарища, виной этому была банальная старость, к порогу которой Лингвист постепенно приближался. Тюнер – из нас троих он являлся самым молодым – сказал, что все это – брехня, поскольку его дедушка якобы аж до восьмидесяти лет ежедневно пил горькую и был в состоянии «кинуть палку». Что и позволяло ему до самой смерти жить припеваючи за счет охочих до ласк деревенских баб. Кадило возразил, что старение – процесс сугубо индивидуальный и что одним великовозрастным сумасбродам идет на пользу, другим может стать во вред. Поэтому, раз уж Глеб Матвеевич предпочитает встретить старость в ипостаси угрюмого монаха-отшельника, то флаг ему в руки и пусть просыпает последние мгновения уходящей молодости. Тюнер не нашел, чем возразить, и просто махнул рукой: пошли, мол, отсюда, Кадило; чего время терять, втолковывая этому зануде элементарные вещи, о которых он и без нас знает…

Такими я и запомнил моих напарников: ворчащими и уходящими от меня по коридору в сторону вагона-ресторана… При всех своих грехах это были действительно неплохие ребята. Я даже втайне гордился тем, что мне довелось стать для них наставником. Примерно таким, каким стал для меня в свое время Бурелом. Возможно, дожив до моих лет, Тюнер и Кадило тоже проклянут эту работу и начнут подумывать о том, чтобы порвать с ней. Порвут или нет, сказать было трудно, ведь я не мог уверенно ответить на этот вопрос даже в отношении себя. В мою жизнь беспардонно вмешался злой рок, круто и навсегда изменивший ее течение. Но кое в чем мне все же повезло: на этом проклятом пути я обрел себе новых товарищей, пусть далеко не таких боевых, зато не менее надежных и верных…

Сон, что искушал меня весь вечер, вдруг куда-то пропал. Минут сорок проворочавшись на кушетке, которая хоть и была мягче обычной вагонной полки, а все равно казалась мне неудобной, я утратил все надежды заснуть и уже собрался идти к товарищам в ресторан, как вдруг заметил, что я в купе не один. Помимо кушеток, в нашем спальном люксе имелась также пара кресел. И когда я в очередной раз – теперь уже окончательно – открыл глаза, то сразу засек в ближайшем ко мне кресле человека.

Перед тем как лечь спать, я предпринял все необходимые меры безопасности: положил драгоценный кейс в камеру под своей кушеткой, заблокировал дверь и сунул под подушку взведенный «зиг-зауэр». Спальные вагоны всегда особо привлекали воров, налетчиков и махинаторов всех мастей, ибо народ здесь путешествует исключительно денежный. Поэтому по-настоящему доверять мне приходилось лишь собственному чутью и пистолету. Блокиратор на двери только внешне выглядел надежным. Профессионального вагонного вора такие препоны беспокоили меньше, чем нас с напарниками – газовые баллончики, из каких порой брызгали нам в лица отдельные строптивые клиенты.

Можно было поклясться, что еще пару минут назад в купе никого не наблюдалось. Посторонний имел шанс проникнуть незамеченным через дверь, если бы в этот момент я спал. Но я ворочался с боку на бок без сна и прекрасно слышал все, что творилось вокруг. Да и купейная дверь открывалась не настолько беззвучно, чтобы мне не уловить ее скрипа. Значит, незваный визитер очутился тут иным манером – вероятно, тихой сапой пролез через какой-нибудь технический люк в туалетной комнате.

Недолго думая, я выхватил из-под подушки пистолет и нацелил его на незнакомца. Стрелять, разумеется, не стал – гость вальяжно развалился в кресле и не проявлял пока никакой агрессии. И хотя, по моим понятиям, столь вопиющая наглость не должна была оставаться безнаказанной («Кто бы возмущался!» – скажете вы и будете, естественно, правы), я не собирался без веской причины устраивать в поезде кровопролитие. В вагоне сразу начнется паника, и дядя Пантелей живо вызовет сюда милицейский наряд. И тогда наша почти завершенная работа будет провалена в до обидного неподходящий момент.

– Замри, падла! – приказал я незнакомцу, стараясь разглядеть его лицо в тусклом свете лампы-ночника. – Шевельнешь хотя бы пальцем – пристрелю нахрен! Если ты в курсе, кто я такой, значит, знаешь, что я не блефую! Чего тебе надо?

Гость не ответил, но мой приказ, кажется, нарушать не собирался. Странный тип, да и человек ли это вообще?.. Уж больно неестественно он выглядит. На первый взгляд все на месте: руки, ноги, голова… Разве что конечности чересчур длинные, а фигура настолько сутулая, что это бросалось в глаза, даже когда незнакомец сидел. Я было подумал, что он нарочно так изогнул шею, пытаясь, в свою очередь, получше рассмотреть меня. Но вскоре понял, что шея как таковая у незнакомца вовсе отсутствовала. Голова странного человека была посажена даже не на плечи, а на верхнюю часть широкой, но впалой груди, отчего горбушка у него располагалась почти вровень с затылком. Одет неказистый урод был в темное длиннополое пальто и несуразного размера ботинки – прямо не обувь, а натуральная пара шлакоблоков, в которые незнакомец вмуровал свои ступни.

А вот лицо горбуна я не разглядел, сколько ни старался. Помнится, был в фильме Роберта Родригеса «Отчаянный» эпизод, когда мститель с гитарой заходит в бар и направляется к стойке, но лицо его все время находится в тени. Даже в те мгновения, когда гитарист вроде бы появляется на свету; такова была своеобразная режиссерская находка, обязанная подчеркнуть мрачный и загадочный образ главного героя… С незнакомцем творилось нечто похожее. На него падал рассеянный свет ночника, а также отблески фонарей, что изредка мелькали за вагонным окном. Я отчетливо видел, что визитер отбрасывает тень, следовательно, к нечистой силе он не принадлежал. Но лицо его при этом было словно окутано черной дымкой, которая не позволяла разглядеть, что же под ней скрывается. А длинные всколоченные волосы, что патлами свисали незнакомцу почти до колен, лишь усиливали отталкивающее впечатление от его внешности.

У меня по спине пробежали мурашки. Молчаливый урод без лица вновь заставил меня вспомнить те позабытые страхи, какие я испытывал в детстве, исследуя с приятелями темные подвалы. «Наверное, все-таки сплю и вижу кошмар», – умозаключил я, только уже знал, что это неправда. Слишком реальная была картина, да и пистолет во вспотевшей ладони был вполне материальным и готовым в любую секунду разнести незнакомцу голову. Впрочем, не исключалось, что это все же товарищи ради хохмы подсыпали мне в водку какой-нибудь наркотик и теперь дружно посмеивались под дверью, слушая мою перебранку с самим собой.

– Кто ты, черт тебя подери? – повторил я, усаживаясь на край кушетки и не спуская визитера с прицела. – Говори, а иначе стреляю!..

Очевидно, придется нарушить данное дяде Пантелею обещание и разбудить нашу соседку, но меня уже начинала бесить эта загадочная игра. Явился пугать, так пугай; поговорить – так говори. Вот бы мы сегодня у Подвольского нацепили на головы чулки, расселись перед ним и начали в молчанку играть! Что, интересно, подумал бы тогда о нас Адам?

Однако моя повторная угроза все же возымела эффект.

– Для тебя неважно, кто я и откуда, человек по имени Глеб, – заговорил наконец незнакомец. Голос его звучал надтреснуто и неестественно, будто был записан на виниловую пластинку. – Зови меня просто Рип. Я прибыл сюда затем, чтобы устранить одну серьезную проблему. И если Рип не сделает этого, ты, Глеб, и все остальные обитатели твоей Проекции, а также сама она исчезнут. Рип не может допустить такого, потому что это не понравится Держателю и нарушит целостность Проекционного Спектра. К тому же при этом неизбежно возникнет волна, которая захлестнет Рефлектор и Карантинную Зону. Этого допустить нельзя, Глеб, иначе Держатель накажет Рипа и выгонит его из Ядра. А я не хочу угодить в Беспросветную Зону. Там темно и холодно. Прежде чем попасть в Ядро, я прошел очень трудный путь, поэтому сделаю все, что угодно, лишь бы остаться там.

– Очень сочувствую тебе, Рип, – как можно искреннее произнес я. – Но давай лучше позовем проводника, и ты расскажешь свою историю ему. Клянусь, дядя Пантелей – хороший, отзывчивый человек и непременно тебе поможет…

«Да это ж обычный псих, который задал стрекача из горниловской лечебницы и каким-то образом пробрался в поезд! – осенило меня, отчего на душе моментально полегчало. Хватит уже на сегодня мистики! И от одной аномалии не успел толком отойти, а тут, как снег на голову, другая свалилась. – А может, придурка Рипа везут в Калиногорск на лечение, и, когда санитары уснули, он, неприкаянный, отправился бродить по составу и донимать пассажиров россказнями о своих глюках. А крыша-то у парня капитально съехала. Даже в историю болезни заглядывать не надо – и так заметно. Однако любопытно, что все-таки у Рипа с лицом? И откуда он знает мое имя? У дяди Пантелея выведал, что ли? И как только он психа к себе в вагон запустил!»

– Не зови проводника, Глеб, – попросил Рип. – Просто отдай мне Концептор, и я уйду. И все сразу вернется на свои места, обещаю.

– Какой такой Концептор? – полюбопытствовал я, медленно поднимаясь с кушетки и начиная понемногу двигаться к селектору, «зиг-зауэр» оставался у меня в руке на боевом взводе. А вдруг Рип только прикидывается спокойным? Буйные психи – народ коварный. Вот подойду я к ночному гостю, а он как выхватит из-под полы топор… Да что там топор! И обычный карандаш в руках безумца может легко стать орудием убийства.

– Тот самый Концептор, который ты отобрал у Человека При Деле, – пояснил Рип. Было совершенно неясно, наблюдал он за моими действиями или смотрел в сторону, поскольку ни глаз, ни лица Рипа я так и не видел.

– Ты хотел сказать, «у делового человека»?.. – Меня вдруг ошарашило, что Рип несет отнюдь не бред и появление здесь странного урода напрямую связано со странной вещицей, что лежала у нас в кейсе. – А как зовут этого господина? Случайно, не Адам?

– Имя Человека При Деле – Адам, – подтвердил Рип. Я остановился и в нерешительности посмотрел на кнопку вызова проводника. Нет, присутствие дяди Пантелея при нашем разговоре пока нежелательно. – …Он допустил серьезную ошибку, позволив Глебу забрать у него Концептор. Но с Людьми При Деле такое часто происходит – Адамы всегда плохо выполняли свой долг и не понимали всей опасности небрежного отношения к Делу. Рип не впервые возвращает Человеку При Деле утраченный Концептор. Отдай его мне, Глеб, и я немедленно уйду. Отдай, ведь ты в состоянии сделать это сам, без моего вмешательства.

– А сколько раз тебе его возвращали добровольно? – поинтересовался я. Блеск инкрустированных в армиллу самоцветов до сих пор стоял у меня перед глазами. От этого просьба безумца Рипа звучала еще наивнее, чем хрестоматийный призыв кота-пацифиста Леопольда к мышам: «Ребята, давайте жить дружно!»

– Очень редко, – сознался Рип. – Но я все равно сначала попрошу тебя отдать мне Концептор на таком условии. Ведь это не противоречит законам вашей Проекции и является самым приемлемым разрешением нашего конфликта.

– Понятия не имею, в каком мире и по каким законам ты живешь! – с вызовом ответил я. Кто бы ни подослал сюда Рипа, идея этого вымогательства была явно неудачной. – Но Концептор – или как он там называется? – ты получишь только через мой труп! Возвращайся и скажи Подвольскому, что он не на тех наехал! Если Адам считает, что живет по понятиям, то пусть прекращает выпендриваться и ведет себя достойно. А лично от меня передай, чтобы в следующий раз он нанимал для такой работы серьезных ребят, а не выпускников циркового училища… Проваливай!

– Ничего нового под солнцем! – философско-поэтическим тоном изрек Рип. Выполнять мое требование он не спешил, так и продолжал сидеть в кресле, даже позы не переменил. – О Трудный Мир, где все принято делать по пути наибольшего сопротивления! И за что только Держатель так любит эту Проекцию?

– Ты меня плохо расслышал? – сострожился я. – Пошел вон, клоун!

– Как пожелаешь, Глеб, – тяжко вздохнул горбун. – Мне не привыкать.

После этих слов он выскочил из кресла и от всей души засветил мне в лоб…

Конечно, это не противоречило бы здравому смыслу, находись мы сейчас с Рипом на месте друг друга. То есть если бы я сидел в кресле и философствовал, а он набросился на меня с кулаками. В таком случае да – для Глеба Свекольникова, в прошлом мастера спорта по боксу, было бы простительно получить по морде от неуклюжего горбуна. Но все случилось именно так, как описано выше: уроду удалось застать меня врасплох даже тогда, когда я ожидал от него подобной каверзы.

Давненько Лингвисту не доводилось, что называется, вылетать за канаты после пропущенного удара. Однако надо отдать должное многолетней боксерской практике: пока на диво резвый горбун выпрыгивал из кресла, я успел худо-бедно среагировать на его выпад и начал уходить с линии атаки. Поэтому и не угодил в нокаут, который при точном попадании столь мощного удара был бы мне обеспечен.

Я пролетел через все купе, врезался спиной в хлипкую дверцу туалетной кабинки и с треском вышиб ее. Дверца уперлась верхним краем в стену тесного туалета, да так и осталась стоять прислоненной к ней, а я мешком сполз по гладкому пластику на пол. Перед глазами все искрило и мельтешило, а в голове, синхронно с пульсом, набатом бил невидимый колокол. Я ощущал себя словно в церковной звоннице, где вместе со мной находились звонарь и бригада сварщиков, которые усердно работали и не обращали внимания на оглушительный колокольный рев.

Глупо было уповать на то, что Рип даст мне подняться и мы с ним продолжим бой по честным спортивным правилам. Выставив перед собой чудом не выроненный «зиг-зауэр», я начал поспешно искать цель, что при моей контузии сделать было весьма проблематично.

Рип же проскочил незаметно вдоль стены и накинулся на меня сбоку, что позволило ему опять отыграть инициативу. Враг, который из-за своей согбенной фигуры смахивал на огромного грифа с ощипанными крыльями, налетел на меня, словно хищная птица – на дохлого кролика. Цепкие пальцы горбуна клещами вцепились мне в запястье, а второй рукой Рип сдавил мне горло с такой силой, будто сунул его в слесарные тиски. Весу в ублюдке, чье обрамленное нечесаными лохмами лицо по-прежнему скрывала непроглядная тень, было столько, что ни о каком достойном сопротивлении я уже и не помышлял.

Дело принимало плачевный оборот. Рип вовсе не пугал меня и не собирался преподать урок, намяв строптивцу бока. Дури в горбуне бушевало просто немерено. Уверен, он мог бы открутить мне голову за считаные секунды. Двинув несколько раз Рипу кулаком в бок, отчего паскудник даже не крякнул (а имейся у него лицо – наверное, и не поморщился бы), я от отчаяния и безысходности нажал на спусковой крючок. Затем еще и еще. А что мне оставалось? Это от тела в купе я не сумею избавиться, а уж стрельбу в потолок как-нибудь оправдаю. Главное, чтобы в вагоне поднялся шум, который по-любому послужит мне сейчас только на пользу. Хотя толку от того шума может и не оказаться. Пока суд да дело, горбун без труда осуществит задуманное убийство. А если Рипу повезет, то он еще и оправдается, что это я, пьяный, взбрендил и набросился на него с оружием – вон, дескать, и водкой от трупа разит, убедитесь, кто не верит…

Результат от моей беспорядочной стрельбы получился не тот, на какой я рассчитывал. Одна из выпущенных наугад пуль разнесла стенную панель и угодила в скрытую под ней водопроводную трубу с горячей водой. Струя кипятка ударила Рипу в ухо. Вернее, туда, где оно должно было находиться, – наличие ушей у моего безликого врага тоже оставалось для меня загадкой. Горбун непроизвольно дернулся и ослабил хватку у меня на горле, что позволило мне вывернуться, а потом хорошенько размахнуться свободной рукой и заехать по скрывающему лицо противника темному мареву.

Я не расслышал ни хруста сломанной челюсти – удар пришелся аккурат туда, где у Рипа обязан был находиться подбородок, – ни даже клацанья зубов. Кулак хлюпнул по какому-то вязкому ледяному киселю, словно угодил в ведро, полное слякоти. А затем меня ошарашило таким мощным разрядом энергии, какой, наверное, испытывают на реанимационном столе все клинические мертвецы, кому повезло дождаться прибытия бригады «Скорой помощи». Но энергия эта не являлась электрической. Мне доводилось терпеть на своей шкуре удары электротока, чтобы делать столь уверенный вывод. На сей раз ощущения были, мягко говоря, нетипичные. Сознание совершенно не помутилось, но мышцы скрутило таким жутким спазмом, что тело рванулось вверх, словно лопнувшая пружина.

Удар Рипу в «область лица», похоже, не причинил тому никакого вреда, а вот моя конвульсия невольно помогла сбросить насевшего на меня врага на пол. Вдобавок ошпаренный кипятком, горбун отпрянул от водяной струи, чем лишь упростил мне освобождение. Впрочем, наслаждался им я недолго. Уже через миг противник вскочил на ноги и снова набросился на меня, чтобы довести расправу до конца.

Только ничего у Рипа не вышло, и, когда он снова сомкнул пальцы у меня на шее, у него в теле сидело уже три пули. Две последние я выпустил в упор, поэтому промахнуться не мог в принципе. Из глотки врага вырвался мерзкий звук – не то шипение, не то свист, – после чего Рип разжал хватку и обмяк.

Едва это произошло, как купе тут же погрузилось в кромешную тьму. Я решил, что одна из пуль пробила врага насквозь и повредила проводку, но мрак был настолько плотным, что я не сумел рассмотреть в нем даже окон, за которыми в эту ночь светила яркая полная луна. А вслед за мраком нахлынул нестерпимый холод. Такой же холод, какой ощутил мой кулак, попав в скрытое черной дымкой лицо Рипа.

Едва этот стихийный мороз пробрал меня до костей, я почему-то уже не сомневался, что в следующий миг мне предстоит пережить новый энергетический удар. Только теперь он обязан был быть на порядок мощнее, как и мороз, сковавший мое тело от макушки до пят.

Предчувствия меня не обманули: разряд действительно не заставил себя ждать. Однако я его совершенно не почувствовал, потому что готовился к боли и спазмам, а взамен получил лишь мгновенное забытье. Это был один из тех редких случаев, когда несбывшиеся надежды несут не гнев, а облегчение. Правда, насладиться им я все равно не успел, ибо пропитанный энергией ледяной мрак поглотил меня без остатка, как китовая пасть – жалкую одноклеточную водоросль…

Глава 3

…А еще через мгновение я сидел у вагонного окна на кушетке, тер ушибленный лоб и недоумевал, каким это образом мне удалось так быстро выкарабкаться из-под тяжелого вражеского тела и дойти до своей постели. Полминуты назад я всадил в Рипа три пули и пережил кратковременное помутнение рассудка – именно так я объяснял причину своего недолгого беспамятства, – но мир за это время успел сильно преобразиться.

Поезд стоял без движения в ложбине между поросшими редким лесом холмами, а за окнами вагона занималось раннее утро. Солнце еще не взошло, но сумерки уже рассеялись, и, значит, рассвета следовало ожидать с минуты на минуту. Походило на то, что я провел в забытьи остаток ночи и попросту потерял счет времени.

Я машинально глянул на часы: одиннадцать пятнадцать… Все ясно – разбились в драке. А жаль, отличные были часы. Подарок Бурелома на мое тридцатилетие – высококачественная копия любимой модели самого Джеймса Бонда – «Omega Sea Master 007». Моя хоть и стоила в три раза дешевле, но отслужила мне верой и правдой не хуже, чем ее оригинал – нестареющему шпиону ее величества британской королевы… Хотя нет: я присмотрелся к секундной стрелке – часы шли. Впрочем, полагаться на них все равно было нельзя: они могли с тем же успехом простоять всю ночь, а под утро снова заработать. Какие вообще могут быть гарантии на копию, пусть достаточно дорогую, но побывавшую в серьезной переделке?

И дались мне эти часы! Будто об их сохранности следовало сейчас волноваться! Наверное, сказывались последствия вечернего возлияния и пережитого затем удара по голове, от которых теперь мои мысли шевелились, словно личинки мух в выгребной яме, – так же сумбурно и бестолково. Я потер виски, после чего, обнаружив на столике открытую бутылку с минералкой, залпом опустошил ее почти до дна, а остатки выплеснул себе на макушку.

Вот так-то лучше! «Соображалка» хоть медленно, но заскрипела колесами в нужном направлении…

Итак, на дворе примерно семь – семь тридцать утра, мы по неизвестной причине стоим посреди леса и неизвестно когда отправимся дальше.

Хорошие новости: я выжил и до сих пор не арестован. Мне пришлось выпустить в драке треть пистолетного магазина, и за ночь меня не пришел проведать даже сопровождающий поезд наряд милиции. Очень странно.

Также странно то, что Тюнер и Кадило до сих пор не вернулись из ресторана. Вряд ли это заведение работало круглосуточно, и моих напарников непременно выдворили бы оттуда перед закрытием. То есть где-то около полуночи или, в крайнем случае, в полпервого ночи. Но если бы напарники вернулись, они непременно привели бы меня в сознание и стали выяснять, что тут стряслось и откуда у нас в купе взялся труп.

Труп! А вот это уже плохие новости. Даже учитывая, что мои выстрелы чудом не перебудили проводника и соседей, тело Рипа не оставляло никакой надежды на то, что мы выпутаемся из этой передряги чистенькими.

А может, напарники отсутствуют потому, что решили избавиться от трупа? Ну да, разумеется! И для этого Тюнер и Кадило даже попросили машиниста задержать поезд и подождать полчасика, пока они зароют мертвеца в ближайшем лесочке! И не думал я раньше, Глеб Матвеевич, что ты – форменный идиот!..

Боль в отдавленной шее и отбитой спине причиняла неудобство, и я с большим трудом обернулся, дабы убедиться, что тело все еще находится на пороге туалетной кабинки. Я ничуть не сомневался, что оно там. Получить три пули в упор и выжить Рип мог, если только у него под пальто был надет хороший бронежилет. И вдобавок имелось везение.

Тело в купе отсутствовало. Совладав с головокружением, я добрел до туалета и убедился, что агонизирующий враг не заполз внутрь кабинки и не окочурился там, забившись между раковиной и унитазом. Пятен крови также не наблюдалось. Разве только их смыла вода, что почему-то все еще бежала из простреленной трубы и утекала через сливное отверстие в полу. Но так или иначе кровавые следы на пороге туалета все равно бы остались. Однако их не было, что подтвердило версию о надетом на врага бронежилете.

Мне заметно полегчало: проблема избавления от крупногабаритной улики отпала. Хотя не исключено, что лучше бы Рип все-таки умер. Сталкиваться с ним снова мне вовсе не хотелось.

Значит, удрал, счастливчик! Но тогда почему он оставил меня в живых и не забрал с собой армиллу? Ведь я лежал на полу, абсолютно беспомощный, а ключ от багажной ячейки находился у меня в кармане рубашки. Он и сейчас там, а ячейка по-прежнему заперта. Кто-то прибежал на шум и спугнул Рипа? Но почему свидетель не вызвал милицию и не привел меня в чувство?..

Короче, с чего начал раздумья, к тому и вернулся… Сплошные загадки, и, чтобы их разгадать, придется волей-неволей высунуть нос наружу. А там будь что будет: или арестуют, или устроят скандал по поводу ночного дебоша, выломанной туалетной двери и пробитых водопроводных труб. Хотя еще неизвестно, кто здесь должен затевать скандал. Интересно будет послушать оправдания дяди Пантелея насчет того, почему это среди ночи по его вагону свободно разгуливают вымогатели и убийцы. А если бы Рип явился не ко мне – человеку, готовому к визиту непрошенных гостей, – а решил покуситься на честь благородной дамы из соседнего купе? И почтенный возраст не помог бы Иванычу – отвечал бы за халатное несение службы по всей строгости.

Я извлек из камеры кейс и на всякий случай проверил, на месте ли армилла, после чего запрятал драгоценный груз обратно, нацепил кобуру, пиджак и вышел в коридор. Накинься на меня сейчас милицейский наряд, я бы ничуть не удивился, ибо это не противоречило бы здравому смыслу. А вот гнетущая тишина, что царила в вагоне, вызывала предчувствие чего-то скверного и даже мистического. Но за минувшие сутки я успел свыкнуться со всякой чертовщиной и начал относиться к ней так же нормально, как к атмосферным осадкам. Я считал себя трезвомыслящим человеком и, столкнувшись пару раз с тем, что не поддавалось логическому анализу, признал за мистикой право на существование. Лучше было заранее сделать это, чем с пеной у рта отрицать «очевидное невероятное» до тех пор, пока оно, грубо говоря, не сядет мне на голову.

Впрочем, зловещая тишина продлилась недолго. Едва я выглянул в коридорное окно и убедился, что вижу в нем практически зеркальное отражение уже знакомого пейзажа, как снаружи до меня долетели возмущенные крики. А точнее, забористый многоэтажный мат – такой, которым русский человек при желании может выразить любые чувства, от восторга и удивления до ненависти и разочарования. В данном случае, судя по тону крикуна, его обуревали одновременно недоумение и гнев. Чем они вызваны, я пока не знал – чересчур сумбурен был доносившийся из соседнего вагона речевой поток. Но я полагал, что всему виной служит незапланированная остановка поезда, а не произошедшая ночью в спальном вагоне стрельба.

– Это что за шутки?! Да как же, мать его, такое может быть?! А если бы мне руку оттяпало нахрен?! Или вообще пополам перерезало!.. А куда поезд-то подевался?! Они там что, просто взяли да уехали?! И не заметили, что случилось?!

Иных приличных и связных реплик в шквале непечатной брани я не разобрал. Судя по всему, произошла какая-то авария, а этот возмущенный гражданин в ней едва не пострадал. Но что бы там ни стряслось, его крики наконец-то оживили наш вагон, странные пассажиры и проводник которого проигнорировали давеча мордобой и стрельбу, но на отборную матерщину отреагировали довольно-таки живо.

Однако, как выяснилось, никакой странности здесь не было. Просто до этого я пытался глядеть на ситуацию здраво, а она оказалась начисто лишена логики…

Первым передо мной нарисовался разозленный дядя Пантелей. Выглянув в коридор и заметив меня, проводник тут же решительной походкой направился в моем направлении. Он просто кипел от возмущения, но уподобляться крикуну, что блажил где-то под окнами, интеллигентный Иваныч не стал.

– Вы что себе позволяете, молодые люди? – уперев руки в боки, осведомился дядя Пантелей. Очи его сверкали таким негодованием, что, казалось, начни я пререкаться, и проводник сразу же отвесит мне пощечину. – Что это за пьяный дебош в общественном месте! Кто из вас стрелял? А ну сознавайтесь, а иначе милицию вызову! И не вздумайте отпираться – я отлично знаю, что вы за публика!

Вряд ли, конечно, он знал, на кого мы работаем, но догадаться о нашей профессии по замашкам моих товарищей Иваныч мог. И хоть в последние годы под чутким присмотром Лингвиста Тюнер и Кадило избавились от многих вызывающих манер, что были свойственны малолетней шпане, нежели серьезным взрослым людям, в речи напарников то и дело проскакивали прежние жаргонные словечки. Ничего не попишешь, наследие бурной молодости. Такое же, как переломанные носы, шрамы на кулаках и сотрясенные – благо хоть не окончательно – мозги.

– Это я стрелял, дядя Пантелей, – сознался я, не видя смысла отрицать очевидное. – Какой-то человек напал на меня ночью, когда я спал. Мне пришлось защищаться, но никто не пострадал, так что успокойтесь. Не надо никакой милиции. Не волнуйтесь, мы возместим вам весь ущерб.

Проводник недоверчиво прищурился, заглянул в купе, после чего с откровенной издевкой поинтересовался:

– Ну и куда подевался этот ваш злодей?

– Сбежал, пока я валялся без сознания, – ответил я. – Он двинул меня чем-то по темечку, и я отрубился. А когда очнулся, этот бандюга уже исчез.

– И у вас хватает наглости врать мне прямо в глаза! – укоризненно покачал головой Пантелей Иваныч. – Как же так ваш злодей умудрился прошмыгнуть незаметно мимо меня? Я лично запер четверть часа назад тамбурные двери!

– Четверть часа назад? Ха! – победоносно усмехнулся я. – Ваши двери стояли нараспашку всю ночь, а теперь вы удивляетесь, куда подевался человек, с которым мы дрались! Ну вы даете, Пантелей Иванович! У вас что, так заведено – запирать тамбур только перед рассветом, чтобы ночью по вагону шастали все, кому не лень?

– Что значит «перед рассветом»?! Да вы своем уме? – От негодования дядю Пантелея аж затрясло. – Я еще не выяснял, что за светопреставление творится на улице и почему мы стоим, но сейчас, смею вам доложить, только двадцать минут двенадцатого! Вы устроили драку каких-то пять минут назад! С кем – понятия не имею. Возможно, у вас белая горячка и вы учинили погром в одиночку, а потом и вовсе утратили чувство реальности!.. Вы правы: милицию мы вызывать не будем. Вызовем-ка лучше врача!..

В то время, пока мы препирались, в вагонном коридоре один за другим появлялись любопытные пассажиры. Было их немного – помимо меня, всего трое. Оно и понятно: на этом, не слишком протяженном железнодорожном направлении многие путешественники предпочитали экономить и ездить в простых купейных вагонах. Такой «спальник», как наш, имелся в составе поезда всего один и был прицеплен в самом хвосте поезда. Словно бы в наказание за нашу гордыню и нежелание хотя бы ненадолго уравнять себя в правах с остальными, не столь привередливыми гражданами.

Первой покинула купе та самая благородная дама, для которой кульминация нашей с Рипом разборки должна была стать сущим кошмаром. Попробуй тут засни, когда по соседству гремит война! Но, на мое удивление, дама выглядела совершенно спокойной. Невысокая – на голову ниже меня, – одетая в расшитый драконами китайский халат, женщина моих лет. На вид вполне себе ничего: ладная фигурка, тонкая талия, миловидное лицо, в котором присутствовали едва уловимые восточные черты; стянутые в пучок черные волосы до плеч; ухоженная загорелая кожа, большие карие глаза… Правда, взор чересчур надменен и колюч, ну да ведь у каждого из нас есть недостатки. Неудивительно, что дядя Пантелей дал моей соседке такую высокую оценку: люди голубых кровей различают друг друга с первого взгляда; как говорится, рыбак рыбака видит издалека… В руке у пассажирки была пачка дорогих сигарет и зажигалка. Видимо, дамочка проснулась и собралась закурить – в ее купе, как и в нашем, это дозволялось. Но когда она расслышала, как в коридоре проводник распекает дебошира-соседа, не вытерпела и решила присутствовать при свершении правосудия. А не исключено, что и выступить на стороне Пантелея Ивановича.

Следом за ледышкой-брюнеткой в коридоре появился нескладный парень лет двадцати. Худосочный, в левом ухе и ноздре по серьге, во рту жвачка, волосы выкрашены в вызывающий зеленый цвет. Наряд парня состоял из кичливой оранжевой толстовки, коротких – чуть ниже колен – модных спортивных штанов и кед. Во времена моей молодости о таких типах было принято говорить: неформал. Как называли эту категорию молодежи сегодня, я понятия не имел, но по привычке продолжал питать к неформалам неприязнь. Конечно, не такую непримиримую, как пятнадцать лет назад. Сегодня я уже не считал подобную публику сорняками, которые надо изводить под корень, а относился к ней терпимо. В смысле, просто не замечал этих людей, как бы те ни изощрялись, пытаясь обратить на себя внимание окружающих.

Последней на шум вышла высокая, похожая на фотомодель, девица. Для ее характеристики достаточно было всего одного слова: куколка. Длинноногая, голубоглазая блондинка, чья внешность – бесценный дар природы и одновременно – объект жестокой зависти обделенных этим даром подруг. Такие красотки никогда не затеряются в толпе и способны устроить себе жизнь, почти не прилагая к этому усилий; хватило бы житейского опыта выбрать себе достойного кавалера, а уж кандидатур на это место всегда найдется предостаточно. Девица носила коротенькую юбочку и черную, выше пупка, маечку с блестками. Выглядела белокурая пассажирка чуть постарше своего «зеленовласого» соседа, но гораздо моложе благородной дамы. В этом цветущем возрасте девушки либо еще только заканчивают институты, либо уже вовсю делают себе карьеру в каком-нибудь модельном агентстве. Или же, при чрезмерно неуемной жажде красивой жизни, вкушают ее сладкие плоды из рук богатого спонсора. Впрочем, как сказал однажды поэт: все работы хороши, выбирай на вкус…

Девица хлопала спросонок длинными ресницами и недоуменно посматривала то на нас с проводником, то в окно, то на парня. А он при появлении в коридоре своей эффектной соседки тут же ошалел и, кажется, вообще забыл о том, что здесь творится (причина ошалеть у него и впрямь была, но выяснилась она немного погодя). Дама в халате смерила молодежь равнодушным взглядом, после чего прислонилась спиной к купейной двери, извлекла из пачки сигарету и демонстративно закурила. Прямо перед носом у брюнетки висело предупреждение не курить, но она его в упор не замечала.

Как оказалось, зря не замечала. Дядя Пантелей хоть и был занят со мной «разбором полетов», но пребывал начеку и живо засек нарушение правил противопожарной безопасности.

– Прошу прощения, но не могли бы вы погасить сигарету? Или же идите докурите ее у себя в купе, – вежливо обратился к даме Пантелей Иваныч, едва до его чутких ноздрей долетел табачный дым.

– Да бросьте, господин хороший! – с вызовом заявила брюнетка. Она вышла к нам с явным намерением поскандалить, однако, вопреки моим прогнозам, поддерживать дядю Пантелея дамочка отнюдь не собиралась. – Я здесь по вашей милости только что чуть не нарвалась на пулю, а вы еще смеете меня в чем-то упрекать?

Аргумент был действительно железобетонный. Дядя Пантелей не нашел, чем на него возразить, лишь виновато покряхтел и отвел взгляд. Дама с победоносной ухмылкой затянулась и издевательски выдохнула в нашу сторону очередное облако сизого дыма. Похоже, эта самоуверенная особа умела побеждать в спорах. А вот мне крыть предъявленные обвинения было нечем. Как только проводник огорошил меня известием, что, несмотря на все признаки рассвета, на дворе нет еще и полуночи, я вконец запутался. Прояснилась лишь одна тайна: почему мои напарники до сих пор не вернулись из ресторана. Остальные же загадки не только не приблизились к ответам, а отдалились от них еще дальше.

– Если сейчас ночь, то почему на улице так светло? – подала голос блондинка. Вопрос был очень актуальный и для меня, и для всех присутствующих. – И что от нас хочет вон тот военный?

Все, в том числе и мы с дядей Пантелеем, посмотрели в окна. Перед вагоном метался, размахивал руками и продолжал кричать тот самый человек, брань которого я расслышал, едва покинул купе. Он и впрямь был военным и носил камуфлированную полевую форму без головного убора. Выправка крикуна также бросалась в глаза, хотя гренадерской статью он не блистал. Низкорослый, плешивый мужичок лет за сорок, с помятой физиономией определенно любил выпить, но фигура его была подтянутой и сбитой. Что он хотел от нас, тоже было в принципе понятно. Завидев, что пассажиры «привилегированного» вагона обратили-таки на него взоры, военный начал рьяно выманивать нас наружу, все время указывая куда-то в начало поезда.

– Какой экспрессивный тип! – фыркнула брюнетка. – Кто-нибудь, спросите, чего ему неймется. Может, там впереди пожар или еще какая авария, а мы тут ни сном ни духом.

– Сейчас выясним, – с готовностью откликнулся Пантелей Иваныч и, одарив меня недвусмысленным взглядом, в котором явственно читалось, что наша беседа еще не окончена, зашагал к переднему выходу из вагона. Заметив, куда направился проводник, военный перестал жестикулировать и поспешил в том же направлении.

– Прошу прощения за беспокойство. Надеюсь, вы не пострадали? – извинился я перед брюнеткой. Сказать по правде, делать это мне совершенно не хотелось. Но я подумал, что, проявив учтивость, смогу убедить соседей в том, что диагноз «белая горячка» был вынесен мне Иванычем несправедливо.

– Закусывать надо, когда пьете! – огрызнулась благородная дама. – И кто вам только разрешение на оружие выдал?

Я бы мог показать этой стерве медицинскую справку о том, что моя психика в полном порядке, но вопрос был задан риторический и к ответу не обязывал. К тому же не успел я вымолвить в свое оправдание и слова, как брюнетка гордо повернулась ко мне спиной и удалилась к себе в апартаменты.

Я покосился на молодежь: ну, эти-то вряд ли дождутся от меня извинений… Впрочем, молодежи они и не требовались. Куколка, прикусив губку, продолжала топтаться у окна и растерянно смотрела на рассветное небо. Неформал пристроился рядом с соседкой и делал вид, что пялится туда же. На самом деле он явно собирался завести с блондинкой разговор, но пока робел.

Вот вам лишнее доказательство того, каким в действительности местом думают молодые люди этого возраста. Вокруг такое творится, что впору с ума сойти, а зеленовласому все до фонаря. Юноша озабочен тем, как произвести впечатление на сексапильную спутницу. А то, что рассвет сегодня наступил на семь часов раньше, для парня не новость. И впрямь, эка невидаль – природный катаклизм! Расскажешь кому – обсмеют или начнут допытываться, где такую шикарную «травку» можно достать, от которой даже солнце по ночам мерещится. Но вот когда приятели узнают, что твоя подружка – настоящая фотомодель, это вызовет у них лишь уважение и зависть. А что еще нужно для счастья, когда тебе всего двадцать лет?..

Мне не хотелось возвращаться в раскуроченное купе и дожидаться, пока проводник разузнает обстановку и введет нас в курс дела. Заперев купейную дверь, я решил сходить проветриться и заодно разыскать Тюнера и Кадило, чтобы рассказать им о случившемся. Я вышел в тамбур, спустился по лесенке на землю, осмотрелся…

И обомлел!

Чудеса и не думали заканчиваться. Наоборот, теперь они начали обретать воистину чудовищный размах…

Полная клиника – так охарактеризовал накануне Тюнер проделки таинственной армиллы Подвольского. Мой напарник ошибался: в тот раз мы пережили лишь обычную «диспансеризацию». Клиника наступила сейчас, когда перед моими глазами предстала картина, что могла бы с легкостью вписаться в полотно любого сюрреалиста. Увиденное потрясло меня настолько, что я в ужасе попятился и чуть не запнулся о сидевшего на склоне холма дядю Пантелея. Крикун-военный тоже был здесь. Он устроился на кочке рядом с проводником и теперь угрюмо помалкивал.

Первое, на что я обратил внимание: наш вагон стоял на рельсах один-одинешенек, а поезда и след простыл. И не было бы в этом ничего странного, если бы мы просто отцепились от состава и торчали посреди леса позабыты-позаброшены. Ужас нашего положения крылся в другом. В действительности на путях находилась одна целая и примерно одна десятая вагона. Тот вагон, к которому был прицеплен наш, был распилен поперек с аккуратностью, недоступной даже высокопрофессиональным резчикам металла. По крайней мере, я сильно сомневался, что вижу перед собой результат деяния человеческих рук. Распластать многотонную махину с такой скоростью, да еще на ходу, не сумел бы и сверхмощный лазер.

Только здесь постарался явно не он. Край разрезанного вагона выглядел так, что казалось, будто никакой резки и вовсе не было. Любой металлорежущий инструмент оставляет после себя на материале характерный след: автоген – застывшие потеки металла, абразивный диск – шершавости и заусеницы, фреза – множество опилок, а зубило – деформированную рваную кромку. То устройство, что оттяпало хвост нашего поезда, не оставило за собой вообще никаких «улик». Складывалось впечатление, что вагоны вышли в таком ужасном виде прямиком с завода, где шлифовальщики тщательно обработали линию поперечного среза, доведя ее до идеально гладкого состояния.

Все признаки указывали на то, что распиловка проводилась уже после того, как поезд остановился. Разрез проходил не только через сам вагон, но и по его задней колесной паре и даже рельсам. Колеса на одной из осей были разделены на две неравные доли, словно монеты – слесарными клещами. Случись такое на ходу, поезд непременно сошел бы с рельсов и последствия катастрофы были бы на порядок страшнее.

Отрезанных сегментов колес поблизости не наблюдалось – видимо, они исчезли вместе с поездом. Но куда исчез он? А главное, почему и каким образом? Неужели поезд тащил за собой волоком разрезанный вагон? Раз так, значит, машинист был в курсе катастрофы, что случилась в хвосте состава, и тем не менее предпочел скрыться! Вот уж не думал, что на железной дороге – оплоте не менее железной дисциплины! – могут работать такие мерзавцы!

Но самое сильное потрясение ожидало меня после того, как я вдоволь наужасался видом разрезанного вагона и заметил, что исчез не только наш поезд, но и в придачу к нему железная дорога! Под нашим вагоном и прицепленным к нему «огрызком» путь был в полном порядке. Рельсы лежали на щебневой насыпи, в две колеи, одна из которых была пустой. Рядом с вагоном возвышалась мачта электромагистрали и торчал какой-то знак. Однако спереди и сзади – точно на уровне среза и чуть поодаль от тыльной части нашего вагона – пути обрывались и пропадали. Причем вместе с насыпью и столбами.

Длинные обрывки проводов свисали до земли с единственной уцелевшей мачты, поскольку ее соседки как в воду канули. Я прикинул на глаз: если вытянуть эти обрывки в длину, они закончатся аккурат там, где обрывалась насыпь. Наш раскуроченный ущербный мини-состав будто водрузили на постамент – такой, на которые сегодня железнодорожники ставят в качестве памятников отслужившие свой срок легендарные паровозы. Наш «монумент» неизвестно чему был установлен в неизвестном месте неизвестно кем. А мы, помимо своей воли, стали неотъемлемой частью этой сюрреалистической композиции. Такие вот умопомрачительные дела.

Чудеса чудесами, но даже им при желании можно было подыскать разумное объяснение. Например, обвинить во всем сумасшедшего вымогателя Рипа, поскольку в его причастности к этому инциденту я был уверен почти наверняка. Предположим, Рип являлся представителем внеземной цивилизации и решил разыграть со мной и моими спутниками этакую глобальную шутку в духе «Секретных материалов», со светопреставлением и прочими инопланетными фокусами. И, надо отдать должное этому шутнику, его забава удалась на славу. Более грандиозного иллюзионного шоу я до сей поры и правда не видел.

– Охренеть! – коротко и емко охарактеризовал я увиденное и плюхнулся на сухую траву рядом с дядей Пантелеем и военным, который, согласно знакам отличия на погонах, носил звание прапорщика. Мы сидели рядком на склоне холма и завороженно пялились на вагон, словно мартышки-бандерлоги – на вогнавшего их в транс удава Каа.

– Верно, браток, – взбудораженным голосом поддержал меня прапорщик. Он немного пришел в себя и потому уже не матюгался через каждое слово, а пулял бранные словечки редко и исключительно по делу. – Найду того распирдяя, который это допустил, – живьем закопаю, клянусь! Но вы-то еще легко отделались, а вот мне досталось по самое не горюй! Едем мы, стало быть, с капитаном Репиным из горниловской учебки, новую партию сержантов к себе в часть везем. Все чин по чину, никакого пьянства – при исполнении как-никак. Ну, разве только с капитаном за ужином чекушечку в тихушечку выцедили и на этом баста… Сержанты – контингент смирный, дисциплине обученный; это ведь не призывники, за которыми глаз да глаз нужен. Потом я, значит, командую бойцам «отбой», а мы с Репиным решаем перед сном в картишки перекинуться. Сидим, играем, мне только-только масть поперла, и тут, как назло, желудок прихватило. Да так резко, что пришлось бросать все и бежать в сортир. Во-о-он туда…

Прапорщик указал на куцый обрезок, который остался от его некогда длинного вагона. Я уже заметил, что «демаркационная линия» проходила аккурат через туалетную кабину, поэтому дальнейшее развитие событий в рассказе бедолаги-военного предсказать было несложно.

– Оккупировал сортир, устроился, никому не мешаю, и вдруг бац! – стена с умывальником исчезает начисто! – продолжал прапорщик. – Вжик – и будто ее вовсе не было! Что за епическая сила сортир располовинила – неизвестно. Только пересрался я так, что не сиди в тот момент на толчке – стирал бы сейчас штаны в ближайшей луже. Минуту вопил, как ошалелый, чес-слово! А что было думать? Катастрофа! Поезд слетел под откос, а мы каким-то чудом на рельсах остались… – Далее последовал громоздкий и непереводимый каскад идиоматических выражений, смысл которых был, впрочем, ясен даже мне – человеку, не служившему в армии. – …Потом присмотрелся: что за чертовщина? Ни огня, ни трупов, ни обломков, ни, бляха-муха, даже рельсов! Сижу я, значит, со спущенными штанами в сортире из двух с половиной стен посреди чистого поля, вокруг тишь да благодать, а я ору дурнем почем зря! Увидит кто – сраму ведь не оберусь. Опозорится прапорщик Хриплый перед честным народом, капитаном и курсантами… Одним словом, как верно подметил браток: охренеть!.. А дальше вы все и без меня знаете… Эй, батя, тебе что, плохо?

– Есть немного, – признался Пантелей Иваныч, морщась и потирая грудь в области сердца. А затем извиняющимся тоном обратился ко мне: – Послушайте, Глеб, вы не могли бы сбегать в вагон и принести мои таблетки? Они в маленькой бутылочке, у меня в портфеле. Не ошибетесь – других лекарств там нет. Вот, держите ключи от купе.

Я с опаской взглянул на побледневшего дядю Пантелея, взял ключи и припустил к вагону. Больше всего я переживал, что у Иваныча случился инфаркт и от таблеток не будет никакого проку. Несмотря на то что мы с проводником пребывали на ножах, смерти я ему, конечно же, не желал. Он бранил меня по долгу службы и не попусту, поэтому затаивать на Иваныча злобу было глупо…

К дяде Пантелею я возвращался не один, а в компании трех сопровождающих. Не добившись от меня внятных ответов, мои новые знакомые решили прогуляться и самостоятельно разведать обстановку.

«Надо было предупредить, чтобы те из них, кто тоже сидит на таблетках, прихватили их с собой, – поздновато спохватился я, неся проводнику лекарство и бутылку с водой. – А то мало у Иваныча успокоительного, чтобы всех особо впечатлительных отпаивать…»

Пока дядя Пантелей глотал таблетки – благо за те пару минут, что я отсутствовал, ему не стало хуже, – вылезшие из злополучного вагона пассажиры сполна насытились жестокой правдой, приправленной изрядной долей острых ощущений.

Благородная дама, которая ради этой вылазки переоделась в джинсовый брючный костюмчик, уселась на землю прямо перед раскуроченным вагоном и, ошалело взирая на сортир «в разрезе», полезла ходящей ходуном рукой в карман за сигаретой.

Спустившись с подножки и увидав, что здесь творится, блондинка от неожиданности вскрикнула и, прикрыв в испуге ладонью ротик, застыла в этой позе, будто статуя. Казалось, куколка гадала, падать ей в обморок сию минуту или же подождать, пока поблизости окажется кавалер, готовый подхватить девушку на руки.

Но зеленовласому неформалу было сейчас не до ухаживаний. Наконец-то его, что называется, проняло. Он в возбуждении заходил туда-сюда возле сюрреалистических останков поезда, трогал обрезанные края вагона и периодически издавал протяжное «Ва-а-ау!» – ни дать ни взять, голодный котяра, что крутится у ног потрошащей рыбу хозяйки. После чего, обуздав-таки волнение, парень попросил у брюнетки закурить. Та чисто машинально протянула ему пачку и зажигалку, которые юноша также машинально передал обратно, как только выудил оттуда сигарету и прикурил ее. Шок для собравшейся у вагона троицы был общим и вполне естественным диагнозом.

Дядя Пантелей, поблагодарил меня за услугу, выпил таблетки и, закрыв глаза, прилег на травку дожидаться, когда ему полегчает. Бледность у него с лица потихоньку спадала, что являлось хорошим признаком. К счастью, больше никому из нас медицинская помощь не потребовалась, а иначе я даже не предполагал, что бы делал в данной ситуации. Проводник поезда, военнослужащий и бывший спортсмен – несомненно, мы были знакомы с правилами оказания первой врачебной помощи. Но для квалифицированного медицинского обслуживания наших познаний в этой области явно не хватало. Даже совместных. Глядя на остальных, я все больше приходил к выводу, что на поддержку этой троицы можно вовсе не рассчитывать – хватило бы сил позаботиться о себе, не говоря о других.

– Не могу, не могу в это поверить… – севшим голосом пробормотал дядя Пантелей, не открывая глаз. Видимо, у него попросту не было сил смотреть на это безумие. – Здесь какое-то недоразумение! Так не бывает!

– Выходит, батя, что бывает, – возразил прапорщик. Я с удовлетворением отметил, что, придя в себя, Хриплый начал глядеть на окружающий нас странный мир с тем же фатализмом, что и я. – Слышь, браток, – обратился он ко мне, – у тебя мобильник с собой?

Я достал из кармана пиджака телефон и с огорчением отметил, что прапорщик вспомнил о нем раньше меня. Выходит, это только в анекдотах прапорщики – сплошные тугодумы. В экстренных же обстоятельствах они, как выяснилось, мыслили быстро и практично.

