автордың кітабын онлайн тегін оқу  Модус Эффектора

Наталья Гайс

Оглавление

Оглавление

Часть I. Иларий

«Лучший способ предсказать будущее —

это изобрести его»

Теодор Хук

Глава 1.

Дневники Илария Бурмистрова, тетрадь 2 (paraphrasis)

Часы хрипло пробили два ночи. В гостиной послышалась отчетливая возня, и Иларий Бурмистров оторвал, наконец, уставшие глаза от совершенно нечитаемого почерка пожелтевшей и изрядно потрепанной рукописи. Если только можно было назвать рукописью пачку выцветших записных листков, местами размытых, местами истертых на сгибах, с ветвящимися в такую убористую шуструю писанину строчками, что и язык автора угадывался с трудом.

Волнистые пряди тёмных, блестящих в пламени свечи волос читающего небрежно падали на высокий гладкий лоб. Длинные пальцы нервно, как испуганные паучки, пробегали по мелким строчкам снова и снова. Спать хотелось нестерпимо, но рукопись не отпускала Илария, медленно и скупо открывая свое фантастическое содержание. За окном ровно шумел дождь, изредка постукивая в стекло и наколдовывая густую, непобедимую дрему.

Возня в гостиной повторилась. Иларий раздраженно вздохнул, отложил тяжелую бронзовую лупу и с наслаждением потянулся. Время пролетело незаметно, тело затекло в однообразной продолжительной позе, перед глазами поплыли зеленые круги. Зрение не могло больше справляться с таким напряжением и требовало отдыха. Но раздражающий шум снова назойливо долетел до его слуха. На этот раз что-то упало и звякнуло. Решив, что это, вероятно, Елена, и ей, как и прошлой ночью, стало дурно, Иларий взял подсвечник и поспешил в гостиную. Однако вместо супруги он обнаружил шевелящуюся у камина тень.

— Кто здесь? — Шепот его был тревожен и, услышав отчетливое прерывистое дыхание, Иларий поднял свечу повыше. В ту же секунду некто тихо выругался, а слабый свет придал ему форму и очертания. Более того — Иларий разглядел лицо. Зрелых лет, чуть смуглое, худое, скуластое и в очках. — И кто вы?! — В полном изумлении отреагировал он, но незнакомец снова шмыгнул в тень.

— Т-с-с-с-с, — произнес он умоляюще, вытянув вперед руку. — Я прошу вас, не выдавайте мое присутствие. У меня к вам жизненно важный разговор.

— Постойте, а кто вас впустил?! — стараясь скрыть растерянность, гневно продолжил допрос Иларий. — И что вы здесь искали?! Ведь вы определенно что-то искали.

— У камина я оказался случайно! Давайте пройдем в кабинет! — Незнакомец указал на полуоткрытую дверь, из которой только что вышел хозяин. — Ведь это кабинет, не так ли? Поверьте — дело настолько серьезное, что лишние свидетели нам ни к чему! Я умоляю вас о терпении!

— Смело… Но с кем я имею дело? — более сдержанно продолжил допрос Иларий и гость обреченно и тяжко вздохнул. — Представьтесь хотя бы! — В ответ незнакомец приложил ладонь к губам, дав в очередной раз понять, что разговор в гостиной не безопасен. — В дом вы как попали? Разве что через окно…

Иларий внимательно осмотрел окна гостиной. Все до единого оказались закрыты и зашторены. Конец ноября, он бы почувствовал холод. Однако мужчина согласно кивнул и снова умоляюще поднес палец к губам.

— Через окно? — растерянно повторил изумленный хозяин, совершенно уже ничего не понимая в происходящем. — И оружие у вас имеется, я полагаю? — Вместо ответа гость приложил руку к груди и так посмотрел на Илария, что тот ему отчего-то поверил. Он даже заметил в его глазах тень бесконечной горести. Иларий ощутил это ярко, болезненно и тут же отругал себя за бестолковость и поверхностность. — Ну… что же… Так и быть, входите.

Незнакомец тенью прошмыгнул в кабинет и застыл у письменного стола. Что-то сразу же привлекло его внимание настолько живо, что хозяин, заметив это, быстро накрыл разложенные листки темно-синим алхимическим практикумом в кожаном переплете.

— Надо же, какое совпадение! — со светящимся во взоре торжеством заявил гость и беспардонно убрал старый фолиант с накрытых Иларием листков. — Я как раз по этому вопросу.

— То есть?! — Иларий нервно сгреб обрывки рукописи ладонью, присев на старый продавленный стул. — Располагайтесь.

— Дело в том, что это моя рукопись! — Мужчина весьма вальяжно опустился в широкое цветастое кресло и снова приложил руку к груди. Видимо этот жест был частью его лексикона.

Лицо Илария помрачнело и сменило умеренное недовольство крайним недоверием.

— Этого не может быть! — с холодной и надменной улыбкой констатировал он. — Это родовое наследство! Авторство его принадлежит моему прапрадеду, которому пришлось повоевать с французами, и который скоропостижно скончался в 1827 году!

— Разрешите представиться! — торжественно объявил гость и протянул хозяину руку. — Гавриил Павлович Загорский! Заместитель главного архивариуса Санкт-Петербургской научной библиотеки при Эрмитаже. И по невероятнейшему стечению обстоятельств — твой, Иларий, прадед!

Все только что услышанное Иларий ни на секунду не воспринял всерьез, а лишь иронично склонил голову набок и задумчиво улыбнулся.

— Смешно! — Он попытался рассмеяться и одобрительно покачал головой. — Стараюсь только понять — это английский юмор или же французский? Судя по импровизации — французский, а вот по неуместности — так уж русский будет.

Гость не ответил. Последовала длительная пауза, прежде чем лицо его снова просветлело. Хозяин ритмично и нервно постукивал пальцами по «Алхимии».

— Супруга ваша в положении сейчас, — неожиданно перейдя на другую тему, снова ошарашил его назвавшийся прадедом. — И… на нее, а впрочем, и на вас тоже объявлена охота. Я явился, чтобы увести вас от этой смертельной опасности.

— А вот это уже английский… — Иларий уперся руками в колени и внимательно посмотрел на гостя. Несколько секунд он изучал его честный серо-зеленый взгляд и, вдоволь изучив, беспомощно и коротко хихикнул. — Потому что я ни черта не понял! Вы… любовник моей жены?

— Я не смею говорить долго, — проигнорировав столь глупый вопрос, продолжил гость, — ибо меня могут обнаружить. И у меня мало времени. Но я повторюсь: тебе, дорогой правнук, твоей супруге и вашему будущему ребенку грозит смертельная опасность! И в первую очередь ребенку. Ты, Иларий, учёный человек и можешь меня понять, если постараешься, а не опрометчиво игнорировать мой столь не простой сюда приход.

Гость замолчал и поднял на хозяина полный внимания взгляд. Он словно ждал какой-то нужной ему реакции на сказанное, но казалось, что потерял уже надежду, а потому был бесконечно расстроен.

— И что же я должен понять? — поморщился Иларий, утомившись от этого бессмысленного диалога и придя к выводу, что человек напротив — обычный сумасшедший. Он пожалел уже, что впустил его в свой кабинет и что тратит на этот юродивый бред свое время и внимание. К тому же тип этот может быть опасен.

Вместо ответа Гавриил достал из нагрудного кармана весьма странной, как заметил Иларий, одежды сложенный листок бумаги и, развернув, положил его прямо на практикум по алхимии. Текст на бумаге был печатный, не письменный, в два абзаца.

— Перепиши это своей рукой и оставь здесь, — приблизив к Иларию напряженное лицо, тихо приказал гость. — Это прощальное письмо. Затем разбуди жену и скажи ей, что вам нужно срочно уехать. С собой возьмите только самое необходимое. А еще лучше самое дорогое вашему сердцу. Потому что вы сюда больше не вернетесь. Я буду ждать вас здесь. Постарайтесь, чтобы ни одна живая душа, которая находится в этом доме, не видела и не слышала вас.

— Я не собираюсь этого делать, — словно и не слушая говорящего, раздраженно ответил Иларий, указав рукой на дверь. — И прошу вас немедленно покинуть мой дом!

Словно подготовившись к подобному ответу, из другого кармана гость вынул черный тонкий предмет, похожий на затемненную стеклянную пластину и сунул её для чего-то в лицо Иларию. Предмет вспыхнул ярким светом и прямо на стекле появились двигающиеся фигуры, знакомые комнаты… Но очень маленькие и плоские. Как в зеркале или на фото. Там он увидел себя и Елену. Они о чем-то говорили. Это происходило сегодня днем, за обедом. Иларий прекрасно помнил яблочный компот в графине и куски рыбы в посыпанной зеленью ухе. Но… почему это там — в этой штуковине?! И почему они такие маленькие?! Уж не чудеса ли он видит?!

Иларий отпрянул от предмета с картинками, как от проказы и испуганно посмотрел на гостя.

— Узнаешь? — только и спросил тот.

— Как это?! — громко выдохнул Иларий. — Это синематограф?! Да как же вы его туда поместили?! И отчего там я и Лена?!

— Ну вот и славно! — Гавриил мягко улыбнулся и приложил палец к губам. — Но умоляю — не кричи так! Ты, как я уже говорил, человек научного склада ума. И ты правильно все понял. Это такое кино. Остальное объяснять долго. Потому, прости, но я краток! Там, где подобное достижимо — иная эпоха. Эпоха будущего. Я переместился сюда из 2097 года. И я действительно твой прадед. И вам на самом деле грозит опасность. Да и мне теперь тоже. Я рискую жизнью, чтобы спасти вас. А посему будь благоразумен. Но если тебе нужны еще доказательства… ты получишь их, когда вы с женой будете готовы. То, что ты увидишь — многое объяснит. Вас отправят в будущее, но в менее отдаленное. Таков план. И тогда ты сможешь решить — вернуться или нет. Тебя никто не собирается спасать помимо твоей воли.

— Но вы сказали — я не вернусь!

— Ты не вернешься! — Загорский обреченно качнул головой. — Потому что ты сам не захочешь этого. Я лишь введу вас в тоннель и приведу к месту назначения. Дальше пойдете по одному. И врозь! Она своей дорогой, ты своей! Я же — в свое время! Иначе вас могут обнаружить. Но куда бы вы ни попали, вас обязательно отыщет наш сотрудник, объяснит дальнейшие действия и состояние событий. Позже мы увидимся. Есть ли еще вопросы ко мне?

— А вы.. ты… вы как думаете — есть у меня вопросы или я безмерно счастлив?!

— Можно на «ты». Что тебя смущает? — Гость сжал худые смуглые пальцы в кулаки и, поднявшись, нервно прошел к окну и обратно. Было видно, что он очень спешит. А может его просто раздражает непокорность хозяина? И вдруг совсем неожиданно:

— Будь по-твоему. Я расскажу о себе. — Иларий почувствовал неловкость, однако, закинув ногу на ногу, искусственно, не то надменно улыбнулся, ожидая начала повествования. — Ты читал наверняка что-то о нашем роде. В частности обо мне, моих родителях. В воспоминаниях современников можно найти кое-что. Например, у графа Шахворостова или лорда Уивера. Об искусствоведческой моей деятельности подробно написал Глеб Зубнов. А вот о моем деде — Василии Ильиче Загорском, как о собирателе древностей и артефактов, табуированных для общества, упоминает Серафима Луко. И кто ее только просил? Табу на то и существует, чтобы обществу было лучше. Находятся же невежды, любящие хаос привнести. Но это все детали, коих много… О главном же вот что. Род наш не простой и даже не царями узаконенный. Он древнее. Предки наши в родстве с правителями старого человечества были. И первоначально имели отличительные их черты, отчего не везде их почитали. В некоторых землях нас изгоняли. В поддержку друг друга роды, подобные нашему, сплотились, создав общество в родовом поместье, которое весьма известно, и называть его я пока не стану. Прославилось оно благодаря нескольким фамилиям, приставленным блюсти это место как приют для наших сердец и умов. Некоторые из родов, в том числе и наш, несли на себе еще одну печать, расцениваемую отчего-то как величие. — Загорский скептически усмехнулся. — Хотя я бы так не сказал. Наша кровь и наша биологическая информация были использованы в процессе создания неких человекообразных существ и других млекопитающих. Например, свиньи, собаки, дельфина. — Выражение лица Илария сильно изменилось с начала повествования, и тень сомнения на нем весьма сгустилась.

— Я позволю себе вопрос, — с циничной усмешкой перебил он Загорского. — С какой целью это совершалось? И когда такое происходило?

— Это два вопроса, — Загорский улыбнулся. — Отвечу только на первый. — Существа эти создавались с различными целями в тот период, когда Земля для людей доступна не была. Это цинично, но не более чем дальнейшие эксперименты. Однако создатели кое в чем ошиблись. — Загорский с укором покачал головой и брезгливо скривился. — Позже процесс все же усовершенствовали, и итог оказался блестящим! Побочные же виды, случившиеся в ходе ювелирной этой работы, оказались забытыми в тысячах исследовательских учреждений.

— Они есть среди людей? — глаза Илария казались стеклянными. — Вы это хотите сказать?

— Отнюдь. Они среди приматов. Ты не представляешь себе — сколько видов они бесследно уничтожили. Наверное, больше, чем осталось. Позже создавались особи намного выносливее первых, а главное — они стали похожи на людей. Их задумывали воинственными, в чем-то даже бесчувственными, а потому создавали тысячами. Тьма живучих, физически выносливых существ с потребностью к борьбе и преодолению. Эволюция в условиях враждебной пока среды сделала свое дело — остались самые сильные. Они осваивали поверхность, став пионерами нового человечества. Но… от создателей передались болезни, норов, дурные привычки. Передалось сострадание и способность анализировать. Всех лазеек для генетической информации обнаружить невозможно — это изобретение не наше. Совершенно ненужные рудименты в столь целесообразном деле. Исследования продолжились и открыли кое-что неожиданное. Удивительнейшее явление. Легкая внушаемость искусственных видов при одном условии. Если внушающий представитель донорского рода. Можешь представить, что это значит? Его команды действуют на них сразу, — Загорский рассмеялся чему-то невидимому. — Ни они, ни он этого даже не осознают.

