Мама всегда говорила мне, что отношения никогда не должны быть сложными и запутанными, перебранки и споры – это часть общей картины, но никогда не весь продукт.
3 Ұнайды
Может, я влюблялась в то, кем люди потенциально могли быть, а не в то, кем они были на самом деле.
2 Ұнайды
На тебя не влияет ничего, если только это не влияет на то, как другие люди тебя воспринимают.
Картину так никогда и не убрали.
«Управление хаосом» напоминало Джейсу о его демонах, хотя он больше не боролся со своей печалью, которая мучила его в прошлом.
Было время, когда он считал, что жизнь раздает козыри людям, которые их не заслуживают, а теперь, стоя в безупречном сером костюме в освещенной приглушенным светом художественной галерее «Премия», он чувствовал себя одним из таких людей.
Когда Мел два года назад взяла на себя управление галереей, она наняла Джейса на должность помощника менеджера.
– Это самое меньшее, что я могу сделать для друга, – сказала она ему.
Он очень это ценил и воспользовался возможностью, хотя она и не была тем, к чему он стремился. Может, именно поэтому он чувствовал, что застрял в бесконечном ничто, а ведь жизнь награждала его, несмотря на то что он не прилагал никаких усилий.
«И так было всегда. Со всем и со всеми», – думал он. Он никогда не мог вернуть потерянное.
Но вот четыре года спустя кто-то зашел в галерею и остановился перед картиной, которую, как он знал, они оба любили.
Она не знала, что он здесь, она не могла это знать. Ее глаза были прикованы к интересным линиям, к точке, защищенной кровавым оттенком.
– У тебя другие волосы, – сказал он, поняв, что почти все в ней изменилось.
Тогда она повернулась к нему, золотистые крапинки в ее карих глазах мигали, когда она смотрела в сине-зеленое море его глаз.
– Ты выглядишь по-другому, – ответила она. Говорила ровным и спокойным голосом, такого тона Джейс никогда не слышал.
– Все дело в костюме, – пошутил он, а она рассмеялась. Никакой горечи в голосе не было.
Джейс шагнул к ней и встал рядом, глядя на картину.
– Я веду дела галереи, когда Мел уезжает, – заговорил он. Она повернулась к нему. – Я здесь работаю.
– Смотришься ты как владелец галереи.
– Как бы мне хотелось им быть…
– Почему только «хотелось бы»? – спросила она. – Ведь ты можешь это сделать?
Он нежно посмотрел на нее.
– Может, когда-нибудь.
Он говорил не про свою работу.
Она это знала, даже четыре года спустя.
На мгновение они оба замолчали, снова обратив взоры на картину.
– Ты нашел свой оттенок? – тихо прошептала она, рассматривая трещинки на полотне.
У Джейса в мозгу стали мелькать воспоминания о ней, но женщина, стоящая сейчас рядом с ним, больше не казалась связанной с ними.
– Может быть, – улыбнулся Джейс. – Напомни, как тебя зовут?
Она подошла поближе, уголки ее губ слегка приподнялись вверх, когда она зацепила своим мизинцем его мизинец.
– Беатрис Хендерсон.
Жизнь, которую я смогу вести.
Жизнь, которой я буду жить.
Когда я подумала обо всех потерях, которые я пережила, я почувствовала остаточную боль, но я больше не страдала. Все ценные части жизни одержали победу над тьмой, а я сама была фениксом, восставшим из пепла.
У меня на губах появилась легкая улыбка, когда я снимала кандалы по одному, снимала цепи, которыми была связана на протяжении долгих лет агонии, и мои мучения больше не преследовали меня.
Сегодня я выбрала себя.
Завтра я выберу себя.
Всегда.
– Самое лучшее сегодня, Беатрис? – повторила Стейси, на ее лице отражалось любопытство.
Из уголка моего глаза выкатилась слеза, но это больше не была дождевая вода.
Это было солнце.
«Прощай, Блю Хендерсон».