– Я бы мог, конечно, и сам звякнуть куда следует, но мой мобильник у капитана в вагоне остался, – виновато уточнил Хриплый. – Кстати, меня Архип зовут. Архип Хриплый. А друзья Охрипычем кличут. Как видишь, отец у меня был человек с юмором.

– Глеб Свекольников, – представился я, после чего счел своим долгом представить и нашего проводника, с коим Архип, вероятно, был еще незнаком. – А его зовут Пантелей Иванович.

– Уже в курсе, – кивнул прапорщик, указав на табличку с именем и фамилией, приколотую к лацкану форменного кителя дяди Пантелея. – Эх, тяжко бате пришлось – в его-то возрасте, да в такую передрягу… Ты это… звони, не отвлекайся – Иванычу не мешало бы врачу показаться… А я пока с теми буржуями потолкую, а то они сейчас батю своими расспросами вконец доконают.

Охрипыч вовремя смекнул, какая опасность нависла над несчастным дядей Пантелеем. Троица шокированных пассажиров прекратила созерцать раскуроченный вагон и теперь направлялась к нам. Вид у каждого из «буржуев» был довольно воинственный. Им не терпелось выведать у Иваныча всю правду, какую он, по их мнению, обязан был знать.

Прапорщик самоотверженно преградил путь этой перевозбужденной компании и принял на себя тот шквал расспросов, что грозил обрушиться на пожилого проводника. Со своей задачей Хриплый отменно справился, видимо отточив мастерство агрессивной полемики при работе со строптивыми призывниками. Пока же Охрипыч защищал дядю Пантелея от разгневанных пассажиров и четко, по-армейски разъяснял им текущую обстановку, я терзал мобильный телефон. Сначала попытался дозвониться до всех известных мне служб экстренной помощи, а затем, когда выяснилось, что звонки не проходят, взялся по очереди обзванивать знакомых из адресного списка. Не забыл, само собой, и про Бурелома, поскольку его следовало непременно известить о нашей непредвиденной задержке.

Бесполезно. Сигналы уходили в никуда и обрывались без каких-либо предупреждений от оператора. Попытка наладить связь с вершины холма тоже ничего не дала. Вдобавок, поднявшись на возвышенность, я был немало озадачен развернувшейся передо мной панорамой. То, что я не засвидетельствовал восход солнца, было в принципе не удивительно – я уже догадался, что досрочный рассвет возник из-за какого-то атмосферного явления. (Откровенно фантастическую версию о причудах времени я отверг за отсутствием веских доказательств. А без них можно было фантазировать на эту тему хоть до помутнения рассудка.) Однако если с небом в целом был порядок, то увиденная мной с холма местность выглядела несколько непривычно.

Еще при выходе из вагона я заметил, что в этой местности прямо-таки по-летнему тепло. И это октябрьской ночью, в Сибири, на шестидесятой параллели! Тем не менее температура воздуха здесь держалась такой, что можно было без проблем расхаживать в одной майке, как наша очаровательная блондинка. Вероятно, воздух хорошо прогрелся из-за того, что не было ветра. Еще не опавшие сухие листья не шелестели даже на тех деревьях, что росли на вершине холма, где, по идее, ветерок должен был ощущаться всегда. После пережитого намедни удара по голове я не доверял собственному слуху и потому пригляделся к деревьям получше. Нет, мне не почудилось – листья и впрямь висели на ветках без малейшего колебания.

Да и бог с ними, с листьями, махнул я рукой (при этом у меня сложилось впечатление, что здесь отсутствовал даже не ветер, а сопротивление воздуха как таковое). Лучше объясните-ка, что за безбрежный водоем наблюдается у самого горизонта, в западном направлении (а может, и в другом – я ориентировался только по расположению вагона, который до катастрофы двигался строго на запад). Насколько я помнил географию края, ничего подобного вблизи железнодорожной ветки Горнилово – Калиногорск не было. Несколько речушек да пара небольших водохранилищ, что пересекли мы по пути в этот райцентр, выглядели попросту жалко в сравнении с замеченным мной не то крупным озером, не то маленьким морем.

Кажется, на берегу водоема располагался какой-то населенный пункт. По крайней мере, возвышение, что торчало из-за прибрежных холмов, имело правильную геометрическую форму и больше походило на здание, чем на высокую скалу. Вот и отлично, решил я. Еще неизвестно, прибудут ли спасатели, так что, в случае чего, доплетемся до города пехом. Полтора десятка километров по пересеченной местности осилит и Пантелей Иваныч, не говоря об остальных. Разве только придется тащить на себе чей-нибудь багаж… Ну уж хрен вам! За неформала не скажу – он небось будет только рад услужить блондинке, – а я в носильщики не нанимался. Пусть прапорщик этим занимается – ему в любом случае налегке путешествовать. А у меня своя поклажа имеется, которую здесь бросать никак нельзя…

– Когда прибудут спасатели? – поинтересовалась благородная дама, едва я спустился с холма. Она ничуть не сомневалась в том, что доблестные парни из МЧС в скором времени вытащит нас из этой передряги – не в дикой же сельве Амазонки мы, в конце концов, потерялись.

Пришлось огорчить брюнетку и остальных известием, что связь в этом районе – отвратительнее некуда и потому куковать нам здесь предстоит как минимум несколько часов. Конечно, при условии, что граждане пострадавшие не соизволят прогуляться до ближайшего города на своих двоих.

Немедля был готов выступить в дорогу лишь прапорщик Хриплый. Дядя Пантелей и прочие ответили на мою инициативу вмиг скисшими лицами и дружно схватились за свои мобильные телефоны в надежде, что кому-нибудь из четверых повезет больше, нежели мне. Ничего у них, понятное дело, не вышло – удача сегодня повернулась спиной ко всем нам.

Пока я отсутствовал, буржуи и прапорщик успели друг с другом перезнакомиться. Поэтому я оставался один, кто еще сохранял инкогнито для половины моих собратьев по несчастью.

– Агата Юрьевна, референт директора «Траст-Север-банка», – кратко, но с достоинством представилась благородная дама. Неужели и впрямь решила, что я буду называть ее по имени-отчеству? Экая претенциозная милочка! Помечтай, помечтай…

– Паоло… То есть Павел Тумаков. – Зеленовласый нехотя оторвал задницу от земли и протянул мне ладонь для рукопожатия. Жать ему руку не хотелось, но пришлось – надо же было как-то отбеливать свою репутацию пьяницы и дебошира. – Учусь в нашем ГИМО. Мой отец – помощник посла в Суринаме. Но это временно. Через год его обещают в Штаты перевести.

Меня такие подробности интересовали не больше, чем местонахождение того же Суринама. Но раз уж Паша счел необходимым известить меня об этом, значит, и мне следовало порадоваться за успехи главы семейства Тумаковых. Что я и сделал посредством скупой улыбки и вежливого кивка.

– Кажется, мы с вами раньше где-то встречались, – заметил я блондинке еще до того, как она назвала свое имя. Нет, я вовсе не пытался встать между ней и взявшим ее под опеку студентом. Лицо куколки и впрямь показалось мне знакомым.

– Ну вы, Глеб Матвеевич, даете! – воскликнул Паша, не дав девушке и рта раскрыть. – Конечно же, вы ее знаете! Ведь перед вами – наша знаменитая певица Ленора Фрюлинг! Звезда! У меня все ее альбомы дома на дисках есть! Что с вами? Неужели вы музыкой не интересуетесь?..

Вот оно, оказывается, в чем причина моего дежавю! Так, значит, с нами – несравненная Ленора собственной персоной, чьи афиши я видел в Горнилове всего несколько часов назад. Каюсь, а я при взгляде на куколку начал было грешным делом вспоминать наши с напарниками недавние похождения в корпоративные сауны…

– Рад знакомству, Ленора, – раскланялся я, искренне надеясь, что меня не заставят высказывать свое мнение о творчестве госпожи Фрюлинг. – Как прошли гастроли?

– Спасибо, хорошо. Только я не Ленора, а Лена… Лена Веснушкина, – метнув недовольный взгляд в почитателя, поправила меня звездочка и пояснила: – Этот псевдоним мне имиджмейкеры дали. Сказать по правде, я его терпеть не могу. Буду признательна, если вы, Глеб, и остальные будете звать меня просто Лена. А то, боюсь, скоро я от этого имени совсем отвыкну.

– Не вопрос: Лена так Лена, – пожал плечами пристыженный Тумаков. – А вот мне моя кликуха всегда нравилась: Паоло Свинг. Классная, да?

– Боксер? – вежливо осведомился я.

– Не-а, – помотал головой Паша. – Я ж не дурак, чтобы давать кому-то колотить себя по башке и народ этим развлекать… Свинг – это типа тоже псевдоним. Просто мы с пацанами из института давно хотим музыкой заняться и свою «банду» сколотить. Даже название придумали: «Тротиловый эквивалент»! Хотели поначалу «Жгучими красными перцами» обозваться, но потом выяснилось, что какие-то американцы это название раньше нас застолбили. Но наше тоже ничего звучит. Паоло Свинг и группа «Тротиловый эквивалент» – круто, да?

Вопрос предназначался не мне, заскрипевшему зубами после бесцеремонного отзыва Свинга о моем любимом виде спорта, а Лене – видимо, она была просто обязана не устоять перед апломбом несостоявшегося музыканта. Но Веснушкина ничего не ответила Тумакову, лишь горестно вздохнула и потупилась. Ее и без того тяготила ситуация, в которой мы очутились, а тут еще, как назло, к Леночке поклонник навязался. Не поклонник, а сущий репей! Увы, Ленора, но такова оборотная сторона всенародной любви: стоит только заработать себе популярность, и уже нигде не будет тебе проходу от почитателей. Даже в эпицентре паранормального катаклизма.

Лингвист, Охрипыч, Фрюлинг, Свинг… Вот тебе, Паоло, и готовая банда. Осталось только двум ее членам клички придумать, и дело в шляпе. Хотя, конечно, дяде Пантелею в его возрасте обзаводиться кличкой будет несолидно, но для Агаты Юрьевны еще не поздно подобрать что-нибудь этакое. «Банкирша», например. А что, весьма емкое прозвище, которое лишь подчеркивает стервозную натуру нашей бизнесвумен и при этом ничуть не омрачает ее благородный имидж.

Мы расположились на вершине холма, словно на пикник, только что продукты не захватили. За неимением иных актуальных тем для разговора занялись обсуждением свалившейся на нас неприятности. Самыми активными в этом плане оказались студент и прапорщик. Первый – из-за бурного юношеского воображения. Второй – потому что любил почитывать на досуге фантастическую литературу, где порой описывались куда более невероятные случаи. Немного оклемавшийся дядя Пантелей, женщины и я просто слушали перебивающих друг друга «аналитиков», не споря и не соглашаясь ни с кем из них.

Я тоже мог бы рассказать довольно интересную историю про лежащую у меня в кейсе армиллу. А также о психе без лица, что явился за ней и чуть было, как однажды выразился наш многоуважаемый президент, не замочил меня в сортире. Катаклизм случился именно в тот момент, когда я прикончил Рипа – вернее, думал, что прикончил, – и вряд ли это было простым совпадением.

Но я, естественно, не выдал своей страшной тайны. Пусть фантазируют, кому сколько угодно. Пользы от этого не больше, чем от толчения воды в ступе, зато дружеское общение хорошо помогало всем нам бороться со стрессом. За себя я не переживал, однако находиться в компании паникеров мне бы не хотелось. Поэтому приходилось делать вид, что я заинтересованно внимаю рассказчикам, дабы они не прерывали свои речи и отвлекали себя и прочих от мрачных мыслей.

Ожидание протекало без каких-либо эксцессов, если, конечно, не брать во внимание то, что ночь упорно не желала возвращаться в свои права. Однообразное серо-голубое небо, на котором не маячило ни облачка, больше не светлело. Казалось, что солнце попросту застряло на подступах к горизонту, отчего суточный цикл планеты дал сбой. Поэтому, чтобы вновь отладить его, Всевышнему требовалось время на перезагрузку своего небесного суперкомпьютера. Данную версию выдвинул дока в компьютерных вопросах Паша Тумаков, и мне это его предположение понравилось больше других.

Мои часы шли без сбоев, и стрелки как-то незаметно подобрались к полвторого ночи. Спать не хотелось – попробуй-ка уснуть после такой нервотрепки! Мы периодически проверяли, не появилась ли связь, и надеялись, что спасатели непременно нас отыщут. Почему-то все были убеждены, что наш вагон зашвырнуло недалеко от железной дороги, а неизвестный водоем кажется таким огромным из-за расстояния; на самом же деле на горизонте – всего лишь один из здешних прудов.

Но спасатели не появлялись, хотя, согласно нашей теории, их вертолеты уже должны были вовсю барражировать над окрестностями. Мы не сомневались, что рано или поздно нас найдут и вытащат отсюда, но все равно ожидание в полной безвестности утомляло и вызывало мерзкое чувство тревоги.

Поэтому, когда до наших ушей наконец-то долетели отзвуки какой-то деятельности, мы встрепенулись и, как по команде, поднялись на ноги. После чего стали озираться в поисках источника этого долгожданного шума.

– Ну наконец-то! – облегченно выдохнула Банкирша, отряхивая с джинсов сухие травинки. – Наверное, подключили к поискам спутник, а может, наши телефоны запеленговали. Сегодня спасатели это умеют – как-никак не в Советском Союзе живем.

– Давайте не будем трогать Советский Союз, – попросил дядя Пантелей. Он тоже был обрадован сигналам идущей к нам помощи, а возмущался лишь для проформы, как поступило бы на его месте большинство пожилых людей, кому довелось почти всю жизнь прожить при советской власти. – При всех недостатках социалистического строя это было неплохое время. По крайней мере, поезда в те годы на полном ходу по частям не исчезали.

Агата не стала дискутировать с Иванычем, поскольку затронутая ими тема была совершенно неуместна. Все мы дружно обратили взоры на восток, или, если уж быть точным, то в противоположном городу направлении. Звук приближался именно оттуда. На что конкретно он походил, сказать было сложно. Но мы, обнадеженные переменами, слышали в этом шуме гул автомобильных двигателей. Не вертолетов – иначе мы уже давно рассмотрели бы их в небе, – но лично для меня особой разницы не было. Я бы не возражал хоть полдня протрястись в кузове грузовика, лишь бы поскорее убраться из этого проклятого места.

– Что-то здесь не так, – помотал головой прапорщик. – Автомобили не могут двигаться по пересеченной местности с одной скоростью. А эти прут как по автостраде, без малейшего усилия.

– Возможно, тут и впрямь есть поблизости шоссе, – предположил я. – Просто его не видно с нашего холма.

– Может быть, браток, – с неохотой согласился Охрипыч. – Только мне все равно как-то не по себе.

– Перестаньте, Архип Семенович, – возмутился студент. – Разве не видите: вы пугаете девушку!

И кивнул на Лену, на лице которой и впрямь было написано нешуточное волнение. Веснушкина стояла, зябко обхватив себя за плечи, и дрожала, но явно не от холода. Вид у нее при этом был настолько беззащитный, что мне невольно захотелось обнять и утешить бедную девушку. Того же самого, несомненно, хотелось и Паше. Но он до сих пор так и не сумел перебороть смущение перед знаменитостью краевого масштаба.

– Помолчи, студент, – одернул Охрипыч заботливого Свинга. – Ты уже достаточно сегодня наговорился. Понадобишься – спрошу.

– Что вас беспокоит, Архип? – негромко полюбопытствовал дядя Пантелей, приблизившись к прапорщику. Проводнику тоже не хотелось лишний раз пугать женщин, ведь подозрения Охрипыча могли запросто оказаться ложными.

– Это не моторы, батя, – также вполголоса ответил Иванычу военный. – Уж поверь, я на своем веку в армейских автоколоннах помотался не меньше, чем ты – в поездах. Гул ровный, как у трансформатора, вот только трудно мне представить трансформатор таких габаритов. Да вдобавок движущийся…

Я тоже мысленно согласился с прапорщиком: чем громче становился звук, тем меньше он походил на рев грузовиков. Как, впрочем, и на трансформаторный гул. На мой взгляд, эти звуковые колебания производило вообще не механическое устройство. А что именно, я даже представить себе не мог.

В неотвратимо накатывающем на нас шуме можно было при желании расслышать урчание сытого льва, рокот камнепада, вялые раскаты грома, буйство далекого лесного пожара и еще много чего, схожего по тембру. Но более верным определением я бы назвал сочетание всех этих звуков в едином потоке. Слушая его, я мог с легкостью вообразить все, что угодно, но источник шума все равно оставался для меня загадкой.

Однако долго томиться в неведении нам не пришлось. Миновала почти минута, как Охрипыч высказал проводнику свои сомнения, и горизонт на востоке вдруг подернулся полупрозрачным маревом. Аналогичный эффект возникает в жару над землей или любой другой нагретой поверхностью. С той лишь разницей, что увиденое нами марево являлось более плотным и достигало небес. Это была мутная пелена, что целиком состояла из движущихся разводов, как густой сахарный сироп при размешивании. Пелена надвигалась на нас похожим на дождевой фронтом и до неузнаваемости искажала все, что попадалось ей на пути: холмы, деревья и даже небо, однотонный цвет которого вроде бы нельзя было исказить ничем.

Одно дело – смотреть в кинотеатре, как огромное цунами смывает в океан прибрежный мегаполис, и совсем иное – когда подобная водяная гора летит наяву со скоростью реактивного самолета прямо на тебя. С учетом того, что до ближайшего океана отсюда – пара тысяч километров. А может, гора была вовсе и не водяная, но для нас в тот момент это не имело принципиального значения. Рокочущее марево стремительно приближалось, а мы стояли на холме с открытыми ртами и ватными ногами, понятия не имея, какая участь нас ждет.

– Ложись! – зычно скомандовал прапорщик. Вряд ли он не осознавал, что все это без толку. Но наша буржуйская компания исполнила приказ, наверное, не хуже тех вышколенных сержантов, каких Охрипыч вез из учебки. Замешкалась только Леночка, но ее верный паладин Тумаков не растерялся. Бросившись на объект своих воздыханий, Свинг повалил Веснушкину на траву и отважно накрыл девушку собственным телом.

А в следующее мгновение дрожащее марево накрыло округу и всех нас…

…И ничего катастрофического не произошло. Я ожидал сокрушительного удара, который отправил бы меня в долгое путешествие по воле стихии, но она не сдвинула нас и на миллиметр. Инстинктивно задержав дыхание, я не стал зажмуривать глаза, хотя мое любопытство выглядело довольно безрассудным. В полупрозрачном мареве было сложно рассмотреть даже кончик собственного носа. Поэтому я только на ощупь определил, что в пучине непонятной субстанции не шелохнется ни одна травинка и вообще не происходит никакого движения.

Все могло быть не так уж и плохо, если бы не давящая на уши низкочастотная вибрация и резкий холод, что пробрал до костей мое разморенное теплом тело. Не беспокой меня эти две неприятности, я мог бы проваляться в объятьях стихии-миража сколь угодно долго. Попробовав вздохнуть, я с облегчением обнаружил, что делаю это легко, как и прежде. И мороз мне нисколько не мешал. Это был тот самый мороз, что я пережил в поезде после драки с Рипом. Холод не щипал кожу и не обжигал легкие. Он как будто зарождался внутри меня и неудержимо рвался наружу, заставляя тело дрожать и корчиться в судорогах. Не то чтобы муки были непереносимые, но продлись такая пытка пару-тройку часов, да еще вкупе с давящим на психику звуком, я бы, пожалуй, рехнулся.

К счастью, все завершилось довольно скоро – в пределах каких-то пяти-шести минут. Едва призрачная лавина схлынула, моя окоченелая спина тут же почувствовала прежнее тепло, которому я обрадовался больше, чем Моисей – манне небесной. Судя по скрюченным страдальческим позам товарищей, им также пришлось несладко. Наши зубы клацали так, что запиши мы их совместный стук на пленку да проиграй на полной громкости, получился бы концерт не хуже традиционных японских барабанов тайко.

Разговаривать в таком продрогшем состоянии было попросту невозможно, и мы поднялись на ноги в угрюмом молчании. Все, кроме Охрипыча. Он тут же принялся за согревающую физзарядку и взялся агитировать остальных поддержать его почин. Все отказались, поскольку были слишком подавлены, чтобы бодро размахивать конечностями под счет заводилы-прапорщика. Дядя Пантелей выглядел вконец измученным, но за сердце не хватался – видимо, начинал потихоньку перебираться в нашу с Хриплым фракцию фаталистов. Банкирша Агата потянулась за очередной сигаретой, но так и не смогла ухватить ее закостеневшими от холода пальцами.

Последним с земли поднялся Паша. Делал он это с большой неохотой, поскольку был готов и дальше согревать Леночку столько, сколько потребуется. Однако Веснушкина мягко, но настойчиво отстранилась от кавалера, в объятьях которого она и без того провела непозволительно долгое для общения с рядовым поклонником время. Хотя самоотверженное поведение Паши перед лицом грозной стихии слегка изменило мое мнение о Свинге в лучшую сторону. Зеленовласый казался мне теперь не обычным ублюдком, а храбрым ублюдком – фантастический прогресс для неформала в глазах бывшего гопника, сиречь меня.

Просто чудо, что после пережитого нами второго катаклизма все обошлось без криков и истерик. Видимо, всему виной был холод, изрядно притупивший наши чувства и эмоции. Поэтому, когда мы мало-помалу оттаяли, адреналин у нас в крови уже успел перебродить.

На первый взгляд все вроде бы осталось по-прежнему: мы расселись на траве и начали обсуждать произошедшее. Но наше внешнее спокойствие было очень зыбким. В действительности мы ощущали себя подобно парашютистам, которым довелось приземлиться с нераскрывшимися парашютами и при этом не получить ни единой царапины. Мы как ни в чем не бывало продолжали беседу и даже шутили, но в душе каждого из нас образовался серьезный надлом. Каковы будут его последствия и когда они проявятся, этого нам было знать уже не дано…

Не сговариваясь, все единодушно принялись называть пронесшуюся по округе полупрозрачную стихию «волной». («Епическая волна охеренной высоты» – так более конкретно охарактеризовал это явление Хриплый, большой поклонник Жюля Верна и Герберта Уэллса. Полагаю, узри Охрипыч наяву марсианский треножник, тот заработал бы от прапорщика адекватное определение.) Едва слово «волна» было произнесено, как мне тут же закрались на ум смутные ассоциации. Я припомнил, что буквально накануне кто-то уже заикался при мне о неких вредоносных волнах. Но слышал я о них не от Тюнера и Кадила, однозначно. Подвольский? Тоже маловероятно…

Наморщив лоб, я начал по крупицам восстанавливать в памяти события вчерашнего дня и достиг-таки нужного результата. Рип! Вот кто упоминал вчера про волну, протирая мне уши своими бреднями о Концепторах и Людях При Деле. Помнится, Рип страшно боялся исчезновения некой Проекции, из-за чего неминуемо возникнет волна, а она, в свою очередь, обрушится на какой-то Рефлектор. За что растяпу Рипа якобы накажут и отправят на зону, название которой я вспомнить уже не мог.

Опять случайное совпадение? Сомнительно, а особенно после того, как я пережил за истекшие двенадцать часов столько чертовщины, что ее с лихвой хватило бы на докторскую диссертацию любому исследователю паранормальных явлений. А вдруг безликий псих действительно говорил правду и мы с напарниками по незнанию вмешались в планы агентов внеземной цивилизации? Разве то, что теперь творится вокруг нас – а конкретно похищенной армиллы, – не служит тому прямым доказательством? Наверное, надо было все-таки послушаться Рипа и во избежание трагических последствий отдать ему армиллу. Но какой идиот поверил бы без доказательств словам уродливого горбуна? Что ж, извольте: вот они, ваши доказательства! Причем такие, которые вынудят даже закоренелого скептика уверовать в сверхъестественное…

Да, давненько Лингвист не попадал в столь серьезный переплет. И прельстились мы, три кретина, на эту проклятую армиллу! Брали бы драгоценности и проваливали подобру-поздорову. Столько раз твердили клиентам, что жадность фраеров губит, и даже не подозревали, что в один прекрасный день сами окажемся в этой незавидной роли. Как ни крути, а придется вернуть добычу ее законным владельцам при следующей встрече с ними. А куда деваться? Плохо то, что тогда на мне повиснет две трети долга Подвольского, а второй раз к нему за деньгами уже не попрешься. И не из-за опасения конфликта со внеземной «крышей» Адама. Ведь я лично заявил ему напоследок: теперь ты в расчете с «Алмазной Бригантиной». Нарушать данное мной слово я не намеревался, тем паче что Подвольский не раз предупредил меня о последствиях нашего поступка. Не поверил я Адаму Адамычу, а зря…

Ладно, расплачусь, я тоже парень не бедный. Не рассыплюсь, похожу годик без машины, пока на новую не заработаю. С деньгами надо расставаться легко – не этому ли принципу научил меня в свое время Бурелом? Сейчас моя первоочередная задача – выбраться отсюда, а проблему с армиллой как-нибудь утрясем. Если, конечно, еще не поздно все исправить…

Глава 4

– Шире шаг, товарищи буржуи! А ну подтянись! Или вы собираетесь целую неделю до города плестись? – то и дело подгонял прапорщик Хриплый арьергард нашей группы. Тихоходами являлись дядя Пантелей, певица Фрюлинг-Веснушкина и, как ни парадоксально, самый молодой участник марш-броска Паша Тумаков.

При всем своем молодецком гоноре зеленовласый студент оказался не слишком выносливым парнем. К тому же, как я и предсказывал, ему пришлось вдобавок к своему багажу буксировать за собой громоздкий дорожный чемодан Леночки, маленькие колесики которого не предназначались для качения по бездорожью. Как сообщила нам Веснушкина, вся ее труппа уехала из Горнилова на автобусах, но сама Леночка предпочла путешествовать поездом – на единственном транспорте, где чувствительную звезду не укачивало и где она могла нормально выспаться. Нам оставалось только посочувствовать ей в том, что сегодня вместо человеческого отдыха певице пришлось участвовать в малоприятной прогулке по пересеченной местности.

Я ожидал, что из-за пристрастия Банкирши к курению она тоже вскоре угодит в число аутсайдеров. Однако дамочка оказалась вовсе не изнеженной кралей. Она умудрялась не только шагать в ногу со мной и Охрипычем, но еще и смолить прямо на ходу. Из вещей у Агаты была лишь небольшая спортивная сумка, в которой Банкирша везла из Горнилова гостинцы от живущих там родителей – с ее слов, она регулярно навещала маму и папу раз в месяц. А я-то был убежден, что Агата – чистокровная уроженка краевой столицы! Да, редко встретишь женщину, что умела бы так ловко скрывать свое провинциальное происхождение.

Отрадно было видеть, что меня к буржуям Охрипыч не причислял. Поначалу я думал, что, обращаясь ко мне «браток», Хриплый тем самым иронизирует насчет моего дорогого цивильного костюма и бритого затылка; по глубоко укоренившемуся в народе мнению, то были характерные признаки принадлежности человека к криминальной среде. Но вскоре я уяснил, что в действительности простоватый прапорщик не вкладывает в определение «браток» никакого негативного смысла. Наоборот, в устах Охрипыча это слово звучало весьма уважительно и по-дружески. В тех кругах, где мне приходилось вращаться, его уже давно вытеснило беспардонное и похожее на плевок сквозь зубы «братан».

Мы выдвинулись в путь около четырех часов утра. К тому времени голоса «за» и «против» похода в город уже разделились как пять к одному. Последний, кто упорно не желал покидать дурное, по мнению большинства, место, был Пантелей Иванович. Он все время ссылался на служебные инструкции, что якобы запрещали проводнику бросать вверенный ему пост. Но скорее всего дядя Пантелей просто не горел желанием переться в такую даль, опасаясь неприятных сюрпризов, что могли возникнуть в дороге и доконать несчастного старика.

Сломить упрямство заложника служебного долга удалось только обаятельной Леночке. Взяв Иваныча за руку, она взглянула на него своими бездонными голубыми глазами и сказала, что раз уж дядя Пантелей был с ней в пути настолько вежлив и обходителен, то не будет ли он так добр сопровождать ее и дальше. Нет, конечно, она не настаивает, но если с дядей Пантелеем после нашего ухода вдруг случится беда, то она – Леночка – никогда не простит себе того, что по ее вине пострадал такой славный отзывчивый человек.

Веснушкина являлась хорошей артисткой, но в данный момент я ничуть не усомнился в ее искренности. Как и Иваныч. Растроганный словами девушки, он чуть было не прослезился и скрепя сердце дал свое согласие на участие в этом путешествии. Собрав свои пожитки и тщательно заперев на ключ сначала все купе, а затем вагонные двери, проводник спустился с подножки вагона на землю, словно капитан тонущего судна – в последнюю спасательную шлюпку.

– Ваша правда, уважаемые, – заметил дядя Пантелей, бросив прощальный взгляд на останки поезда. – Я должен находиться не здесь, а с моими пассажирами. Я тоже не переживу того, если эта милая девочка и вы угодите в неприятности. Поэтому будем держаться вместе. Надеюсь, в городе нам поверят и окажут помощь, а не обсмеют, как сумасшедших.

Опасения Иваныча звучали вполне резонно. А вдруг в местечке, куда зашвырнула нас нелегкая, испокон веков не было железных дорог? Попробуй тогда докажи представителям местной власти, что твой поезд потерпел аварию неподалеку от их города. Разобраться-то они, естественно, разберутся, но сколько идиотских расспросов и насмешек нам предстоит перед этим вытерпеть – трудно даже вообразить.

Первые несколько километров нашего пути пролегали по таким же лесистым холмам, какие окружали брошенный нами вагон. Мы с Охрипычем выполняли обязанности дозорных, следом за нами топала хмурая Банкирша, а уже за ней тянулись остальные. Иваныч никому не доверил свою ношу – пузатый кожаный портфель, похожий на тот, с каким двадцать лет назад хаживал на службу в НИИ мой папаша-конструктор. Леночка постоянно просила дядю Пантелея позволить ей ему помочь, но тот вежливо отказывался. Нагруженный двумя своими спортивными сумками и чемоданом певицы Тумаков обливался потом, однако не показывал вида, что ему тяжело. А когда Веснушкина оглядывалась на него, он даже улыбался. Надо отдать должное Леночке, она не забывала подбадривать своего носильщика ответной улыбкой, от которой у Свинга всегда открывалось второе дыхание. Правда ненадолго, после чего Охрипычу опять приходилось подгонять нерасторопного Пашу.

– Не отставай, студент! – нарочито бодрым тоном покрикивал на него прапорщик, видимо решив преподать Паоло ускоренный курс молодого бойца. – Или тебя что, в твоем ГИМО, кашей не кормят?

В ответ Тумаков лишь обиженно бурчал что-то под нос. Не потому, что не желал затевать с прапорщиком скандал насчет его специфических «кирзовых» шуточек. У Паши просто-напросто не оставалось сил, чтобы возмущаться в полный голос, и студент предпочитал не растрачивать их по пустякам.

Обогнув очередной холм, мы неожиданно столкнулись с первым серьезным препятствием. Сразу за холмом проходил широкий – метров десять – ров неопределенной глубины. Именно неопределенной, поскольку дна у рва рассмотреть не удалось. Оно скрывалось в непроглядной темноте, что начиналась на глубине порядка полусотни метров. Причем граница мрака являлась настолько резкой, что казалось, будто во рву налит расплавленный гудрон. А может, дно провала и впрямь было чем-то залито, вот только поверхность этой жидкости абсолютно не отражала свет. Отвесные и идеально гладкие стены рва уходили буквально в никуда, словно недорисованное изображение на черном холсте.

Ров протянулся в длину как минимум на пару километров – отсюда не было видно ни его начала, ни конца. Но проблема переправы через непонятное сооружение не возникла. Мы вышли прямо к мосту, оказавшемуся аккурат на нашем пути, неширокому железному мосту без перил и каких-либо опор. А еще точнее – обычной стальной плите, переброшенной с одного края провала на другой. Конструкция моста была донельзя примитивной и оттого крайне непривычной. На обоих его концах стояло по шлагбауму, которые в данный момент были открытыми. Видимо, когда-то здесь находился пропускной пункт, со временем отслуживший свое и потому заброшенный, а перила, скорее всего, срезали уже потом нелегальные сборщики черного металла.

Какое, однако, удачное совпадение: мы двигались по бездорожью и могли выйти ко рву в любом месте, а очутились именно тут. Других же мостов поблизости не наблюдалось. Как, вероятно, и дорог – вряд ли бы тогда наш мост был построен вдали от них.

– Чем, интересно, вырыли этот «окоп»? – спросил Охрипыч, осторожно приближаясь к обрыву и заглядывая в провал. – Даже в ГДР, где я по молодости срочную служил, тамошние землекопы таких аккуратных траншей не копали. А тут гляньте: хоть бы камешек со склона осыпался! Срез почвы виден, как под стеклом, чес-слово.

– Наверное, здесь поработала та же штуковина, что распилила наш поезд, – высказал вполне здравую версию запыхавшийся Тумаков. – Гигантская аннигилирующая установка, что испаряет землю или телепортирует ее в другое место. Таким оружием легко и поезд вместе с рельсами и столбами уничтожить. Возможно, стрелочник на ближайшей станции что-то напутал и направил нас не по той железнодорожной ветке. А она вела на военный полигон для испытаний секретного оружия, типа штатовской «Зоны-51», причем прямо на стрельбище. Где мы с вами случайно и попали под раздачу. Бабах, и нет поезда. Блин, как все, оказывается, элементарно, а я-то голову парил! Зато теперь мы вправе требовать у правительства крутую денежную компенсацию за моральный и материальный ущерб. А если вдобавок выяснится, что нас облучили какой-нибудь заразой, так еще можно будет и пожизненную пенсию каждому выбить! В валюте! Короче, надо поднять шумиху и предъявить корпоративный иск сразу МПС и Министерству обороны…

– Ишь ты, какой грамотей выискался, – оборвал Пашу прапорщик. – Чего удумал: секретный полигон!.. Нет у нас в краю таких полигонов. Уж поверь, студент, я это точно знаю.

– Ага-ага, точно так же и американские военные журналистам талдычат: «О чем это вы? Какая «Зона-51»? Не знаем никакой такой зоны»! – закивал Тумаков, довольно потирая руки. – Но ведь вам и положено это отвечать, когда речь заходит о военной тайне! Было бы намного удивительней, признай вы сейчас, что я прав. Поэтому, чем больше вы, Архип Семенович, отпираетесь, тем больше нам кажется…

– Вам кажется, юноша! Нам пока ничего не кажется! – огрызнулась Агата. – Достал уже своими бестолковыми догадками! Лучше придумай, что в объяснительной будешь писать, когда придется за прогул отчитываться. «Я, Тумаков Павел, не приехал на сессию потому, что наш поезд был обстрелян из секретной пушки, которая забросила меня на полигон с летающими тарелками…» Прямо как маленький, елки-палки! Не все ли нам равно, что здесь за яма? Мост есть, и хорошо. Вперед!

И, перевесив поудобнее на плече сумку, уверенно, не оглядываясь, зашагала к переправе.

– Термоядерная баба, хоть и прикидывается снежной, – толкнув меня плечом, вполголоса заметил Охрипыч вслед Банкирше. – С характером. К такой на хромой кобыле не подъедешь. Эх, был бы помоложе и при деньгах, непременно приударил бы за Юрьевной.

– И впрямь, не тетка, а настоящая терминаторша, – поддакнул ему Свинг. – Только нервная какая-то. И вообще не в моем вкусе.

– Э-э, да чтоб ты в этом вопросе понимал, студент, – отмахнулся от него прапорщик и, обернувшись на переводивший дух арьергард, бросил: – Ладно, нечего прохлаждаться. Пару километров еще пройдем, а потом передохнем с полчасика. Как ты, батя? Сдюжишь?

– Рановато вы, Архип, меня в старые развалины записали, – с укоризной ответил дядя Пантелей. – Я, к вашему сведению, свои дачные шесть соток до сих пор без помощников вручную лопатой перекапываю и за грибами-ягодами тот еще ходок.

– Да это я, батя, для проформы спросил, – пояснил Хриплый. – Я ведь вижу, ты из тех стариков, кто жаловаться не привык, вот и решил участие проявить. У меня отец такой же, как ты, упрямец был: два инфаркта на ногах перенес, но так до смерти и не дал себя инвалидом признать… Матерый был человечище, куда матерее Льва Толстого…

Когда мы ступили на переправу, «терминаторша» уже почти добралась до противоположного берега. Однако не успела она сойти на твердую землю, как вдруг шлагбаум перед Агатой резко опустился и преградил ей путь. Упади эта толстая железная труба мгновением позже, и она точно съездила бы Банкирше по темечку.

– Эй! – возмутилась Агата, отпрыгнув назад. – Что за идиотизм! Предупреждать же надо! А если бы по голове?.. Кто это сделал? Я что, невнятно спросила? А ну иди сюда, шутник несчастный!

За спиной плетущегося позади всех Тумакова лязгнул по уключине второй шлагбаум. Никакого электронного механизма на нем не наблюдалось, и потому было решительно непонятно, кто и каким образом вздумал над нами подшутить. Мы замедлили ход и начали в замешательстве озираться. Неужели студент прав и здесь действительно расположена закрытая для свободного прохода территория? Но что за эксперименты на ней проводятся?

Шутники не заставили себя долго ждать. Как только мы догнали Банкиршу, тут же перед шлагбаумом словно из-под земли нарисовались три человека. Их одинаково неказистые, сутулые фигуры наводили на мысль, что троица сплошь состоит из близких родственников – возможно, братьев. В отличие от моих спутников я был знаком еще с одним членом этой семейки, который в данный момент здесь отсутствовал. Речь, естественно, шла о безликом Рипе – таком же уродливом и бесцеремонном ублюдке, как и эта братия. Разве что с лицами у них был полный порядок да одежда выглядела поприличнее, но в остальном фамильное сходство отчетливо прослеживалось.

Неизвестно, что случилось с лицом у Рипа, но на его месте я бы не слишком переживал об утрате такой физиономии: вытянутая, как в кривом зеркале, с непропорционально большими глазами, курносым до абсурда носом – ни дать ни взять, поросячий пятачок! – полным отсутствием губ и ярко выраженной прогнатией – аномалией прикуса, при которой верхняя челюсть выступает вперед гораздо дальше обычного. Плюс ко всему косматая троица, похоже, тоже слыхом не слыхивала ни о парикмахерских, ни о шампунях. В темноте я бы ни за что не отличил этих горбунов друг от друга. Но при свете дня (или в нашем случае – «зависшего» утра) кое-какие индивидуальные черты в каждом из них все же были заметны.

Одежда незнакомцев была напрочь лишена вкуса. Казалось, что она скроена по тем лекалам, на которых портные еще только осваивают азы своей специальности. Куртки, рубахи, штаны – все сшито примитивно и без изысков. Даже полевая форма нашего прапорщика в сравнении с одеждой горбунов казалась шедевром швейного искусства. С ботинками у них творилась похожая беда. Массивные, с тупыми квадратными носами, это были такие же, как у Рипа, «шлакоблоки» неимоверного размера, больше походившие не на приличную обувь, а на колодки каторжников.

При виде уродливой компании Банкирша растерянно попятилась. Неизвестно, с кем она собиралась учинить скандал, но только не с пучеглазыми мутантами, что, по всем приметам, дали деру из циркового фрик-шоу. Я обернулся, полагая, что увижу позади еще одну группу горбунов – загонять в ловушку, так по всем правилам, – но, вопреки опасениям, наш тыл оставался открытым. Однако что означал этот спектакль со шлагбаумами? Арест или всего лишь сбор дорожной пошлины?

– Кто вы такие? – стараясь вернуть голосу прежнюю уверенность, спросила Агата горбунов. – И что за выходки вы себе позволяете?

– Шестеро! – подытожил один из вертухаев, пересчитав нас взглядом. Горбун говорил с товарищами, а не с Банкиршей, которую, кажется, в упор не замечал. – Что-то мало шатунов для одного прорыва. Я думал, их будет как минимум сотня. После такой-то волны!

– Зато посмотри: они держатся вместе и движутся синхронно! – добавил второй. – Это уже нечто новенькое! Ведут себя так, словно разумные. И не припомню, Бик, когда в последний раз я наблюдал подобное за шатунами.

– Какой разум, о чем ты, Гус? – хохотнул третий. – Это у себя в Проекции они были разумными, а здесь шатуны – безмозглые сгустки живой материи, что просто сбились в кучу и двигаются на Свет.

– Взгляни-ка на этого, Рив. – Гус указал на пунцовую от возмущения Банкиршу. – Да ведь он же пытается нам что-то сказать!

– О, наконец хоть кто-то меня расслышал! – Агата театрально воздела руки к небу. – Да, у меня есть, что вам сказать! Или сейчас же дайте нам пройти, или отвечайте, на каком таком основании вы нас не пропускаете!

Но вертухаи будто сговорились не обращать на Банкиршу внимание.

– Вот интересно, о чем таком важном нам может поведать шатун? – Бик задал вопрос откровенно издевательским тоном, отчего сразу стало ясно – Гус сморозил несусветную глупость. – Лежит себе в Шлюзе да попискивает, как обычно. Ты еще скажи, что твой говорящий шатун знает о своей скорой отправке в Беспросветную Зону и умоляет тебя не делать этого!

– А давай ради интереса послушаем, что он пищит, – предложил обсмеянный Гус.

– Сроду не занимался такими глупостями, но раз ты настаиваешь… – Скептик Бик пожал плечами и, перегнувшись через шлагбаум, вылупился своими глазищами на Агату, как царь – на подкованную Левшой блоху.

Банкирша, естественно, не желала играть роль подопытного экспоната и снова повторила вертухаю свои требования. Только на сей раз они были озвучены более суровым тоном и дополнены угрозами пожаловаться кому следует в краевой администрации – согласно заверениям Агаты, у нее там имелись обширные связи. Мы с прапорщиком пока не вмешивались, но на всякий случай подошли к парламентерше поближе. Мне и Охрипычу очень не понравился взгляд, каким горбун пялился на Банкиршу. Если мы встретили каких-то ведомственных охранников, вряд ли они стали бы в открытую издеваться над нами, находясь при исполнении. Я же вдобавок предположил, что к Рипу эта троица не имеет никакого отношения, – иначе горбуны толковали бы сейчас со мной, а не с Агатой. А раз так, следовательно, вопрос о возврате армиллы на повестке дня не стоял.

Выслушав разгневанную женщину, Бик недоуменно посмотрел сначала на Гуса, затем – на Рива, после чего ошарашенно вымолвил:

– Это совершенно невероятно, но вынужден признать, что Гус прав. Нам и впрямь попался говорящий разумный шатун. Мало того, он не только разговаривает, но еще и видит нас! Иначе как объяснить, что он требует от меня пропустить его в Карантинную Зону?

– Наверное, это один из недавних ссыльных, который по ошибке был катапультирован не в Беспросветную Зону, а в ту Проекцию, что сегодня погасла, – предположил Рив. – Поэтому он еще не разучился видеть и слышать, как мы.

– Такие ошибки исключены, – возразил Бик. – Катапульта – единственная система Ядра, которая работает без сбоев. Пожалуй, мы действительно наткнулись на уникального шатуна. Но, в конце концов, разве его Проекция тоже не считалась самой уникальной и сложной из всех? Неизвестно пока, что за сбой ее уничтожил, но другой такой Проекции в ближайшее время Держателю не создать, это точно.

– Теперь ясно, почему эти шатуны движутся синхронно, – заметил Гус. – Один разумный просто тащит за собой пятерых обычных. Предлагаю захватить умника для исследования, а остальных катапультировать по стандартной процедуре.

– Согласен, – кивнул Бик. – Желательно, конечно, было бы отправить на изучение всю шестерку, но это чересчур хлопотно. Да и за уникума, боюсь, нас не похвалят – много ли от него проку? Но если хоть немного скостят срок до перевода в Ядро, и то хорошо. Ладно, я беру вожака, а вы займитесь остальными. Приступим…

Я как чуял, что наша встреча с горбунами завершится чем-то подобным – видимо, сказывался опыт общения с их родственником. Получив приказ, Гус и Рив вытащили из-под курток маленькие железные дубинки, которые в руках вертухаев тут же превратились в длинные – больше человеческого роста – копья. А пока приятели вооружались, Бик дотянулся до Агаты, схватил ее за шкирку и, будто игрушечную, перебросил женщину через шлагбаум на берег.

Я, Хриплый, а за нами и дядя Пантелей кинулись на выручку Банкирше. Но Гус и Рив выставили перед собой копья и, образовав на выходе с моста заслон, придержали нас на месте.

– Ты глянь, за вожаком потянулись, – хохотнул Рив. – Неужели и эти тоже разумные?

– А ну отпусти женщину, мудозвон! – сжав кулаки, набычился прапорщик. – Или думаешь, я твоей железной удочки боюсь? Руки прочь от Агаты Юрьевны! Кому говорю, выродок горбатый!

– Верещат чего-то, – доложил Гус Бику.

– Пускай верещат, – отозвался тот, хватая яростно брыкающуюся Агату под мышку. – Гоните их к Катапульте. Чем быстрее очистите Шлюз, тем лучше.

Так же, без чьего-либо вмешательства, шлагбаум открылся, и горбуны с копьями наперевес ступили на мост. А затем двинули на нас, вынуждая меня, прапорщика и остальных попятиться к лишенному перил краю моста. Какая участь ожидала «обычных шатунов», было ясно безо всяких комментариев. Копья с одной стороны, зловещая темнота – с другой… Небогатый выбор.

Впрочем, выбирать из двух зол мы и не собирались. Горбуны перли на нас нахрапом, явно полагаясь на то, что мы убоимся копий и попрыгаем вниз, предпочтя покончить жизнь самоубийством. Непонятно, с чего вдруг Гуса и Рива посетила такая уверенность. Видимо, в прошлом эта примитивная устрашающая тактика всегда срабатывала.

Но не сегодня. Едва вертухаи выказали нам свои агрессивные намерения, я и прапорщик, не сговариваясь, рванули в яростную контратаку. Мы предпочитали столкнуться с врагом на середине моста, а не у опасного края. Охрипыч при этом разразился шквалом такой свирепой брани, что ее тонизирующий эффект встряхнул даже меня.

Разъярившись не на шутку, я отшвырнул кейс и встретил несшегося на меня Гуса резким финтом и классическим хуком справа. Копье ударило в пустоту, а на короткой дистанции пользы от него уже не было. Мощный удар в челюсть не свалил массивного горбуна, по прошлому опыту я знал, что члены этой уродливой семейки – стойкие бойцы, с которыми довольно тяжело драться на кулаках. Поэтому, не останавливаясь, я отскочил Гусу за спину и крепко схватил его за ворот куртки. После чего, не давая противнику развернуться, подпрыгнул и двинул что было мочи локтем по вражескому затылку. И напоследок, не разжимая хватки, заехал три раза подряд коленом горбуну по почкам. Это, конечно, было уже не по благородным правилам, так ведь противники сами бросили нам вызов на таких бескомпромиссных условиях.

Каким бы крепышом ни был Гус, устоять на ногах после стольких сокрушительных ударов он не сумел. Почувствовав, что противник падает, я помог ему в этом и лишь потом отпустил ворот его куртки. Когда же вертухай рухнул на колени, я нанес ему по затылку повторный удар, только на сей раз каблуком. Не на того нарвался, копьеметатель хренов! Лингвист и не таких «легкоатлетов» обламывал!

А вот Охрипычу в этом бою пришлось туго. Знакомый с приемами штыкового боя, Хриплый тоже без усилий увернулся от разящего копья, однако с выбором дальнейшей тактики мой соратник прогадал. Желая обезоружить Рива, прапорщик вознамерился швырнуть горбуна через бедро и, пока тот падает, вырвать у него из рук копье – именно так Охрипыча обучали отбирать вражеские автоматы. Но Рив слишком крепко вцепился в оружие и, падая, увлек за собой худощавого прапорщика. А в партере с таким верзилой он был уже не борец.

Заработав от горбуна увесистую затрещину, Хриплый отлетел к краю моста. А пока он приходил в себя, Рив вскочил на ноги и бросился добивать противника. Но вместо этого получил между лопаток копье своего товарища, брошенное мной с расстояния в три шага…

Я едва не опоздал на выручку угодившему впросак Охрипычу, надеясь поначалу лишь оглушить Рива трофейным оружием, как оглоблей. Но, поняв, что горбун доберется до прапорщика прежде, чем я вмешаюсь, размахнулся и метнул копье в цель. И пусть раньше мне доводилось делать это лишь в далеком детстве, играя в рыцарей и индейцев, кое-какие метательные навыки у меня все же остались. Острие с хрустом вонзилось Риву в спину, отчего тот прогнулся, захрипел и грохнулся ниц в шаге от Хриплого.

Веснушкина пронзительно закричала. Да и как Леночке было не испугаться, когда у нее на глазах случилась столь жестокая «мокруха». Мне и самому на миг стало дурно от того, что я совершил. Но задумываться о последствиях было некогда – вторая наша красавица все еще находилась в лапах чудовища, которое могло сделать с ней все, что угодно.

Зарядив для пущей гарантии оглушенному Гусу ботинком в скулу, я кинулся на берег, где Бик пытался укротить строптивую Банкиршу. Агата же умудрилась каким-то образом вырваться из вражеских рук и бросилась было наутек. Но резвый, как молодой гамадрил, горбун в один прыжок настиг беглянку и теперь пытался ее утихомирить. От побоев Банкиршу спасало лишь то, что она являлась для Бика уникальным экспонатом – неким разумным шатуном. В противном случае ей, как и нам, непременно досталось бы на орехи.