— Дайте сообразить… Те, чей биологический материал был задействован в создании этих особей, могли легко воздействовать на их сознание. Я прав?

— Абсолютно! Надо ли говорить что-то еще?

— Конечно! Природа такого воздействия?!

— Она мало изучена. Я же говорю, материя — это не наше изобретение. Нам лишь ясно теперь, что все вокруг есть результат подобной сознательной работы. Но представь себе, какие возможности открывались перед обществом после столь красивого и неожиданного результата?

— О, да… Они захотели перенести это на все человечество? Я бы захотел.

— Захотели… И хотят по сей день!

— Так что же им мешает?

— Повторюсь: им неизвестна природа этого.

— А какая разница? С подопытными разве они задумывались о каких-то механизмах? Все просто получилось, без погружения в теорию.

— А здесь не получается.

— Да не может быть! — Иларий усмехнулся и отодвинув «Алхимию», взял со стола рукопись. Он пробежался по страницам взглядом, пытаясь что-то отыскать.

— Я знаю, что хочешь ты мне сказать… Моя работа о частицах. Ведь ты забыл — это моя работа.

Иларий словно опомнился и виновато посмотрел на Загорского.

— Это очень интересная работа.

— Вот ты ее и закончишь! Боюсь, что у меня на это не хватает ни ума, ни дара.

— Как можно так… о себе? После всех регалий, посвящений и такого серьезного умственного труда. Грамотного труда… — Иларий бережно погладил старые страницы рукой.

— Благодарю. Но ты сделаешь это лучше. Поверь мне.

Загорский растерянно посмотрел на свой плоский черный предмет. Брови его недовольно сдвинулись.

— Рискну спросить…, — выдернул его из замешательства Иларий. — Вы хотите подчинить себе все человечество?

— Они. Мы помогаем. Но теперь это вынужденная мера. Потому что в мире царит чужое влияние.

— Чужое?

— Ответа не последует, — тут же предупредил Загорский. — Ведь на сотрудничество ты не идешь.

— Вы не все мне рассказали.

— Нет времени. Расскажу, когда дашь согласие.

— И все же… Свиньи, собаки, дельфины… освоение поверхности… Что за мешанина? Хотите этим подкупить мой пытливый ум?

— Ты пойми еще вот что, — Загорский недовольно нахмурился и поправил очки. — Эти животные и многие другие не для вас создавались! Вы никогда сотрудничать с ними не сможете.

— Сотрудничать?! Вот оно что… С этого и надо было начинать. Значит свинья… Но мы же ее едим. — Иларий нервно улыбнулся. — Как же это так? Человечество употребляет наш родовой биологический материал вместо того, чтобы сотрудничать! Фу!

От такого примера черного юмора гость как-то помрачнел.

— Это остатки каннибализма, — нехотя, но все же попытался объяснить он. — Рудиментарные пристрастия, оставшиеся от тех — первых особей, если можно так сказать. В отдельных священных книгах подобное учтено и очень верно запрещено. Без должных объяснений, правда. Но они и не нужны. Обществу не стоит погружаться в детальное исследование всего происходящего.

— Откуда же у нас остатки каннибализма?

— Мы прямые потомки.

— Как же? — Иларий с сарказмом рассмеялся и укоризненно покачал головой. — А где же тот блестящий результат, о котором ты упомянул? — Загорский растерянно задумался. — Ты сказал: они исправили кое-что и результат получился блестящий! Где же безупречные особи?! — Напряжение с лица Загорского сошло, но взгляд был холоден. — Ах да, позволь угадать… Они не среди нас, они подле них? Так ведь?

— Вероятно! — обрадованно согласился Загорский. — Ты все верно понимаешь.

— Да нет, я думаю, что в этом вопросе вы мне не договариваете. Ну допустим я поверю. Тогда объясните мне, как вы здесь очутились? Живой, здоровый и в расцвете сил?

— Путешествие во времени. Я кажется не упомянул, что наша организация обладает огромными возможностями как в области техники и политики, так и в области финансов, если тебя это интересует…

— Но как?! — напористо, с горящими от возбуждения глазами перебил Загорского Бурмистров, получив в ответ испепеляющий взгляд. — Как вы сюда попали?!

— Так же, как ты отсюда выйдешь!

— А что вы искали у камина? Или может что-то прятали?

— Нет, всего лишь не рассчитал… — Гавриил изобразил виноватую улыбку и посмотрел на часы подле книжного шкафа. — Половина третьего. Мои записки не забудь. Они тебе еще пригодятся. В них все! — Он отодвинул книгу по алхимии подальше и вместо нее положил две маленькие книжечки: серую с красными буквами «Удостоверение РСФСР» и темно-серую с надписью «паспорт» на шести языках. — Ваши новые документы. И новые имена. И… года… проживания у вас… тоже разные. Вам не предстоит жить вместе.

Иларий поморщился и испуганно открыл один из документов. Лицо его приобрело скорбное выражение. Больше доказательств не требовалось. Все это начинало его отрезвлять. Он проглотил панику и боязливо взял вторую книжицу. Слегка повел бровью и, упорно не желая верить в происходящее, болезненно посмотрел на рокового посланника.

— Это сон какой-то…

— О разлуке ей не говори. Сейчас для нее только одна версия — вы спешно переезжаете. Остальное предоставь мне. Подробности ей разъяснят уже на месте. Главное — спасти ребенка.

— Но почему?! — дрожа от шока, воскликнул Иларий и Гавриил на него тут же шикнул. — Кому помешал не родившийся еще ребенок?!

— Это долгая история. У нас нет времени! Но если тебя дорога жизнь твоей супруги и жизнь будущего сына, то поторопись! И запомни: у тебя будет одна возможность. Только одна. О которой тебя позже известят. Но при одном условии. Ты никогда даже не попытаешься разыскивать свою жену. Ни-ког-да! Иначе опасность вернется.

— Возможность? — как за спасительную соломинку ухватился Иларий за оброненное гостем слово.

— Иди! — резко оборвал его тот и взглядом указал на дверь. — Я жду вас здесь! У вас осталось пятнадцать минут.

* * *

Кажется, так начинается история Илария Бурмистрова и его загадочного сына. По крайней мере, в таком виде она дошла до меня. И мой пересказ не дословен.

Кто я? Случайный свидетель со стороны, оказавшийся… Но обо всем по порядку. Один незначительный, хотя и любопытный случай роковым образом изменил для меня всю дальнейшую жизнь.

Шел две тысячи девяносто шестой год. Мир постепенно восстанавливался после катастрофы. Институт Человека, в котором мне посчастливилось работать, получил наконец-то в свое распоряжение ММЭР (метрический модулятор экстракции рекогеренции). Это примерно то же, что в фантастической литературе именуется машиной времени. Свежее изобретение, способное опуститься вглубь временных слоев, дабы изучить прошлое исключительно из академического интереса.

Моё пятое по счету задание по эволюции психологии проходило под руководством наставника в начале двадцать первого века. Мы камуфлировали проходы (легенькие яйцеобразные модуляторы), а в свободное время я изучала тамошний интернет и так называемые соцсети. Общество той эпохи меня настораживало, но и увлекало. Люди казались малосодержательными, что вообще-то противоречит человеческой природе. Мне захотелось обнаружить причину таких серьезных трансформаций. Поверхностный анализ при помощи психодатчика помог выявить следующее: большую часть суточного времени психосубстанция изучаемых субъектов находилась вне тела процентов на восемьдесят пять. Все в этом временном радиусе, от мала до велика, ежедневно и бесцельно просматривали какую-то дребезжащую ерунду, по частоте сопоставимую с ритмом отмирающих нейронов. Эти разрушающие колебания в дальнейшем отрицательно сказались на структуре их ДНК.

Самой почувствовать деструктуризацию менталитета мне захотелось через личный опыт. Для этого пришлось завести полноценную страницу в одной из соцсетей и понаблюдать изнутри за тем, что там происходит. Прекрасные наработки, скажу я вам. Особенно если знаешь, к чему подобная деградация привела в дальнейшем.

Так вот, однажды вечером некий незнакомец написал мне и, как оказалось, не просто так. Он извинился и без долгих предисловий поведал о том, что не хочет жить. Страшно было слышать его надрывный рассказ, но пришлось. У моего случайного собеседника произошло горе, а поговорить не с кем. Он написал первому, кто оказался онлайн. Вот так мы и познакомились. Проговорили, наверное, часа два — хвала моему терпению! Он захотел увидеться, что и случилось через три дня. Отказать было сложно, да и бесчеловечно, на мой взгляд.

Мы встретились на нейтральной территории, посидели в кафе, побродили по парку, немного подружились. Я схожусь с людьми тяжело, но ему это было необходимо, а потому мое сострадание вынудило меня изображать искреннее дружелюбие.

— Зная вас, вы не вспылите сразу, а потому скажу начистоту. — Он слегка покраснел, и хотел было отвести взгляд, но, видимо, заставил себя говорить далее. — Все это, — он обвел глазами парк с гуляющими людьми и вечерними фонарями, — спектакль. Мне было необходимо увидеть именно вас.

Ничего подобного в моей работе не предусмотрено, а потому я не знала, как вести себя в такой ситуации.

— Ого, — сказала я первое, что пришло мне в голову, — вы даже знаете, вспылю я или нет.

— Я подробно изучил вашу биографию и нынешнюю должность. Говорю же — мне нужны именно вы.

— Именно я?

— Мне кое-что известно о вашем будущем, что и объясняет мой выбор.

— Вы провидец?

— Отнюдь, — добродушно рассмеялся он, — я тоже люблю заглянуть в прошлое.

— А вы…

— Я из того же времени, что и вы.

— Что-то я не помню… Вы сотрудник нашего института?

— Я сотрудник другого учреждения. Приумрея Исследований[1].

— Что это за Приумрей? — О подобном институте и его исследованиях я слышала впервые.

— Но вы же знаете наверняка что-нибудь о тайном правительстве и теневом государстве?

— Знаю, что в двадцать первом веке, накануне катастрофы, эта тема обсуждалась, но считалась мистификацией.

Он улыбнулся настолько многозначительно, что слово «мистификация» я отбросила тут же.

— Я гражданин именно такого государства!

Ощущение от фразы было таким, словно мне показали наконец-то Зевса, мечущего в землю молнии.

Дальнейшая наша беседа плавно перешла в его просьбу о помощи и я, конечно же, согласилась. А через месяц на мой адрес пришло письмо с извещением о наследстве от моего нового знакомого, который якобы скоропостижно скончался по причине сердечного приступа. Я не знала, что и думать. То ли он так шифруется, то ли действительно произошло несчастье. Подобные повороты сюжета мы с ним не обсуждали. Но удивило меня другое. Покойный завещал мне немаленькую сумму в одном банке, особняк в какой-то российской глубинке и вот эти самые дневники. Однако все это переходило в мое распоряжение при одном условии. Я получу дневники, если отправлюсь в некую Охру[2] (именно так он назвал свое государство), а все остальное — если найду сына Илария Бурмистрова. Среди бумаг оказалось даже генетическое описание ребенка, обведенное красным карандашом.

Вот такое странное событие, закончившееся для меня сплошными вопросами. Отчего столь значительное наследство попало именно ко мне? Точнее сказать, зачем понадобилось это наследство? Я ведь и так согласилась ему помочь. Конечно же, его просьбу мог выполнить только тот, кто имеет доступ к временным перемещениям. Если честно, в первые минуты я хотела бежать от всего этого, не медля, и не соглашаться ни на какие кондиции. Да и не велик был пыл вступать в это туманное наследство. Однако когда пришло время прочесть первые страницы дневников, все мое существо охватила крепкими щупальцами совершенно необъяснимая магия, и Иларий Бурмистров с его ребенком стали желанной целью всей моей жизни!

Нужно сказать, что самым сложным в начале этого дела оказалось отыскать указанную в условиях Охру. Это практически невозможно. На этот случай мне была оставлена краткая инструкция, в которой четко пояснялось, что необходимо сделать и как вести себя в последующие несколько дней, дабы люди из Охры явились сами. Все это казалось сказкой, если не комедией, но попробовать стоило. По понятным причинам я не стану описывать тот абсурдный обряд, не вяжущийся в моем сознании ни с чем разумным, но чудо произошло. Гости из Охры явились почти незамедлительно. Как пчелы и осы слетаются отовсюду на сладкое, как мухи собираются на падаль, как демоны древних Гримуаров возникают на подавляющие их волю заклинания. Меня даже ни о чем не спросили, а сразу предложили служебный дом в Охре и такую же секретную, как само государство, работу. Ну, это, конечно же, потешило мое самолюбие!

И вот я здесь и медленно продвигаюсь по следам произошедших событий, внимательно вчитываясь в толстые, потертые и потемневшие местами тетради Илария. Через сколько же рук они прошли? Сколько судеб изменили? Как же так случилось, что и меня не миновало их наркотическое воздействие?

Мне незачем цитировать весь дневник, это было бы неприлично долго. Я лишь приведу главные, все обрисовывающие, на мой взгляд, записи. Так как в Охре я недавно, то мне все в диво. И эта таинственная операция, которая, к слову сказать, еще не завершена, поразила мое воображение своим двойным, нет — тройным, как мне показалось, дном. Не знаю, что подтолкнуло меня на детальное копание в происходящем — мой пытливый неспокойный ум или богатое воображение, но остановиться я уже не могу. Ну что же, передавать потомкам, так уж честно и объективно, хотя и… в границах моих скромных пока возможностей. Не могу сказать, что мечтаю жить в удаленном от цивилизации особняке, но энтузиазм охватил меня с такой силой, что все поиски я решила подробно документировать, дабы плотным, в твердой обложке томом вверить записи всем, кому интересна реальная трактовка демонизированных испорченным телефоном времени историй.