– Умерла часть меня.
Первый щелчок ножницами по ощущениям напоминал удар ножом в живот, второй – будто что-то хрустнуло в позвоночнике. Но чем больше я резала, тем лучше я себя чувствовала; я словно избавлялась от балласта, вырывала с корнем колючки.
Когда я обрезала волосы так, что они получились чуть ниже плеч, я смешала краску с окислителем и сделала глубокий вдох. Мои синие волосы были частью меня, сломленной девушки, у которой не было ни отца, ни матери – никого, кого она могла бы любить.
Но я больше не была той девушкой.
У меня была я сама.
Я сама себя любила.
Когда краска покрывала волосы, из глаз потекли слезы. Они напоминали дождевую воду.
Я покрыла краской часть меня, которая оплакивала Джейса.
Я покрыла пряди, которые оплакивали мои комплексы, мои недостатки и поражения.
Я покрыла грусть, потери, печаль и боль, покрывала до тех пор, пока не прекратила быть синей.
Я больше не была Блю.
Через несколько дней я сидела в кабинете у Стейси, слушала ее обычные вопросы, и тут внезапно зазвонил мой телефон.
На экране высветилось «Джейс Боланд».
Миллион мыслей пронесся у меня в голове. Вероятно, Бакстер рассказал ему о нашей встрече.
Я подняла телефон, чтобы показать Стейси, кто звонит.
– Вы собираетесь отвечать?
Я уставилась в экран, смотрела, как звонит телефон. Время двигалось медленно, мое дыхание замедлилось еще больше. Что ему нужно? Что я могу ему дать из того, что он еще не поимел?
Он высосал из меня жизнь.
Он лишил меня сил.
Он сделает это снова, если я ему позволю.
Если я ему позволю.
Я отключила звук на телефоне, включилась голосовая почта, а я шептала сама себе: «Люди могут принести мне боль, только если я позволяю им это сделать».
А сегодня…
Сегодня я не позволила ему это сделать.
Завтра я не позволю ему это сделать.
И в дальнейшем я никогда не позволю ему это сделать снова.
– Ну, это отличное решение, – выдала Стейси, и я видела, что она гордится мной.
Я гордилась собой еще больше.
– Скажите мне: что самое худшее случилось с вами сегодня? – спросила она, доставая блокнот.
У меня тряслись руки, сердцебиение было неровным, но я это сделала. Я, черт побери, это сделала.
Я не ответила Джейсу Боланду.
И я ему не перезвонила.
У меня задрожали ресницы, я закрыла глаза, находя утешение в забытье, в отсутствии эмоций.
– Наверное… – я сглотнула, – умерла часть меня.
Именно такие ощущения я испытывала. Я перевернула страницу, начала жизнь с чистого листа, я лечилась. Я утонула перед тем, как снова всплыть на поверхность. Я боролась, пытаясь дышать перед тем, как вдохнула свежий воздух.
Но в моих шрамах была сила. Я наконец увидела красоту этого.
Я выбрала счастье точно так же, как выбирала боль.
В любом случае это был выбор, и делать его должна была я.
– Умерла часть вас. – Стейси что-то нацарапала на листке бумаги. – А самое лучшее?
Я еще раз плотно закрыла глаза, мне стало спокойно, и от этой мысли я словно растаяла.
Запах маффинов. Торт «Красный бархат». Звон колоколов. Шляпы с обвисшими полями. Корица и специи. Новая одежда. Лаванда. Мощеные тротуары. Сады.
Во время одной из рабочих поездок весной я решила заглянуть в Торнбери [35], чтобы сделать эксклюзивные фотографии зелени для нашей колонки, посвященной активному времяпровождению на открытом воздухе. Я шла пешком вверх по туристской тропе и увидела мужчину, который установил камеру как раз в том месте, с которого я сама собиралась снимать.
– Я подожду, пока вы закончите, – сказала я, просматривая старые фотографии у себя в фотоаппарате.