Следом за мной уже бежал бравый прапорщик с трофейным копьем на изготовку. Меня это немного обнадежило – не очень-то хотелось связываться с Биком в одиночку. Наше счастье, что Гус и Рив оказались чересчур самонадеянны, за что и поплатились. Однако теперь, когда заводила этой банды понял, что мы не лыком шиты, нам следовало готовиться к отчаянному сопротивлению.

Вот ведь как порой бывает: едешь себе в какой-нибудь заштатный городишко стрясти должок с местного барыги и не ведаешь, что через сутки тебе придется участвовать в охоте на настоящих монстров…

Увидев нас, Бик выпучил и без того огромные глазищи, придавил пленницу ногой к земле и шустро выхватил из-за пазухи складное копье. Но когда оно оказалось у горбуна в руке, тому в лицо уже смотрел ствол моего «зиг-зауэра».

– Бросай пику! – гаркнул я, стараясь отчетливо выкрикивать каждое слово. По опыту общения с этими горбунами было очевидно, что у них серьезные проблемы со слухом. – Бросай, тебе говорят!

– Мы ошиблись: они и впрямь все разумные, – проговорил Бик. – Шесть разумных шатунов! В Карантинной Зоне! Какой ужас!

И замахнулся копьем. Чего он хотел – метнуть оружие в нас или прикончить пленницу, – я выяснять не собирался. Расстояние до врага было небольшое, и ничто не загораживало мне цель. Я всадил Бику пулю в глаз с первого же выстрела. Она снесла горбуну полчерепа, и моя вторая жертва завалилась навзничь подле Банкирши. К раскрасневшемуся от борьбы лицу Агаты прилипли ошметки вражеского мозга, но она этого даже не заметила. Шустро вскочив с земли, Банкирша в испуге кинулась прочь от трупа, словно он должен был вот-вот взорваться.

Прапорщик отбросил копье и поспешно изловил Агату за руку – ослепленная страхом женщина могла ненароком сорваться с обрыва в ров.

– Стоять, не дергаться! – осадил Охрипыч «терминаторшу», которая в данный момент не отдавала отчета своим действиям. Агата начала было брыкаться, но быстро сообразила-таки, кто ее держит, после чего угомонилась.

– Эй, сюда! Сюда, скорее! Спасите!..

Не успел я прийти в себя после очередного убийства, как вновь несся сломя голову на зов о помощи. Кричали на мосту, причем теперь Леночке вторили ее старый и молодой опекуны. «Рехнуться можно, – мелькнуло у меня в мыслях. – Столько крови за одно утро… Да когда же это закончится!»…

Новую панику навел Гус. Он на удивление быстро пришел в себя, несмотря на то, что его голова выдержала несколько нокаутирующих ударов подряд. Когда я взбежал на мост, горбун уже стоял на ногах, выдирал копье из спины поверженного товарища и не сводил остервенелого взгляда с Веснушкиной, дяди Пантелея и Тумакова. Как и в прошлый раз, Паша самоотверженно прикрывал собой Леночку, а Иваныч не менее самоотверженно защищал их обоих. Гус мог при желании легко насадить всю троицу на одно копье, как перепелов – на вертел.

Я не стал стрелять – побоялся, что впопыхах зацеплю кого-нибудь из спутников, – поэтому, как бежал, так и врезал с ходу каблуком в спину горбуна.

Гус поздно догадался, кого из «шатунов» ему следует опасаться в первую очередь. А когда догадался, то уже летел с моста во мрак с воплем, в котором было столько отчаяния, что у меня мурашки побежали по коже. Горбун не издал ни звука даже тогда, когда я пинал его по почкам. Похоже, теперь в удаляющемся вопле врага вырвалась наружу вся его боль – и пережитая, и та, что еще ожидала Гуса во мраке пропасти…

Ну и подфартило мне сегодня, думал я, переводя дух и глядя вслед канувшей в провале моей третьей жертве. Если налетчики состояли в какой-нибудь местной организованной преступной группировке, то-то развеселая жизнь грозила настать для меня со дня на день. Пристрелил я в поезде Рипа или все-таки нет, еще неизвестно, но насчет гибели банды горбатых можно было не сомневаться.

Впрочем, предсмертный полет Гуса подкинул мне весьма недурную идею, как избавиться от тел. Конечно, было бы нелишне избавиться заодно и от свидетелей… Ну нет, это, пожалуй, чересчур! Мыслимое ли дело: убить пятерых человек, чтобы они не рассказали никому, как я убил троих мерзавцев, которых пришлось прикончить, спасая жизни этим пятерым…

Прямо театр абсурда какой-то! Я что, по-вашему, вконец спятил?.. Да вроде бы нет. Ну а раз нет, значит, нечего даже думать о том, чтобы поднять руку на моих товарищей по несчастью…

И какой только вздор не втемяшится в разгоряченную голову!..

Несмотря на наш с прапорщиком «паевой» вклад в борьбу с кучкой горбатых отморозков, моя и без того сомнительная репутация стала с той поры еще сомнительней. Охрипыч, Свинг, Банкирша, Леночка и дядя Пантелей словно прочли мои шальные мысли, в которых я избавлялся от товарищей как от опасных свидетелей, после чего и стали чураться меня как кровожадного маньяка…

Нет, конечно, никто из них на самом деле телепатом не являлся (или, по крайней мере, не признавался в этом) и не мог ни прочесть, ни даже угадать мои мысли. К тому же я изгнал их из головы сразу, как отошел от края моста. Причина возникшей между мной и спутниками неприязни крылась в другом.

Пока они с жаром обсуждали на берегу очередное происшествие – особо неистовствовали, естественно, Банкирша и Охрипыч, коим в этой драке досталось больше всех, – я надел перчатки и начал методично уничтожать за собой улики. Само собой, что опытного криминалиста мои уловки не провели бы. Но путешественники, которые могли пройти здесь после нас, вряд ли заподозрили бы, что на мосту случилось тройное убийство. Вдобавок на руку мне играло и то, что из мертвецов, как и в случае с Рипом, тоже не вытекло ни капли крови. Это косвенно подтверждало мои догадки о внеземном происхождении странных агрессивных горбунов.

Я педантично соскреб с земли кусочки черепа и мозга Бика и внимательно изучил их. Кость как кость, а вот бескровная плоть хоть и имела нормальный «человеческий» цвет, на ощупь напоминала хорошо отжатую губку – влажную, но мокрых следов почти не оставляющую. Занятно. Так с кем же я все-таки, черт побери, столкнулся?

Оружие инопланетян выглядело предельно просто и походило на спортивные копья – подобие гигантских игл, без каких-либо технических наворотов. Правда, с одним «но»: я своими глазами видел, как копья без труда помещались у врагов за пазухой. Каким образом раскладывались эти, на вид примитивные, словно лом, орудия, было абсолютно необъяснимо. Брать их с собой являлось бессмысленным и даже опасным. Вдруг нам навстречу попадется другая, менее агрессивная группа горбунов, с которой можно будет разойтись по-мирному? Попробуй-ка сделай это, держа в руках трофейное оружие на боевом взводе.

Мне посчастливилось отыскать даже пулю, что разнесла голову Бику. Сплющенный свинцовый комочек застрял в толстой коре ближайшей сосны. Выколупав его, я не стал выбрасывать эту улику в пропасть, а сунул пулю в карман, намереваясь избавиться от нее подальше отсюда.

– Что это вы делаете, Глеб Матвеевич? – всплеснула руками Леночка, заметив, как я за ноги волоку тело Бика к мосту. Судя по подслушанному мной краем уха разговору, товарищи уже собрались выразить мне коллективную благодарность. Однако при виде того, чем я занимаюсь, они вмиг прикусили языки и уставились на меня с искренним изумлением.

– Избавляю вас и себя от ненужных проблем в будущем, – ответил я, продолжая буксировать, надо заметить, отнюдь не легкий труп. Помогать мне, естественно, никто и не подумал. По инициативе Агаты наша подвергшаяся нападению компания решила написать по пути в город заявление в милицию. Мое же откровенно противоправное заметание следов шло вразрез с планами товарищей и оттого вызвало общее неодобрение. Правда, только словесное. Препятствовать мне чинить беззаконие силой желающих не отыскалось. Как, впрочем, и открыто скандалить – совесть у этих людей все-таки была.

Качая головами и охая, спутники с угрюмыми минами пронаблюдали, как я сталкиваю в провал трупы и швыряю во мрак трофейные копья. Что ни говори, тяжко избавляться от мертвецов в компании законопослушных граждан, чьи укоризненные взоры, того и гляди, пробудят твою давным-давно спящую в анабиозе совесть. А она и так в последнее время что-то слишком часто стала ворочаться. Как бы и впрямь не проснулась, мерзавка. Только сейчас мне ее не хватало, в нагрузку к высокоморальным попутчикам!

– Поверьте, так будет лучше для всех нас, – заявил я товарищам в свое оправдание. И чего расшаркиваюсь, спрашивается? Рыкнул бы на них, и дело с концом… – Забудьте о милиции – к чему нам эти лишние разбирательства? Будто с поездом проблем недостаточно. Ублюдки сами нарывались, вот и допрыгались. И вам я настоятельно советую держать язык за зубами. Это вовсе не угроза, а обычная дружеская рекомендация. Давайте сделаем так, чтобы все, что тут произошло, осталось нашей маленькой общей тайной. Идет?

В ответ – лишь угрюмое молчание. Да, чую, хлебну я с вами горя, господа. В такой ситуации и один свидетель – помеха. А столько, сколько их у меня, – это уже пятикратный форс-мажор. И потому, если все же выберусь из этой заварухи чистеньким, буду считать, что выиграл в своей лотерее-жизни настоящий джек-пот.

– Похоже, вы знаете что-то такое, о чем мы не догадываемся, – многозначительно прищурившись, заявила Банкирша. Я еще в поезде понял, что за этой хитрой бестией нужен глаз да глаз. Судя по ее настороженному ко мне отношению (на прочих наших попутчиков Агата посматривала с нескрываемой снисходительностью), она думала обо мне точно так же.

Мы с Банкиршей были двумя матерыми хищниками в одной стае. Мы почти открыто презирали друг друга, скалили зубы по поводу и без, однако в драку упорно не вступали. Каждый из нас опасался вовсе не клыков соперника. Просто мы знали, что, когда наступит время охоты, нам волей-неволей придется действовать сообща, в одной команде. Поддержание этого пусть худого, но мира являлось для нас необходимым условием общей победы. Поэтому мы и сохраняли между собой взаимовыгодный паритет, поскольку оба терпеть не могли проигрывать.

– Если и знаю, то ненамного больше вашего, – уклончиво ответил я, после чего все же слегка приоткрыл карты: – Мне уже приходилось сталкиваться с этими людьми. Прошлая наша встреча завершилась не лучшим образом.

– Случайно не у меня ли в вагоне вы с ними дрались? – полюбопытствовал дядя Пантелей, который быстро сопоставил факты и связал концы с концами.

– Это что, перекрестный допрос? – буркнул я, но, поскольку ругаться с Иванычем мне не хотелось, предпочел признаться: – Да, дядя Пантелей, тот исчезнувший человек действительно был похож на этих троих. И он тоже пытался меня убить.

– Не иначе, браток, у тебя с ними какие-то счеты, – включился в дознание прапорщик. – И, судя по всему, крупные.

– Не понимаю, о чем ты, Охрипыч, – изобразил я недоумение. – Если у них и есть с кем-то из нас счеты, то явно не со мной. – Я кивнул на Банкиршу: – Это с Агатой горбатые хотели потолковать по душам, а от меня, тебя и остальных собирались избавиться. Может быть, в поезде эти уроды просто не в то купе заглянули?

Банкирша отреагировала на мое вопиющее и полностью надуманное обвинение весьма бурно. Обозвав горбунов извращенцами, а меня «по старой дружбе» – всего лишь бессовестным человеком, Агата разгромила мою лживую, но не лишенную логики теорию на корню. Контрдоводы у «терминаторши» были железные. Она крыла тем, что я здесь – единственный, кто заинтересован в избавлении от улик. А вот Агата и прочие намеревались поступить согласно букве закона и подключить к расследованию этого преступления местные органы правопорядка.

– Не удивлюсь, если выяснится, что вы, Глеб, причастны еще и к крушению поезда! – заявила Банкирша напоследок. Метко и безапелляционно, словно вогнала гвоздь в крышку моего гроба. И никакого тебе спасибо за помощь. Вот и спасай после этого благородных дам из лап извращенцев! Так и чесался язык заявить в ответ: «Не по понятиям ведете себя, милочка, ой, не по понятиям…»

Оскорбительный выпад Банкирши запал в душу не только мне, но и остальным. Теперь на меня смотрели чуть ли не как на вражеского пособника и виновника постигших нас бед. Даже дядя Пантелей угодил под груз этих сомнений и не мог скрыть свое ко мне подозрительное отношение. Разве что Охрипыч все же поблагодарил меня за то, что я успел вовремя проткнуть его несостоявшегося убийцу копьем. Но и Хриплый выразил мне признательность с оглядкой на остальных – очевидно, беспокоился, что спутники вдруг решат, будто прапорщик надумал вступить в сговор с недобропорядочным гражданином Свекольниковым.

«Да и клал я на всех вас с прибором! – раздраженно подумал я, дистанцировавшись от этого неблагодарного сообщества. – Доберемся до города, и поминайте, как звали. В конце концов, нам с вами детей не крестить. А решите сделать меня козлом отпущения, так это еще постараться надо. Уйду в «несознанку», найму адвоката, и тогда попробуйте припереть Лингвиста к стенке за отсутствием прямых доказательств его вины. Ишь чего удумали: поезд на меня повесить! Не выгорит!..»

Впрочем, если по совести, то насчет поезда Агата явно была права – к аварии на железной дороге Лингвист имел непосредственное отношение. Я искренне надеялся, что в передней части поврежденного вагона – где бы тот сейчас ни находился – тоже обошлось без жертв, а сам поезд не сошел с рельсов. Заносить в список собственных грехов такой ощутимый довесок мне не хотелось.

В тот момент я и не ведал, что на мне уже висит столь чудовищный грех, в сравнении с которым крушение поезда выглядело как поджог скворечника рядом с Хиросимой и Нагасаки, вместе взятыми…

Глава 5

Что бы вы сделали, если бы в одно прекрасное утро проснулись и обнаружили у себя за окном не привычный земной пейзаж, а например, лунный или марсианский? Небось долго терли бы глаза и щипали себя за чувствительные места, надеясь побыстрее проснуться и возвратиться в привычную реальность. И каков последовал бы вывод, когда бы выяснилось, что все эти самоистязания вам не помогают?

На наше счастье, мы успели морально подготовиться к новым чудесам, а к старым в некотором смысле даже привыкнуть. За всех своих спутников, конечно, не поручусь, но, по крайней мере, когда настала пора нам снова удивляться, никто из нас не впал в столбняк или истерику. Очередной фортель судьбы был воспринят нами почти с олимпийским спокойствием, и даже самые экспрессивные члены нашей компании сумели сдержать эмоции. Лишь прапорщик изрек дежурный комментарий, помянув всуе чью-то мать.

Чью конкретно, он не уточнил. Поэтому я решил, что Охрипыч адресовал ругательство не кому-либо из нас, а озеру, на берег которого мы только что вышли. Оно серебристой гладью раскинулось до самого горизонта и не походило ни на одно из известных мне озер. А тем более морей, ибо где это видано, чтобы на морях не было волн, даже небольших. Как, впрочем, и на любых других подобных водоемах.

Вместо волн, что при любой погоде должны были накатывать на берега этого огромного озера, по его поверхности носилась лишь мелкая хаотическая рябь. Чем она была вызвана, неизвестно – ветра мы до сих пор так и не ощущали. Но самым непривычным явилось полное отсутствие даже мало-мальского прибоя, который непременно оживил бы своим плеском здешний безмолвный пейзаж. Озерные воды – с виду обычной консистенции жидкость, вовсе не густой кисель – замерли у берега без малейшего движения. Это действительно была гладь, и если бы не рябь, поверхность воды и вовсе выглядела бы ровной, как зеркало. Не иначе, местный Нептун страдал дистрофией и был не в силах встряхнуть широкий полог своего обиталища.

Наши небольшие запасы питья иссякли еще в пути, и потому все мы дружно потянулись к воде. Подозрения насчет нарушенной экологии озера не оправдались. Вода оказалась самая что ни на есть обычная: пресная, холодная и кристально чистая. В общем, именно то, что и требовалось разморенным усталостью путникам. А волны… Да черт с ними, с волнами. В конце концов, ведь не ими мы пришли сюда любоваться. Отсутствие волн, чаек и парусов на горизонте могло разочаровать разве только чью-нибудь возвышенную поэтическую натуру. Если среди нас и присутствовали поэты, после пережитых злоключений им было вовсе не до романтики.

– А это типа и есть город? – спросил студент, обессиленно плюхнувшись на прибрежный песок и указав на утес, который находился по левую руку от нас. Выпирающий в озеро участок суши напоминал по форме гигантский корабельный нос, на котором могло бы разместиться два футбольных поля. Место было довольно экзотическим, поэтому неудивительно, что оно не пустовало. На оконечности мыса, над самым обрывом, возвышалось большое здание. Его остроугольный контур в точности повторял контур утеса, от чего строение походило на знаменитый нью-йоркский «Утюг». Мне не доводилось видеть эту старейшую американскую высотку наяву, но я полагал, что размеры нашего «утюга» приблизительно такие же, как у его прототипа.

Кроме габаритов и формы, больше ничего общего у этих сооружений не было. В обнаруженном нами на пустынном берегу здании имелся всего один ряд сводчатых окон. Зато все они были просто огромными и опоясывали по периметру верхнюю четверть «утюга». А между окнами и фундаментом проходила сплошная стена, выложенная, как и оконные простенки, из тщательно подогнанных друг к другу тяжеленных – явно не меньше тонны каждый! – гладко отесанных булыжников.

Экзотический строительный материал придавал постройке ярко выраженный помпезно-монументальный вид. Наверняка она входила в число здешних архитектурных достопримечательностей. Но не Калиногорского края, это точно. Я был уверен, что знаю все более-менее знаменитые краевые памятники старинного зодчества. Об этом уникальном циклопическом сооружении ни я, ни мои спутники никогда не слышали.

Несомненно, перед нами находилось то самое здание, верхушку которого я разглядел с холма, когда пытался настроить мобильную связь. И, как уже выяснилось, других домов – ни больших, ни маленьких – поблизости не наблюдалось. Огромные окна-витражи «утюга» были не застеклены, а вокруг него отсутствовали все признаки цивилизации. Здание пустовало, что было заметно еще издали. Мы прошагали порядка пятнадцати километров, выдержали сражение со здешними бандитами, и, выходит, все это оказалось напрасно? В какую сторону двигаться теперь, мы не имели ни малейшего понятия.

– Если внутри этого дома есть лестница на крышу, надо забраться наверх и сориентироваться, куда идти дальше, – высказал прапорщик конструктивную идею. Я хотел раньше его предложить то же самое, но промолчал, поскольку в последние часы со мной все равно никто не разговаривал. Никакой открытой размолвки с товарищами у меня вроде бы не случилось. Но после истории с уничтожением улик и данной мной свидетелям рекомендации помалкивать спутники начали меня сторониться. Поэтому я тоже не стремился навязываться им в друзья, хотя их отчуждение вполне понимал и не обижался.

Утолив жажду и ополоснув прохладной водой разгоряченные физиономии, мы подобрали манатки и потопали к крепости; именно так я стал называть это неприступное сооружение. Подойти к «утюгу» можно было только с одного направления. В выходящей на берег широкой «корме» здания имелись решетчатые ворота. Довольно-таки небольшие – в них с трудом проехал бы малогабаритный грузовик – и почему-то не оборудованные даже символическим запором, но тем не менее тщательно очищенные от ржавчины. К воротам не вело ни дороги, ни тропинки. Крепость явно не была включена в экскурсионные маршруты местных краеведческих музеев и не посещалась уже довольно давно.

– Небось охламоны-туристы вроде нашего студента все внутри позагадили, – предположил прапорщик, распахивая ворота – тугие, но не издавшие ни одного скрипа. – Хотя сдается мне, последние пару лет это место не пользуется особой популярностью. С чего бы это вдруг? Уж больно ландшафты здесь пригожие.

– Зря вы, Архип Семенович, так плохо о Паше отзываетесь, – вступилась за своего верного поклонника Леночка. От ее неожиданного внимания Тумаков прямо-таки просиял и наградил Охрипыча победоносным взглядом. – Неужели у вас у самого детей нет?

– Как так нет? Очень даже есть, – ответил Хриплый, обтирая ладони о штаны. Непонятно, где он успел запачкаться, – ворота выглядели будто только что с реставрации. – Двое. Ваши ровесники, кстати: сыну Валерке – двадцать, а дочери Евдокии на днях семнадцать исполнится. Вот только попробовали бы они у меня озеленением своих волос заняться – вмиг засранцам лохмы поотстригал бы!

– Несчастные ребята, – искренне посочувствовал Паша молодому поколению Хриплых. – Такой облом с отцом! Вы их, поди, Архип Семенович, за любую мелкую провинность строевым шагом по дому ходить заставляете. Или порку устраиваете.

– Строевую подготовку в квартире проводить нельзя – внизу как-никак соседи живут, – заметил прапорщик. – Порка – тоже не дело. Меня вон в детстве ремнем чуть ли не ежедневно пороли, а за ум я только к тридцати годам взялся. А вот отжимаются от пола проказники у меня регулярно.

– Даже Евдокия? – ужаснулась Веснушкина. Похоже, отцовский ремень относился ею к разряду более мягких телесных наказаний.

– Даже Дуся! – категорично заявил Охрипыч. – А что? Отжимание, замечу я вам, самый эффективный вид дисциплинарного взыскания. Двойной эффект! Во-первых, дает прочувствовать тяжесть вины не хуже порки, а во-вторых, еще и мускулатуру развивает. Моя Дуся, к слову, чемпионка микрорайона по армрестлингу среди школьников! Могу поспорить, что тебя, студент, она на руках за пару секунд поборет.

– Видать, хулиганистая была девчонка, ваша Евдокия Архиповна, раз все детство только и делала, что трицепсы качала, – вынес умозаключение Тумаков. – Как хорошо, что у нас в роду военных не было.

– Ты бы не зубоскалил, Павел Батькович, а мотал на ус, что тебе старшие советуют, – пожурил Охрипыч Свинга. – Вот хлебнешь лиха со своими детишками, попомнишь тогда мои слова… Эй, есть тут живая душа?! Если да, отзовись, будь добра!..

Окрик прапорщика предназначался для туристов, которые могли в данный момент находиться в крепости. Хотя, на самом деле, вряд ли здесь обнаружилась бы другая группа посетителей. Звенящая тишина, что воцарялась вокруг нас всегда, как мы прекращали разговор, явственно указывала на необитаемость здешних краев. Не сказать еще хуже – аномальной зоны. Я все надеялся, что, когда на часах наступит время рассвета, солнце взойдет-таки на небосклон и все вернется на свои места. Но стрелки уже подобрались к десяти, а компьютерный сбой в божественной канцелярии так до сих пор и не был устранен. И чем дальше, тем меньше во мне оставалось уверенности, что Создатель вообще принимает на сей счет какие-либо меры.

А может, Господь учинил весь этот спектакль специально ради нас? Решил со скуки развлечься и понаблюдать, как стайка белых мышек ищет выход из лабиринта, пытаясь унюхать, откуда доносится запах сыра. Каков, однако, шутник! Взял бы лучше и довел наконец до ума свое главное творение, сварганенное Господом в рекордный шестидневный срок. Или избавил в кои-то веки человечество, например, от болезней и войн. Чем не занятие для воистину всемогущего Творца? Но нет, он, как и раньше, выбирал для себя другие, менее обременительные дела. Не по этой ли причине миллионы молитв год от года так и остаются без ответа?..

Больше всего мы опасались, что нам придется долго шастать в кромешной темноте по этажам крепости, разыскивая межэтажные переходы и лестницы. Но оказалось, что внутреннее устройство «утюга» сродни обычному храму. То есть изнутри он представлял собой единое помещение, только в отличие от изысканных храмовых росписей стены крепости были такие же серые и мрачные, как снаружи.

Благодаря огромным окнам бледного уличного света нам вполне хватило на то, чтобы еще с порога осмотреть просторный зал целиком. Из-за специфической формы здания я ощутил себя в нем словно клоп – внутри старинного пустотелого утюга, который нагревался от засыпаемых в него печных углей; таким допотопным утюгом когда-то пользовалась моя не доверявшая электричеству прабабка. Весьма неуютное состояние. Мне все чудилось, что вот-вот в недрах стен загудит какой-нибудь коварный механизм и они начнут сходиться, чтобы растереть нас – незваных гостей – в порошок.

Зря Охрипыч ворчал: в крепости мы обнаружили такой же идеальный порядок, какой бывает по утрам на Красной площади в Москве. Каменные плиты пола были состыкованы столь же идеально, как булыжники в стенах, и сияли чуть ли не девственной чистотой. Похоже, мертвый штиль держался в этих краях постоянно, а иначе тут давно все запорошило бы песком через огромные окна, даже несмотря на регулярную уборку.

Чтобы выбраться на плоскую крепостную крышу, нам следовало сначала подняться по лестнице на карниз, который опоясывал здание изнутри, аккурат под окнами. Разгуливать по этому выступу было довольно рискованно. Он имел в ширину чуть более метра и был начисто лишен перил, как и тот странный мост, на котором мы столкнулись с горбунами. Я затруднялся сказать, с какой высоты мне предстояло падать на камни в случае неудачного восхождения. Зато абсолютно точно знал – второго шанса подняться на крышу после такого падения у меня уже не будет.

Впрочем, никто и не вынуждал нас устраивать самоубийственные прогулки возле окон. Лаз на крышу располагался в шаге от того места, где лестница выходила на карниз. Даже Леночка и дядя Пантелей изъявили желание взглянуть на мир со смотровой площадки крепости. Всех нас терзало любопытство, что же находится на другом берегу озера. Мы были уверены, что такой чересчур спокойный водоем вряд ли окажется безбрежным.

Лестница тоже не имела перил – надо заметить, весьма странная здешняя традиция, – но она была гораздо шире карниза и проходила впритык к стене, отчего подъем дался нам хоть и с трудом, но без особого страха. Все, кроме нас с Банкиршей, поднимались налегке, побросав вещи прямо на ступеньках. Я и Агата не рискнули оставлять нашу компактную поклажу и предпочли захватить ее с собой. Я сказал спутникам, что в кейсе – важные служебные документы, за сохранность которых директор «Эспадона» Глеб Свекольников отвечает головой, а мнительная Банкирша просто перестраховывалась. Наверное, будь у нее такой же чемодан, как у певицы, Агата не поленилась бы затащить на верхотуру и его, лишь бы только не бросать свое добро без присмотра.

Маленькая загвоздка возникла при переходе с лестницы к ведущему на крышу лазу. То, что снизу казалось плевым делом, на высоте воспринималось совсем по-другому. Стоило только Леночке и Банкирше бросить мимолетный взгляд с карниза вниз – чего, кстати, прапорщик загодя настоятельно попросил женщин не делать, – как они вмиг побледнели и замерли в нерешительности. А ничем не огороженные оконные провалы лишь усилили страх высоты и заставили колени наших спутниц предательски задрожать.

Проблема разрешилась довольно просто. Охрипыч встал возле лаза, ведущего в узкий колодец со стремянкой, и, взяв женщин за руки, помог тем по очереди преодолеть опасный участок пути. Дяде Пантелею, Тумакову и мне такая помощь не требовалось, хотя было заметно, что Иваныч и студент тоже слегка нервничают.

На крыше крепости также царило безветрие. В нашем положении это оказалось очень удобно. Мы могли без опаски подходить к краю смотровой площадки – тоже, естественно, лишенной перил! – и с комфортом любоваться окружающим пейзажем.

Высота и впрямь производила впечатление. Вот только жаль, что смотреть отсюда было абсолютно не на что. Ту же самую картину мы четверть часа назад наблюдали и с берега: лесистые холмы и серебристая озерная гладь – такие же безжизненные, как и прежде. Только теперь холмы простирались перед нами на куда большее расстояние, равно как и озеро стало огромнее чуть ли не на порядок. Наш кругозор ощутимо расширился, но толку от этого не было. Противоположный берег продолжал оставаться невидимым и недостижимым, а на нашем берегу ничего, кроме опостылевших холмов, не наблюдалось. Все это нагнетало на нас уныние, от которого только и оставалось, что броситься в озеро. К счастью, настроение в нашем коллективе было пока далеко от суицидального.

Выбор дальнейшего маршрута разнообразием не блистал. За неимением водного транспорта и карты приходилось решать, в какую из двух сторон направиться: вправо или влево по берегу. Рациональнее всего было, конечно, разбиться на две группы – в таком случае наши шансы на успех возрастали. Правда, угроза столкновения с «копейщиками» при этом тоже увеличивалась. Но даже останься мы в одной команде, вряд ли нам удалось бы отбиться от группы количеством более четырех-пяти горбунов. У меня в наличии имелось лишь полтора магазина патронов. Устрой враги облаву по всем правилам и во всеоружии – я был уверен, что во второй раз горбатые на рожон не попрут и возьмут с собой что-нибудь поэффективнее копий, – и нас уничтожат за считаные секунды. Единственным нашим спасением являлся скорейший поиск населенного пункта, где можно было укрыться от рыскающих по пустошам банд. Та наша группа, которая достигнет убежища первой, потребует выслать за остальными товарищами спасательный вертолет или внедорожник. Поэтому, во избежание долгих поисков, никто из нас не должен был отходить от берега дальше чем на километр.

Идея с расширением области поиска была принята единогласно, после чего для меня настал, можно сказать, момент истины. Кандидатуры лидеров групп даже не обсуждались: Хриплый и я. А уж остальным четверым предстояло выбирать, к кому из нас примкнуть. Я резонно предположил, что со мной пойдут студент и певичка. После произошедшей на мосту моей размолвки с товарищами Паша и Леночка оставались единственные, кто не посматривал на меня откровенной букой. Просто Веснушкина не являлась скандалисткой по природе, а Тумаков ни на кого, кроме Леночки, и смотреть не хотел, даже начни я расхаживать перед ними на голове.

Но все вышло с точностью до наоборот. Первой право выбора получила Агата. Каково же было мое изумление, когда эта стервозная дамочка без колебаний затесалась ко мне команду! И не успел я отойти от удивления, как под мое начало прибыл второй доброволец – дядя Пантелей.

Вот те на, только и подумал я… Хотя, если разобраться, в выборе этих двоих прослеживалась определенная логика. Банкирша, как женщина хитрая и осторожная, решила держаться поближе к моему пистолету, а заботливый Иваныч, судя по всему, желал оградить молодежь от дурного влияния пьяницы и дебошира, то бишь меня.

У Веснушкиной и Тумакова не оставалось выбора, кроме как поступить под командование Охрипыча, который, судя по всему, оказался не в восторге от такого расклада. «Батя» и «термоядерная баба» импонировали прапорщику больше, чем зеленый (во всех смыслах) студент и робкая красотка. Я же воспрянул духом, потому что моя команда так или иначе была более неприхотливой и не требовала постоянной опеки. Впрочем, прапорщик не обиделся: никто моих «буржуев» ко мне в компанию силком не загонял, и все было решено по-честному.

Перед тем как расстаться и разбрестись по берегу в разные стороны, мы решили прямо здесь, на крыше крепости, устроить прощальный завтрак из великодушно выделенных нам Агатой родительских гостинцев. Чисто символический перекус, потому что прихваченной из поезда провизии все равно не хватило бы надолго, а сколько нам еще предстояло скитаться по этим холмам, было известно одному Всевышнему. Банкирше пришлось поделиться провиантом с командой Хриплого, поскольку им в этом плане было совсем туго. Во вместительном багаже Леночки для еды места не нашлось, а в сумках студента из продуктов болталась только пара банок пива. Про прапорщика и вовсе нечего было говорить: у него в карманах отыскалась лишь горстка семечек.

Однако не успели мы сгрызть по соленому огурчику, которые мама Банкирши, надо отдать ей должное, консервировала великолепно («Под такой бы закусон, да по стопарику!» – мечтательно вздохнул Хриплый, отведав прощальную трапезу), как вокруг опять начало твориться что-то неладное. Пол под ногами задрожал, будто у стен крепости проходил груженый поезд-товарняк. Мы вскочили на ноги и бросились к краю площадки, желая узнать, что же там случилось внизу.

Но у ворот ничего не происходило. Как и у подножия утеса, хотя «утюг» продолжал содрогаться от фундамента до крыши. Вряд ли это разыгралось стихийное землетрясение: во-первых, колебания были слишком слабые и частые, а во-вторых, ряби на воде не прибавилось, хотя при подземных толчках озеро наверняка пришло бы в волнение. Значит, что-то вибрировало непосредственно в самой крепости. Но что там могло двигаться? Уж не лестница ли ненароком обвалилась?

– Посидите пока здесь, – приказал я забеспокоившимся об оставленных внизу вещах «буржуям», а прапорщика поманил за собой: – Пойдем, Охрипыч, глянем, что почем…

Теперь Хриплый тоже был при оружии. Угодив волею судьбы в команду к прапорщику, Тумаков сразу же решил подмаслить сурового наставника и выделил ему напрокат добротный туристический нож, который Паша достал из сумки и носил в кармане толстовки после стычки на мосту; «Дедушка подарил» – так пояснил студент наличие у него в багаже холодного оружия. Охрипыч инициативу подчиненного одобрил, поблагодарил за оказанное доверие и, прицепив ножны к поясному ремню, стал полностью соответствовать статусу командира.

Оставив кейс под присмотром дяди Пантелея, я направился к люку. Охрипыч без разговоров последовал за мной. Что бы ни происходило внизу, сейчас мы занимали выгодную позицию, и покидать ее было глупо. Если странные звуки издавали наши враги, то сдерживать их атаку, сидя на крыше, будет достаточно легко. Можно даже не тратить боеприпасы – знай лупи этих Гусов-Биков по головам по мере их появления в узеньком лестничном колодце. Разумеется, при условии, что по наши души опять явятся копейщики, а не вооруженные до зубов спецназовцы с группами огневой и воздушной поддержки. Прапорщик тоже не хотел раньше времени покидать стратегическую высоту и мою инициативу провести разведку оценил как очень своевременную.

Мы спустились по стремянке, покинули колодец и, прислонившись спинами к простенку, расселись на узком карнизе. Дальше спускаться не было смысла – отсюда огромный зал просматривался как на ладони.

Внизу и впрямь творилось нечто прелюбопытное. Грохот и вибрация исходили от каменных плит пола, но не всех, а только тех, что были расположены в центре зала. По неизвестной причине они вдруг встали на ребро и начали походить на раскрытые жалюзи. Вдобавок вздыбившиеся плиты еще и сдвигались от центра к стенам, открывая нашему взору то, что таилось под полом.

А там находился квадратный и довольно широкий – размером с приличный бассейн – вход в вертикальный колодец, чьи стены были выложены из чего-то блестящего: то ли кварца, то ли стекла. Глубину колодца определить не удалось. Не исключено, что он, подобно тому рву, тоже вел в непроглядный мрак. Но если ров возник у нас на пути случайно (хотя утверждать это наверняка я бы, пожалуй, не стал), то на сей раз недра этой загадочной земли разверзлись перед нами по чьей-то конкретной воле. Механизм, что ворочал плиты пола, был запущен человеческой рукой, а пульт управления каменными «жалюзи» находился, очевидно, на дне шахты.

– Не нравится мне, браток, вся эта хренотень, – поморщился Хриплый. – Может, она и не связана с нашим приходом, но все равно не по себе как-то. А еще эти гребаные вещи! – Он указал на брошенные на ступеньках чемоданы. – Так бы отсиделись по-тихому на крыше и потом сбежали, а теперь придется молиться, чтобы хозяева зенки свои вверх не пялили.

– Думаешь, в колодце горбуны прячутся? – спросил я.

– Больше некому, – уверенно заявил прапорщик. – Сдается мне, та обкуренная троица собиралась именно сюда Агату Юрьевну доставить. Наверное, мы сунулись на территорию какого-нибудь наркокартеля, а тут у них фабрика по производству наркотиков или схрон. Сам посуди, браток: земли вокруг дикие – ни дорог, ни связи. Даже ни один самолет за все это время над нами не пролетел. Идеальное место, чтобы темные делишки проворачивать… Вот ведь влипли, а!

То, что колодец является лифтовой шахтой, мы поняли, когда из квадратной дыры на поверхность плавно выехала большая грузовая платформа. Наши худшие опасения подтвердились: из подвала на лифте прибыли пятеро горбунов, причем четверо из них держали наготове оружие – те же копья, какими размахивали перед нами головорезы Бика.

Однако эта пятерка пребывала в повышенной боеготовности не из-за нас. Как и само появление здесь горбунов явно не имело отношения к нашему вторжению. Вооруженные уроды не бросились вверх по лестнице, едва только лифт остановился, и вообще не стали заниматься нашими поисками. Зачем хозяева подземелий пожаловали на поверхность, стало понятно, как только мы присмотрелись к пятому члену их команды.

Этот горбун был безоружен, но вовсе не потому, что он являлся командиром группы или оберегаемой телохранителями важной персоной. Четверо копейщиков не оберегали, а стерегли доставленного ими из подвала человека, поскольку он являлся их подконвойным.

Заключенный в тесную клетку-паланкин, горбун сидел, скрестив ноги по-турецки, и поначалу выглядел забитым, смирившимся со своей участью арестантом. Однако, едва платформа дошла до верха и остановилась, пленник начал тут же обеспокоенно суетиться и озираться. В отличие от него конвоиры не проявляли никаких признаков волнения. Дождавшись, пока лифт остановится, они ухватились за ручки паланкина и решили было продолжить путь, но взбудораженный арестант начал яростно раскачивать клетку, тем самым мешая эскорту двигаться.

– Концептор! – закричал пленник. – Он здесь! Этого не может быть! Концептор где-то рядом! Да стойте же вы, эй!..

Конвоиры подчинились просьбе заключенного, но лишь затем, чтобы провести с ним профилактическую беседу. Подспудные методы, что использовали при этом вертухаи, являлись, мягко говоря, антигуманными. Нарушение, за которое в обычной тюрьме арестант получил бы резиновой дубинкой по ребрам, здесь каралось гораздо строже. Конвоиры просунули копья сквозь решетку и взялись с силой тыкать ими забияку в бока. Заключенный заблажил от боли, поскольку наверняка получил не меньше дюжины серьезных ранений.

От такого беспредела нас с Охрипычем передернуло, но мы продолжали отсиживаться на карнизе, боясь пошевелиться и надеясь, что нам удастся остаться незамеченными. Процессия направлялась к воротам, и не начни арестант бузить, он и живодеры-конвоиры вскоре покинули бы крепость. После чего нам оставалось лишь спуститься с крыши, похватать вещи и прокрасться вдоль стеночки к выходу…

Но то, что случилось в следующее мгновение, поставило меня перед очень нелегким выбором. И на принятие решения мне отводилось буквально несколько секунд.

Осаженный копьями арестант присмирел, однако окончательно угомониться и не подумал.

– Человек по имени Глеб! – внезапно заорал он, когда конвоиры подняли паланкин и продолжили путь к воротам. – Я знаю, что ты где-то поблизости! И если ты сейчас меня слышишь, то прошу: помоги мне освободиться! Ты поможешь мне, а я помогу тебе вернуться в твою Проекцию! Никто, кроме меня, больше не вернет тебя домой, Глеб! Скоро ты будешь пойман и отправлен следом за мной, в Беспросветную Зону! Не дай вышибалам изгнать меня из Ядра! Только так мы сможем выжить и восстановить прежний порядок! Тебе ведь хочется, чтобы все вернулось на свои места, верно? И мне тоже хочется, Глеб! Поэтому помоги мне, пока мы с тобой еще можем что-то изменить!

– Рип? – удивленно пробормотал я. Прапорщик посмотрел на меня таким взглядом, словно сейчас я подтвердил его худшие подозрения и с потрохами выдал свою двуличную сущность. А впрочем, разве в действительности это было не так?

– У тебя есть Концептор, Глеб! – не унимался арестант. Приглядевшись, я опять не сумел рассмотреть его лицо. И виной тому был вовсе не полумрак, поскольку лица конвоиров я различал без проблем. – Но ты не знаешь, для чего он нужен и как им пользоваться. Зато я знаю это! А без Концептора тебе, Глеб, никогда не вернуться назад!..

Конвоиры, или, как назвал их Рип, вышибалы, уже не реагировали на его вопли. Очевидно, по здешним правилам это уже не считалось нарушением. Что ни говори, а странные понятия о дисциплине в этой тюрьме.

Проклятый Рип! Это, конечно, могла быть коварная инсценировка, но стоило ли тогда конвоирам учинять над арестантом такую жестокую расправу? Значит, моему безликому знакомому и впрямь грозили неприятности, о которых он, помнится, заикался при нашей предыдущей встрече. Требовалось срочно решать, верить его словам или счесть их обычной провокацией. Ведь чего только не наобещаешь под угрозой смерти ради спасения своей шкуры. Однако если арестант действительно говорит правду, то нам никак не обойтись без его помощи… Разве тот невероятный способ, каким Рип меня учуял, не служил аргументом правдивости его слов?

Безликий арестант не обзывал меня шатуном. Он знал мое имя и то, что я прячу у себя в кейсе загадочный предмет. Который, следует напомнить, я намеревался вернуть Рипу при встрече. Конечно, тогда я не предполагал, что наша встреча окажется именно такой, но тем не менее она состоялась, и игнорировать ее было неразумно. В случае смерти Рипа мы ничего не выигрывали, наоборот, имели шанс проиграть очень многое. Освободив пленника, мы могли в равной степени и выиграть, и обрести на свои головы новые неприятности. Как ни крути, а второй вариант был для нас предпочтительнее.

– Не вмешивайся, браток, – обеспокоенно зашептал мне Охрипыч. Он пристально следил за моей реакцией на происходящее и потому сразу определил, что именно я задумал. – Мне, конечно, неизвестно, что за фрукт этот твой знакомый и какие у вас с ним дела. Но если ты встрянешь, боюсь, всем нам придется очень плохо. Уж прости, но это не наша разборка, и лично я не вижу смысла, чтобы рисковать, спасая одного урода от других.

– Теперь, Охрипыч, у нас с тобой просто нет выбора, – помотал я головой, доставая пистолет. – Этого человека нужно выручать, поскольку то, что он говорил, касается всех нас. Долго объяснять, но если ты мне поможешь, я непременно расскажу тебе и остальным, что случилось тогда, в поезде. Не дрейфь, никого убивать я больше не собираюсь. Попробуем взять их на испуг и договориться по-хорошему.

– А ну как не выйдет по-хорошему, что тогда? – усомнился прапорщик.

– Давай не будем пессимистами, – попросил я, вставая с карниза и направляясь к лестнице. – В конце концов, мы имеем законное право на самооборону…

– Только они, похоже, плевать хотели на наши права, – закончил Хриплый, кивнув на вышибал, но не стал отпускать меня одного и направился следом. – Ну попал ты, прапорщик, как кур в ощип. Зато теперь точно знаешь, где раки зимуют, дери их всех за ноги…

Конструктивного диалога с вышибалами опять не получилось. Но виной тому был вовсе не нацеленный на них пистолет и не предъявленный мной ультиматум. Повторилась та же история, что и на мосту, только на сей раз финал нашей встречи выдался не тот, к которому мы готовились.

Прежде чем конвоиры услыхали мой окрик и остановились, мне пришлось обратиться к ним трижды. Оказывается, повальная тугоухость, которой страдала компания Бика, была для вышибал вовсе не исключением, а нормой. Чего, кстати, не обнаружилось за Рипом. Едва он расслышал мой голос, как тут же обернулся, удостоверился, что мы спешим на помощь, и снова в возбуждении заметался по паланкину.

Повторно наказывать арестанта никто не стал – все внимание горбунов было обращено на нас. Небрежно бросив клетку, словно та вдруг обожгла им руки, конвоиры мигом выстроились плечом к плечу и ощетинились копьями.

– Шатуны! – с недоумением и страхом воскликнул один из вышибал. – Прямо возле Рефлектора! Но как им удалось прорваться через Шлюз?!

– Плохо дело, – добавил второй. – Боюсь, без уборщиков нам не справиться. Надо возвращаться в Ядро.

– Стреляй в них, Глеб! – злорадно прокричал Рип, ухватившись за прутья клетки и сотрясая ее, будто разбушевавшаяся горилла в зоопарке. – Стреляй, не медли! Иначе они убьют тебя! Ну же, Глеб, действуй!..

– Заткнись! – рявкнул я на арестанта. Его озлобленность была вполне простительна. Истыкай кто меня копьями, как Рипа, и я рассвирепел бы не на шутку. Но в настоящий момент у нас пока не было повода учинять бойню – вышибалы не кидались в драку, поэтому хотелось надеяться, у них и дальше хватит благоразумия не подставлять лбы под пули.

Держа конвоиров на мушке, я начал громко озвучивать им свои требования, которые, как чувствовал, мне придется повторять глухим копейщикам не один раз. Но едва я подобрался к самой сути вопроса, как они переглянулись и, не опуская копий, начали дружное отступление к лифту. Паланкин с арестантом так и остался стоять возле ворот. Очевидно, горбуны были твердо уверены, что мы не сумеем вскрыть замок клетки до того, как они вернутся сюда с подмогой. А то, что враги дунули именно за ней, я уже догадался с их слов.

– Не дай им уйти, Глеб! – продолжал неистовствовать пленник. – Да что с тобой такое! Пристрели вышибал, кому говорят! Быстрее! Если они вернутся, их будет в десять раз больше!

Конвоиры тем временем добежали до лифта, платформа которого поехала вниз, едва четверка ступила на нее. Кто из врагов включил подъемник, неизвестно. Ни пульта дистанционного управления, ни переговорных устройств, по которым вышибалы могли связаться с оператором подъемника, у них вроде бы не было.

Возможно, мне все же следовало воспользоваться советом Рипа. Насчет усиленного вражеского подкрепления он явно не лгал, что, впрочем, было и так понятно. Но поскольку во всем остальном я пленнику – теперь уже нашему – не доверял, значит, и слепо выполнять его приказы не собирался. Конвоиры вернутся на базу и непременно доложат, что вооруженный «шатун» проявил к ним милосердие. И если потом вдруг выяснится, что справедливость была-таки на стороне вышибал, этот благородный жест мне зачтется. А может, и нет. Все зависело от того, всплыла ли на поверхность правда о том, кто угрохал Бика, Гуса и Рива. Слишком самонадеянный поступок, скажете вы. Но разве я мог быть сейчас вообще хоть в чем-то уверенным?

Лифт увез вышибал обратно, но шахта продолжала оставаться открытой. Мы с Охрипычем осторожно приблизились к краю и посмотрели вниз. Платформа медленно опускалась все глубже и глубже, постепенно исчезая в темноте. Только этот мрак был уже настоящим, привычным нам мраком, а не тем черным маревом, что скрывало лицо Рипа и дно попавшегося нам на пути провала. Фонари в шахте не горели, поэтому определить ее глубину было нельзя. О ней знали лишь вышибалы и сидящий в клетке арестант.

– Ты допустил еще одну ошибку, человек по имени Глеб, – с укором произнес Рип. Прапорщик, который только теперь рассмотрел моего знакомого, от неожиданности даже попятился. И впрямь, как тут не испугаться, когда с тобой разговаривает человек без лица. – Но у тебя хватило благоразумия откликнуться на мое предложение. Это похвально. А теперь выпускай меня отсюда, и давай думать, как нам скрыться от армии, что скоро сюда нагрянет. И случится это, между прочим, по твоей вине, Глеб. Ты опять не послушался моего совета и опять все усложнил.

– Что у тебя с лицом, мужик? – спросил Охрипыч, продолжая держаться от паланкина на расстоянии. Я тоже решил не торопиться даровать арестанту свободу. Все равно лучшего места, чем крыша, нам для обороны не сыскать. О бегстве же не стоило и думать, поскольку скорость нашей эскадры была изрядно ограничена самым тихоходным кораблем – Пантелеем Ивановичем.

– Сейчас не время говорить об этом, человек по имени… Архип, – ответил горбун. – Поспешите, прошу вас, – враги уже близко.

– Откуда ты знаешь, как меня зовут? – изумился прапорщик.

– Опять несвоевременные вопросы! – раздраженно бросил Рип. – Хорошо, Архип, тебя устроит ответ, что я знал имена всех шести с лишним миллиардов человек в вашей Проекции?

– Чего-о-о? – выпучил глаза Охрипыч.

– Вот видишь, – хмыкнул заключенный. – А тем не менее я сказал тебе правду. Ну так что, долго мне еще внутри этой камеры торчать?

Выход был проделан в задней стенке паланкина, но когда я подошел поближе и осмотрел дверцу, то обнаружил, что никакого замка на ней нет и в помине. Клетка открывалась не сложнее кухонного шкафчика, но я опять-таки не притронулся к дверце, поскольку почуял во всем этом явный подвох.

– Ты издеваешься над нами, да? – угрожающе поинтересовался я. – Мы к тебе в лакеи не нанимались, чтобы дверцы перед вашим сиятельством распахивать! Мало того, что мы вышибал турнули, так нам еще надо тебя обхаживать, как графа?

– Ишь ты, аристократ хренов! – добавил Хриплый, убедившись, чем вызвано мое недовольство. – По мне, так куда приятнее с буржуями якшаться, чем с такими цацами.