Сами дневники Илария состоят из восьми тетрадей. Две тетради записей сугубо личных, две посвящены происходящим событиям, и четыре тетради можно назвать рабочими. А в них, конечно же, не все понятно для меня. К этому дивному собранию сочинений зачем-то прилагался томик рассказов Пушкина с вложенными в него отдельными страницами трудов Илария Афанасьевича. А еще имеется серо-лиловая, старенькая папка, содержащая отпечатанную на машинке рукопись в восемьдесят семь страниц под названием «Мемуары анатомички». Вот уж веселенький довесок ко всем головоломкам! Ни имени, ни пояснений.

Но самое удивительное и волнительное в дневниках — это помещенная в серый льняной чехол, грубо схваченный черной суровой нитью, рукопись самого, упоминаемого выше, господина Загорского. Ключевая фигура, как принято говорить, во всей этой истории. Именно с его появления у камина в доме Илария все завертелось хаотично и стремительно. Ну кому, как не ему, знать, куда он и его команда подевали ребенка? Поразмять бы его биографию помельче, пощупать получше, да не дала мне Охра такой возможности. А ведь архивы ее кажутся бесконечными. Мне же досталась общая, очень скупая и пресная информация. Задача моя, соответственно, усложнилась, но сдаваться не хотелось. Что-то подсказывало, что не прост Гавриил Павлович и уровень его личностной сложности превосходит уровень охринца любой категории — от повара до императора.

Не один месяц прошел, прежде чем все мои усилия и поиски в электронных ныне исторических архивах старого мира завершились одной-единственной страничкой с кратенькими данными о том самом Гаврииле Павловиче Загорском, дата рождения которого полностью совпадала с данными о родственной принадлежности к Иларию Бурмистрову. Ну не может же быть у Илария два прадеда с одинаковым именем и датой рождения? Удивительно, что подобная информация вообще обнаружилась. Ну кто такой Гавриил Загорский? Стоит отдать должное воспитанию людей прошлых веков, благодаря которым упоминания о нем зафиксированы в истории чьей-то заботливой, склонной к документированию рукой. А потому привожу цитату полностью:

«Владелец Уральского каменного рудника и трех золотых приисков, малахитовый князь, в прошлом зять английского банкира, в настоящем — блестящий знаток древнеарамейского и древнего индийского языков, личный историк императора, герой Отечественной войны 1812 года».

Вот оказывается, в чем дело! Герой войны! Личный историк императора! Не он ли сам оставил о себе упоминание? Ан нет… Единственная эта запись содержится в «Истории России и Урала» некого Щеглова. Однако почему нет? Возможно, это псевдоним.

Хотя в данном случае любопытно другое. В семье Бурмистрова никто никогда не упоминал об этих фактах из жизни Загорского. Кажется, что они даже не догадывались о подобных достижениях своего, почти что гениального, предка. Знали лишь, что участник войны, а еще из рукописи можно было понять, что принадлежал Гаврила Павлович к некому совершенно неясному в своей цели и деятельности обществу. Не к тому ли самому, о котором он поведал Иларию при первой встрече? Многовато странностей… И совсем ничего о рудниках, об английском банкире и близости к императору! Вспомните, что он сказал Иларию.

«Заместитель главного архивариуса Санкт-Петербургской научной библиотеки при Эрмитаже». Как же так? Отчего бы не блеснуть перед потомком пышным списком всех своих достижений? Да и существовала ли вообще при Эрмитаже названная им должность?

Но это еще не все казусы. Ниже текста в два абзаца имеется портрет Гаврилы. Весьма реалистичный. Указано, что это масло, но вот Загорский на нем слегка упитан и без очков, а еще аристократично — белокож, несмотря на что Иларий указал, что он худощав и смугл, а потом взял и узнал его по имеющимся в семье портретам. Вот те раз… Интересно было бы взглянуть на них и сравнить с тем, что давненько хранится в архивах и считается официальным и единственным портретным описанием внешности Гавриила Павловича Загорского.

Что-то не совпадает в этой личности, но не будем торопиться с выводами. Портреты той эпохи не всегда правдивы, да и Загорский мог измениться со временем. Ни одной его прижизненной или же охринской фотографии мне обнаружить не удалось. Так же как и его личное дело или хотя бы служебную карточку, электронный вариант удостоверения на худой конец… Все отсутствует. А ведь он пришел спасти того самого не родившегося пока ребенка, которого теперь необходимо отыскать и мне.

В связи с ребенком сразу же осмелюсь предположить, что описанные в дневниках рассказы об установке, способной изменить мир, об изобретении Илария на основании незавершенной работы самого Гавриила Павловича и о многом подобном, могут оказаться чистейшим вымыслом. Ну так, на всякий случай, чтобы понадёжнее заинтриговать тайно помешанного на науке молодого еще романтика.

Но это лишь предположения и мы отвлеклись. Почитаем — ка лучше дневник. Ибо ночной поезд уносит меня туда, где должна я быть в конце своего повествования. Таковы условия для моей награды.

Глава 2.

Дневники Илария Бурмистрова, тетрадь 2

«Нас каким-то чудом перебросили в 1922 год», — вспоминает в одной из своих тетрадей Иларий Бурмистров. — «Не описывать подобную фантастику я не могу. Слишком все неправдоподобно и страшно. Ощущения при переходе показались легкими — в основном касались области головы и немного сердца. Во рту появился горьковато-соленый привкус, а воздух визуально казался чище. Но это лишь в первые минуты. Во все произошедшее я поверить не мог. Мне все время хотелось, чтобы это оказалось сном, и более всего я опасался, что схожу с ума, если бы не изменившийся до безликости мир.

Невероятная смесь разрухи и салонного лоска окружала меня со всех сторон. Грязь, машины, солдаты, другие газеты, другая страна. От отчаянья и невысказанной обиды теснило грудь. Гаврила Загорский увел нас с женой из нашей спокойной и налаженной жизни в темную подворотню. Это и оказалось воротами в другое время. Мы находились по-прежнему в Москве, но нынешние пейзажи и лица меня поразили. Супруга жалась ко мне, как ребенок, трясясь от страха и не понимая, как она здесь очутилась. А как иначе? Если я более-менее осознавал происходящее, то ей ведь ничего не объяснили. Несколько минут назад она находилась у себя в доме, за окном была ночь, и шумел ноябрьский холодный дождь и вдруг поток света, улица, непривычно одетые люди, пугающие автобусы.

Нас привели в полупустой дом с сильно затоптанным паркетом и пыльными стопками стоящих повсюду, на полу и мебели, книг. Я знал этот дом. Это особняк князя Щербатова. И когда-то я имел честь бывать у князя в гостях в качестве ценителя редких книг, которыми всегда был с упоением увлечен. Сергей Александрович Щербатов планировал обустроить в этих комнатах музей, и прежде здесь все выглядело иначе. Неужто это и в самом деле будущее? В таком случае я отказываюсь его принимать.

В квартире пахло гарью. В одной из комнат, у окна, приложив что-то к уху, сам с собой очень громко говорил полный мужчина в очках. Он вел себя так эмоционально, что я подумал ненароком о его помутившемся разуме. И тут же вспомнил о себе. Уж не то же самое происходит со мной? Сон ли это или сумасшествие?

— Шестого мы все там, у вас! Как всегда! Дата неизменна! — Громко крикнул мужчина кому-то невидимому. Но я никак не мог понять — если в той комнате с ним кто-то есть, то почему не слышен его голос? — Нет! Ну разумеется! Дом на Советской! И я так думаю. Мудрите много. Пора забирать товарища Антона! — Мужчина мягко рассмеялся. — А то он уже в таком мороке. — Дальше последовала длительная пауза, во время которой я, как завороженный, пытался понять, с кем он там все же беседует? Может с нами? — Да вырывайте вы его оттуда! — снова прокричал толстяк после нескольких секунд молчания. — И делу конец! — Я поймал на себе два взгляда: взволнованный принадлежал жене, а внимательный Гавриле. Мне захотелось спросить его, не с нами ли говорит этот человек, но последнему, видно, снова стало плохо, и он принялся кричать, как не кричал до этого, заставив беспокоиться о его психике. — А что еще менять?! Нас так однажды прикроют! А Бурмистров, между прочим, сейчас в соседней комнате! — При упоминании своего имени я, конечно же, вздрогнул и изумленно посмотрел на Загорского. Тот жестом попросил меня сохранять полное спокойствие. — Но сколько можно менять?! — продолжил свое кликушество незнакомец. — Мы их так всех скоро потеряем! Вы недооцениваете Управляющиех. Забирайте Антона в поместье! Это мое последнее слово!

Загорский видел, кажется, моё замешательство и периодически повторял, что все нормально. Особенно убедительны при этом были его глаза. Но лучше бы он успокаивал мою супругу. Ей, бедняжке, все это ни к чему. Но никому, ровным счетом никому, не было до нее дела. И это меня неприятно настораживало.

— Он говорит о тебе? — пребывая в таком же недоумении, не удержалась от вопроса Елена. — Или мне послышалось?

Я хотел успокоить ее, но тут из дальнего угла залы донесся другой голос, женский.

— Ну, наконец-то! Мертвые раньше восстанут, чем вы отправитесь в свой путь! — Я вздрогнул и вгляделся. Как же мы сразу ее не заметили? Среди старинного и темного интерьера стала различима фигура женщины в черном плаще. — Вам дан шанс преодолеть смерть и повидать любого из некогда живущих. Но если станете медлить, то гибель неминуема. Я ожидаю вас уже второй час! Несовпадение частот нам ни к чему!

В большой зале с плотно закрытыми лиловым бархатом окнами она показалась нам вначале всего лишь тенью. Капюшон плаща скрывал половину ее лица. Женщина внимательно рассматривала стоящий прямо на полу портрет Петра Великого в полный рост и, неожиданно произнеся свою загадочную речь, продолжала не реагировать на вошедших.

Гаврила тут же представил ее нам как мадам Магду, не вызвав, однако, в ней никакого движения. Честно признаться — она совсем мне не понравилась.

— Зачем это? — дрожащим голосом вопрошала моя жена, крепко вцепившись мне в руку. — Бога ради, Иларий, что происходит? И что значат эти ужасные слова?! — почти истерично крикнула она равнодушной черной даме. — Мы умрем?!

На этот раз ее уныние и истерика вызвали во мне раздражение. Ведь я также не понимал ничего из происходящего и лишь старательно, ради собственного убеждения, прокручивал в голове предостережения Загорского о нашем плачевном положении и опасности для будущего ребенка. Как будто это и впрямь могло меня в чем-то убедить. Сейчас меня так же все пугало и загоняло в самый темный и безопасный угол разума, дабы избежать потрясения от нежелательных выводов и фактов. И признаюсь, что вот здесь, в Щербатовском доме, я словно протрезвел, а глупость происходящего стала для меня очевидной. Что я наделал?! На что я дал согласие?! Где мы теперь и кто все эти люди?! Быть может, это результат гипноза и мы больше не хозяева своей воли?

Эмоции почти клокотали в моей груди, но я лишь успокаивающе сжал пальцы супруги. И тут Загорский закашлял. Женщина наконец-то обернулась. Ее и без того сокрытое лицо оказалось спрятано за черной вуалью. И выглядело это угрожающе. Елена прижалась ко мне всем своим существом, в ответ же я сжал ее руку еще крепче.

— Не беспокойся, дорогая, — нарочито громко произнес я, решившись подтолкнуть наконец-то Загорского на объяснения для моей супруги. — Мы не умрем. Нам обещали даровать сказочное спасение. К тому же мы сможем побывать еще и в прошлом. И возможно узрим то, о чем читали только в книгах. Не так ли, Гаврила Павлович?

— Ну, конечно же, — с улыбкой согласился Загорский, но вместо утешения Елена, кажется, получила очередное потрясение.

Ее реакция оказалась непредсказуемой. Она вскрикнула: «Нет!» — и резко освободившись от моих цепких пальцев, прикрыла уши руками, словно не желая больше слышать ничего подобного.

— Да что же вы такое говорите?! — преодолевая нахлынувшую панику, истерично закричала она. — Зачем вся эта ложь?! Неужели ты поверил в это, Иларий?! Что они сделали с тобой?! Куда нас ведут?! Спроси у них, куда?! Спроси! Пусть они скажут это мне!

Ответ получить она не успела, так как из соседней комнаты, сопровождаемый шарканьем собственных шагов, вышел тот, кто так долго и ненормально говорил там сам с собой. В длинном объемном пальто, с кустистыми черными бровями, хмурый и нервный.

— Исчезаем! — взволнованно бросил он, не представившись и почти не глядя ни на меня, ни на Елену. — Они близко. Задержались, Гаврила! Почему так долго?

— Простите, но это только моя вина! — сам не понимая, зачем, ответил я вместо Гаврилы, удивившись своей фальшивой любезности.

Случайно я заметил, что Загорский взволнован не меньше нас и сильно взвинчен, неудачно пытаясь это скрыть. Что лишний раз убедило меня в реальности надвигающейся опасности, и вот тогда я решился смириться. Однако если, попав сюда, я сумел поверить в то, что это иное время, то разлуку с женой я не принимал и намеревался отстаивать наше исключительно совместное спасение. Теперь же, узрев всю эту панику, я понял, что лучше им не перечить. Здесь происходило нечто, несомненно, тревожное и люди эти были обеспокоены не на шутку. Так мог ли я продолжать сомневаться? Не знаю… В вероятность происходящего я верил слабо, и лишь содержание рукописи вселяло в меня надежду.

Извинения мои толстяк проигнорировал, как и Магда, которой Загорский указал в сторону смежной комнаты, запертой лаковыми двустворчатыми дверями.

— Пора, так пора! Вам туда, мадам! — нервно распорядился он и как-то отрешенно скользнул по мне взглядом. — Нам же, к сожалению, на поезд! Тоннель для нас сейчас опасен. Не сегодня.

Магда подошла к бледной, совершенно растерянной и взволнованной моей супруге и протянула ей руку в черной перчатке.