У него были знакомые глаза, зеленые как морской мох, с оттенком голубого. Улыбался он по-доброму, но на лбу пролегли глубокие морщины. Я дала бы ему лет двадцать восемь, ближе к тридцати.
– Вы тоже фотограф? Или просто развлекаетесь? – спросил он.
– Я работаю в журнале «Торонто в иллюстрациях», который входит в группу «ТТС Путешествия».
– А-а-а. – Он сделал снимок, потом подкрутил объектив. – Вам нравится?
В последние месяцы у меня стали лучше получаться светские беседы с незнакомцами. Если я смогла выдать все мои личные проблемы Стейси, значит, меня не убьет ничто.
– Это работа мечты, – призналась я и широко улыбнулась.
– Повезло вам. – Он поменял положение. – Как бы мне хотелось иметь стабильный доход, но я всего лишь фотограф-фрилансер.
– Если вы свободный художник, то свободны творить так, как хотите, делать фотографии того, что хотите. Никто не может вам указывать, чтó делать.
Он оторвался от объектива и посмотрел на меня, уголки губ поползли вверх, когда он протянул мне руку.
– Бакстер Боланд.
Боланд.
Это, должно быть, совпадение.
Но чем больше я смотрела в его глаза, на профиль, выточенный как горные вершины, я понимала, что это не просто совпадение.
– Вы знаете Джейса Боланда?
Он сделал шаг назад, теперь оценивая меня с опаской.
– Это мой брат. А вы его откуда знаете?
Откуда я знаю Джейса Боланда? Вот ведь вопрос. Хочу ли я, чтобы его брат знал, кто я? Меня это еще волнует? Прошло столько времени после нашего последнего разговора, и теперь казалось, что наши отношения были всего лишь короткой вспышкой в процессе жизни.
– Мы дружили в некотором роде, – вот такой ответ я выбрала. – Меня зовут Блю… Беатрис Хендерсон.
Он сделал одно быстрое движение, и его фотоаппарат оказался висящим на шее. Он выругался.
– Блю… – Бакстер неверяще повторил мое имя. – Вы та девушка, от которой Джейс не мог отделаться.
Я рассмеялась, хотя мне стало не по себе.
– Вообще-то это оскорбительно.
– Нет, нет, я не это имел в виду. – Он вытянул руку вперед. – Он раньше про вас говорил, черт побери, это просто невероятно, что я встретил вас здесь.
– Я тоже так думаю, – легко рассмеялась я. «Мы» казалось таким далеким, «мы» были целую жизнь назад. – Как он?
– Точно не знаю, мы почти не общаемся.
Какая-то часть моего сердца пожалела его, даже если связи больше не было, как не было и страсти, которая когда-то пылала в Джейсе. Братья значили для Джейса все, и отношения с ними, вероятно, были теми единственными, которые он хотел поддерживать. «Вероятно, ему тяжело», – подумала я. Наверное, некоторые вещи не меняются никогда.
Но я изменилась
Я поняла, что концовок было много, я просто никогда это не признавала. Я не могла. Джейс был частью меня. Я это сама обеспечила.
Я домогалась его с той секунды, как увидела его зеленовато-голубые глаза, ту бурю, которая бушевала под его радужной оболочкой, его резко очерченную челюсть, которая врезалась в мою плоть, когда он трахал меня своим эгоизмом.
Со временем мы со Стейси проработали все те глубокие эмоциональные манипуляции, которым я подвергалась. Этим занимались все люди в моей жизни, включая мать.
Я не осознавала, в какой степени она полагалась на меня, – чтобы я делала все, что она не хотела делать.
Не не могла.
Не хотела делать.
Я подбирала разбросанные осколки, с избытком компенсируя отсутствие привязанности. Снова и снова, снова и снова я добровольно вызывалась быть рабыней тех, кто не давал мне ничего, кроме каких-то грошей и пыли. Моя мать, хотя и являлась моей кровной родственницей, не была членом моей семьи.