– Вы не понимаете! – воскликнул Рип. – Если бы я действительно мог открыть камеру, то уже давно выбрался бы из нее. Но я при всем желании не могу выйти отсюда без посторонней помощи! Отриньте на миг привычную логику и вообразите, что есть в природе существа, для которых закрытая дверь и глухая стена – это одно и то же! Я отлично разбираюсь в мироустройстве многих Проекций, но, к сожалению, обязан подчиняться тем законам, по которым живу. Говоря понятным вам языком, я как будто птица: мне удалось научиться летать, но это не значит, что я перестал считаться с земным притяжением. Я могу свободно чувствовать себя и в вашей, и в других Проекциях, однако единственные двери, которые я умею открывать, – это те, которые закрыл вот этими руками.

Рип продемонстрировал нам свои ладони: узкие, с длинными узловатыми пальцами и испещренные множеством линий. Я бы ничуть не удивился, окажись на пальцах горбуна еще и присоски – слишком уж «нечеловеческими» были у него руки.

– А по-моему, мужик, ты просто гонишь, – без обиняков заявил прапорщик. – И этот твой фокус с лицом… Тоже небось какая-нибудь хитрая маска. Сегодня китайцы на своих карнавальных фабриках чего только не делают…

– Погоди, Охрипыч, – перебил я напарника. – Никакая это не маска, поверь. И тип этот вовсе не фокусник. Все гораздо сложнее, чем мы с тобой можем даже вообразить. А ты, Рип, вместо того чтобы твердить про логические заморочки, птиц и притяжение, лучше обрисуй-ка в двух словах, что за ерунда здесь творится.

– Ох уж это человечество! – Мне послышалось, что узник заскрежетал зубами от бессильной ярости. Хотя чем он там в действительности скрежетал, я, конечно, понятия не имел. – Как же вам нравится сначала все усложнить, а потом искать в собственноручно созданном хаосе рациональное зерно! Законы вашей Вселенной, которую у нас принято называть Трудным Миром, – это просто издевательство над здравым смыслом, уж не обижайтесь. Легко сказать: «в двух словах»… Объяснить устройство мироздания в двух словах я мог бы обитателям любой другой Проекции, но только не вашей. Но Рип попробует. В общем, дело обстоит так: сейчас вы уже не на своей любимой Земле. И даже не на другой планете. Вы также не в параллельном и не в виртуальном мире, не в прошлом и не в будущем, не в гипнотическом сне и не в наркотическом бреду… Считайте, что теперь вы находитесь в самом центре того образования, которое у вас принято называть Вселенной.

– Да ты, старик, и впрямь гонишь! – фыркнул я. – Неужели мы торчим прямо в открытом космосе?

– Чересчур утрированно, но для простоты восприятия сойдет и такое объяснение, – подтвердил Рип и добавил: – Отсюда, разумеется, следует вывод, что, ко всему прочему, вы еще и не люди.

– А кто же мы, по-твоему? – нахмурился «нелюдь» Хриплый.

– Для нас вы – всего лишь шатуны, – пояснил Рип. – Ну а мы для вас элементарно не существуем. Хотя, если разобраться, шатуны и чемпионы – то есть мы – существа, грубо говоря, одной крови.

– Вроде как брахманы и шудры, – кивнул я. – Высшая и низшая каста. Аристократия и быдло. Боги и навозные черви.

– Можете понимать и так, – развел руками Рип. – Только заметьте: вы сами предложили это малоприятное сравнение… В общем, дела на сегодня обстоят следующим образом. По причине пока невыясненных обстоятельств два шатуна сумели прорваться на запретную для них территорию чемпионов…

– Шестеро шатунов, – уточнил я. – Честно сказать, нас тут в три раза больше.

– Даже так?.. Ну хорошо, шестеро наглых шатунов нарушили незыблемый порядок, установленный в нашем мире с незапамятных времен. За что, естественно, чемпионы на вас очень обозлились и теперь сделают все, что угодно, лишь бы вышвырнуть интервентов из центра Вселенной на ее окраину… Вот в чем заключается ваша проблема. Пусть не в двух словах изложил, но вроде бы вполне доходчиво.

– А тебя, стало быть, признали виновным в этой халатности и тоже приговорили к ссылке на задворки?

– Ваше появление – это непредсказуемое последствие того, в чем меня обвиняют. Но суть угадана верно.

– Слушай, дядя!.. – Прапорщик в сердцах пнул по клетке, выразив таким образом свое мнение об услышанном. – Вот мы с братком тут стоим и думаем: а какого вообще хера мы тебя отбивали у этих уродов? Чтобы ты, козел, протирал нам уши своей бредятиной?..

– Тише, тише, Охрипыч. – Я положил руку на плечо разозлившегося прапорщика. – Не заводись. Может, Рип и бредит, но тогда придется признать, что у нас у всех тоже массовая галлюцинация. А коллективный бред – уже эпидемия. И пока не вернулись горбатые, давай попробуем изучить наш диагноз. – И обратился к Рипу: – Эй, жертва фэйс-контроля, а ну ответь, что за странная хреновина лежит у меня в кейсе?

– Концептор, который ты отобрал у Человека При Деле и носишь с собой, – единственная причина, по которой вы – шатуны – разгуливаете по миру чемпионов – Ядру – как у себя дома, – не стал ерепениться Рип. – Именно благодаря Концептору вы продолжаете воспринимать действительность такой, какой она была в вашем Трудном Мире. В настоящий момент Концептор для вас будто фонарь. Его свет адаптирует под человеческое восприятие чуждую вам среду чемпионов. Если этот светоч погаснет, вы станете здесь абсолютно беспомощными и беззащитными, как выброшенные на сушу рыбы. Но пока Концептор с вами, Ядро будет казаться вам привычной Проекцией, со всеми ее основными законами и принципами.

– Иными словами, с Концептором в кармане мы можем шататься по центру Вселенной, словно по Земле, и не замечать никакой разницы? – переспросил я, пытаясь вникнуть в смысл услышанного.

– Почему это «никакой»? – усмехнулся Рип. – Я упомянул лишь про основные законы и принципы. Такие, как гравитация, атмосфера, температурный режим, а также более-менее привычный облик вещей и обитателей окружающего вас мира. В общем, тот минимум, который необходим людям, чтобы ориентироваться в абсолютно чужеродном мире. Не будь с вами Концептора, вы воспринимали Ядро и себя такими, какими вы являетесь в действительности.

– И какими же? – со скептической ухмылкой полюбопытствовал прапорщик. – Червями в навозной куче?

– Тяжело сказать, – пожал плечами пленник. – Я – обитатель Ядра. Причем, как вы, наверное, уже заметили, не простой обитатель, наподобие вышибал, а адаптер – один из высших чемпионов с развитым мультипроекционным восприятием. Если я опишу, какими вижу вас в вашем истинном обличье, вам это абсолютно ни о чем не скажет. Я склонен сравнивать знакомые мне миры Проекций с миром Ядра, а не наоборот. И потому не знаю, на что похоже настоящее Ядро для шатуна, чьи рецепторы способны лишь на монопроекционное восприятие действительности. Черви в навозной куче? Не исключено. А может быть, вы ощутите себя амебами, плывущими в океане; сгустками плазмы в вакууме; энергетическими вспышками на солнечном диске; или же вовсе частью одной огромной Пустоты… Но как бы то ни было, жить в абсолютно чужеродном мире вы не сможете. Вы – люди и способны существовать лишь в своей, строго ограниченной среде. Большинство чемпионов, впрочем, тоже, поэтому доступ в Проекционный Спектр для них закрыт. Но чемпионы-адаптеры могут без проблем уживаться в реальности двух и более Проекций, поскольку наша обязанность – поддерживать порядок непосредственно в Спектре…

– А вот и неувязочка! – воскликнул я. – Если Концептор преобразует мир вокруг нас в земной, то почему чемпионы-вышибалы так вольготно себя в нем чувствуют? Ведь, по твоим словам, они должны ощущать себя на Земле так же, как мы ощущали бы себя в Ядре без Концептора?

– Ничего странного, – вовсе не смутился Рип. – Вышибалы понятия не имеют, что находятся в зоне воздействия Концептора. Они продолжают видеть Ядро и проникших в него шатунов такими, какими привыкли. Дело в том, что для создания полноценной Проекции – такой, какой был ваш Трудный Мир, – требуется, чтобы Концептор находился в поле излучения Рефлектора. Только тогда, когда между ними установлена четкая взаимосвязь, рождается Проекция – искусственный замкнутый мир, живущий по своим законам. В данный момент мы находимся вне потока излучения Рефлектора, поэтому энергетический потенциал нашего Концептора крайне низок. Этого потенциала вполне хватает на то, чтобы ограждать ваш разум от абсолютно чуждой реальности, но недостаточно, чтобы воздействовать на разум чемпионов и перенести их в условия Трудного Мира. Я же, как адаптер, способен глядеть сейчас на Ядро и вашими глазами, и чемпионскими… хотя глаз как таковых ни у шатунов, ни у нас на самом деле нет.

– То есть вышибалы не знали, что у нас есть Концептор, и думали, будто имеют дело с простыми шатунами, которые дали деру из своей Проекции?

– Совершенно верно. Теперь-то вы понимаете, каким сокровищем мы с вами обладаем? Вышибалы полагают, что вы – беспомощные дезориентированные существа, которых можно запросто взять за шкирку и вышвырнуть из Ядра. Для этих целей существует Катапульта и Шлюз, который вы непременно обязаны были пересечь по дороге сюда.

– Бездонный ров и мост со шлагбаумами, где мы схлестнулись с вышибалами? – уточнил прапорщик. – Больше нам ничего примечательного вроде бы не встретилось.

– Видимо, так, – кивнул пленник. – Ров и мост, стена и ворота, горная гряда и пещера… Да, по аналогии, Концептор должен был «нарисовать» вам нечто подобное. Когда раньше шатуны попадали в Шлюз, он блокировался и вышибалы вышвыривали из него нарушителей в Беспросветную Зону – территорию, что располагается за пределами Проекционного Спектра; этакая темная и пустынная окраина Вселенной. Излучение Рефлектора не достигает тех мест, и потому никаких Проекций там нет. Проблема беглых шатунов всегда стояла перед нами ребром, ибо края Проекции – это не физическая преграда, а всего лишь нечто вроде границы между светом и тенью. Забредая в Ядро, шатуны достигали Шлюза, и на этом их путешествие обычно заканчивалось. Как выбраться из ловушки, они элементарно не знали – ведь она находилась уже вне их Проекции и принадлежала другому миру. Но Концептор преобразил для вас Шлюз чемпионов в знакомое сооружение, и вы не только без проблем пересекли ров, но еще и разделались с патрулем вышибал.

– Чего там было преодолевать! – сказал Охрипыч. – Всего-то делов: подлезть под шлагбаум! Если бы не вышибалы, мы вообще там ни секунды не задержались бы.

– Вот видите! – подчеркнул Рип, подняв указательный палец. – А я на вашем месте так не сумел бы. Закрытый шлагбаум для меня – то же самое, что и закрытая дверь. И все потому, что Рип – чемпион, а не шатун из Трудного Мира. Но теперь нам надо забыть о неприязни и объединить усилия, чтобы достичь нашей общей цели. Вам ведь не терпится вернуть все на свои места, не так ли? Мне хочется этого не меньше. Но загвоздка в том, что меня и вас приговорили к Катапультированию в Беспросветную Зону, поэтому теперь нам станут чинить препятствия все, кому не лень.

– Кто конкретно? – спросил я.

– Вышибалы, уборщики, блюстители… Даже сам Пуп – наш бессменный Держатель Ядра – и тот может вмешаться, если решит, что мы представляем для него серьезную угрозу. Но с Концептором на руках у нас есть хороший шанс добиться успеха, уверяю вас.

– Ладно, с Пупом Ядра мы позже разберемся. Объясни-ка лучше, кто такие эти уборщики, – попросил я.

– Почему именно они? – задал встречный вопрос Рип. – Почему вы предпочли их великому Пупу?

– Твои вышибалы твердили, что вызовут сюда каких-то уборщиков, – ответил я. – Надо полагать, эти ребята будут покруче парней с копьями.

– Что ты сказал?! – От такого известия арестант аж подпрыгнул. Испуг его был отнюдь не наигранным. – Уборщики?! И ты только сейчас сообщаешь мне об этом?! А ну живо выпускай меня из клетки, и бежим отсюда, пока не появились эти твари!

– Не бойся, мужик, – попытался успокоить его Хриплый, который не забывал посматривать за тем, что творится в шахте. – У меня все под контролем. Как только появится лифт, я сразу свистну.

– При чем здесь лифт?! – не унимался арестант. – Да уборщикам он нужен не больше, чем вам – второй рот! Эти ребята сроду не пользовались ни лифтами, ни лестницами! Уборщики – спецкоманда, предназначенная для ликвидации крупных прорывов из Проекционного Спектра, когда обычный Шлюз не справляется с потоком рвущихся в Ядро шатунов. И если сюда прибудет хотя бы десяток уборщиков, здесь начнется такое… такое…

Словно в подтверждение слов Рипа, из шахты раздались непонятные звуки. Они и отдаленно не походили на шум движущейся платформы, скорее напоминали трепещущие на ветру флаги. Такое впечатление, что ветер дул сильный, а флагов было очень много. Пожалуй, даже больше, чем перед Генеральной Ассамблеей ООН.

– Ну вот и уборщики! – Рип обессиленно уронил руки. – Спешат изо всех сил. Теперь держитесь…

Глава 6

Путь для бегства у нас был только один – на крышу. Выпустив Рипа из клетки, мы с прапорщиком глянули напоследок в шахту и, ничего пока не высмотрев, припустили вверх по лестнице. От долгого сидения в неудобной позе ноги арестанта затекли, и потому, когда он наконец выбрался из клетки, мы успели добежать до карниза.

Рип, однако, за нами не последовал. Когда я обернулся, чтобы поторопить адаптера, выяснилось, что он уже во весь опор несется к воротам. В своем нелепом пальто и гигантских ботинках неуклюжий дылда-горбун напоминал издалека монстра доктора Франкенштейна – яркий образ, сохранившийся у меня в памяти после просмотра одной из киноверсий классики ужасов.

Кричать и звать Рипа наверх я не стал, поскольку этот мерзавец явно решил от нас слинять и спрятаться в холмах. Что ж, он своего добился: запудрил мне мозги и с нашей помощью вырвался на свободу. Теперь мы отвечали каждый сам за себя, что бы там ни твердил Рип про объединение усилий и общую цель. Сейчас она у нас и впрямь была общая – спасти свою шкуру от уборщиков. Вот только пути к ее достижению мы избрали разные. Я и мои товарищи готовились к обороне, а адаптер, очевидно, надумал переждать угрозу в безопасном месте, а затем обыскать наши растерзанные трупы и забрать нужный ему Концептор. Ну да будь что будет – авось хитрозадому Рипу не повезет и уборщики его тоже настигнут…

Между тем звуки из шахты становились все громче и отчетливей. Теперь частые аритмичные шлепки напоминали уже не трепетание флагов, а хлопанье множества крыльев. Что за мутанты эти уборщики, страшно было даже предположить, а связываться с ними и подавно не хотелось.

Разыгравшееся воображение рисовало мне летающих созданий, какие только успела породить человеческая фантазия за всю историю земной цивилизации: от египетских сфинксов до воинственных крылатых дев с картин современных художников Вальехо и Ройо. Кроме, пожалуй, ангелов – их появления из колодца я точно не ожидал. До этого мы всецело уповали на нашу стратегически выгодную позицию, но для боя с летающими тварями крепостная крыша совершенно не годилась. Но куда деваться? Наверху уборщики, скорее всего, сбросят нас со стен на камни, а внутри «утюга» мы будем с тем же успехом отправлены на дно лифтовой шахты. Куда ни кинься, везде нам светил одинаково бесславный конец…

Прапорщик покарабкался на крышу, а я ненадолго задержался, дабы взглянуть, что же такое ужасное вынырнет из колодца, – судя по звуку, стая уборщиков была на подлете. Пройдохи Рипа и след простыл. Адаптер выскочил за ворота, и куда он побежал потом, мы уже не видели.

Признаться, уборщики меня не разочаровали. Нет, это были не сфинксы и не амазонки с орлиными крыльями, а всего лишь разновидность знакомых нам здешних обитателей. Рукокрылые чемпионы – видимо, так следовало их классифицировать на основе полученных от Рипа сведений. Туловища и головы летунов были такие же, как у их пеших собратьев-вышибал, а вот конечности разительно отличались.

Вместо рук у уборщиков имелось две пары коротких – всего-то метра по полтора каждое – кожистых крыльев. Однако работали они не по-птичьи, не по-стрекозиному, а каким-то совершенно немыслимым образом: все четыре крыла уборщика выписывали в воздухе сложнейшие узоры и при этом каким-то чудом не задевали друг о друга. Судя по частоте взмахов и суммарной площади крыльев каждого уборщика – а выпорхнуло их на поверхность десятка два, не меньше, – по законам аэродинамики, эти существа вообще не должны были отрываться от земли. Однако они не только отлично держались на лету, но и не менее отлично маневрировали в воздухе. Ни дать ни взять, большие уродливые феи-трансвеститы!

Сравнение уборщиков с феями было бы простительно, если бы не их ноги. Лодыжки этих уродцев заканчивалась не ступнями и не птичьими лапами, а одним огромным кривым и острым когтем, загнутым вперед наподобие шутовского башмака. Ухватить человека этим устрашающего вида крюком было возможно лишь двумя способами: под подбородок или ребра. Вряд ли такая анатомия нижних конечностей являлась практичной, но испуг, с которым Рип воспринял известие о летящих к нам уборщиках, не давал усомниться в их охотничьих талантах. Умереть нанизанным на такие крючья было той смертью, которую я мог пожелать лишь лютым врагам.

Покинув колодец, уборщики облетели зал, убедились, что Рип на свободе и мы разбежались кто куда, после чего ринулись к окнам. Когда я выскочил на крышу, Охрипыч уже бежал к товарищам и отчаянно кричал, чтобы они быстро ретировались к лазу. В тесном лестничном колодце могло поместиться от силы три человека: обе женщины и худосочный студент. А нам с прапорщиком предстояло оборонять дядю Пантелея и остальных от стаи агрессивных и явно разумных горгулий. Сейчас мы представляли собой всего лишь мусор, который эта бригада уборщиков готовилась смести со смотровой площадки в озеро.

Летуны вырвались из крепости, будто осы из растревоженного гнезда, и стали носиться над нами, очевидно производя рекогносцировку. Наша компания во все глаза пялилась на тварей, однако пережитые за день невзгоды привили «буржуям» воинскую дисциплину, и Хриплому не пришлось повторять свой приказ. Товарищи испуганно втянули головы в плечи и рванули к лестнице. А я тем временем уже вскинул пистолет и выискивал себе подходящие цели.

Весь ужас заключался в том, что, угодив в лапы любого другого пернатого хищника, его жертва еще имела шанс выжить, но, будучи нанизанной на когти уборщика, она напрочь лишалась такой возможности. Поэтому нельзя было допускать, чтобы летучие чемпионы подобрались слишком близко к нашим товарищам. Даже касательный удар тяжелым и острым, словно багор, когтем мог привести к летальному исходу. Но как противостоять уборщикам, если они набросятся на нас одновременно? Двадцать кровожадных хищников, сорок убийственных крюков и ни единого шанса на ошибку… Да при таком раскладе вообще нечего трепыхаться. Лучше уж самим попрыгать на прибрежные скалы и свернуть себе шеи, не дожидаясь, когда этим займутся крылатые дети здешних подземелий.

Пока враг присматривался к нам, я в свою очередь присмотрелся к врагу и обратил внимание на одну его любопытную особенность. Из-за специфического строения крыльев уборщиков их манера летать больше походила на стрекозиную, нежели на птичью. Зависание, затем резкий перелет с места на место либо смена высоты, потом опять зависание и перелет и так далее, практически без остановок. Уборщики мельтешили у меня перед глазами, словно наперстки в руках матерого кидалы. Сколько я ни старался, но так и не сумел сосредоточиться на какой-либо конкретной цели. Чувствуя, что моя голова вот-вот пойдет кругом, я на миг зажмурил глаза, стараясь прогнать дурноту, а когда раскрыл их, едва не проморгал вражескую атаку.

Двум уборщикам приглянулась наиболее легкая жертва из всех – дядя Пантелей. Прижимая к груди доверенный ему кейс с армиллой, старик трусил позади отступающей компании и был озабочен лишь тем, чтобы ненароком не споткнуться. На кружащих у него над головой крылатых тварей Иваныч упорно не смотрел, видимо опасаясь за свой рассудок. Борясь с головокружением, я чуть было не проморгал момент, когда парочка уборщиков зависла над дядей Пантелеем и начала стремительно снижаться. Еще пара секунд, и летуны подцепили бы Иваныча на когти, будто рыболовы – крючком наживку…

Я бросился навстречу дяде Пантелею и, не забывая следить, чтобы, упаси бог, самому не стать «завтраком для чемпионов», выпустил в каждого из уборщиков по пуле. Будь мои карманы полны патронов, я нашпиговал бы негодяев свинцом так, что от них только клочки бы полетели. Но в связи с жестоким дефицитом боеприпасов приходилось расходовать их крайне бережно и рационально.

Промахнуться по таким крупным целям было сложно. Первый уборщик заработал пулю в грудь и, перекувыркнувшись в воздухе через голову, начал быстро удаляться в сторону озера. Полет подстреленного агрессора стал дерганым и пошел по нисходящей траектории, что грозила закончится уже в озерных водах. Второму уродливому выродку повезло и того меньше. Пуля угодила ему в голову, и чемпион камнем рухнул на площадку позади спешащего к нам дяди Пантелея. До меня долетел мерзкий хруст сломанных крыльев и скрежет когтей, которыми агонизирующий уборщик заскреб по камням.

Решив выяснить, устрашила ли врага моя стрельба, я навел ствол на остальных летунов и поводил им туда-сюда. После чего со злорадством отметил, как уборщики шарахнулись с линии огня и отлетели подальше, на более безопасную дистанцию. Подбежав к Иванычу, я забрал у него кейс и прикрывал старика до тех пор, пока тот не достиг лаза. Охрипыч крикнул спускавшейся первой Леночке, чтобы та не выходила на карниз и вообще не слезала со стремянки – цепкие лапы уборщиков могли легко дотянуться до Веснушкиной и вытащить ее из колодца. И действительно, несколько чемпионов раскусили наш маневр и рванули обратно в крепость, надеясь перехватить нас с другой стороны. Но, к счастью, нижний колодезный лаз был достаточно узок и уборщикам с их специфическими конечностями и широкими крыльями пробраться в лестничный колодец было невозможно.

По приказу Охрипыча женщины и студент укрылись на лестнице. На площадке торчали только я, прапорщик и Иваныч. Не желая оставлять его без средств самозащиты, я отдал ему свою опасную бритву, которой не далее как вчера стращал с напарниками семейство Подвольских. Возможно, дядя Пантелей и был удивлен, зачем это я, подобно Остапу Бендеру, таскаю в кармане пиджака бритвенный прибор, но интересоваться о причинах моей странности Иваныч, естественно, не стал.

– Что там задумали эти херовы бабочки? – замерев у лаза с ножом на изготовку, полюбопытствовал Хриплый и кивнул в сторону скопления врагов. Уборщики – те, что не вернулись в крепость, – улетели за пределы площадки, снизились почти до ее уровня и теперь рассредоточивались над озером в какой-то порядок.

– Хотят зайти на бреющем полете и за раз подмести всю крышу, – предположил дядя Пантелей. Стоя в напряженной позе с горящими глазами и раскрытой бритвой в кулаке, он очень походил на Кису Воробьянинова, который вознамерился избавиться от своего компаньона в финале поисков дюжины драгоценных стульев.

Похоже, старик не ошибался. Образовав в воздухе неровный развернутый строй, уборщики ринулись на нас, подобно заходящей на цель эскадрилье бомбардировщиков. Враги отказались от прежней тактики и теперь шли на нас в стремительную лобовую атаку, намереваясь пройтись по площадке когтями, как чесалкой – по шерсти. Отразить такую массированную атаку лично для меня представлялось абсолютно невыполнимой задачей.

Дядя Пантелей сбивчиво бубнил молитву, призывая нам в подмогу божественную Троицу и прочих известных ему святых. Охрипыч скрежетал зубами и матерился, поскольку на помощь Всевышнего он уповал слабо. Я постарался привести в порядок дыхание, встал в жесткую стойку для стрельбы и прицелился в первого попавшегося на мушку уборщика. Руки мои предательски подрагивали, и это было очень некстати. В спокойном состоянии я бы без проблем произвел четыре-пять точных выстрелов, но сейчас я сомневался, что смогу сбить еще хотя бы парочку негодяев до того, как они набросятся на нас.

Снизу, откуда-то из-под стен крепости, раздались громкие крики. Я расслышал, как кто-то зовет меня по имени. Очевидно, это был Рип, который опять нуждался в нашей помощи. Значит, этот мерзавец не успел слинять в холмы и нарвался-таки на уборщиков… Что ж, на сей раз выкручивайся как знаешь – не до тебя, самим бы отбиться…

Хитрые крылатые твари чувствовали за собой явное преимущество, но кидаться под пули они больше не стремились. Что и доказали, обведя нас вокруг пальца, как слепых щенков. Пока наше внимание было приковано к атакующим врагам, их вторая группа, что в этот момент вроде бы крутилась внутри крепости, внезапно нарисовалась у нас за спинами. Я поздно расслышал раздавшиеся позади подозрительные звуки, а когда спохватился, у меня над головой уже маячили кожистые крылья и когти трех уборщиков. Чемпионы видели во мне приоритетную угрозу и потому сразу набросились скопом именно на меня.

Я даже не успел спустить курок – коготь чемпиона съездил мне по кисти и вышиб пистолет из руки. «Зиг-зауэр» отлетел в сторону и покатился по площадке, а я не нашел иного выхода, как прикрыться кейсом от следующего удара, который метил мне точно в голову. Треснул расколотый пластик, но проломить набитый пачками купюр «дипломат» уборщику не удалось. О сохранности армиллы я в тот момент и не подумал – своя голова была мне гораздо дороже.

А дальше началось просто форменное избиение младенцев. Пользуясь тем, что я стал практически беззащитным, три рукокрылых урода атаковали меня, не страшась уже ничего. На Иваныча и Хриплого они даже не взглянули – видимо, оставили их на потеху собратьям по стае. Ошарашенный вражеским напором, я успел лишь проорать товарищам «Берегись!», а затем отдаться воле судьбы и инстинкту самосохранения.

Вступать с летунами в драку на кулаках являлось чистой воды безумием. Поэтому я взялся уводить врагов подальше от товарищей, бегая зигзагами и совершая обманные выпады. Уборщики кружили надо мной, и, надо признать, мое хаотичное маневрирование смогло расстроить их нападение. Бросаясь на меня сверху, они то и дело сталкивались между собой, после чего тратили время на то, чтобы выровнять полет и среагировать на мой очередной финт.

Я же двигался не абы куда, а навстречу летящей сюда остальной стае. Решение мое было простым: уж коли мне все равно не повезло, так пусть наша свалка хотя бы сдержит атаку основной вражеской группы и оттянет на себя часть ее сил. Если прапорщик не дурак, он смекнет, что внутри крепости сейчас никого нет, подберет мое оружие и попробует вместе с остальными успеть добраться до выхода. А вот мне нужно будет наизнанку вывернуться, чтобы выйти из этой передряги живым. Наверное, придется сигануть с крепости в озеро. Хотелось надеяться, что глубина у берега вполне достаточная для ныряния с такой высоты, а уборщики не успеют изловить меня прямо в полете.

Я вел борьбу за жизнь с максимальной самоотдачей, на какую только был способен. Меня будто выгнали на ринг против трех озверелых психопатов с кирками. Каждый из противников был полон решимости проломить мне череп, и только спортивная сноровка помогала мне избегать смертельных увечий. Многострадальный кейс выдержал еще несколько ударов, но пока исправно продолжал служить мне щитом. Для полноты картины оставалось лишь взять в другую руку меч или копье. Но даже окажись они сейчас у меня каким-либо волшебным образом, вряд ли я получил бы преимущество перед уборщиками. От такого количества летучих тварей не отбился бы и Конан-варвар, не говоря уже о профане во владении древним оружием Глебе Свекольникове.

Я вошел в дикий раж и даже, когда количество противников вокруг меня утроилось, не стушевался, а лишь рассвирепел и ускорил темп. Мою нечеловеческую прыть наверняка оценил бы по достоинству сам Мохаммед Али, чей стиль боя – порхать, как бабочка, и жалить, как оса, – я пытался некогда взять на вооружение. Обидно только, что сейчас мне приходилось претворять в жизнь лишь половину коронной стратегии великого боксера. Но, не имея возможности пустить в ход кулаки, я тем не менее умудрялся с успехом уворачиваться от вражеских жал.

Впрочем, при таком натиске противника удача эта могла закончиться в любую секунду. Что вскоре и случилось. Не успел я порадоваться, глядя, как сразу четверо обманутых мной чемпионов столкнулись между собой и образовали в воздухе свалку, как мне засветил когтем в спину кто-то из их собратьев. Удар пришелся вскользь и даже не разодрал пиджак, но я все равно споткнулся и упал на колени. И тут же едва не нарвался на второй удар, направленный мне точно в лицо. Уборщик попытался с разгона нанизать меня сразу на оба когтя, однако я перекатился вбок, отчего острые крючья пронзили не мое тело, а брюхо того чемпиона, что тоже хотел воспользоваться благоприятным моментом и напасть на меня с тыла.

Недолго думая, я подскочил с площадки, кинулся к промазавшему уборщику и обхватил его сзади за голову. Сделать это за шею – более действенный способ – не получилось, поскольку у горбуна ее практически не было. Мне и этот захват удался лишь потому, что противник завяз когтями в теле товарища и на пару секунд утратил мобильность.

Мой заложник угодил в очень невыгодное положение. Сбросить меня со спины он не мог, поскольку не имел рук. Я же решил, что под моим весом летун непременно рухнет вниз, после чего мне удастся закрыться им, как щитом – куда более крупным и надежным, нежели кейс. Освобождать товарища, стаскивая его с меня крючьями, уборщики явно не рискнут. Поэтому, если они не хотят, чтобы я причинил заложнику вред, чемпионам придется пойти с Лингвистом на переговоры…

Задуманный мной план выглядел просто идеально. Полностью лишенный оружия и окруженный врагами, я нашел-таки выход из безнадежной ситуации, чем мог бы по праву гордиться… Однако я не учел один существенный нюанс: подъемную силу крыльев уборщика. Совершенно немыслимо, но заложник не только сумел удержаться вместе со мной в воздухе, но и резко взмыл вверх, едва вырвал свои когти из приконченного по ошибке собрата!

Такое пренебрежение законами физики не лезло ни в какие ворота. В мгновение ока похититель и заложник поменялись местами. Единственное мое преимущество над чемпионом заключалось в том, что ему приходилось лететь вслепую – моя рука полностью закрывала врагу лицо. Но реального превосходства мне это, увы, не дало. Как только мы воспарили над крепостью, нас моментально окружило несколько уборщиков – ни дать ни взять, почетный эскорт! – которые, судя по всему, начали координировать действия ослепшего собрата неразличимыми моему уху сигналами.

Куда враги меня поволокли, было понятно и без подсказок. Но упрощать уборщикам задачу и кончать жизнь самоубийством я, естественно, не желал. Не на того напали! Раз допустил фатальную ошибку, значит, теперь в любом случае отправлюсь целовать Костлявую в компании этого крылатого урода. Когда его соратники решат сбросить меня на землю, я грохнусь туда только вместе с головой своего пленника. Не спрашивайте, как у меня получится ее оторвать, – придет пора, перегрызу вражью шею зубами. Но пока уборщики позволяли мне наслаждаться жизнью, я позволял то же самое заложнику. Да и когда еще представится шанс побывать в шкуре лягушки-путешественницы?

Глянув вниз, я обнаружил, как Хриплый с моим пистолетом в руке спешно ретируется в лаз, куда уже, судя по всему, успел протиснуться дядя Пантелей. Это означало, что Агата и Леночка покинули колодец и сейчас спускались с карниза. Что задумал прапорщик, я понятия не имел. Он мог с равным успехом приказать «буржуям» и драпать к воротам, и занимать оборону внутри крепости. Главное, он успел прихватить оружие, а уж как с ним обращаться, военному объяснять не требовалось.

Держать кейс в моем положении было чертовски неудобно, но бросать армиллу и деньги я пока не намеревался. Даже сейчас, когда жить мне оставалось считаные минуты, у меня не разжимались пальцы, чтобы избавиться от такого богатства. Я цеплялся за него буквально на инстинктивном уровне – как та обезьяна, которая если уж схватила банан, то не бросит его, даже спасаясь от свирепого хищника.

Оседланный мной уборщик вылетел за пределы площадки и, очевидно, собирался повернуть туда, откуда мы пришли, – то есть в сторону рва. Но в этот момент наш эскорт заметил мечущуюся у подножия утеса фигуру, в которой я даже с высоты без труда опознал Рипа. Надо сказать, что вел он себя более чем странно. Никто его не преследовал, но вместо того, чтобы спрятаться в прибрежных камнях, адаптер метался по берегу и поглядывал на крепость. Когда же в небе появились стая уборщиков и я, Рип увидел, в какое дерьмо меня угораздило вляпаться, после чего отчаянно замахал руками и опять начал выкрикивать мое имя. Адаптер словно не замечал крылатых чемпионов и из кожи вон лез, чтобы привлечь мое внимание. Естественно, ему это удалось – как можно было проигнорировать столь безумную выходку этого самоубийцы?

– Брось мне Концептор, Глеб! – орал Рип, метаясь по берегу. – Брось, если тебе дорога жизнь! Ну же, Глеб, не мешкай!..

Уборщики зависли на месте, видимо решая, как быть с беглым адаптером: захватить его с собой или сначала отделаться от вредного балласта, то бишь меня. Эта неожиданная остановка и самоотверженное поведение Рипа сломили-таки мое упрямство, и я подчинился мольбе адаптера. В конце концов, какая разница, у кого окажется армилла, если у нас обоих складывался одинаково незавидный финал. Рип рисковал жизнью, чтобы заполучить вожделенный Концептор, хотя мог бы отсидеться в укрытии. Я великодушно решил, что герой заслужил свою награду. Пусть наслаждается ею в последние минуты жизни, поскольку мне от обладания армиллой все равно ни горячо, ни холодно. Лучше бы в обмен на нее Глебу Свекольникову предложили стакан водки – это был бы для меня гораздо более ценный подарок.

– На, подавись! – огрызнулся я и выпустил ручку кейса. – Хочешь сдохнуть миллионером, так сдохни!

«Дипломат» не был приспособлен к падению с такой высоты, к тому же его и без того потрепали когти уборщиков. Грохнувшись оземь, он раскололся напополам, и пачки банкнот разлетелись по берегу сказочным денежным фейерверком. Армилла сверкала среди них, будто драгоценная жемчужина на перламутре раковины… Одним словом, лепота, как говаривал царь Иоанн Васильевич в исполнении актера Юрия Яковлева.

Адаптер метнулся к армилле с резвостью футбольного вратаря, блокирующего опасный удар, схватил ее обеими руками и испустил восторженный крик. Уборщикам наши с Рипом игры очень не понравились. Едва беглый арестант завладел Концептором, воздушная процессия тут же ринулась к земле. Тащивший меня на горбу чемпион тоже пошел на снижение, очевидно повинуясь общей безмолвной команде.

Рип победоносно загоготал, воздел армиллу над головой и, словно олимпиец с факелом, припустил к озеру. Уборщики явно смекнули, какая угроза над ними нависла, и из плавного снижения перешли в крутое пике. Прибрежные скалы понеслись мне навстречу с устрашающей скоростью, и я, уже не отдавая себе отчет, заорал во всю глотку. В страхе я еще крепче стиснул голову уборщика и, кажется, сломал ему нос. На что враг никак не отреагировал, хотя боль, наверное, была дикая. Видимо, в сравнении с тем, чего он сейчас боялся, сломанная переносица являлась для него лишь мелкой неприятностью.

Чего добивался Рип, улепетывая с Концептором к озеру, я понял лишь тогда, когда адаптер вбежал по пояс в воду, развернулся к преследователям и застыл в гордой позе с вытянутой вверх армиллой – этакая пародийная пантомима на статую Свободы. Едва это случилось, как где-то над нами вдруг полыхнула яркая вспышка, а в лицо мне ударил порыв сильного ветра (который я, кстати, во время падения абсолютно не ощущал), принесшего с собой букет ярких, но вполне узнаваемых ароматов.

Уборщикам оставалось пролететь до земли не больше двух десятков метров. Намереваясь напасть на Рипа, летуны уже сбросили скорость и начали перестраиваться в атакующий порядок. Но когда блеснула вспышка и подул ветер, чемпионы внезапно шарахнулись в разные стороны и взялись дружно снижаться. Причем делали уборщики это очень неуклюже, не в пример тому, как элегантно парили они над крепостью. Точнее, это вообще нельзя было назвать снижением. Враги падали хаотично, подобно стае ворон, по которой шарахнули дробью, и бестолково размахивали крыльями, чтобы хоть как-то смягчить себе падение.

Мой заложник будто только сейчас ощутил у себя на плечах груз моего девяностокилограммового тела и ухнул вниз быстрее остальных. Бедолага усердно старался выровнять полет, но лишь бестолково сучил крыльями, которые практически в один миг утратили всю свою подъемную силу. Я приближался к земле со скоростью парашютиста, что решил побить рекорд в затяжном прыжке и поставил ради этого на кон собственное здоровье. Шансы уцелеть у меня были половина на половину; все зависело лишь от того, успею ли я сгруппироваться при приземлении и угодить ногами на ровную почву…

За миг до того, как мы грохнулись на мелководье, я отцепился от шеи уборщика и отпихнул его подальше, иначе массивное тело врага могло меня придавить. Во время короткого одиночного падения я лишь успел слегка согнуть ноги, прижать подбородок к груди и отклонить туловище назад, дабы врезаться в озерное дно спиной, а не лицом и ребрами.

Приземление выдалось таким, что навсегда отбило у меня тягу к парашютному спорту, к которому я еще не терял надежды приобщиться. Разумеется, полуметровый слой воды у берега смягчил удар, но не настолько, чтобы жесткий контакт с песчаным дном прошел для меня безболезненно. Благо я хоть не потерял сознание, а то неминуемо нахлебался бы воды и с позором утонул там, где на городских пляжах обычно плещутся маленькие дети.

В глазах у меня пульсировали разноцветные круги, в ушах шумело, а голова шла кругом, но я все же заметил, что чемпионам в их массовом низвержении с небес повезло куда меньше. Такое впечатление, что всех уборщиков разом поразил обширный склероз, отчего прежде ловкие летуны элементарно забыли, как следует правильно махать крыльями.

Уборщики рухнули кто куда: некоторые неподалеку от меня, в воду, остальные – на прибрежный песок. И ни у кого из них не вышло приземлиться безопасно. «Как мешки с картошкой!» – любил говорить мой школьный физрук о тех учениках, кому не удавалось осилить даже простые гимнастические упражнения. Именно так выглядели в данный момент и уборщики. Все они напрочь утратили координацию и повторили судьбу тех безвестных прародителей авиации, которые сигали с колоколен, нацепив на руки примитивные самодельные крылья.

А Рип продолжал стоять в воде, потрясать армиллой и ликовать над телами поверженных чемпионов. Что ж, адаптер мог себе это позволить. Только что на моих глазах он совершил невозможное и одним мановением руки одержал впечатляющую победу. Разве требовались еще какие-либо доказательства, чтобы я перестал сомневаться в словах безликого горбуна? Не знаю, как прапорщик, но я после такого наглядного примера был готов допустить, что рассказанное Рипом в крепости – правда.

Жаль только, что осознание этой правды несло не облегчение, а страх. Страх от того, что во всех постигших нас бедах действительно оказался виноват один-единственный человек – Глеб Матвеевич Свекольников…

Яркое теплое солнышко, лазурные воды озера, ленивый шелест прибоя, легкий освежающий ветерок, что принес с собой запах сухой травы, и крики резвящихся над волнами чаек… Благодать, да и только. И вдобавок к этому прилагался необитаемый берег, где так и чесались руки взяться за топор, отгрохать себе бунгало, затем обучиться земледелию, рыболовству и поселиться здесь до конца своих дней, вдали от цивилизации и всех ее набивших оскомину благ. Если и есть на свете рай, то выглядеть он должен именно так: умиротворенно и безлюдно…

Сугубо на мой взгляд, разумеется, ведь товарищи могли придерживаться и иного мнения. Например, студенту Тумакову в моем раю точно недоставало бы для полного счастья Интернета, пива (все, само собой, халявное, а иначе какой тогда это будет рай?), круглосуточного телеканала MTV и компании Леночки Веснушкиной. Впрочем, я бы тоже не отказался, чтобы в моем бунгало поселилась несравненная Ленора Фрюлинг. Вот только вряд ли ей, молодой и романтичной, понравится каждый день питаться одной рыбой и копаться на огородных грядках… Интересно, а что на сей счет сказала бы Банкирша?..

Нет, я не тронулся умом после пережитого падения на мелководье и не впал в ностальгию по привычной реальности. Сейчас, на берегу озера, возле похожей на утюг крепости действительно были волны, солнце, облака, ветер и чайки. А в воде, наверное, плавала и рыба, ловлей которой я собирался добывать себе пропитание… И это все видел не только я, но и мои спутники, которые пришли сюда вместе со мной. Подобно мне, они тоже удивленно озирались по сторонам и не могли поверить, что причиной фантастической метаморфозы окружающего мира являлась маленькая вещица, что стояла в полосе прибоя, придавленная камнем и омываемая озерными волнами.

Армилла, маленькая подзорная труба, бюстик Ленина, пивная кружка, пепельница и дамская шкатулочка – сейчас я веду речь об одном и том же предмете. Не правда ли, легко догадаться, кто из нас в каком из этих образов распознавал проклятый Концептор? Как и в случае с Тюнером и Кадилом, мои нынешние напарники тоже сильно разошлись во мнениях по этому вопросу. Однако единодушно подтвердили, что видят перед собой очень ценную антикварную вещь. Разве только Иваныч проворчал, что отлитый из двухкилограммового слитка золота вождь мирового пролетариата – это скорее продукт кощунства постперестроечной эпохи и потому духовная ценность такой скульптуры стоит под большим вопросом. Но драгметалл был все же драгметаллом, поэтому дядя Пантелей и не спорил, что этот Владимир Ильич является дорогим уже в прямом смысле слова.

Наиболее мощному самообману подвергся Охрипыч, подзорная труба которого, как выяснилось, вполне исправно функционировала. Убедиться в этом мы, конечно же, не могли, поэтому пришлось поверить прапорщику на слово. А ему, в свою очередь, уважить дядю Пантелея и перестать глумиться над бюстом Ленина, хотя Хриплый, понятное дело, и в мыслях ничего подобного не держал. На этом все разногласия вокруг Концептора и прекратились, поскольку новый член нашей компании – адаптер Рип – доходчиво объяснил нам всю абсурдность этих споров.

– Ни в одной Проекции у Концепторов нет строго определенной формы, – просветил Рип свалившихся ему на голову невежественных шатунов. – Концептор – это, образно говоря, краеугольный камень любой Вселенной Проекционного Спектра и является для вас тем же, чем для чемпионов является Источник Света. Вы можете воспринимать Концептор в любом соразмерном ему виде, и каждый из вас будет по-своему прав. В этом предмете главное не форма, а сущность, в чем вы тоже успели убедиться. Вы спорите, каков Концептор в действительности, но согласны с тем, что перед вами – крайне ценная вещь. Золото, бриллианты, искусная отделка – это всего лишь клеймо, подтверждающее исключительность Концептора. Истинная же его ценность кроется в другом.

После этих слов Рип подошел к армилле, извлек ее из воды и вынес обратно на берег…

Солнечный диск исчез с неба, и яркий день снова превратился в предрассветные сумерки. Играющее волнами озеро вмиг превратилось в застывшую серебристую гладь. Ветер сменился прежним мертвым штилем, а запахи рассеялись. Облака, прибой, чайки, стрекот кузнечиков, пение птиц – все это пропало бесследно, словно наваждение. Мы опять очутились наедине с уже знакомой нам унылой реальностью Карантинной Зоны Ядра; миром, который существовал лишь в качестве наброска и являлся, по сути, на три четверти мертвым.

– Ва-а-ау! – выдохнул Тумаков, коротко и емко выразив свою оценку показанному Рипом масштабному фокусу.

– Точно: охереть можно, – почесал макушку Хриплый, в кои-то веки хоть в чем-то согласившийся со студентом.

Агата презрительно фыркнула. Но по ее взгляду было видно, что она лишь прикидывается равнодушной, а на самом деле ошарашена не меньше остальных.

После схватки с уборщиками впечатлительная Веснушкина пребывала в подавленном состоянии, и потому вся ее реакция на очередное чудо свелась к горестному вздоху.

– Уважаемый Рип, окажите услугу: верните, пожалуйста, наш мир на место, – попросил дядя Пантелей. Старик держался молодцом, хотя успокоительное лекарство все же на всякий случай принял. – А затем потрудитесь объяснить, что все это значит и на какую кудыкину гору нас занесло.

– Как скажете, – пожал плечами адаптер, затем поставил армиллу в воду и предупредил: – Но только это ненадолго. Оставаться возле Рефлектора нам нельзя, но вы об этом и сами догадываетесь. А там, куда мы идем, ничего подобного вы, к сожалению, уже не увидите.

Последовала вспышка, и окружающий пейзаж снова заиграл красками и милыми сердцу земными деталями. Видеть мир таким, безусловно, приятно, но радости нам это почти не доставило. Всему виной были последние слова адаптера, что прозвучали для нас будто приговор, зловещий и окончательный.

– И куда же мы теперь направляемся? – буркнула Агата, закуривая сигарету.

– В Ядро, – ответил Рип. – В самый его центр – к Оси. На встречу с Держателем Пупом.

– А, ну да, – холодно прищурившись, кивнула Банкирша и выпустила облако табачного дыма. – Как же я сразу-то не сообразила… А в этом вашем… Ядре табачные лавки есть?

– Должен тебя огорчить: нет, – развел руками адаптер.

– Дерьмово живете, – резюмировала Агата и уныло заглянула в сигаретную пачку, проверяя оставшийся «боезапас». – И что будет после того, как мы встретимся с президентом Ядра? Он депортирует нас обратно, на Землю?

Чего только не успели передумать «буржуи» за то время, пока бегали от уборщиков. В конце концов, узрев воочию крылатых тварей, наши товарищи решили, что аномальный катаклизм зашвырнул их на другую планету. Именно поэтому никто не приставал к Рипу с расспросами, а что у него с лицом. В мире, где существовали горгульи, а солнце включалось вот так, запросто, словно прожектор, ненормальная человеческая физиономия, как и полное ее отсутствие, уже не являлись выдающимся чудом.

– Сначала, Агата, я хотел бы ответить на вопрос Пантелея, – сказал Рип. – Это прояснит ситуацию и избавит нас от недопонимания. Глеб и Архип уже немного в курсе текущих событий. Однако и им не помешает послушать, о чем я вам расскажу. Буду откровенен: дела наши незавидные…

И во всех подробностях, без прикрас, объяснил почему. А также кого следует за это в первую очередь благодарить. Но, говоря начистоту, я был даже признателен адаптеру за то, что он взял на себя бремя разоблачителя наших тайн. Лично мне пришлось бы не по нутру заниматься публичным самобичеванием. Конечно, когда тебя бичуют другие, тоже весьма неприятно, но это, по крайней мере, помогает сохранить хотя бы каплю достоинства.

Свою вину я не отрицал и во всеуслышание заявил, что все рассказанное Рипом обо мне – правда. За время, проведенное мной в компании этих людей, я пережил с ними бок о бок столько зубодробительных приключений, что считать моих новых друзей случайными попутчиками являлось просто черной неблагодарностью. На мое счастье, все они придерживались похожего мнения и потому не стали призывать меня к ответственности здесь и сейчас. Какой в этом был смысл? А особенно после того, как нам стало известно, что мы, шестеро, есть жалкие остатки не только человечества, но и всей привычной нам Вселенной…

Имейся в мире Ядра своя Библия, интересно, какими бы словами она начиналась? Уж точно не «Вначале сотворил Бог небо и землю…», поскольку не было здесь ни неба, ни земли, ни богов. Все эти понятия чемпионы придумали исключительно для шатунов, чтобы намеренно усложнить им жизнь, ибо ничто не справляется с этой задачей лучше, чем жесткие рамки множества условностей. А особенно когда они возведены в аксиому и считаются непреодолимыми.

Насколько непреодолимы были для человечества окружающие его условности, можно судить лишь по одному факту. Для того чтобы обстоятельно рассказать нам о своем мире, Рипу пришлось пользоваться только доступными нашему ограниченному уму аналогиями. Впрочем, как и мне – человеку, взявшемуся пересказывать его историю другим людям… Подчеркиваю: людям. Хотя правильнее было бы сказать иначе, потому что определение «человек» – это тоже одна из навязанных нам условностей.

«Вначале были шатуны и Свет…» – так следовало написать в первой строке гипотетической Библии Ядра, которого в ту пору еще не существовало. Как не существовали тогда чемпионы, Ось, Рефлектор, Концепторы, Проекции и уж тем более наша Вселенная, она же Трудный Мир, созданная гораздо позже посредством всего вышеперечисленного. Только шатуны и только Свет… На вопрос, кто же тогда сотворил их, Рип с нескрываемым презрением ответил, что мерить его реальность человеческими мерками – верх идиотизма. Загадка «Кто создал Создателя» могла родиться только в Трудном Мире, так как генерация изначально неразрешимых вопросов и последующий поиск на них ответов – еще одна из заложенных в человечество условностей. Дабы люди воображали себе невесть что, брали это на веру, потом тысячелетиями искали этому объяснение и полагали, что таким образом планомерно приближаются к истине.