— Идемте, Елена! Нам с вами по пути! — голос женщины казался неестественным, холодным и отталкивающим, хотя и молодым.

Но Елена снова вцепилась в меня, как дитя и в глазах ее я увидел слезы.

— Почему врозь?! Я без мужа никуда не пойду!

— Ну что вы, не бойтесь так! — попытался успокоить ее толстяк. — Врозь мы идем в целях безопасности. Через несколько дней вы обязательно воссоединитесь.

Полными ужаса глазами Елена смотрела то на меня, то на Загорского.

— Да, дорогая, все так! — бодро заверил я супругу. — Придется немного пострадать. Но это с пользой для нас. Будь терпелива и думай о хорошем. Иди же.

В дополнение моего убеждения Гаврила добавил, что все объяснения Елена обязательно получит от мадам Магды. Теперь же времени мало, и нас необходимо разделить не медля. Эти его слова окончательно парализовали Елену. Она никак не хотела отпускать мою руку, и я, в свою очередь, видя нарастающую нервозность наших новых друзей, дал ей слово, что мы действительно скоро встретимся и все пугающие перемены — результат небольшого политического переворота. Друзья вызвались нам помочь, спрятав на время у себя. Она, казалось, поверила наконец-то моей импровизированной лжи и, утирая платком покрасневшие, полные слез глаза, послушно последовала за Магдой, дав незначительное облегчение моей душе.

За таинственной двустворчатой дверью они скрылись по очереди. Сначала мадам, затем Елена и последним шел толстяк, имя которого так и осталось не раскрытым.

Боже мой, что я делал в тот момент, что творил, отдавая жену в руки незнакомцев?! Если бы я знал тогда, чем все это обернется и что это все означает, я бы не пошел за ними. Потому что… Но это правда, о которой я догадываюсь лишь теперь — спустя пять с небольшим лет.

Я надеялся до последнего момента, что эти двое — Загорский и мадам в черном, объяснят нам все или хотя бы повторят при Елене то, что Гаврила успел рассказать мне в кабинете. Смешно думать о нем как о прадеде хотя бы потому, что выглядел он как мой ровесник. Но я робел пред его знанием и полным тайны посвящением. Ведь каким-то образом он пересек границы времени и отчего-то все еще жив и молод. Такой логике я следовал, пока кто-то невидимый не шепнул в моей голове, что все это может быть блефом. И с чего я взял, что он тот, кем назвался?

Далее со мной произошло мощное отрезвляющее озарение. Мой внутренний спор с самим собой не прекращался теперь ни на секунду. С одной стороны, мы в другом времени и это факт. И Гаврила очень похож на портреты прадеда Загорского. Но с другой стороны, мало ли похожих людей? А если это все же ловушка? Возможно, но тогда кому надо устраивать подобную западню? Что мы из себя представляем? Достойного ответа на последний вопрос у меня не нашлось, хоть я и задавал его себя раз за разом, а потому именно на этом зыбком факте в пользу Загорского я незаметно успокоился.

Когда Елену увели, моему взору предстал тот самый портрет Петра Великого, который изучала мадам в черном. Мне стало любопытно, что же в этом весьма заурядном изображении царя так привлекло внимание мрачной дамы. Быть может она поклонница данного жанра живописи или увлечена личностью самого императора? Портрет как портрет… В полный рост. Высокий статный мужчина совершенно по — царски замер на фоне мятежного закатного неба, повернувшись к зрителю в три четверти. Убранные назад длинные волосы, затейливые усы, пронзительный взгляд, голубой кафтан, кружевные воланы на груди, ботфорты. Петр как Петр. Справа от фигуры золотая надпись: «Петр Великий», а рядом в скобках то, что действительно удивило: «Ярослав Африка».

Внимание мое от столь притягательной надписи с трудом оторвал Загорский, крикнув в самое ухо, что нам пора на поезд, потому что он уже слышит в своем сознании их смертоносное приближение. Но я, кажется, не воспринял смысл сказанного им, так как пока мы убегали прочь из Щербатовского дома, золотые витиеватые буквы не оставляли мое сознание не на миг. Я не утерпел и задал Загорскому очередной, возможно неуместный, вопрос.

— Что это за странная надпись на портрете Петра? Кто такой Ярослав Африка? Это, быть может, псевдоним императора?

— Отнюдь, — вполне спокойно ответил мне Загорский. — Это его настоящее имя.

Я чуть было не поперхнулся воздухом, да еще при таком беге по лестнице… Ответ его привел меня в недоумение, и я, конечно же, попросил объяснений. Мы вышли из дома и поймали извозчика. Слава богу, что этот вид транспорта еще не вышел окончательно из моды. Хотя в случае подобной спешки автомобиль нам подошел бы больше.

— Итак, портрет… — неожиданно сам продолжил тему Гаврила, когда мы разместились в двуколке. — Человек на портрете — это охринец Ярослав Африка. Точнее, двойник.

Я, несомненно, изумился столь поразительному сходству, на что Загорский стал весьма насмешлив и добавил, что откуда же я могу знать — похожи они или нет, если никогда не видел самого Петра.

— Ну как же? — удивился я. — Портреты, скульптурные изображения. Нам всем они известны.

— Ты удачно одурачен! — услышал я, отказываясь верить в то, что он сказал далее. — На всех известных изображениях Ярослав Африка.

— Это глупо и не остроумно! — выругался я. — Эта шутка — полная безвкусица и гадость!

— Ну-ну, не хмурься. Я действительно пошутил. Двойники имелись. Они необходимы всем правителям. Потому что большинство их являются потомками старых человеческих семей и за их биологическим каркасом в мире давно охота идет. Петр один из них. И скажу тебе — бывали времена, когда Ярослав заменял его по несколько месяцев. История полна и таких правителей, которых пришлось заменить безвозвратно. Но не думай, что это бесконечно и повсеместно. Скажем так — нередкое явление. А этот портрет не Романова Петра Алексеевича, а его двойника. Надпись легко замазать и все — перед нами царь… Но зачем? Это историческая правда. Только вот в обычных музеях и даже частных коллекциях такую правду лучше не видеть.

Дальнейшим рассказом Загорский продолжил разрушать мои представления о мире, отметив, что присутствие потомков древних семей в отдельных случаях способно губительно влиять на геотов[3]. Пара часов нахождения их в одной комнате способна вызвать у последних необратимую реакцию разрушения организма. Такие случаи отмечались.

— Не-об-ра-ти-му-ю! — со значением повторил Загорский и меня снова радостно озарило.

Я сказал ему, что весь наш род того же разлива и мы, наверное, так же воздействуем на самочувствие этих самых геотов, кто бы они ни были. Но он лишь плотно сжал губы и скупо пояснил, что наша кровь, к сожалению, сильно испорчена, так как в нынешнюю цивилизацию мы вошли не правителями.

Просить его рассказа о том, кто такие геоты, я в тот момент не решился, но и понять теперь не мог, что им надо от меня и моей супруги, когда в мире полно истинных потомков.

Загорский пояснил, что ответ на мой вопрос отчасти кроется в загвоздке с портретом, вернее с этим трюком, а я просто не вижу очевидного, да мне еще и рано что-либо видеть. Но на этом тема для меня закрыта. Ну что же — нет, так нет. Больше вопросов я не задавал. Тем более что мы приближались к вокзалу и сердце мое взволнованно колотилось.

Глава 3.

Дневники Илария Бурмистрова, тетрадь 2

«Поезд до Петрограда шёл полупустым, хотя из-за разнообразных голосов рассаживающейся публики впечатление складывалось обратное. В богатом, почти императорском купе, на столике, в модном, с позолотой стакане стояли живые свежие васильки. Я подумал, что здесь, вероятно, обходительные и приветливые кондукторы, но от внимания моего не ускользнула тень тревоги на лице Гаврилы, когда и он увидел этот живописный букетик. Заметив мой взгляд, он тут же переключился на происходящее за окном, а после и вовсе задернул шторки. На стол Загорский небрежно бросил свой синематографический предмет, экран которого тут же вспыхнул голубым светом.

Я рискнул взять его в руки и внимательно изучить. Меня привлекало это техническое и хитрое приспособление из будущего.

— И куда же мы направляемся теперь? — решился я спросить, тут же получив ответ, что мы едем к месту моего нового проживания, где все уже давно готово.

Потом я посетовал на неприятное и неотвязное ощущение местности и окружающего. Мне все время казалось, что я в другой стране.

— Это нормально, — подбодрил меня Гаврила. — К тому же прошло всего пятнадцать лет. Я бывал в гораздо более отдаленных временных радиусах. И первые ощущения вызывали у меня шок. Чувство это сравнимо с глубоким погружением под воду. Абсолютный дискомфорт, оставивший дурной след в дебрях моей психики. А потому перемещения во времени я не люблю. Поверь мне — предвкушение временных путешествий гораздо приятнее самого процесса. Напутешествуешься — поймешь. Но ты будешь поражен.

— А я должен буду побывать еще где-то?

Загорский ответил, что это суждено мне неизбежно. Тогда я нарушил свое обещание и попросил его поговорить о Елене, на что получил резкий отказ и гневный взгляд. Мне показалось, он считает меня мягкотелым, а этого мне не хотелось. И он снова предупредил, что никогда больше я не должен по своей инициативе поднимать эту тему. В ответ я необдуманно решил возмутиться, на что Загорский зевнул и гневно стукнул по столу ладонью.

— Я сейчас уйду, а ты останешься! — неожиданно грозно заявил он, сильно меня удивив. — И можешь говорить о супруге и не родившемся ребенке сколько угодно! С кем угодно! Можешь даже ринуться на ее поиски! А я просто умою руки и спокойно отправлюсь восвояси. Так как меня ждут действительно важные дела, которые пришлось отложить ради вашего спасения! Ты готов?

Да, я, конечно же, хотел вернуться! Я хотел найти Елену, и чтобы все стало как прежде. Я снова, в который раз уже, сильно пожалел, что согласился на эту непонятную мне до конца авантюру. Радуясь хоть мизерной возможности все вернуть, я пробубнил о том, что самостоятельно вернуться в свой год не могу и где теперь Елена — не знаю. Скверное выражение лица Загорского после этих размытых и малодушных реплик заставило меня устыдиться происходящего, но и тогда желание все повернуть вспять взяло верх.

Желваки на скулах Гаврилы туго задвигались.

— А то пошел бы ее искать?! — сдерживая гнев, поинтересовался он и нервно забарабанил пальцами по столу.

Я сказал, что да, пошел бы и Гаврила сурово сдвинул брови, не понимая вероятно, зачем тогда вообще я дал согласие на все происходящее теперь.

— Сам не знаю… — пролепетал я. — Наверное, ты владеешь силой внушения. Мне кажется, что вы все ей владеете.

— Я могу тебя вернуть, если хочешь, — видимо окончательно на меня разозлившись, предложил он и уставился в свой экран. Неожиданно оттуда донесся женский голос, который порекомендовал пока не выходить на связь, но Гаврила грубо перебил женщину.

— Иларий отказывается от дальнейших действий! — сурово отрапортовался он стеклу, не глядя мне в лицо.

— Да, возможно ли все вернуть?! — громко и совершенно глупо крикнул я. — В мою жизнь грубо вмешались и что бы там не было, но считайте, что я иду на попятную!

В ответ последовала длительная пауза.

— Вернуть все обратно? — попросил разрешения Загорский.

И голос ответил. Устало и печально.

— Ну что же… Вернуть — так вернуть. Но рукопись заберите. Она нам понадобится.

Я был так счастлив в эти минуты. Так, словно с меня сняли тяжкий непомерный груз. Я благодарил, извинялся, оправдывая себя тем, что не подумал хорошо, что растерялся. Мне не терпелось поскорее оставить этот тяжелый для моего сердца поезд, все происходящее сейчас и вернуться в свой тихий желанный 1907 год.

— Ах, Иларий, Иларий, — укоризненно качая головой, упрекнул меня Загорский. — Ты не ведаешь, что творишь… Но, будь по-твоему.

И как только он это сказал, радость моя закончилась, так как в купе стало происходить что-то фантастическое. Все предметы вокруг отчего-то поднялись в воздух и медленно поплыли по кругу в объединяющем их завихрении. Я не успел сообразить, в чем тут дело и в спешке ухватился за взлетающую чашку с чаем. Моя реакция показалась забавной, но происходящего я не понимал, а потому испуганно вскрикнул.

— Поздно! — не то торжественно, не то предупреждающе прокричал мне в лицо Загорский и взгляд его показался мне на тот момент взглядом сумасшедшего. Мне не на шутку стало страшно. Однако же ему, как мне ясно виделось, было страшно не меньше, но он рад, наверное, что летающие вокруг предметы могут помешать моему нежелательному уходу. — Они уже здесь!

Эти его слова прояснили передо мной странность происходящего и, догадываясь, о ком он говорит, я все же решился уточнить.

— Кто?! — последовал мой совершенно риторический вопрос.

— Геоты! Я ведь говорил тебе, что они выследили тебя и ты в опасности!

Ну, наконец-то мне назвали тех, кому так приспичило на меня охотиться — геоты! Самое время спросить, кто же они такие. Однако очень странно, что появились геоты именно тогда, когда я намеревался уйти, а потому я снова подумал о хорошо сколоченном блефе.

— Ну нет! — крикнул я, решив, что сдаваться нельзя. — Я больше не куплюсь на эти уловки! Летающей мелочью меня не напугать!

— Окстись, Бурмистров! — грубо одернул меня Загорский, как провинившегося школьника и достал из внутреннего кармана пиджака два небольших, похожих на карандаши предмета с тонким стеклянным корпусом и темно-синей жидкостью внутри. Повернув верхнюю часть одного из них, он ловко выдвинул короткую, едва различимую иглу и я понял, что передо мной разновидность медицинского шприца. Качнувшись от толчка тронувшегося, наконец, поезда, готовый нанести неведомый укол, Загорский сделал ко мне шаг, но я быстро ухватил его за запястья и оттолкнул.