Фон была.
Одна хорошая подруга лучше тысячи знакомых.
Мой отец по-своему любил меня, может, он любил меня так, как мог, но это не означало, что он совсем не любил меня.
Я прекратила винить себя за то, что он меня покинул, потому что он не сделал это специально. И я тут ничего не могла поделать.
Я в этом не виновата.
После бессчетного количества сеансов, когда я перестраивала свои чувства на новый лад, я приняла тот факт, что Зак, Кайл, Тайлер и Джейс не знали, как выразить любовь, которую я заслуживала, и многое из того, что я испытала с ними, являлось результатом их личного опыта. Может, на каком-то этапе и присутствовала искренняя забота, но она была затуманена нерешенными проблемами, которые им самим требовалось проработать.
Нельзя сказать, что я не сыграла свою роль. Конечно, сыграла. Совершенно точно сыграла. Но брать на себя полную ответственность за полученную мной боль было бы вредно и пагубно. Я так долго несла на себе этот груз.
Пришло время избавиться от него.
Пришло время быть свободной.
Прошли месяцы, по ощущениям – секунды, целый год вокруг солнца, приближающегося к горизонту.
Я удалила свои аккаунты в социальных сетях. С работой все было прекрасно. Появлялись новые возможности, о которых я и подумать не могла.
Мы с Джейсом не разговаривали семь месяцев.
Я думала о времени, которое мы провели раздельно, пытаясь найти грусть, но не могла. Видя улучшения в моей жизни, то, какой успешной я стала не только внешне, но и внутренне, становилось сложно даже размышлять о боли.
Сладкие слова, сладкий мальчик. Мне все это было знакомо. Но слова уже не имели такого веса, как раньше.
Может, потому что за три короткие недели моя скучная серая жизнь осветилась огнем. Я стала сажать цветы в мертвую почву, поливать жизнь, которая заслужила того, чтобы пробиться там.
– Ты хотя бы знаешь, за что извиняешься?
– Да. – Он вздохнул и взял мою руку в свою. Его прикосновение напоминало мне уколы сосулек. – Мне жаль, что я не был готов тебя любить, хотя этого хотело мое сердце.
Тогда я поцеловала его в губы, нежно, так, чтобы посмаковать вкус яда и пустых обещаний.
Это был мой последний поцелуй, и я не собиралась начинать им что-то новое – он был предназначен для того, чтобы положить конец старому.
Это было мое прощание.
– Тебе нужно принимать лекарства?
– Нет… Не знаю. – У нее дрожали пальцы, которыми она держала листы опросника, карие глаза бегали по странице, словно это был кроссворд. – Может быть? Всю жизнь я считала терапию глупостью. Я не хочу принимать таблетки, не хочу – мне совершенно не нравится мысль о том, что какая-то крошечная капсула будет контролировать мои мысли и…
Она запнулась, слова будто умерли у нее в горле.
– Если это поможет, – только и удалось сказать мне.
– Если это поможет, – тихо повторила она.
Я смотрел на нее, потому что на самом деле мог только это, я ничего не мог сделать. То есть хочу сказать, что я не обладал нужными качествами и навыками, чтобы делать что-то еще, кроме как слушать. А если ей это требуется, я ей это обеспечу.
Я не был уверен, сколько времени потребуется. Теперь я ни в чем не был уверен.
Примерно час она то начинала, то прекращала плакать, затем заснула в моих объятиях.
Я держал ее. Держал ее в объятиях и проводил пальцем по шрамам, скрытым под татуировками.
Я держал ее в объятиях, запоминая линию ее губ и очертания ее бедер.
Я держал ее в объятиях, потому что мог. Потому что в это мгновение она нуждалась во мне, а я мог исправить какое-то зло.
Я держал ее в объятиях, потому что изнутри меня грызло беспокойство, и внутренний голос подсказывал, что это, возможно, последний раз, когда я смогу это делать.