В Ядре же господствовало незыблемое правило: все, что лежало за пределами знания чемпионов, для них попросту не существовало. И точка. Далеко ли продвинулось человечество в поисках разгадки смысла своего бытия? Опять же, с чьей позиции посмотреть. Люди считали, что да, кое-какие успехи на данном поприще ими были достигнуты. Чемпионы взирали свысока на их усердие и снисходительно посмеивались: мол, давайте-давайте, глупые пешки, ищите логику, почему фигуры на шахматной доске ходят так, а не иначе и кому это нужно. Понятно, что разгадка этому имеется, но вам, пешкам, вряд ли до нее докопаться и тем паче изменить правила игры… Чемпионы следили за тщетными поисками шатунами правды, однако – вот ведь парадокс! – не допускали, что ими, чемпионами, тоже может управлять некая высшая сила. И все потому, что такое допущение уже являло собой попытку дать объяснение необъяснимому. То есть заведомо бесперспективное занятие, недостойное даже мгновения затраченного на него времени.

Иная реальность – иная логика…

Мир шатунов – для удобства восприятия назовем его привычным словом Вселенная – изначально был прост, как яйцо. В центре этой Вселенной горел яркий Свет, по мере отдаления от которого начинала сгущаться тьма. И больше ничего: ни звезд, ни планет, ни галактик… Иными словами, абсолютно стерильный космос. Само собой, что и жизнь шатунов протекала крайне незамысловато. Сколько будущие чемпионы себя помнили, им постоянно приходилось лететь через Вселенную, к Источнику этого Света, ведь он служил для них и пищей, и единственной отрадой в жизни. Удивительно простой и гармоничный мир, в котором напрочь отсутствовали конфликты, непредвиденные случайности и прочие трудности. У шатунов имелось все, что им было необходимо для полного счастья, в том числе и бессмертие, и они считали, что так будет продолжаться всегда.

Но они жестоко заблуждались.

Негасимый Свет, который манил к себе вечных странников, оказался вполне достижимой целью, и в один прекрасный момент авангард гигантского кочующего сообщества шатунов достиг своего путеводного маяка. При приближении к Источнику никто из сородичей Рипа не сгорел и не ослеп. Адаптер вспоминал, что по достижении ими определенного рубежа первопроходцы вдруг перестали видеть тьму, поскольку Свет мгновенно заполонил собой все окружающее пространство. Это вызвало у шатунов доселе неведомое чувство сильной эйфории. Но они продолжали движение к Источнику, поскольку это было заложено в их природу. Какая сила могла их остановить, они тогда еще не знали. Как не знали и то, что отныне следует брать за ориентир. Ощущение тревоги – также еще не познанное – обуяло шатунов и мешало им наслаждаться всепроникающим блаженством чистого Света.

А вскоре шатун, который ныне известен в Ядре как Держатель Пуп, достиг Источника и стал первым в истории шатуном, прекратившим этот, казалось бы, бесконечный исход в никуда. Как только это произошло, для Рипа и прочих кочевников наступила новая эра в жизни. А вместе с ней пришли и новые порядки…

Что конкретно представлял из себя Источник, Рип не сказал. Но не потому, что затруднялся подобрать подходящее сравнение. Адаптер попросту этого не знал. Тайна сия была известна лишь Держателю Пупу, захватившему «трон» исключительно по праву первенства, а не за какие-либо особые заслуги. Окажись на месте Пупа Рип, это он сегодня диктовал бы здесь законы, которые, вполне возможно, радикально отличались бы от законов нынешнего Держателя.

Опять приходится мыслить привычными аналогиями и применять такое сугубо земное определение, как «эволюционный скачок». Достигнутая цель изменила мировоззрение сначала Пупа, а затем других шатунов, которые постоянно прибывали к Источнику и сталкивались со своим удачливым собратом. Свергнуть самопровозглашенного властелина Вселенной никто и не пытался – в то время мирные космические странники еще не знали, что такое насилие. Шатуны просто скапливались у подножия «Олимпа», постепенно образовывая будущее привилегированное окружение новоявленного Держателя. Света Источника пока хватало на всех, и первое время Пуп со товарищи наслаждались им, ни о чем больше не беспокоясь. А энергия, что раньше целиком и полностью тратилась ими на движение, теперь нашла выход в другой области: шатуны наконец-то обратили внимание на окружающий их мир и решили досконально постичь его законы.

Здесь и вскрылся таившийся до сей поры в шатунах исследовательский потенциал. Пуп быстро выяснил, что он не просто оккупировал теплое местечко, но и стал неотъемлемой частью Источника. Разум шатуна получил контроль над неиссякаемой энергией и от такой подпитки взялся эволюционировать невообразимыми в земном понимании темпами. Новой целью Пупа и его собратьев вновь стало движение, только на сей раз не из точки А в точку Б, а такое, какое у нас назвали бы прогрессом общественного развития.

Светозарное око Держателя теперь могло охватить взором целую Вселенную, а сам Пуп – составить полное представление о мире, в котором он жил, и научиться вытворять с подвластной ему энергией все, что только вздумается. Вплоть до создания других миниатюрных Вселенных, где реальность жила по своим законам, а обитатели и близко не походили на шатунов.

И впрямь, чем еще заниматься существам, чья жизнь являлась одним нескончаемым досугом. Питаясь энергией Света и помогая Держателю разбираться в его природе, бессмертные шатуны не вели войн, не грызлись за власть и не озадачивались вопросами обогащения и продолжения рода. Их новый мир был незатейлив и спокоен. Все обитатели будущего Ядра не испытывали недостатка в тепле и пище, поэтому откуда здесь было взяться причинам для недовольства?..

– Но всему хорошему когда-нибудь приходит конец, – подвел Рип итог первой главе своего повествования. – Это одно из общих правил для всех без исключения Вселенных: и настоящих, и искусственных. У вас принято говорить «жизнь – борьба». Тоже весьма любопытное и точное наблюдение. Ведь если вдуматься, то настоящая жизнь для нас началась лишь тогда, когда мы начали бороться за место под нашим солнцем…

Держатель Пуп первый заметил, какая угроза надвигалась на созданный им идеальный мир. Мощность светового потока оставалась неизменной, в то время как шатунов к Источнику подтягивалось все больше и больше. Свет начал меркнуть, поскольку каждый из новоприбывших получал уже не прежнюю стандартную энергетическую пайку, а во много раз больший заряд. Именно от такой передозировки и наступало чувство непередаваемой эйфории, какое испытали Пуп и остальные первые поселенцы. Но с каждым добравшимся до центра шатуном световая доза первооткрывателей уменьшалась, как уменьшалась и порции Света для тех скитальцев, кто находился на пути к центру. Это поневоле заставляло их ускорять ход, чтобы побыстрее добраться до Источника жизненно необходимого тепла и пищи… Ситуация напоминала растянутую во времени цепную ядерную реакцию вселенского масштаба и тоже не могла обойтись без фатальных последствий…

Выдвинутое Пупом решение проблемы было грандиозным, но простым. Поток рвущихся к Свету шатунов требовалось остановить во что бы то ни стало, ради чего им следовало подсунуть фальшивый Источник. Или несколько, так как создать фальшивку, равную по мощности оригиналу, было невозможно. А дабы ускорить процесс, Пуп переделал в такие мини-Источники те модели Вселенных, которых у него в коллекции уже имелось с избытком.

И не беда, что в них царили чуждые шатунам законы. Наоборот, это было даже к лучшему. Привыкая жить в искусственном мире с массой ограничений, шатуны отвыкали от своей родной среды настолько, что теряли с ней все связи. И как следствие этого, уже не рвались к Свету, когда по какой-либо причине возвращались в свою реальность, а тупо застывали на месте, понятия не имея, кто они и где находятся. Ну, а если все же начинали мало-помалу ориентироваться в незнакомом мире и возобновляли движение, на подходах к Ядру – так отныне стал именоваться закрытый для мигрантов центр Вселенной – шатуны нарывались на Шлюзы, Катапульты и прикомандированные к ним команды вышибал.

Задумано – сделано. Рассредоточенные за пределами Ядра ловушки-Концепторы были для пущего эффекта подсвечены при помощи Рефлектора – изобретенного Пупом усилителя и отражателя энергетических потоков. С подсветкой фальшивки засверкали не хуже оригинала и, как результат, притянули к себе и остановили на подступах к Ядру всех нежелательных гостей. На протяжении долгого времени Держатель продолжал выбрасывать в пространство дополнительные Концепторы – до тех пор, пока идущие от границ лавины шатунов не прекратились и всем сестрам не досталось по серьгам.

Шатуны, которые первыми достигли и завладели искусственными Источниками, стали полноправными хозяевами Концепторов, но, естественно, никакого могущества не получили. Все их привилегии заключались лишь в покровительстве Держателя. Его слуги-адаптеры опекали хранителей «светочей жизни». Как и в случае с Пупом, те превратились со своими Концепторами в единое целое и стали частью ограничительного механизма вселенского масштаба – Проекционного Спектра. Тысячи Проекций предохраняли Ядро от потоков мигрантов и позволяли чемпионам, сиречь шатунам-счастливчикам, продолжать безбедное существование в лучах первозданного живительного Света…

Бог, Адам, Ева, змей-искуситель… Большой Взрыв, протопланетное облако, первичный бульон, гомо сапиенс… Каких только теорий происхождения жизни на Земле не настроили люди с подачи одного-единственного шатуна, засевшего в центре настоящей Вселенной. В действительности же все выглядело более чем прозаично…

Когда шатун, которого все мы знаем под его нынешним именем Адам Подвольский, ворвался в Проекцию нашей Вселенной, добрался до ее центра – планеты Земля (да, старик Птолемей, ты оказался-таки прав, а Джордано Бруно сгорел за ложные убеждения!) – и отыскал на ней Концептор, он включил одну из тысяч придуманных Держателем грандиозных иллюзий. По словам Рипа, этот искусственный мир являлся особенным, потому что именно в него Пуп решил встроить все условности и ограничения, до каких только сумел додуматься. А фантазия у него за время пребывания на троне Держателя развилась многогранная, как хороший бриллиант.

Следующие за Адамом скитальцы стали попадать на Землю по-другому: первая партия – в заранее готовые человеческие тела, а остальные – как и положено, вылезая из материнской утробы. А затем угодившие в Трудный Мир горемыки-шатуны (иного определения им… то есть нам, не подобрать) становились заложниками всей плеяды здешних законов, начиная от кабального всемирного тяготения и неизбежной старости до таких абсурдных, как разборчивость в пище и языковой барьер. В общем, как сказал бы мой напарник Тюнер, услышь он эту историю: «Туши свет, сливай масло!»

Изверги! Они даже не оставили нам наше бессмертие, заставляя умирать, а затем возрождаться в других телах и с напрочь стертой памятью! Это только счастливчик Адам – Человек При Деле – мог позволить себе реинкарнацию в тела своих прямых потомков, причем уже взрослых и с мгновенной адаптацией к новой памяти; сие таинство якобы происходило в момент символической передачи Концептора от отца к сыну. А мы – обычные шатуны – раз от разу начинали свою жизнь с нуля, заново постигая сонм законов Трудного Мира, чтобы полностью забыть их при заходе на очередной жизненный круг. Говорите, Человек – это звучит гордо?.. Да полноте!

Изобилие ограничений обладало занятным побочным эффектом. Чем больше условностей нам со временем приходилось соблюдать («Не убий!» и «Мойте руки перед едой!» – это уже исконно наши, а не навязанные Держателем правила), тем сильнее было искушение их нарушать. Наша извечная тяга к знаниям – как раз из числа подобных нарушений. Мы разложили материю на атомы, покорили природные стихии и исследовали под микроскопами каждую клетку собственного тела, но хоть ты тресни, так и не поняли, почему все это работает! Мы засматривались на Космос и желали достичь в человеческом обличье границ нашей Вселенной. И достигли бы рано или поздно, это факт. Когда, разумеется, научились бы телепортировать наши хрупкие тела в таких же хрупких звездолетах на огромные расстояния. Побродили бы по далеким планетам, открыли пару новых источников энергии, сунули нос в черные дыры, начали строить колонии и планомерно расселяться по галактикам…

…А Держатель Пуп смотрел бы на нас и посмеивался: ай да молодцы, шатуны; ну и артисты – вы только взгляните, как вжились в роль! А может, вам для остроты ощущений еще несколько вводных в Проекцию подкинуть? Ну, скажем, взорвать к чертовой матери ваше Солнце, да возродить вас всех в ином обличье на других планетах?.. В общем, чем бы шатун ни тешился, лишь бы на Ядро не зарился.

Еще одна угроза, что нависла над человечеством, – перенаселение планеты. В последние годы численность землян увеличивалась на семьдесят миллионов человек в год. Батальоны ученых мужей пытались объяснить это явление с точки зрения земной логики. И объясняли, хотя истинная причина крылась совсем в другом…

– Гибель Проекций – обыденное явление, – заметил по этому поводу Рип, который, в отличие от демографов Трудного Мира, владел искомой ими истиной в последней инстанции. – Никто не совершенен, даже Держатель Ядра Пуп. Случается, что в исчезновении Проекции виноват он, случается – адаптеры, а иногда, как, например, теперь, могут внести свою лепту и шатуны. Когда происходит сбой, нарушается связь между Рефлектором и Концептором, после чего иллюзорная Вселенная исчезает. Один миг – и нет ее… И куда, вы думаете, Пуп переселяет «бездомных» шатунов?

– В другие Проекции, – догадался первым Охрипыч.

– Правильно, – похвалил адаптер прилежного слушателя. – И ваша Проекция в этом плане всегда являлась приоритетной. Заметили, какой стабильный был прирост населения за всю историю человечества?

– Почему? Мы что, какие-то особенные? – поинтересовался дядя Пантелей.

– Потому что Держатель любил ваш Трудный Мир, вот и весь секрет, – ответил Рип и сразу погрустнел. – Больше всех остальных миров любил… Пуп вас в такие суровые рамки загнал, что впоследствии даже сам об этом пожалел, а вы знай себе живете да цивилизацию строите. Держателя очень интересовало, к чему в итоге придет человечество и укротит ли оно свою агрессивную Вселенную… Как вдруг этот проклятый сбой! И из-за чего! Из-за натуральной глупости! А виноват, конечно, я – здешний надзиратель! Дальше, полагаю, можно не рассказывать. Пуп в ярости, поэтому меня и засудили ускоренным темпом. Держателю ведь незнакомо понятие «комплексная вина». Есть адаптер, который отвечает за Проекцию, с него и спрос… Но теперь, когда выяснилось, что Концептор не пропал, мы имеем шанс все вернуть на свои места. Я – избежать ссылки в Беспросветную Зону, а вы – возродить ваш привычный мир. Причем в том же виде, в котором вы его помните.

– А это реально? – с надеждой поинтересовался Тумаков. Он и Веснушкина переживали по поводу услышанного сильнее остальных. Все-таки они были молоды, и у каждого из них имелась уйма планов на будущее. А тут на тебе – театр сгорел, спектакль отменяется, и вместо билетов на руках лишь никчемные бумажки…

– Вообще-то раньше такого никогда не делалось, – признался Рип, – потому что обычно при гибели Проекций Концепторы исчезали вместе с ними. Однако сейчас все обстоит иначе и выгодным для нас образом. Пока Пуп не расселил шесть миллиардов шатунов – бывших землян – по другим Вселенным, он сможет вернуть им их старый «светоч», и Земля заживет прежней жизнью. В Концепторе сохранена вся информация о состоянии вашей Вселенной на момент катастрофы. Все, вплоть до местонахождения каждой травинки и пылинки. Поэтому теоретически наша задумка должна получиться. Разве только Человеком При Деле теперь станет кто-то другой – тот, кто опять первым доберется до Концептора. Впрочем, оно и к лучшему. Сказать по правде, Адам был самым отвратительным моим протеже из всех. В других Проекциях Шатуны При Деле относятся к своему священному долгу более ответственно.

– Да ты на себя посмотри! – вскипел я, все еще пребывая на взводе после предъявленных мне обвинений. Попробуй-ка успокоиться, когда на тебя вешают гибель шести миллиардов человек! И пусть фактически все они сейчас были живы, легче мне от этого не становилось. Уже скоро наши родственники и друзья могли превратиться, например, в разумных пауков или жаб и продолжать жить в иной, куда более отвратительной реальности. – На нем лежит ответственность за целую Вселенную, а он позволяет какому-то проходимцу наехать на Человека При Деле, отобрать у него Концептор и похерить к чертям собачьим такую грандиозную Проекцию! Просто поразительно, как этого раньше не произошло!

– Злость Глеба вполне объяснима и простительна, – заметил адаптер, не обращая внимания на мой тон. – Но за всю историю вашей цивилизации Адам теряет Концептор далеко не впервые. Только раньше мне всегда удавалось вернуть его хозяину без особых проблем. Эх, какие же прекрасные были времена, когда человечество являлось поголовно религиозным! Выпрыгнешь внезапно перед кем-нибудь прямо из воздуха, припугнешь Божьим гневом, и все – инцидент исчерпан. Но сегодня приходится все больше рукоприкладством заниматься, так как в Бога вы не верите и не желаете отдавать Концептор добровольно. Начинаешь вести речь о Вселенском Апокалипсисе – обзывают психом и посылают куда подальше. Пытаешься быть откровенным и говорить только правду – та же реакция. Скажи, Глеб, разве я по-человечески не предупреждал тебя о негативных последствиях?.. Предупреждал. А ты не поверил, хотя к тебе посреди ночи, в наглухо запертую комнату явился страшный человек без лица – ну разве не чудо, а?

– Видали мы таких чудотворцев, – огрызнулся я. – Лучше объясни, что я натворил такого особенного, после чего все вдруг стало настолько хреново.

– Трагическое стечение обстоятельств, – ответил Рип. – Последний раз мне доводилось умирать в вашем мире достаточно давно, поэтому я стал чересчур самоуверенным. К тому же не рассчитал коварство современного оружия, хотя, казалось бы, тщательно следил за его развитием. Но первостепенным фактором этой катастрофы я бы назвал поезд.

– При чем здесь поезд? – вскинул брови дядя Пантелей.

– Прошу прощения, неточно выразился, – поправился горбун. – Правильнее будет сказать, быстрое перемещение в пространстве. Процедура экстренного возврата в Ось, что существует на случай непредвиденной гибели адаптера, не сумела рассчитать точные координаты моего местонахождения и выбросила в Ядро не только меня, но и часть Трудного Мира, в придачу с вами и Концептором. Лишившись его, ваша Проекция прекратила свое существование, но вы получили уникальную возможность видеть мир Ядра через призму вашей реальности.

– На Земле нет и никогда не было летающих людей! – угрюмо заметила Банкирша.

– Зато если бы в Трудном Мире жили существа, подобные нашим уборщикам, они выглядели бы именно так, – добавил адаптер, кивнув на валявшихся вдалеке беспомощных крылатых чемпионов.

Не все они покалечились при падении, но когда Рип вышел с армиллой из воды и на короткое время вернул уборщиков в привычную среду, те уже не сумели подняться в воздух. И все потому, что из-за специфического устройства нижних конечностей у летунов не получалось принять стартовое положение для взлета. Не имея рук, они не могли даже встать на колени, чтобы дать своим крыльям хотя бы мало-мальский размах. Уборщики копошились на песке, словно недодавленные мухи, и не представляли для нас никакой угрозы. Да, тяжко приходилось свободолюбивым чемпионам в мире, где царили сплошные ограничения. Таким шатунам, как мы и еще шесть миллиардов наших собратьев, следовало бы поставить в Ядре памятник. Наподобие того, какого в свое время удостоились собаки академика Павлова.

– Что ты сделал с уборщиками? – полюбопытствовал я. – Увеличил гравитацию или ослепил их солнечным светом?

– Я поместил Концептор в поток излучения Рефлектора, – ответил Рип, – которое на порядок усилило свойства нашего артефакта. Окружающий мир стал для вас еще более реальным, а вот для чемпионов, наоборот, полностью утратил привычный облик. Если раньше уборщики могли летать, поскольку жили по законам Ядра, то теперь мерзавцы вынуждены подчиняться земным законам. А на Земле с такими жалкими крылышками можно только от комаров отмахиваться.

– Так это и есть Рефлектор? – переспросил я, указав на озеро.

– Он самый, – подтвердил адаптер. – Преобразователь Света, благодаря которому функционирует Проекционный Спектр и тысячи Вселенных живут своей жизнью, не позволяя ордам шатунов загасить Источник. Символично, что вы видите Рефлектор в образе безбрежного моря. Это позволяет вам оценить подлинное величие чемпионов и Держателя Пупа, который создал такое великолепие. Жаль, в Ядре нам нельзя будет пользоваться в качестве защиты силой Рефлектора. Но будем надеяться, что потенциала Концептора окажется достаточно.

– А если налить Рефлектор в бутылку и, когда станет совсем невмоготу, смачивать наше тактическое оружие водами этого священного озера? – выдвинул Охрипыч вполне логичную с виду идею.

– Не уверен, что от этого какой-то прок, – усомнился Рип. – Много ли калорий дадут тебе две молекулы мяса? Но, с другой стороны, затея может и сработать – ведь никто еще до нас не занимался в Ядре подобными вещами…

Глава 7

Что верно, то верно: первый со времен образования Проекционного Спектра прорыв шатунов в Ядро должен был стать заметной вехой в истории мира чемпионов. Этакая маленькая революция, грозившая основательно встряхнуть здешние устои. Еще сутки назад будущие революционеры занимались своими земными делами и ни сном ни духом не ведали, во что выльется их обыденная поездка в город Калиногорск. Как, впрочем, и остальные земляне, чей родной мир лопнул и исчез, будто мыльный пузырь. Тяжкое небось испытание: жить в удобном, как домашние тапки, мире и вдруг однажды оказаться жалким энергетическим сгустком на бескрайних просторах чужого космоса. Испытание куда похлеще, чем то, что выпало на долю героям экстравагантной советской комедии «Кин-Дза-Дза»…

Нам – находящимся под защитой Концептора шатунам – было, конечно, легче, нежели выброшенным за пределы Проекционного Спектра собратьям. Во-первых, мы продолжали жить в знакомых реалиях. И пусть, по мнению Рипа, реалии те являли собой одно сплошное ограничение, зато они не вгоняли нас в ступор своей откровенной чужеродностью. Во-вторых, прежде чем нам была открыта ужасная правда, мы успели свыкнуться с тем, что с окружающим миром явно не все в порядке. И потому история, что услышали мы на берегу озера Рефлектор, никому из нас не показалась бредом умалишенного горбуна. Следовало ли до конца считать ее правдивой? Наверное, нет. Но за неимением иного логичного объяснения творившейся вокруг катавасии пришлось пока довольствоваться версией Рипа. И, разумеется, выполнять его рекомендации.

Адаптер советовал немедленно выдвигаться в путь, но нам потребовалось еще полчаса, чтобы, фигурально выражаясь, вписаться в резкий поворот, начерченный нам злодейкой-Судьбой. Тяжко было не только мне – нечаянному виновнику гибели целой Вселенной, – но и пятерым моим товарищам по несчастью. А вернее, жертвам алчности Глеба Свекольникова, который позарился на загадочный артефакт и не внял конкретным предостережениям. Хотя что проку было теперь сокрушаться. Имейся в моей практике прецедент, когда изымание чужих долгов привело бы мир к катастрофе, я бы, конечно, сто раз померил, прежде чем отрезать. Но все мы сильны только задним умом – тоже, наверное, одно из ограничений, навязанных Держателем человечеству.

Сидевшая на прибрежном песке Веснушкина понурила голову и тихонько зарыдала. Дядя Пантелей хотел было утешить бедную Леночку, но передумал и, состроив выразительные глаза Тумакову, кивком попросил его позаботиться о девушке. Вот она, житейская мудрость. Паша тоже сейчас не находил себе места, того и гляди норовя удариться в панику. Но Иваныч быстро смекнул, как погасить охватившее молодежь отчаяние. Не сказав ни слова, он переключил внимание юноши и девушки друг на друга, после чего за них можно было больше не переживать. Тумаков нежно обнял Веснушкину за вздрагивающие плечи и начал что-то негромко шептать ей на ухо. Леночка отвечала Паше молчаливым киванием и хоть плакать не перестала, но давала понять, что старается обуздать волнение. А Пантелей Иваныч уселся неподалеку от молодежи и взялся молча размышлять о чем-то своем.

Охрипыч, напротив, пытался вернуть себе душевное равновесие, расхаживая взад-вперед по берегу и рассуждая вслух обо всем, только что услышанном. Я ненароком подметил, что, разговаривая сам с собой в спокойном тоне, прапорщик совершенно не употребляет бранных слов. Даже самых безобидных – тех, которые дозволял себе использовать при разговоре с дамами. А я уж было решил, что в этом плане Хриплый неисправим, как матерый рецидивист, и, наоборот, скорее изгнал бы из своего лексикона обычные слова, чем намертво въевшийся туда мат.

Но больше всех меня опять огорошила наша несравненная Агата Юрьевна. Даже тогда, на крыше крепости, когда Банкирша добровольно затесалась ко мне в команду, я был удивлен не так сильно, как теперь. Не иначе, нравилось Агате сначала создавать о себе стойкий стереотип, а потом вдруг рубануть сплеча и разрушить сложившееся о ней мнение.

Я стоял неподалеку от омываемой волнами армиллы и отрешенно пялился на прибой и бродившего по берегу прапорщика. После жесткого падения на мелководье тело мое ныло, а голова побаливала. Настроение, как и у всех, было отвратительнее некуда.

Агата приблизилась почти беззвучно – так, словно хотела застать меня врасплох, – и встала рядом, вертя в пальцах зажигалку. Я поморщился и совсем скис: мне сейчас только выговора от Банкирши недоставало. Но вместо того чтобы выразить шатуну Свекольникову общее презрение, она сунула в зубы сигарету, а затем протянула мне полупустую пачку и зажигалку.

– Угощайся, – предложила Агата примирительным тоном, чем и вогнала меня в замешательство.

Я исподлобья взглянул в карие глаза Банкирши и не обнаружил в них привычного недружелюбия. Его сменили усталость и обреченность. Однако, что характерно, в этом взгляде наличествовало куда больше естественности, чем в прежнем – надменном и холодном. А вообще красивые у Агаты глаза. Большие и выразительные, как у восточной царицы. Надумай Банкирша податься в кинематограф, шутя прошла бы кастинг на роль Клеопатры. И не исключено, что затмила бы на этом поприще саму Элизабет Тейлор…

Я и забыл, когда в последний раз закуривал, но счел невежливым отказываться от такого подарка. А он и впрямь был щедрым. Ведь Агата уже выяснила, что в Ядре нет табачных лавок, и, стало быть, разжиться сигаретами ей повезет лишь по возвращении в родную Проекцию. К тому же хитрая дамочка прекрасно знала, что я не курю, и потому ее поступок требовалось рассматривать не в качестве широкого жеста, а как попытку возведения моста взаимного доверия. И я был вовсе не против: путь предстоял опасный, да и финал его виделся слишком туманным. Самое время пойти на компромисс и растопить этот никчемный лед неприязни, дабы путешествие не стало для нас обоих в тягость.

Курево оказалось легким, однако с непривычки у меня все равно запершило в горле. Но я упорно скурил сигарету до фильтра, тем самым подчеркнув, что отнесся к дипломатическому жесту Банкирши с должным уважением.

– Наверное, пора бросать курить, – сказала Агата, пряча в карман зажигалку и пачку. – Все-таки не девочка уже, чтобы перед парнями светскую львицу изображать. Вот добью пачку и завяжу, пока есть возможность. И Держателя этого попрошу: пусть в настройках покопается и введет в Трудном Мире табачный мораторий. Полагаю, многие мне за это спасибо скажут… То есть сказали, если бы узнали, конечно. По крайней мере, в обществе анонимных курильщиков, где я одно время состояла, – точно.

– А что, разве у нас тоже есть такие общества? – поинтересовался я, пытаясь нащупать тему для поддержания разговора. Говорить об утраченном мире в прошедшем времени не хотелось – должна же была у нас остаться хоть мало-мальская надежда? – Мне всегда казалось, что это только за рубежом люди помешаны на разных обществах по интересам, где принято публично плакаться друг другу в жилетку и каяться в собственных грехах. Даже не верится, что ты посещала такие собрания.

– Да, была там пару раз, – с усмешкой призналась Банкирша. – Думала, это и впрямь поможет мне завязать с курением. Но как посмотришь на кислые рожи тех, кто тусуется на таких собраниях, послушаешь, о чем говорит эта публика, так рука сама за сигаретой тянется… Короче, плюнула, развернулась и ушла. Хотя многие мужики, наверное, разочаровались. Они-то ждали, когда я начну им душу изливать и обниматься с ними полезу, а тут такой облом. Забросить бы сюда всю эту чувствительную компанию и посмотреть, как им это понравится.

– Им сейчас по-любому хуже, чем нам, – заметил я. – Так что неизвестно, кто кому еще завидовать должен.

– У тебя остался кто-нибудь… там? – Агата задумалась, но так и не нашла подходящего определения для нашей погасшей Проекции. – Жена, дети, родители?

– Только отец, – ответил я. – В прошлом году семидесятилетний юбилей отпраздновал. Все сетовал, что мать не дожила, а так заодно бы и золотую свадьбу справили. Да как обычно, по традиции, бранился, что и он, похоже, не успеет понянчиться со своими внуками…

Я осекся. Странно все-таки повлиял на меня пережитый стресс. Стою и откровенничаю перед малознакомой женщиной, чего раньше не позволял себе даже с друзьями. Нет, так дело не пойдет. Надо держать себя в руках, а язык – на привязи. А то, не ровен час, впаду в ностальгию, расклеюсь и пиши пропало. Наедут в следующий раз уборщики или вышибалы, а Глеб Матвеевич – в глубокой депрессии. Вяжи его, враги, тепленьким, тащи прямиком на Катапульту, а он и слова против не вякнет.

– И не говори: такая же история, – махнула рукой Банкирша. – У меня младшая сестра в девятнадцать лет замуж выскочила. Так мама-папа ее поначалу ругали, а через три года, когда у нее уже двое детей народилось, мне в пример начали ставить. Забавно, да?.. Словно Агата у нас в родне ущербная какая-то! Но зато я теперь могу гордиться, что есть на свете человек, который ради меня даже пошел на убийство.

– Не было никакого убийства, – уточнил я. Рип проинформировал нас, что в Ядре для бессмертных чемпионов и шатунов мой пистолет, копья вышибал и когти уборщиков – суть одного поля ягода. А именно: устройства для кратковременного шока, способствующие обузданию нарушителей закона перед их препровождением на Катапульту. – Если бы я не выбросил тех чемпионов в Беспросветную Зону, они наверняка оправились бы от ран и уже через пять минут гнались за нами по пятам.

– Но ведь тогда ты еще не знал, что вышибалы бессмертны, – не согласилась Агата. – А это полностью меняет дело. Поначалу я, как цивилизованный человек, была, конечно, шокирована такими радикальными методами отстаивания справедливости. Но когда немного успокоилась, поняла, на какой риск ты пошел, применив огнестрельное оружие против того ублюдка. Везешь при себе деньги и драгоценности, знаешь, что если арестуют, то просто так не отмажешься, однако не убегаешь от вышибал, а достаешь пушку и вешаешь на себя три трупа. И все это – ради пятерых незнакомых людей, которые могут запросто выдать тебя милиции… Я почему-то считала, что ты только и ждешь повода, чтобы от нас отвязаться.

– Хотел бы отвязаться – сделал бы это безо всякого повода, – хмыкнул я, припомнив свое горячечное желание избавиться от свидетелей, после чего отшутился: – Просто неохота было в одиночку шляться по этим тоскливым холмам. Вот и решил, что с вами веселее. Какая-никакая, а компания.

– Извини за нескромный вопрос: давно ты занимаешься своей работой? Обычное любопытство, ведь раньше мне никогда не приходилось тесно общаться с такими людьми, как ты…

– С бандитами? – переспросил я.

– А кем ты сам себя считаешь? – увильнула от ответа Банкирша.

Я замялся: какой элементарный и одновременно заковыристый вопрос! Ставить себя в один ряд с отморозками, которые жили по принципу «украл – выпил – в тюрьму», было бы неправильно. Хотя общественное мнение и Уголовный кодекс не делали между нами особой разницы.

– Я – директор охранного агентства… – За столь короткий срок мне не удалось подыскать себе более приличную характеристику. – Охранная деятельность – понятие очень растяжимое. Я, конечно, не граблю людей на улицах, но иногда мне тоже приходится заниматься не вполне респектабельной работой. Раньше это случалось часто, теперь – время от времени. И так уже пятнадцать лет. Не исключено, что мне приходилось отстаивать интересы и директора твоего банка. Мир тесен… Когда в молодости я выбрал для себя эту жизнь, она казалась мне достаточно престижной. Просто в начале девяностых у молодежи был иной приоритет ценностей… Сегодня это всего лишь обычная работа. К сожалению, крайне узкоспециализированная и со строго ограниченным карьерным ростом. Если скажу, что после стольких лет она продолжает доставлять мне удовольствие, значит, совру. Видимо, это признак того, что я занимаюсь не своим делом, а может, просто кризис среднего возраста. В молодости передо мной лежал огромный выбор путей, но у меня не было опыта, чтобы отыскать для себя верный. Нынче опыта хоть отбавляй, а вот с выбором, увы, негусто. Точнее, его попросту нет. Поэтому приходится утешаться тем, что я не один такой, кто, вступая в жизнь, ошибся дверью.

Агата посмотрела на меня с таким видом, будто я не ответил на ее вопрос, а выдвинул очередную мудреную теорию происходящего вокруг нас безобразия.

– Наверное, приятели называли тебя философом, – предположила Банкирша.

– Почти угадала, – ответил я. – Не философом, а Лингвистом. Из-за полутора курсов высшего образования. А также потому, что я чересчур усердно «фильтровал базар» и принципиально не употреблял модных жаргонных словечек. Некоторых сверстников мои манеры нервировали, зато со «стариками» я всегда находил общий язык. Вот один из них и приклеил мне это прозвище.

– А где ты учился, если не секрет? – полюбопытствовала Агата. Я назвал институт и год, когда меня выперли оттуда со второго курса. Собеседницу мой ответ искренне удивил: – Серьезно? Да ведь я тоже в тот вуз поступила, только годом позже и на экономический факультет! Возможно, мы с тобой даже где-нибудь встречались. Я тогда с парнем дружила, твоим одногодком, но вы с ним на разных факультетах учились. Борис Кучумов его звали. Он еще боксом занимался…

– Это Борька-Монгол, что ли? – в свою очередь удивился я. – Как же, знаю! Друзьями мы с ним не были, но на ринге не раз встречались. Я ему однажды бровь сильно рассек, чуть глаз не выбил.

– Помню-помню, когда это случилось! – улыбнулась Агата. – Так вот кто, оказывается, моего парня покалечил! А он, паразит, в красках рассказывал мне про нападение пятерых хулиганов!.. И впрямь, тесен мир… А Борька через два года сначала меня бросил, потом – институт, и с тех пор мы с ним ни разу не виделись. Где он теперь, интересно знать.

– Убили его десять лет назад, когда центровая и григорьевская группировки железнодорожный рынок делили… – ответил я. Не следовало сообщать Агате такие известия именно сейчас, но я поздно спохватился. – Монгол за интересы григорьевских выступал. Их тогда много полегло – чуть ли не половина всей бригады. Мы – курганские – в том переделе не участвовали, поэтому как именно Борька погиб и где похоронен, мне неизвестно… Сочувствую.

– Да ладно, все в порядке, я и лица-то его почти не помню, – отмахнулась Банкирша, но в глазах у нее все же блеснула грустинка. – Говоришь, десять лет назад это случилось?.. Значит, если наш местный черномордый друг не лжет, Борька сейчас должен быть десятилетним пацаном… или девчонкой. И жить где угодно… Просто абсурд какой-то!

– Когда восстановим Трудный Мир и вернемся назад, мы об этом даже не вспомним. – Я нарочно сказал «когда», поскольку хотел немного обнадежить Агату. В действительности мне нужно было произнести лишь робкое «если», ибо делать крупные ставки на такое будущее, как у нас, являлось неразумным. – И ты ничего не узнаешь о Борьке Кучумове, потому что вряд ли я вообще буду с тобой о чем-нибудь говорить. Мы сойдем с поезда и разбежимся по своим делам, понятия не имея, куда заезжали по дороге.

– А тебе хочется, чтобы все закончилось по-другому?

– И да, и нет, – честно признался я. – Мы собираемся восстановить самый отвратительный мир из всех, которые создал Держатель, даже не задумываясь о том, что, возможно, в соседних Проекциях нам жилось бы гораздо легче. Мы так привязаны к нашей реальности, что любую другую готовы априори считать враждебной. Но, с другой стороны, кто я такой, чтобы решать за вас и за остальное человечество? Так что придется исправлять свои ошибки, хочется мне того или нет. В конце концов, наш Трудный Мир был не так уж и плох, иначе стали бы мы вообще горевать о нем?..

Единственный доступный нам путь в Ядро был той самой лифтовой шахтой, что находилась внутри крепости. Концептор отлично справлялся со своей задачей и делал все возможное, чтобы облегчить нам восприятие чужой действительности. Мы обязаны были перемещаться из пограничной Карантинной Зоны к центру Ядра – так называемой Оси. Она являлась средоточием всех технических служб Проекционного Спектра, единственным связующим звеном между Источником и Рефлектором, а также главной несущей конструкцией самого Ядра. В ней же обитал и Держатель Пуп. Нарисованное нам Концептором мироустройство, как и маршрут нашего продвижения, выглядело в целом логично. Шахта шла вертикально вниз, и если предположить, что в данный момент мы находились на поверхности иной планеты, то, начав путешествие на лифте, стали бы углубляться в ее недра. То есть прямиком к Ядру.

Впрочем, с некоторыми логическими задачками Концептор все же не справился. Не будь с нами Рипа, мы никогда не сумели бы вызвать лифт и управлять им. Не потому что пульт управления являлся чересчур мудреным – на лифте вообще отсутствовали какие-либо рычаги и кнопки. Это была обычная железная платформа, приводимая в движение опять же непонятно чем. Узкий зазор между краем платформы и стеной шахты не позволял нам рассмотреть подъемный механизм.

Транспорт прибыл через пять минут после того, как мы возвратились в крепость. Ситуация с лифтом была такой же парадоксальной, как и со здешними дверьми. Только теперь все произошло с точностью до наоборот. Пока мы в недоумении ходили вокруг шахты и заглядывали в ее жерло, Рип непостижимым для нас образом приказал лифту отправиться наверх. А сообщил компаньон нам об этом лишь тогда, когда Хриплый не выдержал и осведомился, не пора ли наконец дернуть нужный рубильник.

– В каком смысле «уже дернул»? – переспросил прапорщик горбуна, когда тот объяснил ему, что все тип-топ и беспокоиться не о чем. – Ты, мужик, мне мозги не компостируй – я с тебя глаз не спускаю, так и знай! Или кнопка от лифта у тебя в кармане пальто запрятана?

– Нет здесь никаких кнопок, – просветил его адаптер. – Рип – чемпион и, стало быть, может в рамках дозволенного манипулировать энергией Света. Все, что вы видите вокруг себя, – это и есть Свет, которому Концептор придал удобную для вас материальную форму. Конечно, я не могу мысленным приказом, например, разрушить или возвести крепостные стены – такая трудоемкая операция по силам лишь Держателю Пупу. Но управлять транспортом – это мы запросто.

– Значит, ты просто пожелал, чтобы лифт поднялся, и все? – спросил я.

– Нет, не все, – помотал головой Рип. – Я заикнулся о мысленном приказе лишь затем, дабы вы уяснили принцип, по которому в Ядре работают подобные технологии. На самом деле все гораздо сложнее. Вот вы сумеете объяснить мне, как вам удается открывать наши двери?

– Чего там объяснять: берем и открываем, – пожал плечами Хриплый.

– То-то и оно, – горестно вздохнул адаптер. – Это для вас все элементарно, а для меня – невыполнимо. А здесь обратный случай. Я беру и вызываю лифт, а вы сколько ни тужьтесь, все без толку.

– Quod liced Jovi, non liced bovi! – важно изрек Тумаков, подводя итог очередной просветительской лекции. – Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку. Так древние римляне говорили.

– Не умничай, студент, – цыкнул на Пашу Хриплый. – И без тебя голова пухнет. Вы лучше с Леночкой свои вещички перетряхните и, что не нужно, оставьте. Не резон к Держателю с таким багажом переться. Сдается мне, погоняют нас еще по Ядру чемпионы, как обожравшихся клевера коров. Так что лучше сразу от балласта избавьтесь, чем зря силенки на него переводить.

Этот практичный совет Охрипыча, как и предыдущие, тоже был очень своевременным. После непродолжительной сортировки содержимого наш багаж утрясся до двух спортивных сумок, портфеля и перевязанной скотчем коробки из-под Леночкиных туфель. Одна сумка являла собой «квинтэссенцию» некогда объемной поклажи Тумакова и Веснушкиной. Вторая – та, что принадлежала Агате, – вместила в себя необходимые вещи хозяйки и мои деньги, бросать которые на берегу я наотрез отказался, хотя их ценность в Ядре и упала до уровня туалетной бумаги. Впрочем, никто меня за это не осудил: выбрасывать деньги, пусть даже обесценившиеся, без особой нужды было глупо – ведь еще неизвестно, каким сектором повернется к нам колесо фортуны. Инкассаторские обязанности я по-прежнему закрепил за собой, хоть и зарекался намедни пальцем притрагиваться к багажу Банкирши. Но кто бы мог тогда предугадать, что не пройдет и суток, как мы окажемся с этой кареглазой стервой на дружеской ноге.

Портфель дяди Пантелея тоже заметно похудел, оставив в крепости компактный радиоприемник, набор хрустальных фужеров (судя по всему, купленных Иванычем кому-то в подарок) и пухлый том Достоевского. При всем уважении к гению русской словесности, в Ядре его книгу пришлось оценивать не по литературным критериям, а по весу, который оказался отнюдь не в ее пользу.

А в коробку из-под обуви мы упаковали наш бесценный Концептор – мощное, по словам прапорщика, тактическое оружие и последнюю надежду ввергнутого во мрак чужой Вселенной человечества. Забота об артефакте была поручена самому аккуратному и ответственному члену нашей команды – Агате Юрьевне. Можно было бы поручить это дело и дяде Пантелею, но в пользу Банкирши говорила ее хорошая физическая форма, что для хранителя Концептора являлось куда более важным требованием.

Ранее претендовавший на эту должность Рип что-то недовольно проворчал, но возмущаться не стал. Несмотря на его клятвенные заверения в дружбе, он прекрасно осознавал, что мы не доверим наше единственное сокровище чемпиону, который в любой момент может сбежать вместе с Концептором и бросить нас у разбитого корыта.

Когда лифт был еще далеко, я спросил Рипа о том, что раз уж все мы бессмертные и умереть нам здесь, в общепринятом смысле, не светит, не проще ли будет прыгнуть в шахту и долететь до Ядра, так сказать, своим ходом. Ляпнул я это, естественно, не подумав, и адаптер быстро остудил мой нездоровый энтузиазм.

– Дерзай, – ехидно проговорил Рип и сделал в сторону шахты приглашающий жест. – Только помни, что вдали от Источника все полученные тобой при приземлении травмы будут заживать со стандартной земной скоростью. Прикинь, сколько пройдет времени, прежде чем мешок дробленых костей снова превратится в полноценного человека и сможет продолжить путь? За этот срок уборщики успеют отправить тебя в Беспросветную Зону столько раз, сколько ты в своей Проекции жизней не прожил.

Я потер ушибленную намедни спину и мысленно зарекся впредь выдвигать столь идиотские предложения.

– Кстати, о чем ты шушукался с теми уборщиками, пока мы собирались? – спросил я.

– Просто порекомендовал им впредь держаться подальше от нас и передать это остальным, – ответил адаптер. – Как думаешь, в каком направлении полетит эта стая, когда мы удалимся и воздействие Концептора на уборщиков закончится?

– Сомневаюсь, что ты их напугал, – поморщился я. – Парни явно не дураки и сообразят, что без поддержки Рефлектора мы для них – легкая добыча.

– Безусловно, ты прав, – не стал отрицать Рип. – Но, по крайней мере, инстинкт самосохранения я в уборщиках пробудил. Так что пока мы будем двигаться по тоннелю, они не свалятся нам на головы…

Платформа прибыла, и мы, не мешкая, перебрались на нее. Рип таким же непостижимым для нас образом активировал лифт, а затем – плиты крепостного пола, сомкнувшиеся над нашими головами, как только мы опустились в шахту. Едва это произошло, стены тут же зажглись мягким белым светом, отчего я почувствовал себя словно внутри большой люминесцентной лампы. Хорошо, хоть платформа не обладала такой подсветкой, а иначе казалось бы, что мы не ехали на лифте, а парили в световом потоке, подобно настоящим чемпионам. Уму непостижимо, как они ориентировались в сплошной белизне, раскинувшейся на огромное пространство, и при этом не могли самостоятельно освободиться из своих примитивных тюрем. Впрочем, пора было уже прекращать удивляться подобным вещам и мерить Ядро земной логикой.

Я никогда не страдал клаустрофобией, но чем глубже мы опускались в тоннель, тем сильнее накатывало на меня беспокойство. На равномерно освещенных, идеально гладких стенах глазу было совершенно не за что зацепиться. Поэтому я судил о скорости нашего спуска лишь по собственным ощущениям. Кровь прилила к голове, а к горлу подкатила тошнота. Мы двигались вниз достаточно быстро и, если судить по времени, спустились за первые пять минут на приличную глубину. И пусть пространственно-временные параметры были в Ядре относительны, мне все равно не удавалось избавиться от мерзкого страха, что испытывает человек, впервые угодив в глубокое подземелье. Наше нахождение здесь казалось абсолютно противоестественным: земная твердь была обязана лежать у меня под ногами, а не возвышаться над головой миллионами тонн грунта. Благо тут отсутствовала жара, что на аналогичном уровне земных недр уже наверняка сварила бы нас заживо.

Все в напряжении молчали. Веснушкина робко прижалась к Пашиному плечу, от чего раньше Тумаков просто сиял бы от радости, но теперь на его лице была написана та же неуверенность, что и у подруги. Агата нервно покусывала губу и барабанила пальцами по коробке с Концептором. Дядя Пантелей задумчиво уставился под ноги. Охрипыч озирался по сторонам и ежеминутно посматривал на Рипа. А он стоял у края платформы, скрестив руки на груди, и что при этом думал, являлось для всех загадкой. Главный индикатор человеческих чувств – лицо – был скрыт у адаптера непроницаемой черной пеленой, но поза компаньона выглядела уверенной, а значит, все пока шло по плану. Вот только по какому плану: по нашему общему или же по секретному плану Рипа, использующего нас в своей политической игре?..

– Что внизу? – спросил его прапорщик, указав в пол. – В смысле, далеко ли до дна и где именно мы должны выйти?

– Хороший вопрос! Понятия не имею! – развел руками Рип. – По милости Концептора я еду по этому тоннелю впервые, как и вы. А насчет точки прибытия могу сказать лишь одно: если сравнивать Ядро с вашими городами, то у вас подобное место называлось бы окраиной. В этой части Ядра обитают чемпионы, которые прибыли сюда незадолго до открытия Проекционного Спектра. Так сказать, последние счастливчики, кому удалось проскочить в городские ворота, перед тем как они закрылись намертво.

– Нам нужно опасаться этих чемпионов?

– Нам нужно остерегаться каждого обитателя Ядра. Но из всех чемпионов «молодежь», пожалуй, самая безобидная. Занятий ей не дают, а значит, мы для них не представляем никакого интереса. Однако есть один нюанс: если Пуп бросит клич, что тому чемпиону, кто остановит нас на окраине, будет позволено вне очереди переселиться поближе к центру, нам могут устроить весьма горячий прием… Но в любом случае этого не случится до тех пор, пока уборщики не вернутся и не доложат о своем поражении…

Поездка продолжалась еще минут двадцать – не иначе, на поверхность пустая платформа поднималась и вовсе с устрашающей скоростью. Мое разыгравшееся воображение уже начало рисовать потоки раскаленной магмы, что бурлили за стенами шахты. Сколько километров в земном исчислении мы отмахали за это время, нельзя было счесть даже приблизительно. Но наверняка тоннель простирался в глубь иллюзорной планеты не меньше, чем знаменитая Кольская буровая скважина – на Земле.

Остановка выдалась неожиданной и жесткой. Наши ноги подкосились, и все мы, кроме Рипа, попадали на площадку. На сей раз прапорщицкую брань поддержала даже благородная прослойка нашего общества. Банкирша и Иваныч коротко, емко и с чувством отозвались обо всех без исключения чемпионах, пожелав им отнюдь не доброго здравия. Хитрый Рип тут же открестился от обвинений в свой адрес и заверил, что будь он в курсе неисправности тормозной системы лифта, то загодя известил бы об этом компаньонов.

– Ну и куда теперь? – гневно спросил Охрипыч, поднимаясь с пола и потирая ушибленный локоть.

Раздражение прапорщика было вызвано не столько болезненным падением, сколько видом финишного пункта, на котором мы совершили не то резкую остановку, не то аварийную посадку. Платформа больше не двигалась – это очевидно, – но нас окружали все те же светящиеся стены, в коих не было ничего даже мало-мальски похожего на выход: ни дверей, ни люков, ни отдушин.