Кажется, я прокричал, что не позволю обращаться со мной подобным образом, на что Гаврила выдал обрывистую и взволнованную речь о целях безопасности. Воронка из вертящихся предметов быстро набирала обороты, превратившись теперь в сплошную круговерть, и брошенная мной чашка взлетела-таки вверх, а выплеснувшийся из нее чай потерялся в расширившемся и завывающем вихре.

Дальше произошло нечто совершенно невероятное. Потолок купе стало засасывать в воронку так, словно он жидкий. По мере разрастания завихрения нарастал и мой страх. И тогда я отбросил все сомнения и ринулся к выходу. Но за дверью спасения не оказалось. Там царила серебристая пустота — страшная, бесконечная… Я каждой клеткой кожи ощутил вдруг падение в эту бездну. И я благодарен счастливой случайности, что не шагнул туда сразу, но пока созерцал ее бескрайний, кричащий смертью в моем сознании блеск, Загорский успел рвануть меня обратно.

— Слушай, Иларий! — сбивчиво и взахлеб заговорил он и я наконец понял, как ему страшно. — Мы не успели! Сейчас начнется такое, что лучше бы тебе не видеть! А еще лучше не родиться вовсе! Ни мне, ни тебе! Это геоты! Не переодетые, не очеловеченные, не сотрудничающие с нами изо дня в день, это настоящие геоты!! Подлинные! — Загорский воткнул иглу шприца себе в плечо, прямо через пиджак и быстро ввел содержимое. Затем отбросил использованный и выкрутил иглу все еще зажатого в руке второго шприца. — Это, чтобы заблокировать и защитить разум от их воздействия! Иначе ты умрешь от того, что увидишь! Слышишь меня?! Доверься мне! Ты для меня важнее меня самого! В противном случае меня бы здесь не было!

В горле у меня пересохло, от ужаса я не чувствовал и не осознавал свое тело и с трудом сообразив, о чем кричит мне этот человек, наконец решился и подставил руку под укол.

Ткнув меня иглой в плечо, Загорский снова упал, поднялся и схватился за ушибленную о край стола голову. Я увидел на его руке кровь и с ужасом поднял глаза на превратившуюся во вращающийся под потолком шар воронку. Она, как мне показалась, гудела жутким женским голосом, но в следующую же секунду гул прекратился, и шар моментально распался на собранные в нем вещи. Они падали куда попало, и я прикрыл руками голову. Когда же поймал на себе полный ужаса и рокового красноречия взгляд Гаврилы, страх обездвижил мое тело. Стало так тихо… Неужто все закончилось? Я попытался подняться, чтобы снова выглянуть за дверь, но не смог.

— Я не советую, — совершенно механическим голосом предупредил меня Загорский.

— Нет? — одними губами спросил я и Гаврила отрицательно покачал головой.

Я не слышал ничего. Тишина за дверью висела мертвая.

— Сиди смирно! — не смея пошевелиться, снова предупредил Гаврила, и я прислушался к этой мертвой тишине. Она словно переливалась из одной части моего мозга в другую, она убивала всякую мысль о жизни, она звенела… Да, именно так принято называть абсолютную тишину. Она звенела моими нервами, моими фибрами. Я подумал, что это обратная сторона всего — и жизни, и смерти. Страх навалился черным, непосильным для моей души грузом и принялся стремительно расти. Загорский не сводил с меня глаз, паника накрывала с головой. Пытку страхом переживал сейчас и он. Я понимал это по его плотно сжатым губам.

На мгновение мне показалось, что у двери кто-то стоит. Я хотел было повернуть голову, но Загорский опередил мое желание.

— Не смотри, — едва слышно предупредил он. — Они здесь. Умоляю тебя — не смотри…

Смотреть? Нет! Ни за что! Я закрыл лицо руками и отвернулся к стене, вспомнив детское желание спрятаться с головой под одеяло. Но даже закрыв глаза, я каким-то внутренним зрением ощущал, что кто-то стоит рядом и вот-вот коснется меня, схватит за руку, скажет что-то страшное… Кто-то, не вмещающийся в моем сознании, способный сломать мою психику, а быть может и лишить жизни — единственного дара, данного каждому живущему. Дара тепла, любви, надежды… Я теперь вдруг понял, что значит отнять жизнь у кого бы то ни было… Это лишить его единственного света в этой ледяной бесконечной бездне НИЧЕГО.

Переваривая рой навязчивых мыслей и ощущений, я пролежал так несколько минут к ряду и лишь когда услышал размеренный успокаивающий стук колес поезда и осознал вдруг, что, несмотря ни на что, он все же движется, лишь тогда страх стал понемногу отпускать меня из корявых своих объятий. До слуха моего, как нечто невероятное, донесся обычный шелест газеты, и мой внутренний голос стал смелее, шепнув изнутри: «Посмотри. Ну посмотри же». Не чувствуя больше не единого намека на прежний страх, я открыл глаза. Напротив сидел совершенно незнакомый мне, красивый брюнет с ярко — голубыми глазами и мирно читал газету, изредка на меня поглядывая.

— Уснули? — тут же спросил он, как только наши взгляды пересеклись. — Да вы лежите, лежите. Верно, устали. Дело уже все равно к вечеру. На месте будем только утром.

Ровным счетом ничего не понимая, я произнес первое, что пришло мне в голову.

— Вы кто?

На что мужчина удивленно приподнял бровь, а я подумал, что, быть может, и в самом деле уснул? Но куда же подевался Загорский? И почему я не помню этого человека? А если это и есть то самое воздействие на сознание, о котором предупреждал Гаврила?

Но то, что я услышал, загнало меня в тупик собственной памяти.

— Что с вами, Иларий? Вы, я смотрю, крепко заснули.

— Наверное, — держа себя в руках, ответил я. — Не могу вспомнить ничего… Такое бывает…

— Соглашусь, бывает. — Мужчина отложил газету в сторону, и мне в лицо, как от лампы, хлынул свет его белоснежного костюма с ярко-оранжевой бабочкой и оранжевым платком в кармане.

Этот щёголь вызвал во мне взрыв антипатии и заставил насторожиться. Я отказывался верить в провал памяти и крепкий сон. Я извинился и расспросил брюнета о ехавшем со мной мужчине — худощавом, в очках и темно-сером пиджаке. Но брюнет удивил меня снова, напомнив, что мы с ним вместе сели в Москве и никого другого рядом со мной он не припоминает.

— Вы сказали, что у вас жена в положении, и вы везете ей подарки, — уверенно добавил он, странно поводя своими большими красивыми глазами.

Я почувствовал себя совершенно потеряно, а потому, решив обследовать соседние купе, взял саквояж, вызвав этим недоверчивый взгляд брюнета.

Что только не передумал я в это время. И что это гипноз, и что обычный сон. Но если все это сон, то каким образом я очутился в поезде?

Я заглянул в купе рядом. Там расположились две полные дамы. Весьма похожие. по-видимому, сестры. В следующем купе я обнаружил пару молодоженов, в третьем ехали военные. Ни на одной полке этого вагона Загорского я так и не нашел. Но у меня оставалась надежда. Ведь есть и другие вагоны. Однако стоит ли искать его, не понимая до конца, что происходит — сон или явь?

Я спешно вошел в уборную, запер дверь и открыл свой саквояж. Конверт с паспортом лежал на месте. Дрожащими руками я достал свой новый документ и открыл его. «Петр Алексеевич Розов» — значилось под фотографией и дыхание у меня перехватило. В таком случае я не мог понять, почему этот фанфарон на соседнем месте назвал меня Иларием? Кто он, во имя всего святого?!

Я направился обратно и, немного помявшись под дверью, решил, что самое лучшее, что можно предпринять в этой ситуации — это вернуться на свое место, закрыть глаза и, может быть, произойдет чудо… А если я в своем времени? Если мои мольбы услышали и вернули меня обратно? Но тогда я должен ехать в Москву, а не в Петроград. Сердце мое радостно забилось в надежде на подобный поворот, и я смело вернулся в купе.

Брюнет увлеченно смотрел в окно и помешивал в чашечке кофе. Сложенная газета лежала на краю стола. И тут только я вспомнил про васильки — они пропали. Но это понятно… После той воронки все разбросало, не пойми куда. Однако остальные принадлежности и мелочи купейного интерьера располагались четко на своих местах, словно здесь и не бушевал вихрь полчаса назад.

Брюнет посмотрел на меня так, будто знал очень давно и снова уставился в окно. Там, в пунцовых лучах стелющегося по самой земле солнечного света, огнем горела широкая река. Зрелище потрясающее — глаз не отвести.

Пользуясь моментом, я бросил взгляд на дату газеты. Двадцать седьмого ноября 1922 года. Мне оставалось надеяться на чудо. Но лишь только я присел поближе к окошку, лишь только собрался закрыть глаза, как в купе постучали. Заглянула девушка со стриженными выше плеч волосами, улыбчивая, в лиловом платье.

— Простите, — обратилась она ко мне, — можно вас на минутку.

— Конечно, — ответил я, приготовившись внимательно ее слушать, но девушка поманила меня рукой. Я тут же пошел за ней, вызвав этим заметное раздражение в моем новом попутчике.

Мы проследовали в ее купе, и она назвалась Дуней. Купе оказалось большое специальное. Ехали они всей семьей. Молодые еще супруги с дочкой лет трёх, двое подростков — девушка и юноша, а ещё упитанный, очень подвижный мальчик. Все они оказались сестрой и братьями молодожена. Девушка же, пригласившая меня, помогала паре с ребенком и, кажется мне, находилась с ними давно, так как почиталась как член семьи.

Стоило нам войти, как лица их просияли трудно скрываемой радостью, причина которой мне не ясна. Но что самое поразительное — они знали меня и мое новое имя. В силу заполонившей мысли тревоги рушить подобную иллюзию я не стал, решив, что вернее будет просто наблюдать и впитывать полученную информацию. Возможно, она окажется полезной.

Хотя, стоит признать — семейство выглядело странно. Но геотами — врагами, о которых упоминал Загорский, назвать их я не мог никак. Однако… много ли я знаю геотов? Ровным счетом ни одного… Они сразу назвали меня Петром и рассказали свою печальную историю о том, что дом их сгорел и жить им теперь негде. Отец пропал, двое младшеньких — брат и сестра, а так же мать, умерли от неизвестной болезни, а тетя Настя все еще тяжело больна. Они вели свое повествование так, словно я должен понимать их и хорошо знать всех, кого они назвали. Перечить им я снова не стал. Они спросили, куда я еду и почему один?

Я сказал, что еду в Петроград, и это очень их удивило: они уверяли меня, что поезд идет в совершенно в другом направлении. Из их поверхностного обрывистого рассказа я понял, что они считают меня своим дальним родственником. Иначе, отчего им спрашивать, как умерла их мать, введя меня этим в полный ступор. Не зная, что ответить, я деликатно поинтересовался о цели их путешествия.

И вот тогда, после моего вопроса, лица их странно изменились, и беспросветная печаль поразила всех, даже трехлетнего ребенка, на которого, вероятно, действовало настроение родителей.

— Нам надо переселиться, — пояснила женщина так, словно сама себе пыталась объяснить, куда направляется. — Мы не хотим, но пришло время. Ты можешь поехать с нами, — добавила она и попыталась улыбнуться. — В противном случае ты умрешь.

И вот тогда я обрадовался, решив, что им тоже известно о неведомой опасности, раз уж они принялись меня предупреждать и тут же спросил их о Загорском — не видели ли они его? На что получил ужасный ответ, что, скорее всего он уже умер. Им казалось, что они от кого-то слышали эту весть.

Страх накатил на меня с новой силой и, рискнув еще раз испытать их осведомленность, я спросил про геотов.

На лицах семейной пары отразилось полное недоумение. И словно для того, чтобы уйти от неудобной темы, Дуня предложила мне пирог собственного приготовления. Ох, и вкусным же он оказался! Если бы не странная начинка, которую я сразу и не углядел. Обугленные детские пальчики показались мне внутри пирога. Сначала я подумал, что у меня что-то со зрением, но присмотревшись, увидел картинку яснее и, поперхнувшись куском, выплюнул все на пол. Тарелку с оставшимся пирогом я швырнул о стену и гневно оглядел это милое лиловое семейство. А я-то все гадал, что за странный копченый привкус? Боже, где твои глаза?!

— И чем это вы меня потчуете?! — беспрестанно отплевываясь, закричал я на невозмутимую малообщительную чету.

Мальчик их, лет семи на вид, бережно собрал разбросанный пирог и пристально на него глядя, принялся плакать.

— Бедный Павлик! — прогнусавил он сквозь слезы. — И здесь тебе покоя нет!

— Не волнуйтесь так! — загородив собой совершенно индифферентную пару, затараторила Дуня. — Мертвых необходимо предавать земле, а у нас нет возможности. Мы все едем и едем. Уже год как едем. Посудите сами. С апреля двадцать седьмого года.

— Как двадцать седьмого?! — забыв на время о пироге, воскликнул я. — Разве же теперь не двадцать второй?!

— Типун тебе на язык, Петр! — гневно закричал на меня мужчина, голос которого я наконец-то услышал, но которого, клянусь, я совершенно не знал. — Опять все заново?! Нет! Нет! Нет! Я не хочу!

В этот момент двери купе шумно раздвинулись, и на пороге нарисовался мой сосед — брюнет в своем ослепительном костюме.

— Это что же вы тут такое творите?! — чуть ли не брызгая слюной, сходу заорал он на семейство.

Не стремясь уже разбираться в их связи, но чувствуя его авторитетность перед ними, я хотел было пожаловаться ему на то, какие пироги они гостям подают, но мне стало до того дурно, что все поплыло перед глазами. И сетовал я только на отравление младенцем, а может и самой ситуацией…

Как бы то ни было, но последнее, что я услышал, это странная фраза брюнета:

— Морозова на вас нет!

Дальше последовал провал, запах акации и нестерпимая жажда. Я хотел пить так, словно три дня прошел под палящим солнцем. Перед глазами моими возникла Елена и подала запотевший графин со студеной водой. Я жадно протянул к нему руки и… открыл глаза.