– Застряли, – констатировал факт дядя Пантелей и обратился к адаптеру: – Уважаемый, вызывайте диспетчера, пусть он вытаскивает нас отсюда. Лучше добровольно сдаться властям, пока они сами сюда не нагрянули. Возможно, явка с повинной нам зачтется.

– Один момент, – попросил Рип и начал медленно обходить шахту по периметру. – Это вам не Земля. Здесь лифты не ломаются и не выключаются на полдороге по чьей-либо прихоти. Сейчас разберемся, в чем причина… Ага, нашел! Просто мы прибыли не на конечный пункт, а в распределительный узел. Когда вышибалы тащили меня наверх, я не обратил на это внимания, но сейчас вижу, куда именно нас занесло.

И продолжил обход. Боясь ему помешать, мы молча дождались, пока изучающий обстановку Рип не обогнет всю площадку. Но он счел необязательным посвящать компаньонов в суть сей процедуры и, как только закончил ее, сразу поманил нас к участку стены, выбранному адаптером по одному ему известному признаку.

– Нам сюда, – твердо заявил Рип, ткнув пальцем в стену. – Уверен на сто ваших земных процентов.

– Не так шустро, счетовод хренов, – осадил его Хриплый. – Что за распределительный узел и на кой ляд я должен биться головой именно в эту стену, а не в противоположную?

– Ну почему из шести миллиардов шатунов Трудного Мира мне достались только самые отъявленные скептики! – взмолился чемпион, но просьбу Охрипыча уважил. – Распределительный узел – это специальный транспортный шлюз, через который здешние обитатели могут попасть в любую отдаленную точку Ядра, минуя закрытый для них центр. А данный узел обладает вдобавок выходом в Карантинную Зону, откуда мы с вами только что прибыли. И если в обычном тоннеле нам не пришлось бы выбирать, куда идти, то в распределительном узле мы имеем возможность проложить для себя наиболее оптимальный маршрут. Чем я сейчас и занимался. Или желаете сделать эту работу сами? Пожалуйста, я не возражаю.

– Не злитесь, уважаемый, – встрял в перебранку дядя Пантелей. – Архип вовсе не хотел вас обидеть. Просто растолкуйте необразованным шатунам, где здесь двери, и все.

– Тут нет дверей в известном вам смысле, – пояснил адаптер. – Видимо, поэтому Концептор и отказывается их демонстрировать. Однако и стен как таковых тоже нет. Вернее, они есть, но это не обычные стены, а мембраны, закрывающие входы в каналы для мгновенного перемещения… Короче, вы идете или остаетесь здесь?

– Так бы сразу и сказал! – буркнул Охрипыч. – Думаешь, мы настолько тупые, что не въехали бы с полпинка? Ладно, показывай, куда нырять. Только чур, чемпионы – вперед. Сам понимаешь, негоже шатунам вперед батьки в мембрану лезть…

Никаких экзотических ощущений при прохождения сквозь световую стену я не испытал. Просто вытянул руки вперед и провалился в пустоту. Буквально, так сказать, вышел в свет. Шаг, и призрачная мембрана осталась позади…

…А впереди ничего не оказалось. Я будто нырнул с открытыми глазами в холодный жидкий гудрон, разве только дышать не перестал. Вокруг царила кромешная тьма, такая же густая, какая нахлынула на меня в поезде, когда я пристрелил Рипа. Да и морозец, который опять-таки за минувшие сутки мне доводилось переживать не впервые, ударил нешуточный.

«Концептор накрылся!» – подумал я, решив, что внезапно обрел истинную форму шатуна и начал воспринимать мир таким, каков он должен быть в действительности. Но в следующее мгновение руки мои уперлись в нечто вполне осязаемое и узнаваемое даже на ощупь – человеческую спину.

– Браток, ты? – раздался из мрака голос Охрипыча, прошедшего через мембрану сразу передо мной.

– Я, – откликнулся я, хотя, если честно, полной уверенности в этом у меня не было.

– Видишь что-нибудь? – с надеждой осведомился Хриплый.

– Нет, – признался я.

– Фу-ух, слава тебе, Господи! А я уж было решил, что ненароком ослеп, – облегченно выдохнул прапорщик и зычно воззвал в темноту: – Эй, Рип, как это прикажешь понимать?

– Что за прикол? – ответил ему вместо Рипа откуда-то с другой стороны растерянный Паша Тумаков.

– Стой, где стоишь, студент. И ты, браток, не двигайся, – порекомендовал нам Охрипыч. – Бате и женщинам то же самое накажите. А то, не ровен час, навернетесь куда-нибудь, и ищи вас потом в потемках. А я пока этого чудика в дурацких ботах пошукаю. Сдается мне, кинул он нас через колено и слинял под шумок.

– Да здесь я, здесь! – обиженно отозвался из темноты адаптер. – Только не паникуйте – это всего лишь временное недоразумение. Просто мы с вами сейчас на одной стороне Ядра, а Агата с Концептором – на другой. Но как только она покинет распределительный узел и присоединится к нам…

– Я уже с вами! – подала голос Банкирша. – И бриллиантовая пепельница со мной. Обо что ее надо тюкнуть, чтобы изображение включить?

– Прошу вас: только без деструктивного воздействия! – взмолился Рип. Видимо, он не понял, что Агата шутит, ведь о наличии у нашей «ледышки» чувства юмора был осведомлен пока только я – единственный человек, с которым она недавно имела дружескую беседу. – Э-э-э… значит, говорите, Концептор при вас? А вы точно в этом уверены?

– Так же точно, как и в том, что ты – тупой самонадеянный болван! – вскипела Агата. – Опять напортачил, только теперь не на Глеба, а на меня хочешь вину свалить?! А ну выводи нас из этой задницы, пока я до тебя не добралась!

«Вот так протекция! – удивленно подумал я и, чего уж тут скрывать, здорово воспрянул духом. – Стыдно, Глеб Матвеевич: четвертый десяток разменял, а оказывается, ни черта ты не разбираешься в женщинах!»

– Странно… Очень странно… – Похоже, у адаптера больше не имелось иных объяснений случившемуся. – Этого я никак не ожидал…

По коже у меня пробежали мурашки, только мороз тут был уже ни при чем.

– Ой, а что случилось?.. И холодно-то как! Паша, ты где? – Веснушкина только что прошла через световую стену и получила свою порцию впечатлений.

– Я здесь, Лена! – Тумаков постарался взять бравый тон, но голос студента все равно дрожал. – Все будет в порядке! Дай мне руку!.. Вот молодец! Иди сюда…

– Отцепись, Свинг! – тут же возмутилась Банкирша. – Я тебе не Лена и в твоих утешениях не нуждаюсь!

– Извините, Агата Юрьевна… – промямлил смущенный Паша, по ошибке ухвативший в темноте за руку не Веснушкину, а Банкиршу. – Я подумал, что вы…

– Прав товарищ военный: ты и впрямь много думаешь, – оборвала его Агата, но уже без злобы. – Если бы от этого еще какая польза была… Погоди, сейчас свет зажгу.

Раздалось чирканье зажигалки, но огонек, который в таком мраке был бы виден, наверное, за несколько километров, так и не появился.

– Сдохла, что ли? – проворчала Банкирша, обращаясь к зажигалке, и тут же вскрикнула: – Ай! Жжется, сволочь!.. Значит, все-таки работает! А почему огня не видно?

Никто, разумеется, Агате эту загадку не объяснил. Даже Рип, который пристыженно заткнулся и выдавал себя в темноте лишь топаньем громоздких ботинок. Чем конкретно он там занимался, неизвестно, но, очевидно, спешно искал выход из нашего щекотливого положения. Мне пришла на ум удручающая мысль, что, помешав ссылке разгильдяя-адаптера в Беспросветную Зону, мы совершили вовсе не благо, а тяжкое преступление. Как перед обитателями Ядра, так и перед шатунами других миров. Чемпионы, по чьей халатности гибли Вселенные, не заслуживали амнистии, подобно обвиненным в массовом геноциде военным преступникам.

Позади меня послышалось стариковское покашливание и кряхтение. Это означало, что замыкающий нашей группы – дядя Пантелей – покинул шахту и присоединился к нам. Теперь все были в сборе, оставалось лишь выяснить, какого черта мы вообще сюда заявились.

– «Куда ты завел нас, лях старый вскричал. Туда, куда нужно, Сусанин сказал…» – продекламировал Иваныч знакомые мне еще со школьной скамьи рылеевские строки. Наш «Сусанин» не ответил, лишь сопел и топал, усердно занимаясь поисками. А может, только создавал вид, что развернул кипучую деятельность. По-моему, второе больше походило на правду.

Однако не успел дядя Пантелей повторить вопрос, как у нас под ногами возникла узкая – всего пару метров, – уходящая в темноту, мощенная камнем дорога, на которой мы, судя по всему, до этого и стояли. Следует уточнить, что она вовсе не засветилась, подобно стенам лифтовой шахты. Дорога в мгновение ока возникла буквально из ничего, в то время как остальной мир продолжал отсутствовать. Мы и Рип тоже обрели видимость, причем различали друг друга даже тогда, когда стояли на фоне непроглядной тьмы. Нас и дорогу будто вырезали по контуру и наложили поверх черной копировальной бумаги, без каких-либо светотеней и прочих нюансов, которыми принято оживлять картины в мире, где есть много источников освещения.

Более жуткой фантасмагории я наяву еще не видел. Распиленные на ходу вагоны, моря без волн, горбуны с крыльями, светящиеся шахты и другие встреченные нами по пути чудеса и близко не стояли рядом с этой дорогой, что возникла во мраке по нашему хотению, но непонятно чьему велению. Она начиналась сразу за спиной дяди Пантелея и идеально прямой линией уходила вдаль, постепенно растворялась в темноте. Которая сильно искажала пространство и не позволяла определить расстояние до условного горизонта – точки исчезновения дороги.

– «Быть может, отрубим Сусанину ногу? Не надо, ребята, я вспомнил дорогу!» – стараясь подбодрить Леночку, закончил Паша начатое дядей Пантелеем цитирование поэтической классики. Правда, эти слова принадлежали перу уже не Рылеева, а неизвестного народного зубоскала.

Леночка даже не улыбнулась. Впрочем, Тумаков не обиделся: Веснушкина крепко держала его за руку, тем самым показывая, кому она готова доверить заботу о своей жизни. Паша дрожал от холода и страха, но во взгляде его светилась гордость. И, надо заметить, вполне заслуженная.

– Ай да адаптер, ай да сукин сын! – довольно хлопнув в ладоши, воскликнул Охрипыч. – А я уж было отчаялся и решил, что нам придется или возвращаться на распредузел, или во тьме, как слепым котятам, тыкаться. Ну хоть такая хреновая тропка, и то дело!

– Вынужден признаться: я к этому отношения не имею, – озадаченно проговорил Рип. Он успел отдалиться от нас в темноте на десяток шагов и теперь озирался, явно ожидая какого-то подвоха. – Могу предположить, что Концептор пока обработал лишь часть полученной информации и выдал нам на первое время необходимый жизненный минимум: несколько пространственных координат, гравитацию, атмосферу и приемлемый климат.

– Да, и впрямь потеплее стало, – согласилась Агата, после чего вновь чиркнула зажигалкой и убедилась, что огонь в этом донельзя примитивном мире также восстановил свои свойства.

– А из-за чего такие «тормоза»? – заботливо обняв продрогшую Леночку, спросил Тумаков Рипа. – Концептору не хватило мощности? Ну знаете, как в компьютерных программах по обработке графики: чем сложнее прорисовка картинки, тем сильнее нагрузка на процессор и видеоускоритель. Иногда система вообще не справляется с задачей, захлебывается и «виснет».

– Вряд ли причина кроется в мощности нашего артефакта, – помотал головой адаптер. – Скорее всего, у Концептора не получается придать этой области Ядра привычную вам форму. Поэтому он и набросал для нас одни ориентиры. Чтобы мы сумели без проблем отыскать отсюда выход, и не более того.

– Ты сказал, мы попадем на городскую окраину, – напомнила Банкирша. – Неужто Концептору нельзя нарисовать здесь несколько улочек, рощицу и, скажем, табачный киоск? Вряд ли наша умная пепельница не справилась бы с такой элементарной для нее задачей.

– Мы пришли не туда, куда я собирался поначалу вас доставить, – возразил чемпион. – Я не могу адекватно перевести название этой области Ядра на ваш язык. Поэтому давайте поскорее уберемся отсюда, и все. Согласен: место довольно неприятное. Но оно располагается гораздо ближе к Источнику, чем окраина, и потому…

Он не закончил, поскольку в этот момент с нами заговорил мрак. Конечно, правильнее будет сказать, что из мрака раздались незнакомые громкие звуки, но такое определение не даст прочувствовать их грандиозную мощь и всепроникающий ужас. Раньше я лишь приблизительно представлял, где у человека находятся поджилки, что обычно начинали трястись от страха. Но теперь, когда мои колени задрожали, а ноги сковала предательская слабость, я наконец-то прояснил для себя эту анатомическую загадку.

Взбудораживший нас звук походил на протяжный тоскливый стон. Вот только что за чудовищная глотка могла его исторгнуть, было решительно непонятно. У Концептора и впрямь имелись причины впасть в замешательство – на Земле таких колоссальных существ не водилось, это однозначно. Даже в океанах – обители стотонных китов и прочих гигантов. Единственной пришедшей мне на ум аналогией являлся левиафан, у которого разболелись зубы, потому что я все равно не знал, как выглядит этот легендарный библейский монстр. В нашем случае его размер должен был превышать гору, а трубный глас такого чудовища, казалось, мог поколебать сами столпы мироздания.

Не успел этот стон умолкнуть, как его подхватил другой, столь же унылый и громогласный. Значит, левиафанов во мраке обитало как минимум двое. Впрочем, у нас отсутствовало желание знакомиться и с одним. Есть в природе тайны, разгадкой которых лучше вообще никогда не заниматься, поскольку, если тебе и повезет после этого выжить, доверить свои секреты ты сможешь лишь врачам психиатрической лечебницы.

– Что это? – практически одновременно спросили Рипа Веснушкина, Банкирша и дядя Пантелей.

– Гасители! – вмиг упавшим голосом отозвался адаптер. – Но раньше их никогда здесь не было! Вот почему так темно! Дело вовсе не в Концепторе – мы окружены гасителями! Я ошибся: это неверный путь! Очень жаль! Простите Рипа, люди!

– Нашел время извиняться! – бросил я, однако горбун меня уже не слышал. Комично переставляя ноги в безразмерных ботинках, он во все лопатки удирал вдаль по дороге, как и тогда, в крепости, бросив нас на произвол судьбы. Только на сей раз явно не для того, чтобы подыскать позицию для удара по врагу. Ни о каких тактических маневрах на узенькой дорожке нельзя было вести и речи. К тому же с кем и какими средствами нам предстояло воевать? Семь инфузорий против двух кашалотов… И смех и грех!

– А ну стой! Убью гада! – пригрозил прапорщик Рипу, видимо забыв в горячке, что тот бессмертный. Адаптер на угрозу не отреагировал и резво уносился прочь, плюнув на все планы и доверившихся ему шатунов.

– Трусливый мудак! – выкрикнула Агата вслед дезертиру. – Да чтоб ты в поворот не вписался!

Что могло так напугать чемпиона, если из двух зол он предпочел неминуемую ссылку в Беспросветную Зону? Впрочем, гадать об этом было некогда. Рип не пожелал дожидаться появления гасителей, а значит, и нам не стоило тут задерживаться. Возвращение в распределительный узел было, очевидно, уже невозможно, иначе с чего бы горбун выбрал этот маршрут для отступления?

– Бегом марш! – скомандовал Охрипыч, выводя нас из смятения, затем пропустил вперед безропотно повиновавшуюся группу и вместе со мной побежал замыкающим. Больше всего нас беспокоил нерасторопный дядя Пантелей. Он тоже это понимал и потому, не желая быть для всех обузой, собрался с силами и припустил по дороге неуклюжей, но энергичной трусцой.

Как только мы начали бегство, во мраке снова раздались заунывные стоны двух страдающих левиафанов. Невозможно было определить, приближаются они к нам или остаются на месте: низкий тревожный звук, от которого в жилах леденела кровь, раздавался отовсюду. Но надо полагать, что уйти незамеченными нам было уже не суждено.

Бежать по узкой дороге было довольно боязно. Из-за отсутствия пространственных ориентиров чудилось, будто ты лишь перебираешь ногами, а дорога движется под тобой, как транспортерная лента. Для удобства мировосприятия недоставало буквально одной детали: обычных звезд, что придали бы окружающей нас черноте пусть фантастический, но все-таки знакомый облик. Бег по дороге, проложенной к звездам, походил бы на красивый сон; бегство сквозь мрак от таившихся в нем чудовищ являло собой кошмар, от которого нельзя было проснуться…

Все это здорово сказывалось на скорости передвижения. Будь я один, и то вряд ли сумел бы рвануть сейчас во весь опор. Ни одному из чувств нельзя было доверять. Голова кружилась, и я мог в любой момент сойти с дороги. Проверять же, что скрыто во мраке на обочине, было бессмысленно. Даже окажись там твердая почва, не было никакой гарантии, что через пару шагов она не оборвется в бездонную пропасть.

Отколовшийся от компании Рип уже скрылся с глаз, из чего следовало, что незримая линия горизонта располагается от нас не слишком далеко. Начало дороги тоже пропало из вида, и теперь нам приходилось уповать лишь на удачу – особу ветреную и совершенно беспринципную. Горбун явно решил оставить нас гасителям в качестве приманки и таким образом выиграть у них фору. Расчетливый мерзавец, знать бы только, чего он так боится… Хотя, на самом деле, лучше все же оставаться в неведении, ибо ничего хорошего те знания нам не несли.

Следующая череда стонов прозвучала гораздо громче. Это означало, что гасители приближались и с минуты на минуту должны были нас настичь. Я достал пистолет из кобуры, хотя и осознавал смехотворность нашего единственного контраргумента. И все же нельзя было позволить проглотить себя, будто планктон, так ничего и не предприняв в свою защиту. Глядя на меня, прапорщик тоже извлек подаренный студентом нож и тоже сильно сомневался, что сумеет устрашить им гасителя. Но при заранее очевидном поражении сдаваться без боя мы с Охрипычем не намеревались. Много чести было бы чемпионам, чей собрат только что бросил нас на произвол судьбы и удрал без малейшего зазрения совести.

Первого гасителя мы заметили спустя пару минут. Утверждать с полной уверенностью, что это был именно он, глупо – что мы вообще знали о здешних обитателях? Но кто бы там ни нарисовался из мрака, нагнать на нас ужаса ему удалось.

От нового, еще более громкого стона, казалось, задрожал даже воздух. А в следующий миг по правую обочину возникла высоченная стена, которая двигалась с нами в одном направлении. Вид у нее был довольно отвратительный. Бурая, кожистая, покрытая сеткой папиллярных линий и все время пульсирующая, она передвигалась гораздо быстрее нашей группы. Стена была настолько близко, что при желании мы могли потрогать ее руками. Вот только ни у кого из нас такого желания и в мыслях не возникло.

Бегущая впереди Веснушкина закричала, шарахнулась в сторону и, если бы не бдительный Паша, точно слетела бы с дороги. Сколько ни готовились мы к неожиданностям, очередное преображение окружающего мира вновь вогнало нас в смятение. Мы сбились с шага, открыли рты и уставились на стену, пытаясь сообразить, что это такое.

Долго гадать не пришлось. Слишком характерно поверхность стены напоминала кожный покров живого существа титанических размеров. Кого-то, наподобие червя или угря, в сравнении с которым человек выглядел не то что жалко, а… Да вообще никак не выглядел. Стоило этому существу сместиться на метр левее, и нас попросту размазало бы по дороге, словно капли воды – автомобильной покрышкой. Но, вероятно, именно в дороге и заключалось наше спасение. Монстр полз (летел? плыл?) впритык к дорожной обочине, но на наш путь не вторгался. Впрочем, это еще не гарантировало безопасности. Возможно, гаситель хотел сначала немного развлечься и посмотреть, как мы отреагируем на его появление.

А вскоре зрителей стало двое. Не успели мы в полной мере оценить авторитетные габариты первого исполина, как с левого фланга возник его не менее внушительный собрат. Исторгаемый ими инфразвук завибрировал в тесном коридоре из подвижных стен, готовых расплющить нас в любую секунду. Мы оказались отрезаны от мрака, который теперь был виден лишь узкими черными полосами сверху, спереди и сзади по курсу. Едва дыша от страха, мы тем не менее продолжили бежать по дороге, хотя шансов отделаться от гасителей у нас уже не было никаких.

Я упорно старался не думать о том, что преследователи загнали нас в гигантскую кишку. Во-первых, не хотелось ассоциировать себя с ее содержимым, а во-вторых, страшно было даже предположить, откуда и куда мы можем в конце концов выскочить. Но тем не менее вляпались мы по-крупному и именно в то, во что должны были вляпаться, путешествуя по кишечнику. Гасители явно неспроста обложили нас таким образом. Все это сильно напоминало подготовку к каким-то агрессивным действиям – тем самым, которых наверняка и боялся Рип.

От грянувших в унисон стонов гасителей можно было рехнуться; не стоны, а просто апогей вселенской тоски и одиночества. Но вряд ли враги прибыли сюда заниматься стереозвуковым уничтожением наших мозгов. Что замыслили чемпионы-титаны, стало понятно, когда полоска мрака позади нас резко исчезла, а стенки живого коридора начали стремительно смыкаться. Значит, вот в чем состоял замысел гасителей: расплющить и растереть нарушителей своими массивными боками… Или как была обязана выглядеть эта процедура в переложении с человеческого мировосприятия на чемпионское?

– Прибавьте ходу, братцы! – подстегнул прапорщик «буржуев» после того, как тоже обернулся и убедился, что дела плохи. – Вперед, и не оглядываться!

Про «не оглядываться» он зря сказал. Едва молодежь, Пантелей Иваныч и Агата получили это настоятельное предупреждение, все тут же обернулись, как по команде. Желание Охрипыча оградить товарищей от шока произвело совершенно противоположный эффект. К сожалению, прапорщик позабыл впопыхах простую истину: глупо полагаться на здравомыслие донельзя взбудораженных людей.

Дальше, естественно, уже никто никуда не побежал. Да и что бы нам дал этот трехсекундный рывок? Самая впечатлительная часть компании ударилась в крик, прочие – в брань. Но, с другой стороны, зрелище стоило того, чтобы поприсутствовать на нем хотя бы раз в жизни. Даже в качестве жертвы, а не стороннего наблюдателя.

Мы словно угодили на дно узкого каньона, который вдруг начал быстро закрываться по вине тектонического сдвига. Можно было при этом орать, сколько душе угодно, но не оценить могущество сил природы, которая шутя сдвигала такие громады, являлось невозможно.

А затем гасители сомкнули свои безразмерные бока, и на этом представление закончилось. Я стиснул зубы, но странное дело – никакой боли не последовало. Ощущения были сродни тем, как будто я оказался зажатым между двумя огромными пневматическими подушками безопасности. Мягкие кожистые стены наехали на меня, полностью обездвижили и, кажется, куда-то поволокли. Именно так энтомологи переносит в ладонях случайно пойманную редкую бабочку – бережно, но крепко, дабы не вырвалась и не переломала себе хрупкие крылья…

Товарищи продолжали кричать и браниться, но скорее по инерции; я различал их голоса с трудом, как сквозь толстый слой поролона. Наверняка моих спутников тоже удивил такой гуманный метод нашей поимки. В сравнении с вышибалами и уборщиками гасители являлись в высшей степени человеко… вернее, шатунолюбивыми созданиями. Их мягкие бока были не чета устрашающим копьям и когтям встреченных нами в Карантинной Зоне чемпионов. Такую безболезненную отправку к Катапульте можно было считать за благо. Выходит, в Ядре тоже существовал закон о последней милости к преступникам, приговоренным к высшей мере наказания.

Вот только почему Рип испугался гасителей сильнее, чем кровожадных уборщиков?.. Эта мысль не давала мне окончательно расслабиться и смириться с неизбежной участью. Что для бессмертного чемпиона могло быть страшнее ссылки в Беспросветную Зону – дремучую глушь, откуда изгнанникам предстояло заново начинать долгий путь к Источнику? А точнее – к ловушкам Проекционного Спектра, потому что ссыльным чемпионам, как и выброшенным из Шлюза шатунам, обратный путь в Ядро был закрыт.

Бросивший нас адаптер из двух зол выбрал меньшее. Это лишний раз доказывало, что как бы далеко чемпионы ни ушли в развитии от шатунов, основные жизненные принципы у нас оставались общими. Населяющие Ядро существа тоже старались выжить любой ценой, поэтому и здесь не было никакой справедливости. Держателю удалось подмять под себя Вселенную, познать все ее законы и наплодить тысячи ее уменьшенных копий, но пойти против своей природы Пуп не мог. Богоподобное существо являлось, по сути, таким же рабом этого мира, как и остальные его обитатели. Так чего тогда было говорить о нас, беспризорных шатунах канувшей в небытие Проекции? Не первой и явно не последней Проекции, выпавшей из Спектра, будто сорванный ветром лист – из густой древесной кроны…

Глава 8

Когда в детские годы любопытство порой вынуждало меня ловить насекомых и сажать их в стеклянную банку, я и не предполагал, что однажды мне придется самому оказаться на месте тех несчастных жучков и паучков. Вот только судьбу каких из них мне предстояло разделить: тех, которые задохнулись от нехватки кислорода, а также подверглись анатомическому изучению, или их удачливых собратьев, которым повезло быть впоследствии выпущенными на свободу? Как и в случае с букашками, все зависело лишь от воли исследователя. А их по наши с товарищами души сбежалось видимо-невидимо. Все указывало на то, что гасителям удалось изловить крайне уникальную добычу. Такую, какую вышвыривать из Ядра без тщательного анатомирования явилось бы преступлением перед здешней наукой.

Каких только чемпионов вокруг нашей «банки» не околачивалось! Складывалось впечатление, что это не мы служили объектом изучения, а хозяева вознамерились продемонстрировать нам всех представителей своего, как выяснилось, довольно многоликого сообщества.

Были среди присутствующих и уже знакомые нам вышибалы с уборщиками. Первые угрюмо толпились на галерке, вторые все время парили в воздухе, без устали размахивая крыльями и поджав когти; не исключено, что среди уборщиков затесались и потрепанные нами в Карантинной Зоне индивидуумы.

Сборище почтили своим визитом также два безликих собрата Рипа. Адаптеры заняли места в первых рядах и держались особняком от остальных. Сразу было заметно, что служители Проекционного Спектра носят почетный статус: вальяжные позы, степенные движения, более изысканная одежда, напоминающая повседневные рясы священников… Наверное, перед тем как угодить в опалу, Рип тоже выглядел подобным образом и любил задирать перед собратьями свой невидимый нос.

Прочие участники собрания были нам незнакомы. Концептор, который вместе с вещами все еще находился при нас, изображал эту публику не в самом приглядном для нее виде. Чем обитатели Ядра отличались друг от друга в своем истинном обличье, мы бы вряд ли когда-нибудь узнали. Но сейчас нашему взору предстали, пожалуй, все мыслимые и немыслимые разновидности здешних вышибал, внешность которых можно было брать за прототип. Карикатурные черты лица (за исключением адаптеров), низко посаженные головы и отсутствие шей были характерными признаками, присущими каждому представителю чемпионской расы. Вероятно, даже гасителям, раз уж Рип тоже относил этих гигантов к чемпионам. Но в остальных характеристиках наблюдался такой разброс, что, окажись в нашей компании дедушка Дарвин, он тут же, не сходя с места, уселся бы корректировать и дополнять свою теорию.

Человекоподобных чемпионов среди собравшихся наблюдалось от силы половина. Толстяки и дистрофики, великаны и карлики, неказистые уродцы и более-менее пропорционально развитые субъекты… Имелись среди них и особи женского пола, выделяющиеся среди мужчин вполне человеческими вторичными половыми признаками. Но, видимо, это следовало воспринимать лишь как шутку Концептора, привнесшего сюда условность, характерную для Трудного Мира и бессмысленную в мире бессмертных, где в размножении отсутствовала всякая надобность. Шутка, надо заметить, не удалась. Чемпионки блистали красотой, грацией и обаянием не больше, чем самки горных горилл (только что не были покрыты шерстью), и никакие косметические ухищрения уже не могли выправить эту плачевную ситуацию.

Подробно описывать остальных «полугуманоидов» было бы слишком долго и муторно. Если вкратце, то помимо крылатых уборщиков здесь присутствовали и паукообразные чемпионы с человеческими головами, и карликовые кентавры – этакий комичный гибрид гнома и пони, – и местные многорукие гекатонхейры, и начисто лишенные конечностей мутанты (их переносили на паланкинах вышибалы), и мерзкие ползучие «ехидны», и многие другие уродцы, чьи тела стали такими, угодив в излучение нашего шутника-Концептора, словно в кривое зеркало… Прямо-таки не собрание высших существ, а притон космического гангстера Джаббы Хатта, где собирался сброд со всей «далекой-далекой Галактики»… В общем, если кто-то из нас, людей, еще полагал, что после всего пережитого он не тронулся рассудком, пришло самое время расстаться с таким убеждением.

Хозяином организованной в нашу честь вечеринки выступал крепыш-великан вполне человеческой наружности, разве что о двух головах. Имя у него, правда, было одно, причем отнюдь не рядовое: Феб. Хотя, обладай его именитый тезка, более известный под именем Аполлон, такой внешностью, он точно был бы низвергнут в Тартар еще во младенчестве. И уж тем паче не сумел бы вдохновить собой античных скульпторов и баснописцев. Ну, может быть, только слепца Гомера, что отвел бы в «Одиссее» двуглавому громиле Фебу роль какого-нибудь плохого парня.

Прислушавшись к разговорам чемпионов – Концептор продолжал без проблем переводить их язык на русский, – мы выяснили, что Феб является координатором гасителей плюс главным судьей в какой-то Юдоли и должности эти на иерархической лестнице Ядра стоят не ниже адаптерской. Безликие и двуглавый горбуны говорили между собой на равных, а остальным чемпионам, чтобы обратиться к ним, требовалось сначала спросить разрешения.

Думаю, можно умолчать о том, что финал нашей поездки на гасителях окончился самым непредсказуемым образом. Зажатые промеж мягких боков исполинов («Будто в заднице у Кинг-Конга!» – не мудрствуя лукаво, обрисовал Охрипыч наше пикантное положение, отметив однако, что задница эта все же достаточно чистая), мы едва успели наладить друг с другом перекличку и выяснить, что все пока живы-здоровы, как наш короткий вояж подошел к концу. Гасители разлетелись в разные стороны, а мы всем скопом упали в большой стеклянный аквариум, висевший во мраке и озаренный изнутри бледным свечением, – ту самую банку для образцов, о которой я только что упоминал.

Кто ее закупорил, нам увидеть не удалось. Когда мы немного пришли в себя и осмотрелись, верх аквариума был уже запечатан сплошной стеклянной плитой. Правда, в стенах аквариума имелись дырочки, что впоследствии облегчили нам общение с чемпионами и не позволили задохнуться. Хотя насчет смерти от удушья я лишь предполагал, поскольку понятия не имел, угрожает ли таковая людям в мире бессмертных.

А затем мрак рассеялся. Ему на смену пришел неяркий свет – такой же, какой изначально был в Карантинной Зоне, – но и он с непривычки вынудил нас зажмуриться. Когда же зрение восстановилось, мы обнаружили, что наш стеклянный куб парит прямо в воздухе, в центре просторной круглой террасы, сооруженной на вершине башни. Из прозрачной камеры нам были видны лишь далекие горы на горизонте, а вблизи не наблюдалось абсолютно ничего. Либо башня, именуемая чемпионами Юдолью, была самой высокой постройкой в этом городе, либо она находилась посреди пустынной местности.

Террасная крыша держалась на пяти каменных столбах, между которыми не имелось перил. Это меня нисколько не удивило. Я уже убедился, что Концептор упорно отказывается пририсовывать данную архитектурную деталь к сооружениям чемпионов. В том числе и там, где она явилась бы вполне уместной. Впрочем, оно и понятно: перила могли появиться лишь в мире, где пренебрежение гравитацией было чревато немалой опасностью. В Ядре такой угрозы попросту не существовало, поэтому Концептор и не находил в местных постройках соответствующей перилам аналогии.

Поначалу я решил, что терраса вращается подобно ресторану «Седьмое небо» на Останкинской телебашне. На такую мысль меня навела находившаяся в постоянном движении панорама далеких гор. Но, присмотревшись, я обнаружил, что на самом деле это горные хребты водили вокруг нас хоровод, а терраса оставалась неподвижной. Вернее, это были вовсе не горы, а те самые исполинские существа, которые доставили нас на собрание чемпионов. Издали и на свету гасители походили на летающие по воздуху палки докторской колбасы в масштабе «черт знает сколько тысяч к одному». Одной такой «колбаски» хватило бы на то, чтобы накормить от пуза всех голодающих Африки. Есть ли у гасителей лица, мы не видели. Но даже если они и были, то явно не соответствовали общим пропорциям тела. Периодически оглашая округу протяжными стонами, гасители окружили Юдоль, будто ледяные кольца – Сатурн. Гиганты не то ожидали очередного приказа, не то тоже принимали участие в собрании, разговаривая с остальными чемпионами на непонятном Концептору наречии.

Еще немного погодя выяснилось, что Юдоль служила в Ядре чем-то вроде дворца правосудия и одновременно лобного места, поскольку судопроизводство здесь было упрощено до предела и редко заканчивалось оправдательными приговорами.

– Приехали! – подытожил дядя Пантелей, смахивая со лба пот и усаживаясь у стены камеры. – Да тут, похоже, весь цвет Ядра собрался на нас поглазеть.

– Скорее, вся ядреная шваль! – злобно оглядев присутствующих, поправил его Хриплый. – Вы только посмотрите на этих уродов! И они еще называют себя повелителями Вселенной!

– Может быть, надо с ними поговорить и во всем сознаться? – шмыгнув носом, робко предложила Веснушкина. Судя по разводам на щеках и покрасневшим глазам, она всю дорогу проплакала. – Ведь, в конце-то концов, мы же хотим как лучше!

– И правда, Архип Семенович, – поддержал подругу Тумаков. – Мы ж не виноваты, что у чемпионов из-за нас такая заморочка. Давайте расскажем им про Рипа и про то, как он нас пропарил и кинул! Реально для них же стараемся, так чего в эти игры играть?

– Все верно, молодежь, – раздосадовано покряхтев, согласился прапорщик. – Крыть нам практически нечем, это факт. Только ходят в этой игре сейчас под дурака, а дураками в последний раз остались, к несчастью, мы. Поэтому сначала глянем, какую карту нам подкинут горбатые, а после и решим, чем отвечать. Правильно, браток?

– Правильно, Охрипыч, – поддержал я нашего уже сформировавшегося лидера. Который, впрочем, не спешил наводить командные порядки, поскольку чуял, что диктатура в нашем обществе однозначно не приживется. – Если бы чемпионы знали, что у нас на руках Концептор, его бы уже отобрали. Но они, кажется, пока об этом не подозревают.

– Подозревают, – возразила Агата, кивнув в сторону парочки адаптеров. Банкирша обняла и крепко прижала к груди коробку с армиллой, словно решила стать единоличной хозяйкой нашей, с недавних пор корпоративной собственности. – Не зря же этих черномордых сюда пригнали. Вот увидите: они вмиг наш секрет раскусят. Адаптерам ли не знать, с чего вдруг шатунам может покатить такое везение. Но только пусть попробуют отобрать у меня мой мир – я им живо глазенки выцарапаю… или чем там эти твари на нас пялятся?

– Молодец, Юрьевна! – похвалил ее прапорщик и одарил зрителей кривой многообещающей ухмылкой. – Я бы с такой буржуйкой, как ты, точно в разведку пошел!.. Кем ты, говоришь, в банке работала?

– Референтом директора, – напомнила Агата. – А что?

– Прости за дремучесть, а тебя обучали вести деловые переговоры? – полюбопытствовал Хриплый.

– Само собой. Тебя же обучили строевому шагу прежде, чем ты присягу принял. – Банкиршу вопрос прапорщика слегка задел, пусть даже Охрипыч заранее извинился. – Ты что, намерен подписать с чемпионами контракт? И на каких, позволь спросить, условиях?

– На элементарных, – сообщил Хриплый. – Мы сдаем горбатым Рипа, они взамен возвращают нам нашу Проекцию. А если нас решат отправить в Беспросветную Зону без суда и следствия, мы разнесем Концептор к едрене фене! Угроза должна сработать, даю зуб на отсечение. Ты, Юрьевна, готовь речь, а ты, браток, делай свирепую морду, доставай пушку и направляй ее на Концептор. Чего кота за яйца тянуть? Давайте торговаться, пока Пуп наших братьев из Трудного Мира по другим Проекциям не расформировал.

– Прошу прощения, Архип! – поднял ладонь дядя Пантелей, присоединяясь к планерке. – Нельзя ли вкратце обрисовать детали вашего плана. Сами понимаете, на словах все звучит гладко, однако как быть с гарантиями? И что нам вообще известно о том, куда побежал Рип?

– Куда он побежал, меня абсолютно не волнует, – начал с конца Охрипыч. – Важно, где он появится после того, как узнает, что мы на свободе и идем на поклон к Пупу. Неужели, батя, Рип упустит свой шанс торжественно вручить вместе с нами хозяину его утраченную собственность? Сомневаюсь. Моя задумка проста, как атом водорода: нас отпускают, мы топаем к Держателю; прибегает Рип и просит прощения; мы свистим, прилетают уборщики, цепляют адаптера за жабры и отправляют его на Катапульту. Чемпионы видят, что шатуны держат слово, и нам возвращают нашу Вселенную. Дело в шляпе, все довольны и идут пить чай.

– Это подло, – потупившись, проговорила Веснушкина. – Все-таки Рип спас нас от уборщиков. То, что он убежал, еще не делает его предателем. Он просто перетрусил, как и я.

Нет, Леночка вовсе не возражала против плана прапорщика, она лишь озвучила свои мысли. Надо заметить, довольно глубокие для молодой легкомысленной девушки.

– Моисей пол-Египта своими проклятьями извел, чтобы оттуда вырваться, зато сегодня он – святой праведник, – невозмутимо ответил Хриплый. – Нам же требуется только одного горбатого прищучить, и то не смертельно. Но я бы на твоем месте, Леночка, не об этом переживал. Батя насчет гарантий верно подметил: кроме Концептора, у нас их нет. Возникает резонное опасение: а не отправят ли нас с Концептором по разным адресатам? В смысле, его – на прежнее место, а нас – в Беспросветную Зону. Кто из вас думает, что такое невозможно, киньте в меня камень…

Никто, разумеется, швыряться в Охрипыча камнями не стал. И не потому, что их неоткуда было взять, а по причине неоспоримой правоты товарища прапорщика. Доверие к чемпионам у нас отсутствовало напрочь.

– Выход имеется – вылететь с Концептором в Проекцию одним рейсом, – продолжал Хриплый. – Поэтому, Юрьевна, все предложения горбатых отдать им Концептор отфутболивай моментально. Только посмотреть и только издали! Пойдет по рукам – пиши пропало. Да вы взгляните на рожи этих паскудников: им замылить чужую вещь так же легко, как мне – послать их на хер… Стратегия ясна? Тогда с Богом… – И, долбанув по стеклу кулаком, прокричал: – Эй, кто тут начальник, поди сюда, разговор есть!

Откликнулись не сразу, хоть мы и находились под пристальным вниманием множества пар глаз. Очевидно, в реалиях Ядра чемпионам было трудно определить, когда шатуны вызывают их на общение; помнится, охранявшие Шлюз вышибалы тоже долго не могли поверить в то, что интервенты хотят с ними поговорить.

Первым наши призывы услышал один из адаптеров, после чего указал на стеклянный куб пальцем и во всеуслышание провозгласил:

– Уважаемые чемпионы! Вы только взгляните: мусор, который приволок с собой из Карантинной Зоны Рип, пытается привлечь наше внимание!

Гомон стих, а двуглавый великан Феб, который все это время прохаживался среди гостей и беседовал с ними, приблизился к аквариуму и встал напротив Охрипыча по другую сторону стекла.

– Так это ты – начальник? – спросил прапорщик, с опаской отшагнув назад – мало ли что может взбрести монстру на ум.

– Я, – ответила правая голова Феба. Левая лишь коротко кивнула. А затем обе обернулись к адаптерам и в один голос восторженно сообщили: – Эй, вы не поверите: это и впрямь разумный говорящий шатун!

– Опя-а-а-ать двадцать пять! – протянула Агата, притворно закатив глаза, и предупредила прапорщика: – Поосторожней, Архип! Чемпионы явно неравнодушны к разумным шатунам! Помнишь, что вышибалы хотели сделать со мной на мосту?

Я приготовился выхватить пистолет: Агата права – шатунам в беседах с обитателями Ядра надо действительно держать ухо востро.

– Кхм-кхм! Эй, я с вами разговариваю! – пытаясь вернуть собеседника к теме, Охрипыч покашлял и постучал по стеклу костяшками пальцев. Головы Феба тут же повернулись к нему. Парочка адаптеров переглянулась и тоже направилась в нашу сторону. Остальные чемпионы остались на местах, вперив в нас удивленные взоры. – Господин главный чемпион! У нас с товарищами есть к вам взаимовыгодное деловое предложение. Вы можете его выслушать? Мы бы хотели помочь вам поймать беглого преступника Рипа. Того самого, что не так давно разрушил любимую Проекцию Держателя Пупа.

По террасе пронеслась настоящая буря. Короткая речь Охрипыча произвела среди чемпионов фурор. На нас стали показывать пальцами, лапами, копытами, когтями и даже хвостами. Ощущение было, мягко говоря, неприятное. Дрессированные животные в земных цирках и те не вызывали у зрителей столько эмоций, сколько вызвал их у обитателей Ядра разумный говорящий прапорщик.

– Этому может быть лишь одно объяснение! – умозаключил один из адаптеров. – Они притащили с собой Концептор! Иначе шатуны не изъяснялись бы с нами настолько внятно. Да что там: они вообще не видели бы ни нас, ни даже друг друга!

– Какой догадливый! – огрызнулся Паша. Не оборачиваясь, Охрипыч погрозил ему пальцем, веля студенту прикусить язык.

– Проверьте! – приказал Феб адаптерам.

Я насторожился, ожидая, что сейчас чемпионы ворвутся в аквариум и устроят здесь повальный шмон. Но адаптерская проверка шатунов на «вшивость» представляла собой нечто иное. Каждый из инспекторов провел у себя ладонью по закрывающей лицо маске, а затем оба, как подкошенные, свалились на пол и начали метаться по нему, будто эпилептики. Однако публика никак не отреагировала на неадекватное поведение высокопоставленных гостей. В отличие от нас в адаптеров не стали тыкать пальцами, из чего следовало, что все было в полном порядке.

– Немыслимая дикость! – заверещал первый адаптер. – В этой Проекции совершенно невозможно жить! Как они в ней перемещаются, Мус?

– Наверное, при помощи отростков на своем теле, Зок, – отозвался тот, бестолково елозя по террасе, подобно неопытному танцору-брейкеру, что решил освоить сложный акробатический элемент. – Видишь отростки, на которые опирается говорящий шатун? У тебя и у меня тоже такие есть. Надо попробовать воспользоваться ими. Кажется, это не очень сложно.

– Ты в своем уме, Мус?! – ужаснулся Зок. – Да на постижение этой науки у нас с тобой уйдет столько времени, сколько мы до Ядра не добирались! Бедняга Рип! Как же ему тяжко здесь приходилось жить… Мы выяснили все, что нам надо, – у шатунов действительно имеется при себе Концептор! Уходим отсюда, Мус!

– Уходим, Зок!

Адаптеры непослушными руками кое-как воспроизвели необходимые жесты, а потом встали на ноги. Но не тем манером, каким это сделал бы я и любой другой нормальный человек. Мур и Зок поднялись с пола подобно управляемым за ниточки марионеткам. То есть лежали себе на полу, а затем – алле-ап! – безо всяких видимых усилий приняли вертикальное положение. Занятно: ходить они в нашем мире не умели, зато шутя откалывали фокусы, доступные лишь Коперфильду и прочим матерым иллюзионистам.

На самом деле причина этой странности опять-таки крылась в Концепторе. Едва Мус и Зок покинули нашу Проекцию и вернулись в привычную среду, как тут же вновь сориентировались в пространстве. И в своем, и одновременно в нашем. Чего, кстати, не произошло с уборщиками на берегу, когда Рип вытащил Концептор из воды. Просто летуны не обладали способностью мгновенного переключения от реальности одной Проекции к другой. Такая возможность была доступна лишь адаптерам. А их на террасе находилось всего двое, в то время как остальные…

Вода!.. От осенившей меня догадки я даже вздрогнул. Агата заметила это и недовольно глянула на меня: мол, чего дергаешься, когда и так все на взводе? Однако я не стал перед ней оправдываться. Наморщив лоб, я ухватился за мелькнувшую в голове догадку, как за ниточку, и взялся усиленно размышлять о том, ко времени или нет меня посетила эта коварная идея…

Между тем адаптеры доложили Фебу, что наличие у нас Концептора, чудом уцелевшего при исчезновении Проекции, не подлежит никакому сомнению. От этой новости Феб и прочие чемпионы пришли в радостное возбуждение, а мы, наоборот, настороженно притихли.

– Какие хитрецы! – победно рассмеялся двуглавый координатор гасителей. – И какой уникальный случай! Значит, шатуны не только продолжают жить по законам своего мира, но еще и подчиняют себе наш! Знавало ли когда-нибудь Ядро более дерзкое преступление?

– Нет! – нестройным хором отозвались чемпионы. – Не знало!.. Никогда!..

– И что же нам делать с этими злостными преступниками? – вновь вопрошал Феб. – Гашение или Катапульта?

Горбуны единогласно выбрали Гашение, сочтя наше катапультирование в Беспросветную Зону слишком гуманной карой. Поразительно, как быстро непохожие друг на друга существа достигли консенсуса. Выходит, наше появление в Ядре по всем пунктам подпадало под местную расстрельную статью, что и повлекло за собой столь быстрый и жестокий вердикт.

Идея прапорщика о проведении переговоров зачахла на корню, но их инициатор пока что не отчаивался.

– Прошу слова! – стараясь перекричать чемпионский ор, потребовал Хриплый и настойчиво забарабанил по стеклу. – Дайте мне слово! Сло-ва! Сло-ва! Сло-ва!..

Немыслимо, но чемпионы все же предоставили нам возможность высказаться. Вот только сделано это было не по канонам справедливости, которые в Ядре разительно отличались от земных, а исключительно ради забавы. И впрямь, когда еще чемпионам улыбнется шанс присутствовать на выступлении говорящих шатунов, что являли собой чудо, равносильное прорыву навозной мухи в лабораторию по производству бактериологического оружия.

– В чем состоит наша вина? – первым делом поинтересовался Охрипыч, как и все мы, до глубины души возмущенный скоротечным судилищем. Было заметно, что прапорщик прилагал немалые усилия, чтобы удерживаться от брани.

Теперь чемпионы слушали нас внимательно, и потому Хриплому не пришлось повторять вопрос.

– Ваша вина – в самом факте вашего появления здесь, – пояснила правая голова Феба. Левая опять лишь согласно закивала. – Шатунам запрещено находиться в Ядре. Вы же не только проникли сюда с помощью беглого преступника Рипа, но и пытаетесь – в том числе даже сейчас! – дестабилизировать гармонию посредством воссоздания здесь вашей Проекции. Это самое дерзкое из всех преступлений, что случались в Ядре за всю его историю!

– Мы очутились у вас не по своей воле! – попытался оправдаться прапорщик. – И понятия не имели о ваших порядках! Хочу напомнить, что в Проекциях мы напрочь лишены возможности ознакомиться с законами Ядра, поэтому обвинять нас в их незнании – неправомочно и глупо!

– Ты хочешь сказать, что Феб отступает от заветов Держателя Пупа?! – Четыре глаза координатора налились нешуточной злобой. – Ты, ничтожное существо, заслоняющее Свет великим чемпионам! Если бы тебя уже не приговорили к Бессрочному Гашению, теперь бы ты его точно заработал! Да будет тебе известно, что законы Ядра писаны исключительно для нас, а шатунам тут дозволено лишь одно: как можно скорее прыгнуть в Катапульту и отправиться в Беспросветную Зону. Однако вам обычного Катапультирования будет явно недостаточно. Поэтому приготовьтесь принять самую страшную кару, какая только существует в этой Вселенной!..

– Погодите! – перебил его Хриплый, быстро сменив негодующий тон на дружелюбный. – Зачем же сразу вот так сурово! Вы же цивилизованные… создания. Вы нас неправильно поняли: мы вовсе не намерены оставаться в Ядре и менять ваши справедливые устои. Все, что мы хотели, это отдать Концептор Держателю Пупу, чтобы он восстановил Трудный Мир и вернул нас туда, в нашу привычную среду обитания. Как говорится, вам хорошо – нам хорошо… Разве в этом есть что-то преступное?

Снова волна недовольства прокатилась по террасе. На сей раз его причина была неясной, ведь Охрипыч вроде бы никого не оскорбил и вообще не сказал ничего крамольного. Впрочем, Феб не стал держать подсудимых в неведении и объяснил, что кроется за чемпионским гневом.

– Вот теперь ты несешь бред, шатун! – заявил координатор. Его левая голова, которая, похоже, ничего, кроме эмоций, не выражала, презрительно фыркнула. – Мы явно ошиблись, сочтя тебя разумным. Где это видано, чтобы шатуны или чемпионы добровольно покидали Ядро ради того, чтобы обосноваться в какой-то Проекции? Представить такое еще сложнее, чем исчезновение Источника. Двигаться не к Свету, а наоборот – противоречит самой нашей природе! Такое движение возможно лишь в принудительном порядке, при помощи Катапульты. Но ни один из чемпионов никогда не катапультировался из Ядра по собственной воле!

– Нацельте Катапульту туда, где была наша Проекция, и мы докажем любезным чемпионам, что говорим чистейшую правду, – клятвенно пообещал Хриплый. – Конечно, нам очень нравится в Ядре – здесь так… необычно… Но, извините за прямоту, Трудный Мир всегда был и будет для нас привычнее и роднее.

– Ложь, ложь и еще раз ложь! – закричали, перебивая друг друга, Мус и Зок. – Как можно желать вернуться в мир, где надо тратить столько сил даже на банальное передвижение, а обитатели обладают хрупким и неуравновешенным в пространстве телом? Разве можно предпочесть величайшую гармонию Ядра чудовищному хаосу вашей Проекции? Абсурд!

– Тогда не лучше ли отправить нас мучиться туда, чем бессрочно гасить в Ядре, растрачивая впустую ценные световые ресурсы? – тут же внес конструктивное предложение смекалистый прапорщик.

Два Фебовых лба синхронно наморщились, а лица в задумчивости напряглись. На протяжении этих нескольких секунд затишья во мне успела зародиться надежда, что предложенная нами для самих себя экзекуция будет воспринята чемпионами на ура. Впрочем, надежде этой, как и большинству ее предшественниц, тоже не суждено было сбыться. Какой логикой руководствовался сейчас Феб, неясно, но прапорщицкая показалась ему неубедительной. Поэтому он категорично пресек нашу отчаянную инициативу.

– Наказание вам уже определено! – заявил двуглавый горбун, отринув навеянные на него Охрипычем сомнения. – К тому же Гашение не расходует световые ресурсы, а, наоборот, помогает нам их экономить. Ты опять несешь свой обычный бред, шатун.

– Но ведь мы могли бы оказать вам еще одну большую услугу: помочь в поимке беглого преступника Рипа! – ухватился прапорщик за последнюю соломинку. – При нашем содействии вы схватите этого мерзавца гораздо быстрее!

На сей раз трибуны разразились не гневом, а хохотом. Вот только легче нам от этого не стало. Смех чемпионов не предвещал ничего хорошего. Так могли смеяться лишь над кончеными аутсайдерами, которым, сколько они ни рыпайся, не светило в жизни абсолютно никаких перспектив.

– А кто вам сказал, что Рип еще не пойман? – с издевкой осведомился Феб, потешаясь над шатунами вместе со всеми. После чего просветил нас и по этому вопросу: – Мы схватили приговоренного к Катапультированию адаптера вслед за вами. И поскольку количество его преступлений выросло, приговор Рипа был спешно пересмотрен, заменен на Бессрочное Гашение и приведен в исполнение аккурат перед рассмотрением вашего дела. К сожалению, ваше предложение безнадежно запоздало, поэтому не обессудьте!

– Уникальность! – подсказала Банкирша Хриплому. – Попробуй убедить его в нашей уникальности и ценности для их гребаной науки!

– Уникальность?! – переспросил Феб, расслышав поступившую «адвокату» подсказку. – О какой уникальности ты ведешь речь, шатун? Кем вы станете после того, как мы отнимем у вас Концептор? Обычными шатунами, только и всего. Наивно полагать, что Держатель станет перенацеливать Катапульту, чтобы забросить вас обратно в Проекционный Спектр.

– А как же Концептор? – вырвалось у Агаты. – Как же тогда Пуп вернет его на место?

– Для установки Концепторов существуют иные технологии… Однако не думаю, что Пуп станет воссоздавать разрушенную Проекцию. Даже обмани вы нас и сумей добраться до Держателя, все ваши усилия, скорее всего, оказались бы тщетными.

– То есть как это? – оторопел прапорщик.

– Обыкновенно, – ответил чемпион. – Во время исчезновения Проекций Держатель, смягчая негативные последствия, перестраивает Рефлектор к изменившимся условиям. Процесс этот сложный. Ни нам, ни тем более вам его не понять. Восстановление Концептора потребует от Держателя намного больше усилий. Поэтому ему проще сразу расселить внепроекционных шатунов по соседним Проекциям, чем возрождать исчезнувший мир. Вот если бы приток шатунов к Ядру усилился, тогда – другое дело. А пока мы без проблем обходимся современными мощностями Спектра и даже можем время от времени сокращать их. Не специально, а лишь от случая к случаю, как, например, сегодня.

– Но Рип уверил нас, что расселение внепроекционных шатунов происходит не сразу! – воскликнула Банкирша.

– Кто, Рип?! И вы поверили преступнику? Разумеется, он вам солгал! Для чего, спрашивается, Пупу тянуть с расселением? До последнего надеяться, что кто-то принесет ему утраченный Концептор, как это якобы вдруг вздумалось вам? Какая чепуха! Ваш отныне бесполезный Концептор в лучшем случае отправится в архив Держателя, а в худшем… Догадайтесь сами.

Данное известие напугало и огорчило меня сильнее, чем грозившее нам Бессрочное Гашение. В словах Феба было куда больше здравого смысла, нежели в уверениях Рипа. И от того грядущее пожизненное заключение в незнакомой тюрьме стало казаться вдвойне горше. Куковать вечность в тюремной камере, зная, что все самое дорогое для тебя обратилось в прах… Вот он каков, уготованный тебе Ад, Лингвист. Получи и распишись.

Плечи Охрипыча безвольно поникли. Это означало, что переговорщик исчерпал все аргументы и даже последний – угроза уничтожения нами Концептора, – не давал гарантии, что мы возьмем контроль над ситуацией.

– Хоть ругайся, хоть флиртуй, все равно в итоге… – Хриплый не договорил, обреченно вздохнул, но потом все же закончил свой пессимистичный каламбур. В три скупые буквы всемирно известного бранного слова прапорщик вложил столько горестных чувств, сколько иной актер вкладывает в целый монолог Гамлета. – Все пропало, шеф! Гипс снимают, клиент уезжает… Что ж, браток, доставай волыну. Юрьевна, шашку, то бишь Концептор, – наголо! Посмотрим, насколько эти гниды действительно дорожат списанными в утиль Вселенными!

– Минутку, Охрипыч, – придержал я товарища. – Ты захватил с собой воду, как собирался?

– Захватить-то захватил, да что толку? – без энтузиазма ответил прапорщик. – Перед смертью не надышишься, перед Гашением не напьешься… Нам бы сейчас не воды, а водки тяпнуть – помянуть Землю-матушку, мир ее праху, да в казематы, эх… А ну постой, браток, что ты сказал?! Едит твою мать! – Скумекав, что к чему, он шлепнул ладонью себя по лбу. – Весь ум из головы повылетал со всеми этими «хертурбациями»! Эй, студент, где бутылка, которую я тебе на берегу доверил? Только не вздумай сказать, что ты ее возле лифта вместе с балластом выбросил! Будешь тогда у меня все Бессрочное Гашение в упоре лежа отжиматься!

– Да вы что, Архип Семенович! – Паша подскочил и взялся трясущимися от волнения руками копаться в сумке. – Здесь ваша бутылка, не трогал я ее… Сейчас-сейчас… Почти нашел… Еще секунду… Вот, блин, неужели посеял?.. Фу, нет, на месте! Держите!

И протянул Хриплому наполненную озерной водой пластиковую «полторашку» из-под минералки.

– Благодарю за службу, рядовой Тумаков! – воспрянул духом Охрипыч, а за ним и остальные. Даже Леночка одарила всех своей очаровательной улыбкой. Пусть далеко не такой лучезарной, как прежде, но вполне способной вселить в нас новую надежду.

– Рад стараться, ваше благородие! – откликнулся выпятивший грудь Паша, который был знаком с историей, но определенно не водил дружбы с современным Уставом Российской армии.

– Тоже мне, нашел «благородие»! – незлобиво буркнул прапорщик и продолжил командование: – Браток – отставить волыну! Юрьевна, скорее дай ему Концептор.

Агата не мешкая взрезала своим холеным ноготком скотч на обувной коробке, открыла ее и вручила мне. Я вытащил армиллу наружу и начал с любопытством следить, какой эффект произведет ее появление на чемпионов.

Однако их взбудоражил вовсе не Концептор, а бутылка Хриплого. Желая провести аналогичный эксперимент, прапорщик выставил «полторашку» на всеобщее обозрение и, отринув дипломатический тон, злорадно поинтересовался:

– Ну, горбатые, а что вы скажете на это?

Да, горбатым явно было, что нам сказать. Их реакция на бутылку со скромной этикеткой минеральной воды оказалась такой же, какую в нашем мире вызвала бы связка тротиловых шашек с привязанным к ней горящим бикфордовым шнуром. Чемпионы в едином порыве вскочили с мест и, выпучив глаза, заметались по террасе. Адаптеры и Феб не стали исключением и отпрянули от аквариума, словно он ударил их током.

– Шатун, Несущий Свет! – ошарашенно произнесла говорящая голова координатора. Немая голова лишь испуганно разинула рот. – Этого не может быть! Неужто сбылось пророчество Безумного Гика?.. – Но, моментально взяв себя в руки, прокричал: – Слушайте меня, чемпионы! Никакой он не Светозарный Шатун! Уверяю вас – это все хитрая провокация Рипа! Но Рип уже на Гашении, и эти шестеро очень скоро туда отправятся! Спокойствие, сейчас вы увидите, что у нас нет причин для паники!

И, выставив перед собой ладонь, направил ее куда-то между террасных колонн…

В ответ Фебу раздался знакомый нам протяжный сдвоенный стон гасителей. Маячившие в отдалении, исполины начали быстро сужать круги и вскоре заслонили собой все видимое с террасы пространство. А затем взялись производить вблизи Юдоли загадочные маневры. Мы могли наблюдать лишь бурые лоснящиеся бока, которые либо двигались, либо ненадолго останавливались для того, чтобы возобновить движение в противоположном направлении. Казалось, будто исполинский удав опутывает башню кольцами, постепенно сжимая их, дабы сначала раздавить Юдоль со всеми ее обитателями, а уже потом заглотить жертву.

Догадка оказалась недалека от истины. Правда, пищей для удава должны были стать лишь мы – приговоренные к Бессрочному Гашению шатуны…

Я, прапорщик и наши товарищи замешкались, наблюдая за воцарившейся на террасе паникой. Ход умышленной нами террористической акции был приостановлен, поскольку поступок Охрипыча произвел эффект, непредсказуемый и для нас. Возникли закономерные сомнения, а стоит ли продолжать начатый эксперимент и не усугубит ли это наше и без того дерьмовое положение…

А пока мы сомневались, в одном из интервалов между террасными колоннами вдруг разверзлась чудовищная беззубая пасть. Вместо зубов ее покрывал сплошной густой ворс из тонких игл. Они устилали не только пасть, но и жерло омерзительной глотки и пульсировали волнами, подобно пшеничному полю в ветреный день. Глотка извергла обрыдлый до тошноты, унылый стон, тоскливее коего, наверное, не было ничего на белом свете. А зев тем временем все расширялся, и вот мы уже видим перед собой лишь бездонный черный провал, настолько огромный, что в него без труда пролетел бы даже авиалайнер.

А затем из бездны вырвался длинный змееподобный язык с присоской на конце, смачно прилепился к стенке аквариума и потянул его в усеянную иглами пасть.

Это, а также истерический визг Леночки, окончательно вывело нас из смятения.

– Лей! – прикрикнул я на прапорщика и подставил ему армиллу.

Надо отдать должное выдержке Охрипыча, он не стал окроплять Концептор из бутылки ходящими ходуном руками и проливать мимо драгоценную энергию Рефлектора. Набрав жидкость в рот, Хриплый прыснул ею на артефакт, после чего осмотрелся, не обнаружил вокруг никаких изменений и поспешно повторил процедуру…

Паривший до сей поры в метре от пола аквариум внезапно ухнул вниз, будто сорвался с подвесного троса. Мы попадали с ног и инстинктивно закрыли головы руками, испугавшись, что изрежемся стеклянными осколками. Но прочное стекло выдержало удар, правда, при этом покрылось сплошной паутиной трещин. Они не давали разглядеть, что творится снаружи, однако оценить обстановку можно было и на слух.

Испуганные вопли о Шатуне, Несущем Свет, что до этого звучали в Юдоли, стихли как по команде. Теперь вместо них отовсюду раздавались невнятные голоса, похожие на копирование взрослыми людьми младенческого агуканья. Причем каждый из передразнивателей старался агукать как можно громче и оригинальнее своих товарищей по идиотскому увлечению… Это был не просто ужас, а звуковой кошмар, возведенный в куб. Я никогда не бывал на приморских птичьих базарах, но думаю, их пресловутая какофония в подметки не годится тому безумию, что в мгновение ока началось на террасе.

До нас доносилось лишь два вразумительных голоса, что кое-как пробивались сквозь несмолкающий детский лепет, исходящий из множества чемпионских глоток.

– Не могу поверить: шатуны сделали это, Мус! Они уничтожили гасителей! Теперь Ядру конец! – вопил один адаптер.

– Пророчество о Шатуне, Несущем Свет, сбылось, Зок! – вторил ему коллега. – Безумный Гик твердил истинную правду! О нет, что же теперь будет!..

Наша потрескавшаяся камера оставалась на месте, и ее больше никто никуда не тащил. Это означало, что гасители тоже не отвертелись от превентивного возмездия, которому мы подвергли осудивших нас на казнь чемпионов. Нам требовалось срочно выбираться из аквариума и, пользуясь благосклонностью фортуны, уносить ноги из проклятой Юдоли. Куда – совершенно неважно. В Ядре лишь чемпионы могли позволить себе загадывать наперед, да и для них, как было сейчас доказано, в этом плане не существовало стопроцентной гарантии.

– Осторожнее – стекло! – предупредил я товарищей перед тем, как окончательно разбить аквариум. Судя по опутавшим его трещинам, осколки ожидались мелкие, но все равно, нам следовало поберечь глаза и руки.

Разумеется, я не стал тратить драгоценные патроны на разгром стеклянной конструкции. Натянув на непокрытую голову пиджак и сунув руки в карманы, я с первого же удара ноги вынес переднюю стенку камеры. Остальные стороны куба тут же утратили жесткость и рассыпались в крошево без моего вмешательства.

Представшее перед нами зрелище можно было снова сравнивать с притоном Джаббы Хатта, только уже после того, как там отгремела грандиозная вечеринка. Чемпионы вповалку лежали на полу и издавали нечленораздельные звуки, чем напоминали упившихся вусмерть космических наемников, бродяг и прочее монстровидное отребье из киноэпопеи «Звездные войны». Для полноты картины не хватало лишь закованной в цепи принцессы Леи да обращенного в каменный барельеф Хана Соло. В роли положительных героев здесь выступали мы – вырвавшиеся на свободу шатуны.

Разверзнутая черная пасть продолжала заслонять собой треть окрестной панорамы, а остальной сектор обзора был перекрыт титаническим телом гасителя. Язык гиганта отлепился от аквариума, но не втянулся в пасть, а лежал поперек террасы этаким недостроенным участком крупного трубопровода, идущего прямиком в утробу чудовища.

Гасители – вот кто из чемпионов действительно страдал от земной гравитации. Выбросившийся на сушу кит становился абсолютно беспомощным и, даже лежа у кромки прибоя, не мог отползти обратно в спасительную глубину. Киту мешал собственный огромный вес, который без поддержки воды буквально раздавливал несчастное животное, не имевшее понятия о законе Архимеда. Чего уж тогда говорить о выброшенных в нашу реальность гасителях, которые могли при желании проглотить в один присест тысячу китов.

Остальные чемпионы чувствовали себя гораздо легче и могли свободно дышать и шевелить конечностями. Но больше – ничего. Встать на ноги, общаться и производить в чужеродной среде какие-либо осмысленные действия горбунам было уже не под силу. И поделом! Пусть скажут спасибо законам Трудного Мира, согласно которым дыхание человека обладало функцией «автозапуска» – немыслимая гуманность с нашей стороны после того, что чемпионы собирались с нами сделать.

Следовало полагать, что когда чудотворная влага Рефлектора испарится с армиллы, то обстановка в Юдоли и ее окрестностях для чемпионов нормализуется. Поэтому Охрипыч сразу назначил человека, которому поручалось следить за тем, чтобы Концептор, как выразился прапорщик, не просыхал. Сия обязанность была возложена на Агату Юрьевну, поскольку нам с Хриплым хватало иных забот. А именно – требовалось срочно найти выход из Юдоли.

Где-то под усыпавшими террасу телами находился люк, ведущий на лестницу. Мы были уверены в этом, поскольку далеко не все чемпионы имели крылья, чтобы взлетать на вершину башни, как уборщики. Нам предстояло обшарить каждый квадратный метр пола, потому что по неведомой нам причине выход из Юдоли был тщательно замаскирован.

Расставив дядю Пантелея, Пашу и Леночку по краям террасы наблюдать, не покажется ли из-за туш гасителей крылатое вражеское подкрепление (при убойной силе мокрого Концептора вероятность этого существовала мизерная, но полагаться на авось все равно было неразумно), мы с прапорщиком взялись за дело.

Как люди трезвомыслящие, мы пошли по пути наименьшего сопротивления. Зачем, спрашивается, нам было заниматься игрой в «пятнашки», перетаскивая с места на место невменяемых чемпионов, если двоих из них можно было попросту допросить? Естественно, речь шла о парочке адаптеров, которые хоть и не были знакомы с нашим миром, но благодаря профессиональным навыкам не утратили в нем разум и чувство реальности.

Сбросив с Муса и Зока дрыгающегося и лопочущего несуразицу Феба – сбитый с ног, гигант придавил сразу обоих адаптеров, – мы уложили их рядком и начали допрос. Разговаривать приходилось громко – гомон на террасе не утихал – и четко, дабы безликие горбуны понимали наши вопросы с первого раза.

– Как нам выбраться отсюда и быстрее всего отыскать Держателя Пупа? – склонившись над адаптерами, осведомился Хриплый. – Отвечайте! Живо!

– Никогда Шатун, Несущий Свет, не сможет покинуть Юдоль! – храбро заявил в ответ Мус. – Мы не допустим, чтобы ты проник в Ядро!

– Ни за что не допустим! – поддакнул ему Зок. – Вам не выйти за пределы Юдоли, так что и не пытайтесь!

– А если мы скормим вас гасителю? – пригрозил Охрипыч и указал на недвижимое чудовище. – Вон он, ваш выкормыш, полюбуйтесь. Пасть раззявил, только и ждет, когда в нее что-нибудь упадет. По-моему, жирной твари совершенно без разницы, кем она позавтракает: нами или вами.

– Хоть отправляй нас на Гашение, хоть швыряй в Катапульту, ничего ты этим не добьешься! – продолжал упорствовать Мус. – Если мы выпустим тебя отсюда, нам все равно придется отвечать перед законом, так что выбора у нас нет!

– Мус и Зок не предатели! – добавил второй адаптер. – Скорее погаснет Источник, чем мы станем помогать шатунам творить в Ядре хаос и беззаконие!

– М-да… – Прапорщик озадаченно почесал макушку. – Ну прямо «мальчиши-кибальчиши», чес-слово… А если каждому да в глаз? Угадать бы только, в какой части тела они у вас просверлены.

– Лучше не надо, – предостерег я товарища, вспомнив, как однажды колотил Рипа по его недоделанной физиономии и что из этого вышло. После чего предложил: – Позволь, Охрипыч, я с горбатыми этот вопрос перетру. Тебе подобным рукоприкладством заниматься не пристало – честь мундира и все такое, – а для меня это вроде как рутина. Не бывает непрошибаемых стоиков – бывает просто мало боли. – И обратился к адаптерам: – Вам известно, ублюдки, что такое боль?

– Ха! – заносчиво бросил Зок. – Шатунам ни за что не испугать адаптеров болью! Мы можем обходиться без Света дольше, чем любой из обитателей Ядра! Даже дольше, чем гасители! Можешь проверить, только тебе все равно не сломить нас пытками!

– Я разве говорил про то, что устрою вам «темную»? – Я недоуменно вскинул брови. – К чему столько хлопот? Речь идет об обычной земной боли, о которой вы, похоже, покамест ни сном ни духом. Что ж, придется шатуну заняться вашим ликбезом. Начнем, пожалуй… с тебя!

И двинул чересчур самоуверенному Мусу под дых. Несильно – дабы лишь познакомить чемпиона с самой отвратительной условностью канувшего в небытие Трудного Мира.

Как и предполагалось, у Муса не было даже маломальского иммунитета к такому раздражителю. Да и откуда ему было взяться? Чтобы научиться терпеть старую добрую земную боль, адаптеру следовало прожить в нашей реальности не пять минут, а гораздо дольше.

Будь у Муса глаза, они бы точно выпали сейчас из орбит. Нарвавшись на рукоприкладство, адаптер сжался в комок и начал издавать звуки, похожие на жалобное мычание простуженной коровы. Я забеспокоился, что переусердствовал и чемпион вот-вот лишится сознания или рассудка. Мне стоило поумерить пыл и, фигурально выражаясь, не давать больше курить взатяжку тем, кто впервые в жизни сунул в рот сигарету. Поэтому Зок заработал всего лишь легкий подзатыльник, который в Трудном Мире не подпадал даже под статью о нарушении прав ребенка. Но и этот щадящий аргумент оказался для адаптера целым откровением. Зок схватился за голову и заблажил так, словно я начал отрезать ему ухо, не меньше.

– Ты глянь, какие неженки! – уперев руки в боки, подивился Охрипыч, который тоже не усмотрел в моих действиях попрания женевской конвенции. – А теперь пораскиньте мозгами, что будет, если Глеб Матвеевич на вас взаправду разозлится. А он разозлится, это я вам обещаю! Итак, повторяю свой вопрос: как нам встретиться с Держателем Пупом?..

Пришлось дать адаптерам немного времени на то, чтобы оклематься и представить себе шатуна Свекольникова в ярости. Бравада с Муса и Зока сошла, и сейчас им было уже не до героической патетики. Не исключено, что в мире Ядра адаптеры действительно служили образцом стойкости и прочих доблестей (хотя даже после недолгого знакомства с лицемером Рипом я в этом сильно сомневался). Но в Проекции, где главенствовал принцип «жизнь – это страдание», герои Ядра тушевались после первой же зуботычины. Впрочем, кто мог дать гарантию, что мы в своем истинном обличье не повели бы себя аналогично? На наше счастье, нам было неведомо, что представляет собой Бессрочное Гашение, а то, вероятно, и мы стали бы лизать чемпионские ботинки и умолять хозяев Ядра заменить нам казнь на Катапультирование.

Нет, Мус и Зок не стали окончательно ронять достоинство перед шатунами, но общались теперь куда охотнее, чем раньше. С их подсказки мы быстро отыскали выход из Юдоли, который, как выяснилось, располагался прямо под разбитым аквариумом. Мы разгребли осколки и обнаружили в полу большой квадратный люк, закрытый двустворчатой крышкой. Открыть ее было несложно – устройство створок напоминало диафрагму фотоаппарата, и они свободно раздвигались руками. Единственная загвоздка: в обнаруженной под крышкой глубокой, уходящей вертикально вниз шахте отсутствовала лестница.

– Лестница? – с искренним недоумением переспросил Зок, когда услышал наш очередной вопрос, после чего переадресовал его собрату: – Мус, ты в курсе, что такое лестница?

– Наверное, это какое-то устройство двуногих, при помощи которого они перемещаются против вектора существующего у них в мире постоянного притяжения, – в целом правильно догадался Мус и уточнил у Хриплого: – А что, на выходе из Юдоли нет лестницы?

– Ни лестницы, ни лифта, – подтвердил Охрипыч. – Только какие-то выступы, но нам по ним точно не спуститься.

– Что ж, сочувствуем, но больше мы вам ничем помочь не можем, – заключил Мус и поспешно добавил: – Только не надо опять делать нам ликбез – мы и правда рассказали вам все, что знаем. Будь мы хорошо знакомы с вашей Проекцией, тогда, может, и разобрались бы, что к чему, а так… Выход из Юдоли – перед вами. Как вы им воспользуетесь – ваше дело, но другого выхода отсюда нет.

– А это случайно не та же транспортная система, что связывает Ядро и Карантинную Зону? – спросил я, имея в виду лифт, на каком мы спустились по световой шахте в распределительный узел.

– Само собой, нет, – ответил Зок. – Совершенно ничего общего. Та система – сложная и питающаяся энергией Света, а эта – простой канал для выхода, только и всего.

– И впрямь, куда уж проще, – пробормотал Хриплый, удрученно глядя в шахту. – На пауках они, что ли, по ней поднимаются?

И кивнул на дрыгающегося неподалеку от нас многоногого паукообразного чемпиона.

Все опять складывалось крайне невыгодным образом. Одержанная нами победа окрылила нас новыми надеждами, но осуществление их оказалось поставлено под вопрос из-за досадной на первый взгляд мелочи. Мы сокрушили сонм чемпионов буквально двумя плевками в Концептор, но были не в состоянии спуститься с башни, чтобы продолжить наше победоносное шествие по Ядру. Словно танк со слетевшими гусеницами, мы являлись в данный момент грозной и в то же время практически небоеспособной силой. Нелепая ситуация…

– Хочешь не хочешь, а кому-то надо спускаться вниз, – огласил Хриплый жестокий, но неизбежный приговор. – Я мог бы и сам, но мне год назад мениск прооперировали, поэтому боюсь, колено не сдюжит. Так что решай, браток: либо ты, либо студент.

– Паша, конечно, полегче меня, но скалолаз из него аховый, – ответил я. – Да и неизвестно, с кем ему придется внизу столкнуться… Ладно, рискну. Только подстраховаться бы как-нибудь.

– Подстрахуем, – заверил меня прапорщик и пнул лежащий поперек террасы язык гасителя. – Срежем с этой колбасины парочку длинных ремней, метров по сто. Шкура вроде бы толстая, должна выдержать. Потом обвяжем тебя за пояс и будем потихоньку стравливать фал, а ты аккуратненько, по выступам, доберешься до низу. А там или покричишь, или еще какой знак подашь. И ежели подфартит, то таким образом все отсюда эвакуируемся. Главное, не дрейфить, и все будет тип-топ…

– Оригинальное решение: спуститься на веревках в Беспросветную Зону! – прервал наше совещание знакомый голос. – Но зачем усложнять этот процесс? Не проще ли избавить себя от лишних проблем и прыгнуть в Катапульту, как это делают все приговоренные?

Мы в недоумении обернулись. Подобно Ионе, покидающему чрево кита, прямо к нам из пасти гасителя шел адаптер Рип собственной персоной. Путь его был хоть и узок, но гладок и прям аки стрела – беглец от правосудия шагал по исполинскому языку монстра, как по мосту. Для извергнутого утробой чудовища адаптер выглядел вполне бодро и опрятно – так, словно все это время бродил по парку и дышал свежим воздухом, а не переваривался в желудке у гасителя.

Я встречал предателя со смешанными чувствами. За проявленное намедни малодушие Рип заслуживал если не наказания, то, по крайней мере, общего презрения. Но мерзавец, как нарочно, подобрал для своего возвращения момент, когда нам было не до выяснения отношений. Скажу больше: лично я готов был даровать Рипу прощение, если бы он вывел нас из тупика, в который мы угодили уже непонятно по чьей милости.

– Ты?! – Охрипыч стиснул кулаки, но тоже предпочел сдержать гневный порыв. – Какой отрыжкой тебя сюда вынесло, ублюдок?

– Успокойся, Архип, – попросил адаптер, грузно соскакивая с гасительского языка и озираясь. Стоявшие на стреме товарищи тоже заметили возвращение блудного компаньона и, самовольно оставив посты, поспешили к нам. – Здесь не время и не место для ссор. Согласен, мой поступок выглядел некрасиво, но сейчас я попробую искупить свою вину.

«Буржуи» отреагировали на возвращение предателя весьма бурно, а Агата даже предложила скинуть его вниз головой в открытую мной и Хриплым шахту. Однако Рип потребовал дать ему высказаться прежде, чем мы его линчуем. Разъяренная Банкирша была против, но остальные в принципе не возражали и подсудимому предоставили шанс оправдаться.

– Сказать по правде, никогда бы не подумал, что это сработает, – первым делом заметил Рип, кивнув на Агату, которая держала в одной руке Концептор, а в другой – бутылку с водой. – Нужно признать, что в этот раз вам удалось вызволить себя и меня из действительно серьезной передряги…

– …В которую ты сам нас и втянул! – огрызнулась Агата.

– К счастью, я подоспел вовремя, а иначе вы могли бы допустить сейчас непоправимую ошибку. – Адаптер сделал вид, что не обратил внимания на гневный выпад Банкирши. – Кто надоумил вас лезть в Катапульту?

Ошеломленный и слегка смущенный прапорщик указал на валявшихся неподалеку советчиков.

– Все ясно! – ответил Рип и направился к бывшим коллегам. Мы, как привязанные, поплелись за ним. – Мус и Зок! Хорошо придумали, хитрые твари: заставить шатунов совершить добровольное Катапультирование! Наверное, соврали, что это и есть единственный выход из Юдоли?

– Ты не понимаешь, Рип! – воскликнул Зок. – Это не обычные шатуны! Один из них – Несущий Свет! И это ты привел их сюда! Изменник!

«Изменник всех и вся» – так нужно было окрестить беглого адаптера. Впрочем, наша совесть в этом плане тоже не блистала чистотой – разве не за голову Рипа мы собирались купить себе свободу?

– Шатун, Несущий Свет… Давненько я не слышал этого пророчества, – задумчиво произнесла несостоявшаяся закуска гасителя и довольно потерла руки. – А ведь верно – можно сказать и так. Спасибо, Зок, ты подбросил мне неплохую идею. Ведь если легенды не будут иногда сбываться, кто в таком случае станет в них верить?

– Во имя гармонии, Рип: катапультируй шатунов! – взмолился Мус. – И тогда мы клянемся похлопотать за тебя перед Пупом, чтобы он аннулировал твой приговор. Только взгляни, скольким нашим братьям ты можешь сейчас помочь! Сам Феб будет у тебя в долгу! Сделай это, Рип, прошу тебя! Изгони из Ядра Шатуна, Несущего Свет, и чемпионы тебя простят!

– В Проекции, где жили эти шатуны, существовала одна поговорка, – заметил в ответ разжалованный адаптер. – Если не ошибаюсь, звучала она так: «Не рой другому яму – сам в нее попадешь!»

– Что такое «рыть яму»? – полюбопытствовал Мус. – И что ты вообще хочешь этим сказать? Это твое согласие?

– Сейчас растолкую, – съязвил Рип, после чего ухватил обоих адаптеров за ноги, подтащил их к Катапульте и, крякнув, по очереди швырнул Муса и Зока в шахту. Те даже не закричали – вероятно, попросту не успели сообразить, что задумал в отношении них коварный собрат.

Мы стояли как вкопанные и смотрели на расправу ошалелыми глазами. Никто из нас и не попытался вступиться за беспомощных адаптеров. Мысль о том, что с подачи этой парочки мы чуть было не отправили сами себя в Беспросветную Зону, изгнала из нас остатки гуманизма. И впрямь, откуда в Катапульте взяться ступенькам? Концептор яснее ясного продемонстрировал, что открытый нами якобы выход из башни предназначен для движения лишь в одном направлении. Но мы так рвались на свободу, что в запарке проигнорировали этот очевидный намек. Но где же тогда располагался настоящий выход из Юдоли?

– Послушайте, а вы уверены в том, что насилие необходимо? – Дядя Пантелей был единственным, кто попытался выразить протест против устроенного Рипом бесчинства. Избавившись от адаптеров, тот не угомонился и теперь волочил к Катапульте вяло брыкающегося Феба.

– Возможно, с адаптерами я погорячился, – признал ренегат. – Но если не желаете сталкиваться с гасителями в ближайшем будущем, от этого чемпиона нам нужно непременно избавиться. На какой срок он пообещал устроить вам Гашение?

– Твердил о бессрочном, – ответил Иваныч и полюбопытствовал: – Это что, местный аналог пожизненного заключения?

– Заключения? – снисходительным тоном повторил Рип и, наподдав в сердцах Фебу прощального пинка, отправил того в полет к мрачной окраине Вселенной. Затем отряхнул руки и продолжил: – Если бы вы знали, что на самом деле вам грозило, у вас и в мыслях не возникло бы желания заступаться за этих чемпионов! Да, ссылка в Беспросветную Зону – ужасное наказание. Отправляя туда неугодных, Держатель лишает их всего, кроме самого главного – Света. Ссыльный превращается в обычного шатуна и не может вернуться в Ядро, но у него остаются Свет и свобода. Гашение – это не ссылка. В обычном виде оно – всего лишь временное наказание. Чемпион не изгоняется из Ядра, но ограничивается в свободе перемещения и полностью лишается Света… Агата, плесни-ка на Концептор еще водички – чувствую, излучение слабеть начинает.

Банкирша метнула в Рипа недовольный взгляд, но подчинилась и, по примеру прапорщика, «перезарядила» наше тактическое оружие.

– Я думал, никто в этой Вселенной не может отобрать у нас право на Свет, – пробормотал огорошенный Тумаков.

– Никто, кроме Держателя Пупа, – поправил его адаптер. – Ему здесь дозволено абсолютно все. И если он решит, что пришла пора преподать кому-то урок, значит, так оно и случится. Иногда – за дело, иногда – просто чтобы чемпион не зарывался. А что еще может заставить его трепетать перед Держателем, как не принудительное лишение Света? Для этого Пуп и создал гасителей во главе с координатором Фебом, который с этой минуты уже стал историей.

– Из чего же Пуп вылепил этих гавриков? – спросил Охрипыч, кивнув на высунувшего язык исполинского монстра. – Неужели тоже из Света?

– Из чемпионов, неугодных Держателю, – прояснил загадку Рип. – Теперь они – сами себе тюрьма и колодки. Пуп соединил тела и разумы преступников в единое целое, поставил над ними «пастыря», и вот перед вами результат: гигантское существо, утроба которого служит для изоляции от Света таких отщепенцев, как вы и я.

– Позвольте, но если Свет для всех обитателей этой Вселенной – единственная пища, – недоуменно воскликнул дядя Пантелей, – то чем же мы должны были питаться во время Гашения?

– Ничем, – развел руками адаптер. – В этом и заключается суть данного наказания. Убить бессмертное существо невозможно, однако заставить его вечность корчиться в муках от светового голода – проще простого. Чрево гасителя – мир теней, страдающих во мраке от отсутствия Света и лишенных мало-мальской надежды когда-нибудь снова его увидеть. Какая удача, что идея форсировать мощь Концептора осенила вас именно тогда, когда гаситель находился поблизости. Грубо говоря, я еще катился у проглотившего меня чудовища по языку и едва догадался, что стряслось, тут же рванул наружу. И успел оградить вас от неминуемой критической ошибки!

Желая подчеркнуть эту немаловажную для изменника деталь, Рип поднял указательный палец.

– На кой ляд ты вообще убегал? – осведомился Хриплый. – Решил, что гасители нас сожрут, а тебя не заметят? Зачем тогда вообще сунулся в Юдоль и божился, что выбрал наиболее безопасную дорогу?

– За лохов нас держал! – поддакнул Паша. – Хотел друзей Фебу продать! В обмен на амнистию! Думаешь, мы не знаем, что твоя байка про восстановление Трудного Мира – полная лажа?

– О чем таком вы говорите! – возмутился Рип. – Я что, похож на безумца: вести вас в Юдоль – место, где таким, как мы, следует появляться в последнюю очередь? За мембраной, через которую мы прошли, должен был находиться район «окраины», куда выходили несколько служебных транспортных каналов. Я планировал с вашей помощью открыть в них проход и, пока на нас не началась облава, добраться по этим каналам до центра. Я отлично знаком с транспортной системой, поскольку раньше не раз пользовался ей. Это был отличный план, и он бы непременно удался, кабы не фатальное стечение обстоятельств. Откуда мне было знать, что в том районе, как назло, патрулируют гасители? Через мембрану это не определишь, а назад от них в распределительный узел не скроешься, поскольку во время патрулирования все узлы берутся Фебом на контроль и при надобности блокируются. Попасть в зону проверки может каждый, а вот выйти – уже нет… Да, вам есть, за что меня ненавидеть! Едва я понял, что все кончено, то понадеялся, что в одиночку успею добежать до светового канала, – а вдруг повезет и у меня еще получится в него проникнуть и скрыться? Но, как видите, не успел… Ну что, отправите меня за это в Катапульту или попробуем возобновить сотрудничество? Смею напомнить, что мне известно, где в действительности находится выход из Юдоли, поэтому решайте, насколько я для вас ценен.

И, сцепив пальцы на животе, виновато потупил голову. Хорош артист, ничего не скажешь. Сцена покаяния была явно рассчитана на суровую Банкиршу, поскольку остальные шатуны, и я в том числе, не возражали по поводу повторного зачисления в коллектив бросившего было нас экскурсовода.

Агата, бесспорно, являлась женщиной прагматичной и подчинилась воле большинства, даже если и имела что-то против перезаключения договора с Рипом. Хриплый выждал небольшую паузу, убедился, что единство в команде восстановлено, после чего обратился к адаптеру:

– Ладно, валяй, выводи нас отсюда. Но учти: выкинешь такой фортель снова – намнем бока, мало не покажется. А то ишь чего удумал – поматросил, значит, и бросил! Мы кто, по-твоему?

– Не беспокойтесь, больше не повторится, – заверил нас Рип, увильнув от прямого ответа. Не исключено, что мы и впрямь являлись для адаптера кем-то вроде лохов, которых он собирался развести по-крупному. Однако при всем нашем недоверии к проводнику он был и оставался единственным чемпионом, который видел в нас – шатунах – не залетевший случайно в Ядро мусор, не забавных говорящих «зверушек», а нормальных живых людей. Поэтому в какую бы авантюру ни втягивал нас Рип, сегодня нам без него было просто не выжить. Что адаптер в очередной раз наглядно и продемонстрировал.

Горбун подошел к краю террасы и в молчании остановился над бездной, словно размышляя, бросаться ему вниз или повременить. Если верить Рипу, сейчас он был усердно занят поисками выхода из Юдоли. Но, как учил опыт путешествия по мрачной «окраине», эти поиски еще не гарантировали результат. Не укажи тогда Концептор нам дорогу, неизвестно, сколько еще времени Рип искал бы впотьмах нужный «выключатель».

Впрочем, ныне адаптер был уверен в том, что делает. Спустя пару минут прямо из стены под нами выдвинулась квадратная платформа размером примерно пять на пять метров. Сделана она была, как мне показалось, из вороненого металла и поначалу напоминала обычный выдвижной балкон. До тех пор, пока полностью не отделилась от стены и не зависла в воздухе возле нее.

Едва это произошло, Рип вышел из задумчивости и без колебаний перепрыгнул на платформу. А затем поманил нас к себе.

– А вот и лифт! Я и не сомневался, что он тут имеется, – оживился прапорщик и на радостях даже похлопал «лифтера» по плечу. – Не спрашиваю, каким колдовством ты, прохвост, его вызвал, но нам такие фокусы точно не по зубам. Сгребаем манатки, товарищи буржуи, и проваливаем из этой дыры. Видеть ее больше не могу!

– А что делать с этими? – спросил я Рипа, обведя рукой заваленный невменяемыми горбунами пол. Гвалт и эпилептические дерганья стихли – видимо, на чемпионах сказалась неведомая им ранее физическая усталость.

– Если желаете, можете тоже побросать их в Катапульту, – пожал плечами адаптер. – Но лучше не тратить понапрасну время. Пока чемпионы отойдут от шока – а после первого погружения в чужую реальность он будет долгим, по себе знаю, – пока поймут, что остались без командования, пока начнут принимать меры… Исчезновение Феба – ситуация неординарная. Еще ни один координатор гасителей не был подвергнут Катапультированию, так что сначала все бросятся на его поиски. Поэтому не забудьте для отвода глаз закрыть Катапульту. Этим вы не только избавитесь от улик и выиграете нам лишнее время, но и надолго блокируете местный канал связи с Беспросветной Зоной. Помните о своей уникальности? О ней я сейчас и толкую. Пусть теперь чемпионы попробуют отпереть после вас этот люк! Будут знать, как обижать Шатуна, Несущего Свет!..

Глава 9

Рип явно хотел преподнести нам сюрприз и намеренно не сообщил о том, что найденная им металлическая площадка – не лифт, а одно из местных средств транспорта. Причем принадлежало оно не обычному чемпиону, а самому Фебу, который, по всем предпосылкам, должен был уже отправиться в долгое путешествие от границы Вселенной к ее центру – отныне недостижимому для чемпиона Ядру. Это обстоятельство позволило нам прибрать к рукам бывшую собственность координатора – весьма редкую и ценную модель светопланера… Ну, или как еще обозвать летательный аппарат, который, несмотря на внушительный вес, мог парить в световых потоках, будто бронированный ковер-самолет?

Если бы Феб не канул в Беспросветной Зоне, мы, разумеется, ни за что не сумели бы воспользоваться его персональным средством передвижения. Но как только чемпион исчезал из Ядра, согласно местным законам, все его нажитое непосильным трудом имущество автоматически превращалось в бесхозное. И, как следствие этого, могло распределяться по вполне справедливому, на мой взгляд, правилу, что в земной интерпретации гласило: «Кто первый встал, того и тапки!» К кому из чемпионов в дальнейшем перекочевали тапки несчастного Феба, мы понятия не имели, но светопланер координатора по праву достался пройдохе Рипу. Впрочем, нам завидовать ему было бессмысленно. Мы – шатуны – все равно не смогли бы освоить даже азы «ментального» управления чемпионской техникой.

Вопреки ожиданиям, левитирующая платформа отправилась не вниз, а воспарила над Юдолью и начала стремительный подъем вдоль отвесного бока гасителя. Рип еще на террасе предостерег нас, чтобы мы не маячили по платформе, а присели, поскольку вряд ли наши хрупкие организмы испытывали когда-нибудь подобного рода перегрузки. Что адаптер имел в виду, мы поняли практически сразу, как только отправились в путь. Траектория полета светопланера менялась порой непредсказуемым, а зачастую и вовсе иррациональным образом. Ни один из земных летательных аппаратов не сумел бы воспроизвести подобные маневры. На такое были способны, пожалуй, лишь летающие тарелки да уже упомянутый мной ковер-самолет. В общем, получалась та же картина, что и с уборщиками. Разве только их можно было дезориентировать погружением в иную реальность, а искусственный светопланер – нет. Он подчинялся законам Ядра независимо от того, что сейчас фактически находился не в нем, а в Трудном Мире, где запущенные в воздух многотонные стальные плиты если и летали, то очень и очень недолго.

На нас же инерция и прочие земные «прелести», обязанные ощущаться при таком головокружительном пилотаже, воздействовали в полной мере лишь до тех пор, пока Концептор не высох и его излучение не вернулось к исходному. Это случилось еще до того, как мы перемахнули через хребет гасителя, и выразилось в исчезновении встречного ветра вкупе с тошнотой. И хоть вставать в полный рост и ходить по мечущемуся, словно перепуганная муха, светопланеру, мы пока не рисковали, крепкий иммунитет к морской болезни придал нам столь необходимый сейчас оптимизм. Наверное, за время нашего пребывания в Ядре это был первый случай, когда исчезновение привычных атрибутов Трудного Мира вызвало у нас не тревогу, а радость.

Наконец-то нашлось занятие, с которым опальный адаптер справлялся безупречно. Он вел светопланер с уверенностью настоящего пилота-аса и поневоле заставлял проникнуться уважением к своему мастерству. В отличие от нас Рип так ни разу и не присел, продолжая твердо стоять на ногах даже при резких маневрах; ни дать ни взять оловянный солдатик на подставке – игрушка, о которой нынешние «компьютерозависимые» дети имели представление лишь благодаря сказочнику Андерсену. Секрет подобной устойчивости крылся, разумеется, не в тяжелых ботинках чемпиона, а в его мультипроекционном восприятии действительности, помогающем быстро приспосабливаться к неблагоприятным условиям иных Вселенных.

Скрытый до этого от наших глаз тушами гасителей, теперь окружающий Юдоль мир предстал пред нами во всей красе. Вероятно, так выглядела бы наша планета, если бы человеку и прочим земным обитателям хватало для жизни одной энергии Солнца. В мире чемпионов напрочь отсутствовало такое явление, как борьба за существование. Или, применительно к здешним реалиям, грызня за место под солнцем. Сегодня ни один из обитателей этой части Ядра не был обделен теплом и Светом. Кризис перенаселения здесь давно миновал, а благодаря бескомпромиссным законам, карающим Катапультированием или Гашением за любую провинность, концентрация чемпионов на местную единицу площади постепенно упала до приемлемой. Теперь Держатель даже позволял избранным им чемпионам с окраины переселяться поближе к центру – на места жительства собратьев, что были сосланы в Беспросветную Зону либо приговорены к Бессрочному Гашению.

Рип признался, что примерно такими он и представлял себе эти районы Ядра в обработке нашего Концептора. Мои надежды в этом плане разительно отличались от надежд компаньона. Но отличия выдались в лучшую сторону, поэтому окрестные пейзажи услаждали нам взоры, уставшие от унылых видов Карантинной Зоны и Юдоли.

Это была уже не окраина, но еще и не Ось – обитель Держателя Пупа. Тут проживали обычные чемпионы – наподобие вышибал, уборщиков и прочего разношерстного сброда, что околачивался в Юдоли. Не знаю, что творилось в этих краях при перенаселении, но если увиденная нами картина ныне считалась нормой, то на ум напрашивалось лишь одно резюме: зажрались, поганцы! Ибо в каком это мире видано, чтобы всем его жителям полагалось по огромному замку и в придачу к нему заповеднику на полтысячи гектаров? Замки – все монументальные и по-своему уникальные – возвышались почти на каждой более-менее заметной возвышенности. Где бы мы ни находились, неизменно видели вокруг себя семь-восемь циклопических и всегда оригинальных сооружений. Держатель словно насмехался над некогда провалившейся советской жилищной программой и с успехом воплотил в Ядре свой лозунг: «Каждому чемпиону – по дворцу и парку». Строителям коммунизма на отдельно взятом участке нашей многострадальной Проекции не приходилось и мечтать о столь радужном будущем.

Можно, конечно, возразить, что все увиденное нами с борта светопланера было лишь проделками Концептора и в действительности ничего подобного в Ядре не существовало. Но ведь преобразователь реальности отображал лишь то, чему был в силах подыскать аналогию. И потому, если на вводную «жилище чемпиона обыкновенного» Концептор стабильно выдавал ответ «дворец на лоне дикой природы», значит, верноподданным Держателя и впрямь жилось припеваючи.

Эх, ну почему в свое время на пути к Свету шатун Свекольников не вырвался вперед, поближе к таким ушлым ребятам, как Пуп, Рип, Феб и прочие, кому довелось стоять у истоков этого прекрасного мира? Согласен, патриотическая любовь к родной Проекции – дело благородное. Но когда видишь, каких высот в жизни ты мог бы достичь, выложившись на все сто, на душе становится муторно и собственная сущность шатуна ощущается как никогда остро… В общем, ничего нового: тот же комплекс неудачника, что и на матушке-Земле, только с поправкой на иную реальность…

Уравновешенный уклад чемпионского бытия выражался прежде всего в отсутствии суеты. В Ядре принцип «движение – жизнь» был применим лишь к нам – залетным шатунам, что боролись за свою утраченную Вселенную. Это мы неслись сейчас как угорелые над величественными замками и природными красотами, стараясь поскорее добиться аудиенции у Держателя Пупа. А мир вокруг нас словно вымер: замки выглядели пустынными, в лесах не наблюдалось никакой живности, а в небе – ни одного светопланера, кроме нашего. Мы двигались вперед, и только это придавало застывшему пейзажу мало-мальскую жизнь.

Едва исчез встречный ветер и мы получили возможность нормально разговаривать, Рип счел необходимым разъяснить нам нашу дальнейшую стратегию:

– Первым делом надо отыскать ближайший световой канал, а иначе мы никогда не доберемся до Оси. Другого ориентира, кроме канала, здесь нет.

– И как же он выглядит? – полюбопытствовал я.

– Откуда мне знать, – пожал плечами адаптер. – Местность, которую вы видите внизу, мне знакома не больше, чем вам. Это с виду она кажется по-земному примитивной. На самом деле мы можем летать над ней хоть до конца Света, но так и не обнаружить верный курс на Ось. Вы первые, кто взирает на Ядро в таком ракурсе, и потому, если вам угодно, можете сами обозначить, где тут север, а где – все остальное. Но не удивляйтесь, когда, взяв курс, к примеру, на восток, вы ненароком вернетесь на это же место со стороны юга. Это не Земля, каким бы привычным ни казался вам окружающий мир.

– Это мы уже давно поняли, – махнул рукой Хриплый и выдвинул догадку: – Надо бы поискать воду. В смысле, реки, ручьи или каналы. Если Концептор обозначает для нас Свет в виде жидкости, значит, и световой канал должен быть…

– Не должен, – перебил его Рип. – Уточняю: в виде жидкости Концептор демонстрирует вам энергию Рефлектора, а она и Свет – не совсем одно и то же. Чистый Свет – назовем его так – субстанция несколько иного порядка, и как именно выглядят световые каналы, мы можем лишь догадываться. Поэтому придется вести поиск наугад и вклиниваться в световой поток там, где получится, а не в специально отведенных для этого местах. Чем нам грозит такая самодеятельность, я понятия не имею. Возможно, ничем, а возможно, опять нарвемся на неприятности.