Меня окружало купе, я лежал на своем месте, поезд мирно и размеренно постукивал колесами. Напротив сидел Загорский и с аппетитом, ложечкой ел яйцо всмятку, закусывая бутербродом с маслом, радостно посыпанным зеленым луком. На столе стояли два больших бокала красного вина, тарелка с куском кремового твердого сыра, помидоры и глубокая миска дымящегося, головокружительно пахнущего супа.

Однако все мое внимание сейчас завоевал стакан с ледяной водой, стоявший у самого моего лица, верно заранее приготовленный, словно Гаврила знал о мучившей меня жажде.

Я поднялся и ошарашенно оглядел купе.

— Пить! — произнес я то, чего требовало все мое существо, совершенно не понимая причины такой нестерпимой жажды, хотя мне так и чудился во рту привкус пирога с ужасной начинкой.

Я схватил стакан и жадно его опрокинул. Загорский глазами указал на стоявший рядом полный графин воды. Запотевший. Точь-в-точь такой, какой подавала мне Елена. Я выпил второй стакан и жажда немного отступила.

— Так это был сон? — волнуясь, обратился я к Загорскому. — Какой же ужас мне приснился! — Я совершенно не мог поверить в возможность подобного сновидения. Все казалось осязаемым и реальным. Лица, голоса, осмысленность бесед и действий, мое волнение, страх, картинки, запахи, вкус… Ну неужто же всего лишь сон? — Ты не поверишь, если узнаешь, что я видел.

— Поверю, — кивнул Загорский, вытирая салфеткой руки. Он взял бокал с вином и сделал несколько глотков. — И советую тебе поесть. Этот суп твой.

Я с любопытством заглянул в тарелку, надеясь, что там нет никаких подозрительных останков, так как пережитое недавно чувство ужаса и отвращения, скорее всего, будет сопровождать меня всю оставшуюся жизнь. Но там оказалась лишь куриная лапша, вызвавшая своим ароматом такой приступ аппетита, что перечить Загорскому я не стал. Он настоял и на вине с сыром, и на свежих яйцах и домашнем масле, обронив при этом фразу о нарушении структуры тканей.

Я посмотрел на Гаврилу с подозрением, и мне нестерпимо захотелось задать ему несколько вопросов.

— Ты колол мне укол? — не сразу, но решился я начать свой допрос, жадно поглощая густую лапшу.

Загорский тоже ответил не сразу.

— Нет, укол я тебе не делал. С чего ты взял?

Уточнять я не стал. Мне казался важным не столько ответ, сколько реакция. А ее я увидел и потому сразу перешел ко второму вопросу.

— А просил ли я вернуть меня обратно? Или это мне приснилось?

Загорский на несколько секунд опустил глаза.

— Да, у нас происходил такой разговор. Но твоего прошлого теперь уже не существует. — Он сделал сильный нажим на слове «теперь» и я кинулся гадать, что бы это значило. — Оно превратилось в пыль, и возврата к нему нет.

— Как же такое возможно?

— Как это возможно, тебя касаться не должно. Это наша задача и наши проблемы. От тебя же требуется лишь довериться нам. Твои родители сами все это запустили и сами установили правила. Кого ты выберешь, тот и будет с тобой дальше.

Ого! Вот это поворот! Я отложил ложку, чувствуя, что жажда снова подступила.

— Правила?! Мои родители?! Вот так откровения! Ну, допустим, я поверю. А если вдруг я сойду с поезда и попытаюсь вернуться домой самостоятельно? — Я неуверенно налил себе воды. — Путь закрыт?

— Отчего же… Тебя никто не неволит. Но предупредить я обязан. Если ты попытаешься вернуться, то лучшее, что случится с тобой, это нескончаемая череда снов, подобных тому, что так напугал тебя.

Я давно уже все для себя решил, но все же пытался понять, что он хочет сказать этой завуалированной, как всегда, фразой. И только теперь, случайно, в рассеянных раздумьях, я заметил, что васильки стоят в другом стакане и воды в нем нет. А ведь она была.

— Загорский, — оробев от озарившей меня догадки, тихо произнес я, — ты забыл налить в цветы воду. — Мы столкнулись, а потом обменялись красноречивыми взглядами и Гаврила осторожно, из графина, подлил василькам воды. — А мне вот все же интересно, кто оставил их здесь? — спросил я о том, что первое взволновало меня в этом купе.

— Это, конечно же, сделала женщина, — с хитроватой и бесконечно загадочной ухмылкой на лице ответил мне Загорский.»

* * *

Возможно, за окнами того поезда горел закат в этот момент или же сияла луна. За окнами моего поезда зажглась первая вечерняя звезда. Я надеюсь, что мои записи найдут своего понимающего читателя, так как очень рискую, пытаясь разобраться в происходящем. Иногда я планирую приводить цитирование его дневника без правок и цензуры, так как считаю все, описанное в нем, любопытным и заслуживающим ювелирного наблюдения.

Однако на этом красивом купейном эпизоде отвлекусь, смея гордо заявить, что в то прошлое отправляли и меня и, насколько мне известно — сейчас, когда я воспроизвожу эти события, дело запутано неразрешимо. А ведь мне довелось повидать Илария лицом к лицу почти в самом начале всего. И поняла я это только в процессе операции, поскольку имя объекта мне не называли. Ну так вот представьте такое совпадение — я прихожу к главному распорядителю новыми кадрами и он в общих чертах рассказывает суть задания, которое, собственно, и привело меня в эти края.

Руководство Охры порекомендовало мне для начала своей деятельности принять участие в этом деле, как новичку. Когда же стало известно, что речь идет о корректировке событий, я немного струхнула, осознав весомость ситуации, но отвертеться не успела, а потому оказалась в этой мясорубке теперь уже официально.

Доверили мне маленькую роль в самом начале всей истории. Вот радости — то было, когда, стараясь справиться с волнением, я вдруг поняла, что передо мной сам Иларий Бурмистров! Это эпизод, который описан выше. Место действия — дом Щербатова. Задача — встреча «султана и женщины №1». Так в оперативных сценариях иногда значились Иларий и Елена Бурмистровы. Почему султан — не скажу точно, но догадаться не сложно. Если уж есть женщина №1, то будут и другие. И понятно и запомнить легко.

Волнение накрыло меня как цунами. Слова моего напарника «А Бурмистров, между прочим, сейчас в соседней комнате!» больно что-то сломали внутри меня. Я чуть не вскрикнула от изумления и, дабы скрыть волнение, принялась нести какую-то чушь про мертвых и смерть, еще больше напугав лихо втянутую, не пойми во что, семейную пару. Мне пришлось импровизировать вопреки строгим указаниям: «от хода событий по возможности не уклоняться». Хорошо, что лицо мое скрывала вуаль (тоже условие руководства, не моя прихоть) и я могла теперь внимательно рассмотреть стоящую передо мной троицу.

Я помнила описание Загорского и Илария, а потому сомнений больше не было — это они! Так значит я в начале этой истории? Надо же — какое совпадение… Я внутри… Страшно и блаженно… Главное — не отступить от цели, не сбиться с пути в толпе манипуляторов и мошенников. Тем более что судьба привела меня именно туда, где я и мечтала оказаться. Но если прежде я всего лишь представляла, что произошло с Еленой Кольцовой, то теперь я сама вершу ее судьбу, сильно рискуя, так как о дальнейшем пути Елены записей нет, и я могу с легкостью оказаться в западне. А если это уже западня? Я не знаю, кто такой Загорский. Признаюсь честно, личность его меня настораживает. Но подтверждаю: смуглый, худой, в очках, белозуб и улыбчив. Да что описывать… Это совершенно не тот человек, что на представленном в труде Щеглова портрете. И кто же из них врет? Бурмистров или Загорский? Ведь Иларий подтвердил сходство Гаврилы с хранящимися в семейном архиве портретами.

Печально, что мне выделили всего несколько минут, в течении которых удалось лишь разглядеть участников истории и постараться запомнить их лица.

Елену мы увели в другую комнату, где сразу же задействовали яйцеобразный модулятор в качестве мобильного портала. Точнее сказать, задействовал Андрей, объяснив мне накануне, что у Охры монополия на использование этого прибора, который срабатывает молниеносно и без неприятных физических ощущений. Модулятора у нас всего два и Управляющие разрешают эксплуатировать приборы в исключительных случаях.

Как только дверь за нами закрылась, Елена схватила Андрея за руку, пробормотав сквозь слезы: «Не губите». Но в следующую секунду прибор сработал. Медлить было опасно. Я видела ее глаза — совершенно детский потерянный взгляд. Я запомнила ее образ, цвет волос, цвет глаз, серо-голубое пальто и такого же цвета шляпа с пером. И пахло от нее немного розой и чем-то еще — ярко, сладковато — горько. Но это не походило на обычные духи — так веяло от всей ее одежды, от пера на шляпе, от рук в бежевых перчатках, от кружевного платка, которым она бесконечно утирала свои нескончаемые слезы. Позже Андрей сказал, что это, кажется, шафран, и это вообще одна из любопытнейших особенностей временных путешествий — запахи эпох.

Но это был конец ее прекрасной эпохи, ибо дальше Елену Кольцову — Мосальскую ожидало пугающее далекое будущее, незнакомые, непонимающие ее люди, объяснение ситуации как она есть, психологическая помощь в принятии происходящего, рождение ребенка, потеря его и переброс в другое время. Опять в другое, хотя все еще понятное для нее. А дальше длительная адаптация под наблюдением сотрудников Охры и конечно же небольшая работа с воспоминаниями. Их, насколько я знаю, не убирают окончательно, их просто прячут подальше, оставляя в качестве резерва.

Из нас двоих, сопровождавших ее до Охры, рассказать правду не уполномочили никого. Но вот тут-то я и запаниковала. Мы выполнили главное — отвлекли Елену и безболезненно развели пару. Ужасное вероломство! Но на этом все.

По инструкции, дальнейшее мое действие после исполнения роли мадам Магды — возвращение в свое время, где меня ожидал сбор некоторых данных, а это на несколько лет позже, но другого шанса у меня ведь могло и не быть, а потому этот план я готова была нарушить.

Передали мы Елену мужчине лет пятидесяти с длинной седеющей бородой и прихрамывающей женщине — смуглой брюнетке с красивым римским профилем, в темно-коричневом твидовом костюме. Прощаясь с нами, Елена рыдала, постоянно на нас оборачиваясь, но все больше обращаясь к Андрею. Возможно потому, что мое лицо укрывала вуаль и роль моя предполагалась холодной и безучастной.

Наши переходы и приспособления очень специфические и не подходят для обычных временных путешествий, какие пришлось испытать мне в своем государстве. Охринские проходы плющили усиленно — они проводили во времени, а потом меняли частоту биоритмов, таким образом, открывая перед нами другое государство — Охру. Настройка живых организмов за пять сотых секунды — это одно из последних изобретений этого государства. Потому — то отыскать его в обычных условиях практически невозможно. Почему практически? Потому что рождаются все же редкие уникумы.

В столовой Исследовательского Центра, куда мы прибыли, после проделанной работы нам полагался бесплатный и хороший обед. Вот где пришлось повертеться и втихаря пробраться на кухню. Лиловый поварской фартук оказал мне хорошую услугу и ноги сами понесли обратно — в Квантандрон[4] под номером 2765, где мы и передали Елену нашим коллегам. Теперь, в этом фартуке, на мне никто не концентрировал внимание! Но что с того? Елену я не нашла. А ведь прошло всего минут десять… Зачем же так скоро? К чему такая спешка?

Андрей связался со мной по ксену[5] и поторопил. Я поведала ему о своем желании остаться здесь, а в ответ он прочел мне лекцию о нарушениях и их последствиях, особенно суровых в отношении новичков. Да уж, рановато мне еще исчезать из поля зрения. Рискую потерять доверие руководства, а с ним и все возможности для поисков мальчика, поэтому единственное, что мне сейчас оставалось — искать ее следы в предполагаемых временах.

Как же так? Быть рядом и ничего не сделать. Выходит, что итог моей работы весьма краток. Мне известно время и частота, куда доставили мать ребенка, но вот куда распределили далее — неведомо. Хоть плач.

Быть может ответ на мой вопрос зашифрован в дневнике Илария или Загорского и я просто не вижу очевидного? А что, если к этим записям нужны ключи и их следует читать повнимательней? Ну что же — вооружаюсь лупой и, затаив дыхание, листаю дальше… Я уже вижу в дали тот дом, к которому должна была прийти. Его огни, освещенную дорогу и заветные ворота.

Глава 4.

Дневники Илария Бурмистрова, тетрадь 2

«В какой год отправили Елену, я даже не предполагаю. Меня же оставили здесь — в 1922 году, поселив далеко за Псковом, в глухой деревне с пессимистичным названием «Кошкино». Время мне выпало тяжелое. Все заботы сводились к поиску нормального пропитания. Хотя, признаюсь, в отличие от остального населения деревни, участь моя была весьма радужной. Мне полагался небольшой заработок за должность библиотекаря в крошечной избе-читальне, где проводил я два раза в неделю вечерние чтения утвержденных большевиками лекций. Темы лекций утверждались мрачные: от проблемы кормодобывания и кооперации до политического воспитания. Иногда я выбирал темы чтений на свой вкус, с удовольствием пересказывая и зачитывая слушающим произведения Пушкина, Гоголя, Салтыкова-Щедрина. Но особой любовью у населения стали пользоваться романы Джека Лондона и приключения Шерлока Холмса, за которые я частенько получал выговор от сельского комитета в лице хромого руководителя Василия Петровича Кузнеца.

Скупой и хитрый партиец виделся мне простым приспособленцем. Стриженая на французский манер черная полоска усов придавала его стареющему лицу неприятную моложавость. Занудный и вездесущий Кузнец умел достать до печенок, дурно пах и любил себя, свою жадность и неряшливость. А я был вынужден подчиняться его распорядкам и терпеть назойливые нравоучения.