– Что ж, благодарю за откровенность. Ничто так не бодрит старого солдата, как свист шрапнели поутру… – Хриплый поморщился, посмотрел, как Агата упрятывает Концептор обратно в коробку, и задал вопросы, которые волновали нас не менее сильно, чем поиск ориентира: – Ответь-ка, любезный, почему эта скотина Феб дразнил меня Шатуном, Несущим Свет? И кто такой Безумный Гик? Сказать по правде, начхать я хотел на ваш фольклор, но уж больно хочется узнать, с чего вдруг горбатые в Юдоли так взбеленились.

– Твой интерес, Архип, вполне закономерен. Если даже Феб признал в тебе Светозарного Шатуна, значит, на то и впрямь имеется убедительная причина, – подтвердил адаптер, после чего решил утолить прапорщицкое любопытство, не откладывая в долгий ящик: – Легенда о Шатуне, Несущем Свет, ходит по Ядру со времен образования Проекционного Спектра. Авторство этой легенды приписывается чемпиону Гику, которого впоследствии прозвали Безумным. Хотя сам Гик всегда ссылался на осенившее его однажды откровение. Оно якобы было послано ему из глубин Беспросветной Зоны посредством вспышки некоего альтернативного источника Света. Ересь, конечно, как сказали бы в Трудном Мире. Если когда-нибудь подобное и случилось бы, Держатель непременно был бы в курсе.

– А может, Пуп и впрямь в курсе, только скрывает это, – предположила Банкирша. – Не желает сеять среди чемпионов панику или же пытается избежать ненужных кривотолков. В Трудном Мире правители всегда очень ревностно относились к сокрытию взрывоопасных фактов.

– Маловероятно, – помотал головой Рип. – Тут кроется иная подоплека, и многим высшим чемпионам она известна. Безумный Гик являлся вторым претендентом на трон Держателя и имел все шансы занять его, опоздай Пуп лишь на мгновение. Представляете, как сокрушался Гик, когда со временем выяснилось, до какого могущества он не дошел буквально полшага.

– Да уж, есть от чего пасть духом, – вздохнул дядя Пантелей. – И начать плести интриги, портя жизнь победившему сопернику. А пока к Источнику летели, наверное, были друзьями неразлейвода.

– Среди чемпионов нет дружбы в том смысле, в каком вы ее понимаете, – заметил адаптер. – Взгляните хотя бы на это. – Он обвел рукой округу. – Я удивлен, насколько точно и символично Концептор отобразил для вас мир Ядра. Каждый из чемпионов мнит себя великим – вторым в этом мире, после местного бога – Держателя. И это в какой-то степени правда. Чтобы достичь успеха, чемпионы проделали долгий путь и финишировали в группе лидеров. Удача любит целеустремленных, и вся эта роскошь нами вполне заслужена. Но покажите мне хотя бы одну дорогу, которая соединяла бы соседние дворцы. Ладно, не дорогу – сойдет и маленькая тропинка. Где они? Не трудитесь, не ищите – нет здесь этого. Мы не бываем в гостях у соседей, не устраиваем совместных застолий и прогулок, а общаемся исключительно на службе. Вернувшись с нее, мы запираемся в своих замках и наслаждаемся в одиночку собственным величием, в то время как мириады наших собратьев в Проекционном Спектре довольствуются прелестями мнимых миров и не ведают, в чем состоит истинный смысл нашей жизни. Любовь и дружба – всего лишь один из видов ограничений, придуманных Пупом для вашей Проекции. Вы чувствуете привязанность друг к другу, берете на себя уйму всяких обязательств, а потом злитесь и обижаетесь, когда кто-либо из вас их нарушает. Зачем далеко ходить за примером: вспомните, как вы рассердились на меня, когда я попытался в одиночку спастись от гасителей. Смею заверить, что, окажись на вашем месте чемпионы, ни один из них не осудил бы мой поступок, потому что все они поступили бы так же. Однако Рип достаточно прожил в Трудном Мире, чтобы научиться понимать, в чем заключается смысл этих, на наш взгляд кабальных, ограничений. Во Вселенной, где во главу угла поставлена борьба за существование любыми средствами, у индивидуума куда меньше возможностей выжить, чем у группы таковых. Да вы посмотрите на себя: шестеро ранее незнакомых между собой шатунов в критической обстановке моментально сплачиваются в команду, готовую ради общей цели идти до конца. Признаться, ничего подобного раньше в Ядре не наблюдалось.

– А вы не задумывались, уважаемый, – покачав головой, произнес дядя Пантелей, – что это не вы, а мы познали истинный смысл жизни? Вам – обитателям примитивной Вселенной – всегда хотелось узнать, как же выглядит в вашем понимании Ад и самое главное – способны ли вы в нем существовать. Вот вы и создали ради забавы рукотворную модель самого сложного, по вашему мнению, мира. Мира, напичканного таким количеством ограничений, на какие только хватило вашей фантазии. И в качестве подопытных свинок запустили туда шатунов. А они, вопреки прогнозам, неплохо там акклиматизировались и на своем примере открыли неведомую вам раньше истину: чем сложнее и многограннее Вселенная, тем интереснее в ней жить. Спросите любого из нас, почему его так тянет обратно, в выдуманную вами Проекцию. Не потому ли, что именно там располагается истинный центр этой Вселенной, а Ядро – это не конечная точка, а всего лишь промежуточный этап, достигнутый шатунами на пути к их цели?

– Не будь я уверен, что никто до меня не рассказывал вам легенду о Шатуне, Несущем Свет, – ответил Рип, немного помешкав, – решил бы, что в Трудном Мире тоже известно это пророчество. Или что вы имели честь беседовать с Безумным Гиком. Чего, естественно, не может быть в принципе – его отправили на Бессрочное Гашение, когда ваша Вселенная пребывала еще в стадии проекта. Но как бы то ни было, мне уже приходилось слышать слова, что произнес сейчас Пантелей. Не от Гика, нет – к сожалению, а может быть, к счастью, я не был с ним знаком. Пророчество мне пересказали другие адаптеры. Разумеется, втихаря, ведь только таким образом оно разошлось по Ядру. Пантелей очень точно выразил суть заинтересовавшей вас легенды: чемпионы рано отпраздновали победу, ибо однажды во Вселенной появится Источник истинного Света, который принесет в Ядро обыкновенный шатун. И тогда наш мир рухнет, а на смену ему придет другой мир, на сей раз действительно окончательный и справедливый для всех.

– …В котором «кто был ничем, тот станет всем», – закончила Агата. – Да таких пророчеств в Трудном Мире оглашалось по пять на дню, а то и больше. Ничего оригинального. Странно, что вы, чемпионы, так истово уверовали в явление Светозарного Шатуна.

– Не сказать, что истово, но древняя легенда жива до сих пор, – уточнил Рип. – И если слух о том, что в Ядре объявился Шатун, Несущий Свет, дойдет до Пупа раньше, чем мы достигнем Оси, разразится страшный скандал. Или же, наоборот, нам повезет, и Держатель пожелает с миром принять Светозарного Шатуна у себя в резиденции. Где мы непременно расскажем Пупу всю правду, после чего он успокоится, подобреет и, как знать, возможно, поспособствует нашему горю. Но не будем строить догадки. Давайте сначала доберемся до канала, а там поглядим, что из этого получится…

Если верить моим часам, продолжающим отсчет земного времени, то на поиск светового канала мы затратили около трех часов и обнаружили его спустя ровно сутки с момента, как Трудный Мир прекратил свое существование. Сутки, на исходе которых наше мировоззрение кардинальным образом изменилось, а сами мы, по мнению адаптера Рипа, стали первыми людьми, кто постиг истинный смысл собственного бытия. И не нашлось в этом открытии ничего возвышенного, чем мы могли бы по праву гордиться. Разве только тем, что команда шатунов продолжала пока вести в счете, обыгрывая чемпионов на их поле. Поэтому было очень жаль, что на трибунах наших болельщиков царило запустение…

Какие еще любопытные факты нам удалось выяснить за это время, помимо того, что мы выведали тайну происхождения нашей Вселенной и оказались втянуты в интриги ее творцов? Не знаю, кому как, а лично я счел достойной внимания следующую деталь. По мере приближения к Источнику мы постепенно утратили потребность в регулярном восстановлении сил: отдыхе, сне и пище. Последний раз мы перекусывали на берегу Рефлектора, сделав это скорее по привычке, нежели из-за голода, который за истекшие сутки нас так и не побеспокоил. Сейчас, когда, по всем предпосылкам, мы должны были нагулять зверский аппетит, никто даже не заикнулся о том, чтобы подкрепиться. Не хотелось нам есть, и все, хоть ты тресни!

Возможно, на плохом аппетите в большей степени сказывалось терзающее нас беспокойство, но чем тогда объяснить отсутствие элементарной физической усталости и тяги ко сну? Да после стольких пережитых треволнений я давно дрыхнул бы без задних ног. Не говоря о наших самых не боевых «буржуях» – дяде Пантелее и Леночке. Но все мы чувствовали себя на диво бодро, словно в последние двадцать четыре часа не балансировали между Сциллой и Харибдой, а культурно отдыхали на природе. А Иваныч в лучах живительного Света, похоже, вовсе помолодел лет на десять и выглядел даже бодрее, чем во время нашей первой встречи в поезде.

Близость к Источнику не ограничивалась только поддержанием нашего внутреннего энергетического баланса. Чем дольше мы находились в Ядре, тем сильнее я убеждался, что баланс этот начинает понемногу отклоняться в плюс. Но если у дяди Пантелея вся нерастраченная энергия уходила на поправку здоровья, то на меня и остальных сия доброкачественная аномалия воздействовала уже в более широком диапазоне.

Проявилось это тогда, когда я вдруг обнаружил, что стал посматривать на Агату гораздо чаще, чем прежде, и размышлять при этом об отвлеченных вещах. А конкретно над тем, что зря я вот так, сгоряча, окрестил Банкиршу ледяной стервой. Как же ты, Глеб Матвеевич, оказывается, недальновиден и скор на расправу, укорял я себя. И это в твои-то годы! Разве можно навешивать ярлык на человека, не познакомившись с ним поближе? Да-да, и поторопись с этим! А то, не ровен час, отправишься в Беспросветную Зону, так и не изменив превратного отношения к одной из двух оставшихся во Вселенной женщин…

Приблизительно в таком ключе протекало каждое мое раздумье об Агате. Но заканчивались они неизменно словами известной песни Александра Новикова: «А ножки все-таки что надо… И остальное – ничего!» Самое забавное, что робел я при этом не хуже того песенного персонажа – правильного во всех отношениях мента, который вдруг влюбился в стриптизершу и дерзнул подбить к ней клинья.

А робел-то, похоже, напрасно, поскольку Банкиршу, судя по всему, обуревали аналогичные мысли. Бросая на Агату очередной взгляд, я порой замечал, как она поспешно отводит глаза, а в скором времени та же история повторялась с точностью до наоборот. Но все равно, я выдавал свои намерения более явственно, да и скрывать их от проницательной Банкирши было бесполезно.

Я завидовал нашей молодежи, более раскованной в плане общения и потому способной куда быстрее найти между собой общий язык. Мы с Агатой считали себя солидными взрослыми людьми, и у нас для установления друг с другом близкого знакомства существовали иные правила. Наша игра была более тонкой и сложной, рассчитанной на темперамент и жизненный опыт игроков нашего возраста. Я не мог подойти к Агате и сказать ей: «Эй, крошка, давай тусоваться вместе!», а она в свою очередь – строить мне глазки и кокетливо вилять бедрами (впрочем, я сомневался, что и в молодости Банкирша позволяла себе такое легкомысленное поведение, – по крайней мере, сегодня вообразить это было трудно). Наша молодость прошла, и теперь мы волей-неволей жили по принципам, которые еще десять лет назад казались нам закостенелыми и смешными.

Каждый из нас привык держать свои эмоции под контролем и выплескивать их только тогда, когда это являлось уместным. В этом крылись как свои плюсы, так и минусы. Мы могли легко начать наш роман и так же легко его завершить, расставшись без ссор и взаимных претензий. Слишком большой роскошью было для нас – позволить себе страдать от любви, как и отдаться ей без остатка. Для пылкой молодежи такие необременительные отношения выглядели пресными и неинтересными, но в реальности это было не так. Тот, кто умел обуздывать собственную страсть, обладал уникальным качеством самому регулировать ее глубину и силу выброса. Это делало нас с Агатой натуральными художниками собственных отношений. Мы могли обоюдными усилиями создать действительно идеальный любовный этюд… Либо не создать его вовсе, но так или иначе оставлять за собой недописанные полотна и невразумительные экспрессивные наброски мы бы не стали…

Паша и Леночка, на развитие чьих отношений я сутки назад сделал бы весьма скромную ставку, вблизи у Источника тоже присмотрелись друг к другу получше и теперь вели себя так, словно находились на первом свидании. И пусть оно состоялось не в самом удачном месте, определенная доля романтики в этом все-таки имелась.

Описать словами чувства Тумакова и Веснушкиной сложно, даже несмотря на то, что ничего необычного в тех чувствах и не было. Будь Глеб Свекольников поэтом, он сравнил бы их с букетом из фиалок и чертополоха, составленного мастером икебаны: красивое сочетание, казалось бы, изначально несовместимых компонентов. Трогательная привязанность в чужеродном, ополчившемся против тебя мире… Любовная история, которая может завершиться, практически не начавшись…

Леночку тронула воистину самурайская самоотверженность поклонника, и девушка уже не скрывала к нему симпатии. Но ощущение постоянной опасности подавляло Веснушкину и сделало ее очаровательную улыбку очень редким подарком для Паши.

Впрочем, Тумаков не отчаивался и довольствовался тем, чего заслуженно добился. Он буквально млел от каждого адресованного ему знака внимания и продолжал заботливо опекать свою принцессу. При этом косо поглядывал на каждого, кто предлагал Леночке свою помощь. Паша явно давал нам понять, что у него все под контролем и он способен справиться с любой проблемой без постороннего участия. Однако, как бы он ни бравировал перед подругой, как бы ни пытался вселить в нее оптимизм, его у парня едва хватало на то, чтобы не расклеиться самому, не говоря уже о подбадривании кого-то еще.

Но несмотря на полную неопределенность и нервозную атмосферу молодые люди приняли твердое решение бороться с трудностями вместе и по мере сил заботиться друг о друге. Это, в свою очередь, избавляло нас от необходимости постоянно приглядывать за ними и позволило более плотно сосредоточиться на поиске выхода из кризиса.

Стратегическим планированием вплотную занялся Хриплый, взявшись таким образом тратить свой избыток энергии (что, впрочем, не мешало прапорщику с интересом поглядывать на объект моего вожделения, отчего я начал ощущать легкие уколы ревности). Правда, практической пользы от генерируемых Охрипычем теорий было мало. Их общим недостатком являлось то, что адаптер понятия не имел, с какими перипетиями нам придется столкнуться в ближайшем будущем, не говоря уже о далеких прогнозах.

Единственное, в чем был уверен Рип: теперь в случае поимки нас вряд ли приговорят к Катапультированию или Гашению, не показав предварительно Держателю. Другой вопрос, станет ли он вообще разговаривать с обнаглевшими шатунами и прибившимся к ним беглым преступником-чемпионом. Прав был Феб – лишись мы Концептора, и вся наша исключительность мгновенно превращалась в дым. Поэтому я начал невольно задумываться над тем, что же на самом деле творилось у нас в команде. Являлся ли Концептор нашим оружием или это мы придавались к нему в качестве инструмента, обязанного доставить Держателю краеугольный камень утраченной им Вселенной? По крайней мере, думать о Концепторе как о неодушевленном предмете я уже не мог.

Что ни говори, тяжко привыкали бывшие цари природы и покорители Космоса к роли статистов, которые в этом спектакле могли в любой момент незаметно уйти со сцены. Причем не одни, а вместе с целой Вселенной, чье исчезновение в этом мире явилось трагедией лишь для двух его обитателей: Рипа и Пупа.

Два мира, две шкалы ценностей… Интересно, догадывался ли Эйнштейн о том, что его теория относительности может достичь столь чудовищной крайности?..

К исходу третьего часа этих бессистемных поисков под светопланером проплывали все те же набившие оскомину леса и замки. Последние не стали ни на йоту менее великолепными, но теперь привлекали наше внимание лишь в том случае, когда среди них попадались воистину уникальные образцы. Чего стоил, к примеру, дворец, построенный в форме перевернутой и поставленной на верхушку египетской пирамиды? Само существование данного сооружения бросало дерзкий вызов тысячелетним традициям земной архитектуры. Однако, вопреки здравому смыслу, обитель неизвестного чемпиона, что в нашей Проекции рухнула бы еще на начальной стадии строительства, балансировала на вершине горы и явно не собиралась падать с нее, по крайней мере, в обозримом будущем.

Каких только «чудес света» – а точнее, Света – не насмотрелись мы за эти часы. Даже самый экзотический и дорогостоящий экскурсионный маршрут Земли – полет на околоземную орбиту – виделся мне отныне пустой тратой времени и денег. Добейся я разрешения организовать в этих краях для жителей Трудного Мира туристический бизнес, то зарабатывал бы столько же за одну получасовую прогулку на светопланере. В детстве я совершенно не задумывался над тем, где волшебники, выполнявшие различные прихоти сказочных героев, брали для них уже готовые дворцы. И вот нежданно-негаданно сия тайна оказалась раскрыта… Эх, если бы от этой разгадки была еще хоть мало-мальская практическая польза…

Наше недвусмысленное переглядывание с Агатой пора было либо прекращать – нашли себе забаву, взрослые люди! – либо переводить в русло нормального человеческого общения, пока разговорного, ну а дальше как карта ляжет. Второй вариант показался мне весьма перспективным, хоть я и рисковал нарваться на хитрую женскую провокацию. Однако, едва я подсел к Банкирше и собрался для затравки поболтать с ней о насущных проблемах (разговор о погоде в нашем положении выглядел бы очень неуместно, если не сказать – по-идиотски), как именно в этот момент Рипа угораздило отыскать свою «путеводную звезду». Так что моя беседа с Агатой завершилась, еще не начавшись.

Пересечение со световым каналом ознаменовалось для нас яркой, будто при атомном взрыве, вспышкой, блеснувшей справа по курсу. Мы инстинктивно зажмурились, но когда открыли глаза, все вокруг было по-прежнему и ни взрывов, ни внезапно загоревшихся в небе солнц не наблюдалось. Явление длилось от силы секунду, но я все же успел заметить, что в этот миг, помимо вспышки, в мире происходили и другие изменения. Какие-то тени пронеслись над нами, а другие темными пятнами мелькнули на фоне ослепительного светового потока.

– Есть контакт! – воскликнул Рип и, изобразив на светопланере полицейский разворот в воздухе, взял обратный курс. После чего сразу же предупредил: – Приготовьтесь, сейчас опять сверкнет! А может, и потрясет! Или даже…

Адаптер не договорил, какие еще сюрпризы нам уготованы, поскольку в этот момент вспышка повторилась. На сей раз она не пропала, а осталась сверкать на небосклоне привычным нам Солнцем, только скукожившимся до размера маленькой мерцающей лампочки. Слепота, какую мы заработали при повторном, теперь уже точном попадании в световой канал, прошла за считаные секунды. И когда мы вновь продрали глаза, окружающий мир предстал пред нами совсем в ином свете.

Нет, разумеется, Свет остался прежним, как и застроенный дворцами бескрайний заповедник под нами. Просто сейчас вокруг светопланера неудержимым гейзером фонтанировала жизнь. Именно такая, какая в моем представлении и должна была кипеть в страдающем от перенаселения Ядре.

Тени, что озадачили меня при первом – касательном – попадании в канал, оказались другими светопланерами, а также чемпионами, способными перемещаться по транспортной магистрали без вспомогательных средств: уборщики и им подобные, кого Концептор счел должным снабдить крыльями. Движущийся по каналу чемпионский поток казался бескрайним, и я не сумел определить его ширину. Повсюду в одном направлении с нами двигались десятки тысяч чемпионов, отчего я сразу ощутил себя маленькой килькой, что плыла в растянувшемся на огромное расстояние рыбном косяке. Поэтому Источник и сверкал для нас неровными дрожащими лучами, которые постоянно заслонялись прочими участниками грандиозного движения. Озираясь, мы видели лишь других чемпионов и изредка, в просветы между ними – дворцы и Свет. Казалось, еще чуть-чуть, и вся эта чемпионская масса сомкнется вокруг нас, а мы очутимся в утробе новорожденного гасителя. Только что перед нами стояла проблема, как попасть в световой канал, а сейчас, похоже, возникла другая – каким образом его покинуть.

Как и предсказывал Рип, мы вклинились в поток, грубо нарушив правила «светового» движения. Почему наш светопланер забросило сразу в середину канала, было решительно непонятно, но ажиотаж своим беспардонным вторжением мы навели. Десятка три чемпионов одновременно бросились от нас кто куда, от них, в свою очередь, шарахнулись другие паникеры и так далее. По каналу во все стороны покатилась сферическая волна, эпицентром которой явились мы.

– Пипец – пробка! – вырвалось у Охрипыча. – Сейчас встрянем, как «чайники» в час пик на Центральном проспекте! А ежели еще авария приключится, вообще хана! Вовек не расплатимся! Эй, Рип, там у Феба что, в бардачке «мигалки» не нашлось? Должна иметься – ведь двуглавый при жизни крутой шишкой был, а таким без «мигалки» кататься несолидно.

– Без паники! – отозвался адаптер, который во всей этой кутерьме сохранял завидное хладнокровие и даже не переменил позы. – Пока все в норме! Такое тут не в новинку, поэтому ничего страшного не случилось. Вот если бы мы против течения поперли, тогда нам и впрямь не поздоровилось бы.

– А что, могли? – выпучив глаза, ужаснулась Веснушкина.

– Конечно! – Оптимистичный тон Рипа вовсе не вязался с его откровенным признанием. – Откуда мне было знать, в какой плоскости здесь расположен разделительный барьер и в которую половину канала мы угодим? Но теперь все позади, так что расслабьтесь – летим в нужном направлении и, если в дороге ничего не произойдет, через пару часов будем в Оси.

И впрямь волна паники среди чемпионов схлынула, и движение снова нормализовалось. Его участники приняли наглецов в свои ряды без ругани и протестующих звуковых сигналов, какие наверняка раздались бы отовсюду, отчебучь мы подобное на земной автомагистрали.

– Нас случайно не опознают? – с опаской осведомилась Банкирша и указала на пилота ближайшего к нам светопланера. – Вон тот бородавчатый уродец на меня так и пялится. Явно что-то задумал, могу поспорить!

– Это всего лишь обычный курьер, – пояснил адаптер. – Вряд ли он сумеет отличить чемпиона от шатуна, поэтому можешь не волноваться. Потенциально опасная для нас категория чемпионов – наподобие судей Юдоли и тех, которые обитают в Оси, – обычно двигаются в самом центре потока, у разделительного барьера. Или по служебным спецканалам. Таковы правила.

– А где тут барьер? – оглядевшись, спросил прапорщик.

– Полагаю, далеко, – ответил адаптер. – И это главное.

– Ну а как насчет светоканальной инспекции? – не унимался Хриплый. – Есть таковая?

– Успокойся: нет. – Рипа начала понемногу раздражать любознательность прапорщика. – В Ядре подобные меры безопасности совершено ни к чему.

– Экие вы тут самонадеянные! – хмыкнул Охрипыч. – А еще мните себя окончательно цивилизованными! У нас на дорогах, конечно, тоже всяких наглецов хватает, но такое безобразие случается редко…

– Уверяю тебя, то, что мы совершили, – всего-навсего безобидное хулиганство… – начал было оправдываться Рип, но прапорщик тут же его одернул:

– Да я не про твои выкрутасы! Ты обернись, посмотри, что тут у вас «дальнобойщики» вытворяют! Это разве по правилам – обижать маленьких?

Дальнобойщиком Хриплый обозвал огромный, на порядок крупнее нашего, светопланер, что вдруг откуда ни возьмись нарисовался в потоке и летел гораздо быстрее остальной чемпионской массы. При такой скорости гигант, что смотрелся в нашем косяке килек вклинившейся в него барракудой, должен был настигнуть нас с минуты на минуту и обогнать в полусотне метров по левому борту. Мы нисколько не мешали «дальнобойщику», зато чемпионы, что препятствовали его полету, были вынуждены поспешно убираться с пути торопыги. А он гнал впереди себя эту живую волну и вряд ли притормозил бы, замешкайся вдруг перед ним какой-нибудь уборщик или пилот светопланера. Хамское поведение гиганта не укладывалось в упорядоченное движение прочего транспорта и потому не походило на ординарное явление.

– Посредник. – Рип быстро смекнул, в чем дело. – Доверенное лицо самого Держателя. Служба у посредника такая – курсировать по световому каналу, собирать обращения чемпионов к Пупу и доставлять их в Ось. А затем, спустя какое-то время, развозить ответы по адресатам. Вы же не думаете, что Пуп лично принимает у себя каждого желающего попасть к нему на аудиенцию? Этой чести удостаиваются только высшие чемпионы, и то не всегда… – И, предвидя закономерный вопрос, добавил: – Но тех, кто приносит с собой Концепторы, естественно, пропускают без очереди и в любое время… Да не волнуйтесь вы так! Все, что рассказал вам Феб насчет расселения шатунов, – лишь частично правда. Признаю, что кое о чем я при первой нашей встрече умолчал. Но неужели я вел бы вас к Держателю, не будь у нас шансов на успех?

– Кто тебя, хитрожопого, знает, о чем ты еще умалчиваешь и зачем на самом деле мы тебе сдались! – проворчал Хриплый, не спуская глаз с приближающегося светопланера посредника. – Пользуешься, подонок, тем, что мы про Ядро ни хрена не знаем, и вертишь нами, как собака хвостом… Вот сейчас возьмем и обратимся к посреднику с просьбой организовать для нас встречу с Пупом. А не захочет – покажем ему Концептор. Мокрый!

– Даже не вздумайте устраивать здесь то, что учинили в Юдоли! – В голосе адаптера зазвучало серьезное беспокойство. Шуточная угроза прапорщика показалась Рипу вполне убедительной. – Во-первых, любые агрессивные действия в отношении посредника приравниваются к агрессии в адрес самого Держателя! Во-вторых, посредника всегда охраняют двое блюстителей, а с этими ребятами ваш фокус однозначно не сработает. И, в-третьих, вы же не хотите, чтобы нам на головы посыпались уборщики и прочие чемпионы, кого вы сшибете своей концепторной атакой.

– Что за блюстители? – поинтересовался я, желая побольше выведать о незнакомом потенциальном противнике.

– Личная гвардия Держателя, – сообщил Рип. – Искусственно созданные им существа, чьей единственной целью является охрана своего создателя, Источника и всех, кто непосредственно возле него обитает. Прежде этим занималась группа доверенных чемпионов, но со временем Пуп перестал доверять своему окружению. Поэтому и взрастил себе телохранителей, чья преданность не подлежит ни малейшему сомнению.

– Держатель испугался, что его выживут с теплого местечка? – спросила Банкирша.

– Разумеется, – подтвердил горбун, – хоть и знает, что это невозможно. Ядро и Держатель – единое целое. Не станет Пупа, исчезнет и Ядро. А возможно, даже и Свет – ведь неизвестно, насколько глубоко естество Пупа проникло в Источник. Никто из чемпионов не собирается устраивать во Вселенной великое Гашение…

Между тем светопланер посредника поравнялся с нами, и мы получили возможность хорошенько рассмотреть его экипаж. Само доверенное лицо Держателя выглядело не слишком представительно: низкорослый человекообразный чемпион с кривыми тонкими ногами и непропорционально большой головой, которая была почти вдвое больше головы Рипа. Короче, не последний урод среди обитателей Ядра, но мы встречали и покрасивее.

Свита посредника заслуживала большего к себе внимания. Парочка блюстителей, неотличимых друг от друга, как и подобает конвейерным продуктам, больше походила на людей, нежели их босс, но все равно не настолько, чтобы затеряться в толпе землян. Следуя логике нашего Концептора, Держатель вылепил своих «опричников» не по собственному образу и подобию, ибо слишком уж разительно выделялись они из чемпионского племени. Наряженные в легкие кожаные доспехи, но при этом совершенно босые, блюстители больше всего напоминали обкормленных стероидами и страдающих сколиозом минотавров, коим для придания человеческого облика спилили рога и подрихтовали пластической хирургией физиономии.

Заметное даже издали общее искривление позвоночника у блюстителей дополнялось их ярко выраженным односторонним развитием. А точнее, левосторонним, поскольку левая половина тела у обоих выглядела гораздо мощнее правой. Однако это отнюдь не значило, что его недоразвитая часть являлась физически неполноценной. Если правая блюстительская рука была сравнима с лапой взрослой гориллы, то найти прямые аналогии для левой конечности этих мутантов среди людей и приматов было уже невозможно. Приходится обращаться к сухому языку чисел и констатировать, что даже по приблизительным подсчетам самое мощное плечо блюстителя имело в окружности более метра. Причем это была чистая, обезжиренная мускульная масса, при виде которой молодой Шварценеггер повесился бы от зависти.

Я же больше изумился объему не блюстительских мускулов, а кулаков. Первой моей реакцией при виде их было нервное икание. Столкновение такого кулака с человеческой головой гарантировало жертве летальный исход даже от касательного попадания. При необходимости блюстители могли бы использовать в качестве кастета двухпудовую гирю, а орудовать бейсбольной битой сумели бы, зажав ее между большим и указательным пальцем, как дирижерскую палочку. Оружия телохранители посредника не носили, да и зачем оно им было нужно, при таких-то внушительных «маховиках»?

– Ну и быки! И почему всемогущий Держатель не сотворил себе гвардию из прекрасных рыцарей в сверкающих доспехах? – проговорила Агата, тоже пораженная карикатурно-уродливой внешностью блюстителей. – Что-то мне расхотелось встречаться с вашим Пупом. Знаете поговорку, что каждое творение свидетельствует о творце?

– Ну ладно, Рип, уговорил: не будем дразнить этих ребят Концептором, – признал свою неправоту Охрипыч. – Но хоть потолковать-то с посредником можно? Ты же сам сказал, что это его работа – доводить до ушей Держателя глас народа. Вот и пусть доложит Пупу о нашем скором визите! А то и впрямь неудобно получается: завалимся с бухты-барахты в Ось, начнем скандалить, права качать… Может, это и по-чемпионски, но определенно не по-людски.

– Вряд ли у нас получится вызвать посредника на разговор, – помотал головой Рип. Вел он себя при этом словно угонщик автомобиля при обгоне его милицейской машиной: сосредоточенно смотрел вперед и старался сохранять невозмутимый вид. – Видите, ему сейчас не до бесед с чемпионами. Небось собрал необходимую норму обращений и торопится назад, в Ось. Да и рискованно нам афишировать себя раньше срока. Советую тебе оставить эту затею, Архип.

– Как прикажешь, товарищ адаптер. В этой битве ты полководец, – отступился Хриплый и проводил задумчивым взглядом обогнавший нас огромный светопланер. Три неподвижные фигуры на большой, как баскетбольное поле, платформе издалека походили на скульптурную композицию «Мальчик, пасущий быков». Которая, правда, была недоделана: чтобы придать мальчику и быкам окончательный облик, от них, как говаривали скульпторы, требовалось отсечь еще много чего лишнего…

Вслух я этого, разумеется, не произносил. Однако, когда светопланер посредника вдруг сбавил скорость, позволил нам поравняться с ним и пошел на сближение, мне почему-то почудилось, что чемпионы прочли мои мысли и, оскорбившись, решили вернуться, чтобы призвать меня к ответу за «гнилой базар». Я судорожно сглотнул и втихаря расстегнул кобуру. Вынимать пистолет было рановато – авось все обойдется, и мы разлетимся по-хорошему. Вот только интуиция с этим не соглашалась и подсказывала: уж коли посредник обратил на нас внимание, на задушевную беседу можно не рассчитывать.

– Юрьевна, Концептор и бутылку – к бою! – вполголоса распорядился Хриплый и попятился, дабы до поры до времени прикрыть спиной манипуляции Агаты.

– Я же сказал: нет! – гневно шикнул на прапорщика и Банкиршу Рип. – Против блюстителей это не поможет! Гвардия Пупа к таким вещам абсолютно невосприимчива, зато прекрасно чует, когда рядом готовится злодейство! Узнаем, что им надо, и, если возникнут проблемы, попробуем оторваться. Вспомните, чей у нас светопланер! Я вам еще и половины возможностей этой машинки не показал!

Агата вопросительно взглянула на прапорщика, ожидая, что прикажет наш непосредственный командир.

– Отбой, Юрьевна, – бросил тот, не рискнув идти наперекор адаптеру. – Отставить катаклизм. Черномордый прав: нечего будить лихо, пока не храпит.

Банкирша прикрыла коробку с Концептором и перевела взгляд на меня. Я ободряюще подмигнул ей в ответ, а затем слегка оттопырил полу пиджака и продемонстрировал Агате расстегнутую кобуру: мол, все пучком – нельзя как лучше, значит, будем как всегда… Банкирша хмыкнула, покачала головой и отвернулась. «Мне бы твой оптимизм!» – следовало понимать этот безмолвный, но выразительный ответ…

Светопланер посредника остановился от нас на расстоянии, вполне достаточном для комфортных переговоров или абордажа, вероятность которого тоже не стоило исключать. После того как сближение состоялось, карлик и его свита вмиг оттаяли и перестали напоминать безжизненные статуи. Впрочем, до полноценных людей им тоже было далеко. Мы дружно молились про себя, чтобы троица незваных чемпионов проваливала отсюда подобру-поздорову и как можно скорее. Или лучше помогла, чем могла, раз уж в этом состояло ее призвание.

– Рип?! – спросил посредник, вперив удивленные очи в нашего компаньона. – Это ты? А я решил, что обознался.

– Чич! – узнал карлика беглый адаптер. – Не ожидал тебя здесь увидеть! Ты же вроде раньше на спецканалах патрулировал?

– Было дело, – признался Чич и в свою очередь осведомился: – А тебя, я слышал, приговорили к Катапультированию за то, что ты разрушил одну из лучших Проекций Держателя. Это правда?

Крыть адаптеру было нечем, да и вопрос ему был задан явно провокационный: сомнительно, чтобы доверенное лицо Пупа не знало подробностей столь громкого скандала.

– Верно, приговорили, – с неохотой подтвердил Рип. – И даже чуть было не катапультировали. Но обстоятельства изменились, Чич, и необходимость в моей ссылке отпала.

– Как это понимать?! Ты что, нашел способ сбежать из-под стражи? – изумился карлик и отступил на шаг назад. Блюстители, наоборот, шагнули вперед – очевидно, почуяли недоброе и приготовились защищать босса. Их тупые бычьи взгляды сверлили нас с нездоровым интересом, а кулачищи сжались. «Нет, эти мутанты точно не протянут нам руку дружбы, – с замиранием сердца подумал я. – А если и протянут, то дай бог не остаться калекой после их рукопожатия».

– Э-э-э… видишь ли, Чич, – замялся Рип. Вероятно, он еще лелеял надежду оправдаться, хотя, по мне, пришло самое время рвать когти. – Тут сложилась такая неординарная ситуация, что в двух словах не расскажешь. Ничего подобного раньше в Ядре еще не было… – И, осознав, что неуверенность играет ему только во вред, рубанул по гордиеву узлу своих сомнений: – В общем, ты должен мне помочь! Срочно устрой для меня встречу с Держателем, потому что мне необходимо передать ему кое-что крайне важное. Дело не терпит отлагательств – информация касается Шатуна, Несущего Свет!

Мы настороженно переглянулись, но живо смекнули, в чем крылась суть именно такой постановки вопроса. Обнародуй Рип факт, что мы имеем на руках Концептор, и блюстители вырвут его у нас, причем вместе с руками. Не по праву сильного, так под предлогом разоружения беглого преступника. После чего наш единственный козырь отправится в отбой, а мы останемся при бесполезных шестерках, которые мордовороты посредника, по всем канонам карточной игры, прилепят нам в качестве «погон дурака». А вот наличие у адаптера стратегически ценной информации давало тому ощутимое преимущество. Какой резон вышибать ее из Рипа здесь, если с тем же успехом его можно доставить в Ось и позволить высказаться перед Держателем?

– Что ты сказал?! Шатун, Несущий Свет?! – Чич определенно не поверил своим ушам. Мы напряглись: смятение посредника могло закончиться для нас как победой, так и поражением. Смотря насколько серьезно он относился к этой легенде. Если так же серьезно, как Феб, тогда нам могло и подфартить… – Какое совпадение! Половина чемпионов из тех, чьи послания я везу Держателю, спрашивали о том, а правда ли, что в Ядре действительно появился Светозарный Шатун, который прорвался через Карантинную Зону. Странно, удивился я, чем может быть вызван столь внезапный всплеск интереса к древней легенде? А потом встречаю тебя и опять слышу эту историю! И вот что думаю: это ты распускаешь в Ядре слухи и баламутишь чемпионов! Только зачем, хотелось бы знать?

– Слухи?! – возмутился Рип. Он не употреблял земной брани, а иначе сейчас точно обложил бы посредника матом. – А кто, по-твоему, выпустил меня из изолятора, если не Шатун, Несущий Свет?

Железный, по здешним меркам, аргумент адаптера поставил Чича в тупик.

– И куда делся Светозарный Шатун после того, как освободил тебя? – осведомился посредник.

– Точно не скажу, но он вроде бы заикался, что хочет податься в Юдоль и учинить там большой разгон, – не дрогнув, соврал Рип. Или, иными словами, подкорректировал истину в нашу пользу. – Светозарный Шатун ориентируется в Ядре не хуже нас, можешь быть уверен. И если ты как можно скорее не сведешь меня и моих спутников с Держателем, боюсь, произойдет большая беда.

– Твои спутники… – Карлик прищурился, внимательно всматриваясь в нас. – Кто они и почему так уродливо выглядят? Будто только что вернулись с Гашения.

«На себя посмотри!» – хотелось выкрикнуть мне, но, естественно, пришлось стиснуть зубы и промолчать.

– О, Чич, да это же мои бывшие конвоиры – те самые бедные вышибалы, которые пострадали в схватке со Светозарным Шатуном, – продолжал врать напропалую Рип. – Он применил к ним силу своего Света, и видишь, что с ними случилось. Мне стало жаль несчастных вышибал, поэтому я решил не бросать их в Карантинной Зоне и захватить с собой – авось Держатель им чем-нибудь поможет. Они до сих пор еще не отошли от шока и потому несут всякий вздор!

Последние слова адаптера также являлись предупреждением для нас: дескать, будьте начеку и, когда вас о чем-то спросят, косите под дурачков. Я искренне надеялся, что мои товарищи тоже смекнули, что от них требуется, и не испортят по рассеянности и без того шаткий блеф нашего компаньона.

Проверка последовала незамедлительно.

– Эй, ты! – длинный корявый палец Чича указал на хлопавшую ресницами Веснушкину. – Назови свое имя и должность!

Как чуял, паскудник, кого из нас проще всего изловить на провокацию! Бедная, бедная Леночка, которая за минувшие сутки столько страху натерпелась, что продолжала стучать зубами даже тогда, когда бояться было вроде бы нечего… Я с сочувствием глядел на девушку и не сомневался, что общение с посредником станет последней каплей, что переполнит чашу Леночкиного терпения, после чего без психиатра нам Веснушкину уже не успокоить…

Но она сумела удивить не только меня, но и остальных, в том числе Рипа. Шмыгнув носом и прокашлявшись, Леночка вдруг совершенно неожиданно выдала такое, от чего Пашина челюсть отвисла чуть ли не до колен, прапорщик крякнул, Рип обернулся, словно кто двинул ему промеж лопаток, а Банкирша едва не выронила из рук коробку с Концептором.

– Мы с тобой бежим по лужам, выбросив промокший зонт! Нам никто сейчас не нужен – мы бежим за горизонт! – звонко, прямо как на сцене, запела Ленора Фрюлинг свой коронный хит этого сезона. – Мы догнать решили лето и вернуть свои мечты! Там они остались где-то, их найти поклялся ты!..

И притихла, втянув голову в плечи и испуганно сжавшись, будто в ожидании оплеухи. Похоже, Веснушкина сама удивилась собственной выходке и теперь с ужасом осознала, что, возможно, испортила Рипу всю игру.

– Действительно, вздор, – подытожил Чич весьма эффектную Леночкину импровизацию, что послужила ответом на вопрос посредника. – Много чего я за свою жизнь от чемпионов наслушался, но такого вздора мне еще никто не говорил.

– Вот видишь! – довольно закивал адаптер. – А ты не верил!

– А с чего ты взял, что я сейчас тебе верю? – переспросил посредник. – Что бы ты ни твердил в свое оправдание, это не снимает с тебя статус преступника! Поэтому перед тем, как выполнить вашу просьбу, я обязан доставить всех вас в Юдоль, чтобы судьи поместили тебя и этих вышибал в изоляторы. А иначе никак… Кстати, где ты взял светопланер? Он кажется мне очень знакомым. Таких светопланеров в Ядре два-три, не больше… Эй, Рип, да ведь он принадлежит…

– Ложись! – обернувшись, крикнул нам разоблаченный злоумышленник. Я, Хриплый и Агата – не считая пилота, только мы в данную минуту стояли на ногах – беспрекословно плюхнулись на платформу. Что последует за приказом компаньона, было ясно без комментариев…

Рип не лгал: до настоящего момента он и впрямь жалел нас – несчастных рабов физических законов Трудного Мира. До встречи с посредником компаньон выжимал из светопланера Феба от силы половину его скоростного потенциала. Однако угроза возвращения в Юдоль и встречи с наверняка уже оклемавшимися от шока судьями вынудила нашего пилота забыть об ограничениях и рвануть к Оси во весь опор.

Очень кстати, что мы не реализовали прапорщицкое предложение «спрыснуть Концептор». Иначе, помимо уже известных проблем, к ним добавились бы еще сопротивление воздуха и инерция, которые при нашей теперешней скорости сбросили бы нас с платформы еще при старте светопланера. А так единственным неудобством, что мы пережили, была кратковременная потеря ориентации в пространстве, плавно перешедшая в легкое головокружение. Это сделало наш стремительный полет похожим на реалистичную компьютерную игру, что могла спровоцировать зрительное расстройство и пощекотать нервы, но обойтись без физических и психических травм.

На сей раз Рип отказался бравировать, стоя в полный рост, и предпочел усесться по-турецки на носу светопланера. Как понял я чуть позже, пилот не боялся утратить равновесие – он просто-напросто берег голову. Придав летающей платформе умопомрачительную (не исключено, что и околозвуковую) скорость, адаптер начал прокладывать в плотном потоке транспорта свой особый маршрут. Порой мы проносились в такой близости от других светопланеров, что казалось, будто они – это только мираж, который не составляло труда пролететь насквозь. Непостижимым образом Рип успевал вычислять рациональную траекторию полета и вдобавок вращать свой ментальный штурвал, не допуская в этом деле даже мизерной погрешности. Если бы адаптер захотел, он с такими талантами утер бы нос любому пилоту «Формулы-1». Единственный критерий, по которому Рипа туда бы не приняли: рожей не вышел.

Трудно сказать, сколько прошло минут, пока я не набрался смелости и не оглянулся, дабы выяснить, чего мы добились своим вероломным бегством. Исчисление времени при такой гонке сводилось к одной цикличной мысли: «Скорее бы прекратился этот кошмар!» Прежде чем я опять начал трезво соображать, эта фраза прокрутилась у меня в мозгу не один десяток раз. Но когда я собрал-таки волю в кулак и осмотрелся, это мысленное заклинание вновь начало изводить меня, как заевшая пластинка.

Теперь волноваться по поводу кошмарной скорости приходилось во вторую очередь. На первый план вырвался другой, более существенный раздражитель. Несмотря на нашу прыть, массивный светопланер Чича уверенно двигался у нас в «кильватере» и быстро сокращал отыгранную Рипом на старте дистанцию. Но если тактику нашего полета можно было сравнить с элегантным выпадом мушкетерской шпаги, то движение транспорта посредника напоминало удар боевого молота мифического Аякса Теламонида. Светопланеры, чьи пилоты успевали заметить прущего напролом гиганта, шарахались во все стороны, сталкивались между собой и сшибали с курса летунов, что перемещались по каналу своим ходом. Прочих нерасторопных участников движения платформа посредника сметала со своего пути с яростью разогнавшегося до реактивной скорости бульдозера.

Мы летели буквально на границе порядка и хаоса. Впереди нас текла обычная для светового канала жизнь, а позади бушевала лавина из смешавшихся в кучу чемпионов и светопланеров. Нам отнюдь не хотелось разделить их незавидную судьбу (хотя для бессмертных это были, скорее всего, лишь досадные дорожные неприятности), но хаос упорно настигал нас, как бы виртуозно ни справлялся со своими обязанностями пилот-адаптер. Еще полминуты, и учиненный посредником ураган безжалостно разметает нашу компанию по воздуху, вынудив падать вниз с огромной высоты, в неизвестность…

– Внимание! – предупредил Рип. – Перехожу в ближайший спецканал! Правда, там уже не затеряться, зато больше простору и можно сильнее разогнаться! Держитесь!

Предупреждение было в принципе лишним. Мы и так цеплялись за все, что только возможно, благо выступов на платформе хватало. Вряд ли кому-то из нас пришлось по нраву переключение на повышенную передачу, но протестующих не нашлось. Чтобы смириться с неудобствами, достаточно было лишь оглянуться и воочию убедиться, каков нам уготован конец, оставь мы все как есть.

Рип уже упоминал, что световые спецканалы располагались по периметру основного, и для нас не было особой разницы, в какую сторону маневрировать. Благодаря уникальному светопланеру мы могли попасть на магистраль любого уровня доступа. Адаптер лихим зигзагом вывел платформу к внешней границе транспортного потока, после чего вынырнул из него, и мир снова преобразился, правда, на сей раз не столь радикально, как в предыдущий.

Это был такой же канал, разве что движение в нем выглядело пожиже, а Источник светил ярко и не мерцая. Полет сразу утратил изрядную долю острых ощущений, поскольку от Рипа больше не требовалось устраивать «чудеса на виражах». Взяв прямой, как струна, курс, пилот нацелил планер на Свет и задал летательному аппарату предельную мощность…

Чич и блюстители ворвались в спецканал с минимальным запозданием и припустили за нами, не намереваясь так легко отказываться от своих планов. Здесь уже не преследователь, а мы смотрелись не в своей тарелке. Большинство попадающегося нам на пути транспорта было сопоставимо габаритами с посредническим светопланером, а порой и превышало его. Чтобы проиграть погоню, Чичу хватило бы одного-единственного столкновения, поэтому он отказался от прежнего стиля вождения и стал более аккуратным. Что, однако, нас слабо утешало: вопреки ожиданиям, посредник и не думал отставать, пусть даже сейчас расстояние между нами сокращалось гораздо медленнее. Но оно сокращалось, в то время как Источник, казалось, нисколько не придвинулся.

Терпенье и труд, как говорится, все перетрут. Но Чич явно не слышал эту хрестоматийную в Трудном Мире истину. Насколько посредник был трудолюбив, мы не знали, но железным терпеньем он точно не обладал. Вместо того чтобы планомерно сокращать дистанцию, Чич надумал ускорить этот процесс, едва понял, что гонка может затянуться. Целеустремленный сукин сын, надо отдать ему должное.

Сперва я решил, что мне показалось, но затем убедился: зрение меня не подвело и летающая платформа Чича действительно стала втрое толще. Аэродинамические качества вражеского транспорта от этого ничуть не ухудшились – по крайней мере, как он настигал нас, так и продолжал настигать. Что последует за странной метаморфозой, предсказать было сложно. Но когда на расширившемся тупом носу вражеского светопланера внезапно открылся иссиня-черный «глаз», я сразу усомнился, что он является обычной погашенной фарой.

– Это у них что – пушка? – спросил я адаптера, тронув того за плечо и указав назад.

– Световой инжектор, – отозвался Рип безрадостным голосом. – Не пушка, но тоже малоприятная штуковина. Концентрирует на себе Свет Источника и позволяет светопланеру совершать мгновенные скачки в пространстве. В обычном световом канале ей пользоваться запрещено, иначе она поглотит слишком много энергии и остановит движение. Но на спецмагистралях это допускается. Чич знает, что делает.

– У нас такой «прыгалки» нет?

– В том-то и дело, что нет – другой класс светопланера. И Чичу об этом тоже прекрасно известно.

– Что предпримем?

– Сможешь расстрелять инжектор из пистолета?

Я прикинул расстояние: далековато… Впрочем, если сделать поправку на неполноценную гравитацию, отсутствие сопротивления воздуха и огромную скорость сближения пули с транспортным средством противника… Чем черт не шутит: а вдруг и впрямь сумма этих благоприятных факторов превратит мой «зиг-зауэр» в дальнобойное оружие?

Достав пистолет, я повернулся лицом к преследователям, улегся поудобнее, упер рукоятку в платформу и взял на мушку черный овал инжектора. Попасть в мишень? Да без проблем! Плохо, если только все окажется без толку, но попытаться необходимо.

Выстрел! И каков итог? Вот так удача – первая же пуля оказалась результативной! И даже более чем! Прямо фантастика: я спускаю курок, и светопланер преследователей мгновенно исчезает в воздухе, словно лопнувший мыльный пузырь. Да уж, где, как не в иной Вселенной, девятимиллиметровая пуля может остановить движущуюся цель размером с локомотив…

Только в действительности радость моя оказалась преждевременной, а драгоценная пуля была потрачена впустую. И когда я осознал это, мне в голову уже летел чудовищной величины кулак, способный отправить в нокаут даже носорога.

Блюстители атаковали меня, лежачего, без какого-либо предупреждения. О спортивной этике они не имели ни малейшего понятия…