Работа помогала мне отвлечься от плохих мыслей и тоске по Елене. Книги уносили в мир чудесный, но нереальный. Читали подолгу, несмотря на плохо отапливаемое помещение и дефицит света. Иногда собирались при одной лучине, но немногочисленная моя публика была так поглощена происходящими в книге событиями, что боялась шелохнуться. Лишь теперь я понимаю, что для них это равносильно появлению кинематографа. Ничего подобного они раньше не слышали. Как все же удивительно устроен человек. У него есть насущная и врожденная потребность в работе воображения и душевных движениях.

Село едва выживало от свалившихся налогов и неурожаев. Но когда с продовольствием стало получше — появились семена и корма для животных, а затем и хорошие лекарства. Люди повеселели, а долгожданные наши беседы стали проходить при свечах и керосиновой лампе. Вскоре нас порадовали и электричеством. Из рациона ушла постоянная ботва и полусырой хлеб. Вместо вечно гнилого кваса крестьяне стали позволять себе кислое молоко и даже компот. Большевики умерили свои аппетиты, урезав бесконечное изъятие продуктов и животных для нужд святой партии. Дышать стало легче! В наш светоч культуры потянулись дети и молодежь. Репертуар книг расширился. Но и моя работа над рукописью Гаврилы Загорского неожиданно продвинулась в удивительном направлении.

Я тосковал по прежним временам, по жене моей и нашим добрым друзьям. По интересным моему уму беседам, хорошей музыке и хорошему чаю. Не так уж много хотел я для счастья. Порой лишь самого главного — видеть супругу. Большее же удовольствие я получал даже не от избы-читальни с моей духовной потребностью созидать и обучать, а от погружения в желтые, истертые почти в прах листки рукописи. Они потрясали разум, жестоко и безвозвратно перечеркивая все добытые собственноручно знания и сроднившиеся с восприятием себя и мира убеждения. Череп трещал от того, что прочел я в едва разборчивой старой писанине, но это меньшее, что постигло меня. Наибольший удар был нанесен иллюзии миросуществования. Причем не только моего, а человеческого вообще. Именно тогда я понял нечто важное: все теории и мировоззрения — религиозные, философские и даже научные — есть парализующий развитие нашего мышления инструмент. Потому что рамки моего восприятия действительности раздвинулись неудержимо. Я знал все и одновременно ничего. Ведь чем больше я понимал, тем больше возникало вопросов. Однако все то, что понимал я прежде, казалось теперь кукольным театром, и возвращаться к нему нужды я не видел.

Осмелюсь предположить, что прадед мой состоял в организации чрезвычайно закрытой. Да и организация ли это? Мне известно лишь, что есть люди, узнавшие об основах всего и буквально руками создающие новое бытие. Есть должности, имена, деятельность. Есть понятия, не воспринятые моим интеллектом, что чертовски досадно. Но то, что я понял, дало мне богатейшую пищу для размышлений и потребовало сторонней информационной и практической поддержки. Мне требовались книги. Однако даже выбраться в Псков в хорошую библиотеку, весьма непросто, не говоря уже о Петрограде.

Те же, кто с какими-то, так и не понятыми мной еще до конца, намерениями, отправили меня сюда, навещали мое бедное жилище четко раз в месяц с одной целью: задать несколько вопросов и повторить уже заученные мной наизусть правила и запреты. Выезжать отсюда мне никуда не разрешалось. Имя жены и свое настоящее имя нигде и никому не называть, фразу «не рождённый сын» не произносить и учиться вести себя как пролетарий, оставив свои дворянские привычки.

И что оставалось мне делать? Ведь список необходимой литературы пополнялся чуть ли не каждый день. Учебники по физике и высшей математике, книги по механике и инженерному делу, труды о космосе, работы Успенского[6] и Бехтерева[7].

Я поверил в то, что прочел в работе Загорского, потому что это единственное, что в моем понимании имело смысл и логично вплеталось в любое явление этого мира. Расшифровать рукопись я считал ребячеством по сравнению с тем, что домыслил в ее содержании и что выстроил в своем воображении. Несчетное количество раз я вчитывался в ее строки, пока не обнаружил тот самый угол зрения, тот волшебный ракурс, с которого открылись мне картины описанного.

Как Загорский и говорил, в его работе делался акцент на мозговой связи между донором биоматериала и его получателями, в данном случае подопытными. У меня, к сожалению, не имелось такой возможности — проверить столь потрясающее открытие на практике. Оставалось додумывать буквально в уме и пользоваться в опытах тем, что мне доступно. А это совсем немного. И я пошел с другого конца этого эксперимента — с его результата, представив, что факт передачи команд на расстоянии давно известен и очевиден. Это давало мне возможность найти причину столь загадочного обмена информацией. Так я предполагал. На практике же все оказалось намного сложнее. Порой я по несколько месяцев не понимал, что делаю и чего жду. А порой я оставлял это все и просто гулял по лесу. Изучал разнообразие местных ягод и грибов, с наслаждением при этом забывая о своих проблемах и, как ни странно, об исследованиях тоже.

Кто бы мог подумать, что я буду любить простоту и находить красоту и умиротворение в самых скромных пейзажах и в самой бедной и убогой жизни. Временами я был откровенно счастлив и совершенно не понимал, зачем человеку куда-то торопиться, пробивать себе дорогу по службе, мечтать о больших деньгах и роскошной жизни. По мне так нет ничего прекраснее и благостнее тихого заката в любое время года, природы в ее естестве и отсутствии всякой суеты.

И вот однажды наслаждение тишиной так увлекло меня, что я далеко забрел, не заметив в отрешенности, как скоро стемнело. Сумерки то оставались не замечены мной, то как-то сразу меня напугали, заставив шарахнуться не по той дороге. Я ни разу не бывал здесь, отчего сильно разволновался, зная по рассказам односельчан, к чему приводят такие неожиданные изменения в лесу. Заканчивается это всегда одинаково. Вернуться из леса в такой ситуации везет не всем.

Я никак не мог вспомнить, как оказался на незнакомой мне тропе, так как ходил всегда одним и тем же проверенным маршрутом. Теперь же я просто стоял среди темнеющих деревьев и, боясь неправильно сориентироваться, долго размышлял и прикидывал, откуда пришел и куда мне двигаться дальше.

Неожиданно меж стволов что-то сверкнуло. Я, было, испугался, но, раздвинув прохладные тяжелые ветви, обнаружил, что почудившийся блеск — это светящиеся окна, ибо взору моему из темноты предстал невиданный и неслыханный здесь ранее дом. Широкая проторенная тропа вела к самому его крыльцу. И радовало это немного, так как означало, что я наверняка заблудился. Ведь прежде на моем пути никакого дома не встречалось.

Деваться было некуда — вокруг стремительно темнело, и, вопреки сомнениям, я направился к ярко манящему и пугающему одновременно жилищу. Глаза мои попривыкли к наступившим сумеркам, и вместо ожидаемой избенки, а то и простой хижины, в сгустившейся вечерней темноте я обнаружил высокий, с балясинами вдоль крыльца терем. И вот уж трусость коснулась моего сердца. Ведь как бы безнадежно я не потерялся, но долгим путь мой не казался, а значит зашел я все же не так далеко. Однако ни о чем подобном в этих местах я не знал. Ни намеком, ни полусловом, ни краем уха, ни в ярких кошкинских сказках не доводилось мне слышать о предпочитающих лес деревне зажиточных хозяевах. Хотя в нынешнее время перемен дом этот вполне мог принадлежать какой-нибудь, одной из сотни, организации или комитету. Клуб, лагерь, школа… Не осталось нынче в природе зажиточных хозяев. А посему, так как блуждать я уже устал, а на волков нарваться не хотелось, я решился и направился к крыльцу.

Вишневые пятна крупных, закрывшихся к ночи цветов сочно вырисовывались под самым окном. Я не спеша поднялся по скрипучим ступеням и, с минуту помешкав, постучал-таки в дверь.

Ни приближающихся шагов, ни какого-либо движения внутри дома я не услышал. В следующий раз я постучал сильнее и прислушался. Либо хозяева крепко спали, либо в доме никого. Делать нечего, выходит не судьба заночевать мне в лесном тереме. Однако ночь меня страшила, и я решил остаться здесь — на крыльце — до самого утра. Все же лучше, чем ничего. Ну а если и обнаружат меня, авось не прогонят.

Сам не знаю зачем, но напоследок я просто толкнул дверь, и к моему удивлению, она открылась. Заперто не было. Я счел это добрым знаком и вошел. Комната внутри терема предстала лишь одна, но очень большая и имелся второй этаж, куда вела простая, но тяжелая лестница. Интерьер оказался не богатым. Большая печь с прислоненным ухватом, прямоугольный стол, застеленный белой скатертью с вышитым по центру орнаментом, несколько новых табуретов вокруг стола, лаковый шкаф с посудой и больше ничего. Я хотел подняться на второй этаж, но передумал и позвал хозяев. Однако мне снова не ответили. Сделав вывод, что хозяева, скорее всего, отлучились недалеко и ненадолго, я снова вернулся к идее выйти за дверь и ради вежливости подождать их на крыльце. Бродить по чужому дому без приглашения, по мне, так равносильно преступлению. В конце концов меня могли принять за вора.

Но как только я направился к двери — с порога донеслись голоса. И вот тут-то, сам не понимаю, почему, но я запаниковал и заметался. Я испугался быть обнаруженным вот так и нырнул в единственный темный угол этой комнаты — под лестницу, ведущую на второй этаж. Здесь оказалось довольно просторно, и я прижался к самой дальней стене, очень надеясь, что меня не обнаружат.

Дверь отворилась, и по голосам я понял, что вошли двое мужчин. Один немного картавил, говорил много и складно. Второй выдавал редкие фразы, но голос его звучал неприятно. Словно он фальшиво пел, отчего показался личностью уголовной.

— Семен, ты не понимаешь одного, — говорил словоохотливый, — что все люди до единого хотят много лишь двух вещей — хлеба и зрелищ. А некоторые готовы продать за это и родину и семью. Проходи! Сейчас мы с тобой соорудим яичницу с салом!

— Станете топить печь? — с хрипотцой спросил второй. — Один черт — холодает!

— Нет, топить не стану. Но у меня есть керосинка. Очень уж я голодный!

Далее последовали говорящие за себя звуки. По ним можно было понять, что отворили шкаф, загромыхали в нем посудой, поставили что-то звонко, отодвинули табурет, чиркнули спичкой, замурлыкали под нос песню. Какой-то знакомый, легкий мотивчик. Затем осталось только тихое булькотание песни, и через некоторое время потянуло характерным запахом керосинки. Кто-то из двоих довольно громко потер руки и на сковороде шумно зашкворчало.

— Что же это ты разложил? — послышалась картавая речь и удивленный присвист. — Королевская игра?! Или мне изменяет память? Это странно, Семен!

— Отчего же, Алексей Петрович? Разве уставом партии запрещены игры в карты?

— Да нет, голубчик, это совершенно ни к чему! Меня удивляет то, что этим вооружен ты.

— Жаль… Что недооценили.

— Постой, ты намереваешься играть со мной?

— Да просто руки уже чешутся.

— Выходит, мои пристрастия тебе известны?

После столь странного диалога я не на шутку задумался. как-то уж слишком серьезно они говорили об обычной карточной игре. И вообще они стали говорить странно. Но, не стану отступать, просто приведу весь диалог по памяти.

— Моя колода редкая и я не каждому ее показываю.

В комнате запахло жареным, и я тут же почувствовал легкий голод.

— Постой, я яйца разобью, и начнем-с, раз уж ты так настроен. Хотя удивил ты меня не мало. Картежника в тебе я не видел.

— Всех моих занятий вам не сосчитать.

Послышался звук разбиваемых яиц и шкворчание стало глуше.

— Ну что же, — после нескольких секунд молчания снова заговорил Алексей Петрович, — королевская так королевская. Я к твоим услугам.

— Ну так вот вам номер первый, Алексей Петрович! Откровение белого храма! — с азартом воскликнул Семен, и мое любопытство взяло верх.

Я оторвался от темного угла и прильнул к ступеням лестницы, вернее, к прорехам между ними. Картина нарисовалась воистину лубочная. В центре стола восседал вихрастый брюнет лет тридцати пяти, сильно похожий на цыгана и неторопливо, с видом человека, совершающего таинство, выкладывал на стол большие пестрые карты, которые показались мне не столько игральными, сколько гадальными.

Справа от него стоял мужчина удивительно колоритный. В белой косоворотке, рыжеватый, лысоватый и с маленькой аккуратной бородкой. кого-то он мне навязчиво напоминал. За спиной у мужчины, на табурете, стояла красно — коричневая допотопная керосинка и ярким длинным пламенем лизала большую черную сковороду. Золотой свет от похожего на праздничную шаль с бахромой абажура делал цвет кожи чернявого неестественно терракотовым и поигрывал каким-то камнем на левой его руке, взрывая периодические сверкания такой силы, что мне даже на расстоянии резало глаз.

У рыжего не блестело ничего, кроме лысины, зато взгляд его юрких глаз с прищуром неотрывно всматривался в разложенные на столе карты. И по взгляду этому я понял, что не в карты они играют, а совершают что-то неведомое мне, отчего слова их обрели в моем сознании еще более загадочную форму. Он даже не присел за стол. Карты себе не взял. Что же это за игра получается? Однако с выводами я поспешил, так как через несколько минут Алексей Петрович выключил керосинку и уселся напротив Семена, прямо спиной ко мне, загородив в итоге все происходящее меж ними. И мне снова оставалось только слушать.

— Король мечей? — услышал я картавую речь и обомлел. Они играли картами Таро! — И что мне с того?

В голосе рыжего послышались нотки обиды.

— Берите его прямо здесь и сейчас!

— Ну как же… — печально произнес Алексей Петрович, — у меня лишь Богодельня.

— Так все плохо? Но ведь посмотрите, Алексей Петрович, на месте золотого храма император! И король мечей открывает вам к нему дорогу. Именно вам! Всмотритесь! Вслушайтесь!

— К сожалению, голубчик, эта сила не моя! Вот она, видишь? Она мне мешает.

И рыжий звонко шлепнул картой по столу.

— Но есть храм серебряный. В нем ждет вас маг. Он справится с любой силой, направив ее не против вас, а к вам. Доверьтесь ему.

— И где же вы, Семен, были раньше с вашим магом? Ведь моя карта давно бита.

— Нет, Алексей Петрович, не сдавайтесь! Я даже знаю путь к королеве мечей!

— Я повторяю — моя карта бита. Но ради любопытства, позвольте узнать, откуда вы взяли королеву мечей?

— От шута, Алексей Петрович! Вот он — в храме цвета охры.

И все же не могу не прерваться и не описать свои ощущения в тот момент. Ведь именно после этой фразы я окончательно понял, что они не в карты играют, а секретной информацией обмениваются. А еще мне показалось, что они не осторожны, ведь даже я догадался о происходящем.

— Ну и каков же расклад вокруг этого короля? — с каким-то нетерпением в голосе поинтересовался Алексей Петрович, личность которого все же всплыла в моей памяти, но настоящее его имя на страницах своего дневника я писать не стану.

— Пажей много, Алексей Петрович! Имеются и рыцари. Но все ставки делались на вашу карту.

— Я пас, Семен. И давай-ка ужинать. Яичница стынет и это интересует меня сейчас больше, чем единственная карта под моей рукой. Карта жертвы. Повешенный.

— Неужто вы готовы ей играть?

— Конечно, нет. Признаюсь, что ваш король заинтриговал меня.

— Ну так давайте переиграем! Хотя… я вижу у вас две карты, а не одну.

— А, эта… Карта смерти, мой друг! Как не крути…

Заколдованный их разговор начал уже выпадать из тисков моего внимания, снабдив идеей фикс о смысле всей этой игры, как вдруг над моей головой раскатисто скрипнула ступенька, и сердце мое подпрыгнуло от неожиданности. Я вздрогнул, увидев, как колышется над ступенями подол длинного черного платья. Я внутренне заметался, когда мягкие, золотистые туфли остановились и повернулись носами ко мне. Бежать теперь уже поздно, и я услышал над собой женский голос:

— Отчего же вы здесь?

Она говорила немного с акцентом, но мое сознание уже влюбилось в ее некрасиво произносимые слова, потому что глаза мои утонули в ее ослепляющем лице. В тот момент я даже подумал, что наверное она с другой планеты.

Бархатный лиф платья удачно оттенял ее смугло-золотистую кожу, глубоко коричневые волосы небрежными волнами расплескались по плечам, тонкие черты лица мог бы, наверное, лучше описать художник или поэт, а я лишь жадно вкушал взглядом. Тонкие руки царственно покоились на высоком округлом животе. Женщина была беременна. От одного ее вида я тут же забыл про страх и потерял дар речи.

— Я… Я… — непростительно запинаясь, пытался я ответить хоть что-то вразумительное, но оказалось, что сказать ей мне нечего.

— Мадам Ядвига, вы проснулись? — с удивлением обратился к ней Алексей Петрович. — А у нас как раз роскошный ужин поспел.

— А что этот господин оставили здесь?

— Какой господин, Ядвига? О чем вы?

И тут я понял, что мне необходимо либо бежать, что выглядело бы смешно, либо придется объясняться.

— А… я… заблудился в лесу, — начал я улыбчивые объяснения перед красавицей, но ко мне уже приближался растерянный Алексей Петрович. — Заблудился! — утвердительно повторил я ему. — Набрел на ваш дом… Я стучал, стучал… Дверь оказалась открыта, а идти мне некуда, ночь… Я вошел, никто не отозвался, а тут вы вернулись.

И в этот момент я увидел, как мои объяснения терпят фиаско перед лобастой логикой рыжебородого, а потому замолчал.

— И… что же вы? — с подозрительным прищуром следя за выражением моего лица, решил допытаться Алексей Петрович, но подошедший Семен совершенно сбил меня с толку. Его широкие, длинные, как у египтянина, брови при виде меня удивленно поползли вверх.

— Вот это да… — негромко произнес он и видимо тут же пожалел о сказанном.

Алексей Петрович реплику его уловил и хлестко одарил меня тяжелой порцией очередного подозрения.

— Я не понимать, — вмешалась Ядвига, — господин гость или вор?

— Господин грибник, — с извиняющейся улыбкой пояснил я и опустил глаза к стоящей у моих ног полной грибов корзине. — И я заблудился.

— Надо проводить! — резко скомандовала Ядвига Семену и тот как-то нехотя кивнул.

— Что-то не так? — видя его замешательство, спросил рыжебородый.

— Нет, нет, Алексей Петрович, все в порядке! — оживился Семен и, больно ухватив меня выше локтя, спешно подтолкнул к двери. — Я провожу. Вы верно из Кошкино? — обратился он ко мне, но я успел заметить, как левый, черный как уголь его глаз подмигнул Алексею Петровичу, что лишь подкрепило мою догадку.

Мне не стоит напоминать, как и почему я очутился в Кошкино, а потому и заговорщицкий вид этих двоих и их замаскированная игра в карты поведали мне о многом. Главным образом, я понял, что один из них если не геот, то уж точно послан сюда следить за мной. Удивление Семена выглядело слишком откровенным. Он знал меня, а вот я его нет. Но он скрыл это, значит не хочет выдавать себя. Ну, если только у меня еще не развилась паранойя.

Семен действительно вывел меня из лесу. И я, кажется, понял, что со мной случилось. Я оказался не на той тропе, а так как солнце закатилось окончательно, а небо затянули тучи, то и понять, куда идти, я не смог. Поди и развернулся в растерянности не туда. В общем, до Кошкино оказалось около километра. И как только я понял, что нахожусь в более-менее знакомом мне месте, Семена я поблагодарил, спеша расстаться с ним как можно скорее.

— Здесь уже не заблудитесь, — хмуро бросил он на прощанье. — И еще… — он как-то замялся, и паранойя снова навалилась на меня. — Товарища моего узнали ведь? Алексея Петровича?

— Товарища? — Я сделал вид, что не понимаю его. — Нет, простите. А разве мы с ним знакомы?

Семен шумно выдохнул и, кажется, улыбнулся, так как в проблескивающем сквозь поредевшие теперь облака лунном свете один из его зубов сверкнул так же драгоценно, как давеча перстень.

— Ну хорошо, идите… — уже совершенно спокойно повторил он. — Я, кстати, тоже из Кошкино. По делу. Ненадолго. Быть может, еще придется свидеться.

Но свидеться с ним снова мне совсем не хотелось, и я чуть ли не бегом пустился к редким светящимся окошкам моей теперь деревеньки. И подумалось мне, что не просто так привела меня туда судьба. Знак это. Надо быть с этим Семеном настороже. И что здесь делает Алексей Петрович? Кошкино-то наше ему зачем? Многое я тогда еще не понимал. А может просто боялся сделать очевидные выводы? И не находил я объяснений всей сути и таинствам этих бесед, а присутствие меж ними прекрасной иностранки Ядвиги осталось для меня как будто за гранью происходящего. И теперь еще я не ведаю, кто же она такая. Но, быть может, решусь спросить о ней своих запредельных друзей. Пора бы уже спросить».

 Приумрей Исследований — первый в Охре институт пространственно-временных и генетических исследований имени Ро Динаро.

 Охра — так называемое «теневое государство», созданное группой лиц с целью сохранения и поддержания жизни на планете Земля после катастрофы. Имеет искусственный купол, активно использует временные перемещения и находится в длительном, носящем переменчивый характер конфликте с потомками не попавшей в списки избранных для жизни под куполом части человечества, отдельные группы которого сумели выжить в тяжелейших условиях.

 Геоты — раса людей, зародившаяся в посткатастрофном мире. Потомки выжившего в тяжелых условиях человечества, претерпевшие сильную генетическую трансформацию и мутировавшие в особей с феноменальными способностями, иммунитетом, интеллектом. Агрессивны, воинственны, беспринципны. В человеческом обществе им приписывают сверхъестественное, демоническое происхождение.

 Квантандрон — название межвременного прохода в конце XXI века.

 Ксен — усовершенствованная модель мобильного телефона особых представителей теневых государств конца XXI — первой половины XXII в. Оснащен голографом, визуализатором, межвременным интернетом.

 Успенский Петр Демьянович — русский философ и эзотерик, глубоко изучавший в свое время идею «четвертого измерения». Его труды признаны основой для изучения метафизики и направлены на познание структуры реальности.

 Бехтерев Владимир Михайлович — русский и советский ученый в области «человековедческих» дисциплин: психиатрии, неврологии, психологии. Основоположник рефлексологии.

Глава 5

Судя по тематически разбросанным записям в дневнике, Иларий, которого теперь именовали Петром, проживая в Кошкино, с каждым днем на собственном опыте убеждался в опасности своего положения. Он стал подозрителен, мнителен, его мучили по ночам кошмары и нервы стали подводить. А с тех пор, как он заблудился в лесу и побывал в том тереме, его вера в слова и предостережения Загорского возросла, и страх поселился в голове неотвязный. Если подумать, то в первые месяцы пребывания в Кошкино он страдал невнимательностью, скептически воспринимал рассказы об избранности своего далекого сына и вел простую и весьма расслабленную жизнь обывателя мещанина, за что позднее ему было стыдно.

Теперь же Иларий с нетерпением ждал прихода кого-нибудь из Охры, чтобы рассказать о виденном и слышанном, но своими призывами не добился ничего хорошего и вкратце описал этот казус в своем дневнике:

«Некто Алиеф Мерчи открыто упоминался в рукописи Загорского многократно, как тот, под чьим руководством происходило поддержание в превосходном обновляемом состоянии некого гигантского по масштабам аппарата, входящего в целую систему для управления районами, который назывался СИН. Расшифровка наименования в рукописи не приводилась, но упоминался еще ряд имен, частое произношение которых в связи с неоднократным чтением вызвало однажды преждевременный приход тех, кто напоминал мне раз в месяц о моем странном положении. Они не удивили меня, сообщив, что не стоит так часто произносить имена личностей, стоящих у руля мира. Ведь я и сам уже догадывался о подобном. Имена эти малоизвестные и удивительные. Они составлены таким хитрым способом, что произношение их вызывает вибрации уникальные, разрешенные лишь в исключительных случаях, когда необходимо непосредственное присутствие этих личностей. Сигнал о следующем за вибрацией коде, приходит к ним сразу, что вызывает массу вопросов, отвлекающих их от более глобальной деятельности. Оказывается, наше произношение сильно упрощено. Если бы и свои имена мы произносили особым образом, как умеют лишь немногие, мы бы слышали друг друга на расстоянии. В результате, вместо поддержки и объяснений, вместо ожидаемого разговора по душам я получил строгий выговор от блондина. А посему расспрашивать его я ни о чем не стал, дабы не портить ситуацию окончательно.

Зато сам Алексей Петрович, о котором мне так не терпелось поговорить с блондином или Загорским, явился ко мне буквально через неделю с вопиющей просьбой поделиться с ним небольшим количеством моей крови. Якобы есть один ученый по фамилии Филипченко, который помогает ему иногда с переливанием крови для хорошего самочувствия, так как у него есть проблемы с сосудами. При чем здесь именно моя кровь — я не понял, но на процедуру согласился. Наверное, ему что-то известно о нашем с Загорским происхождении. Выдавать свои догадки я не стал — так спокойнее.

Покамест я уверен лишь в одном — извещать моих наставников о просьбе рыжебородого не решусь. Видимо не время. Может статься, что время это так никогда и не настанет, так как тайна эта не моя. А посему мне лишь остается слепо доверять наставлениям своего прадеда — выбора у меня нет. Ведь я таю еще в душе надежду увидеться с теми, кто дорог мне более, чем жизнь моя».

Вот так раз! Иларий начал общение с Алексеем Петровичем! Это одна из многих бессвязных записей в дневнике Илария Афанасьевича Бурмистрова, получившего для проживания в 1922 году новое имя и биографию.

В архиве Охры мне посчастливилось найти дневник Лидии Богдановны Любомирской — аспирантки, работавшей с профессором Алексеем Егоровичем Филипченко. Приведу несколько наводящих на интересные размышления цитат.

«13 ноября 1911 года. Алексей Егорович встретился с одним физиком-сербом, прельстившим его рассказом о мальчике, являющимся прямым потомком древних атлантов. Теперь Алексей Егорович намерен работать с этим физиком по вопросам частот и их влиянии на генетику. Думается мне, что все это пустое».

«4 августа 1917 года. Приезжал Гроссмейстер. Хвалился идеальными теперь генами. Своими и одиннадцати детей, рожденных от неполноценных матерей. След этих матерей в крови детей не обнаруживается».

«12 марта 1918 года. Алексей Петрович чувствует себя превосходно. Интеллект и энергия на высоте».

«6 июня 1918 года. Гроссмейстер призывает создать страну с новой расой. Алексей Егорович не желает ему помогать, называя утопистом».

«27 сентября 1922 года. Так как я теперь работаю с Алексеем Егоровичем, то мы вместе побывали в домике серба. Сказочное место. Гроссмейстер пообещал здесь несколько проходов со своей стороны и еще младенцев. Алексей Петрович противится».

«6 ноября 1922 года. Тайно от Гроссмейстера нашли атланта. Сделали несколько переливаний. Алексей Петрович в прекрасном тонусе. Много лучше, чем было».

«15 октября 1923 года. Организм разрушается на глазах. Непонятный эффект. Гроссмейстер о чем-то догадался».

«22 января 1924 года. Все провалилось! У нас есть ребенок и мы готовы начать все заново. Следует предусмотреть все возможные варианты трансформации. Нас уже предупредили, что работы будет много. Им нужен скорый результат. Я же говорила им, не верить Гроссмейстеру. Мне всегда виделось в нем непомерное властолюбие и скрытая жестокость».

Записи Лидии Егоровны не идут у меня из головы. Что за ребенок попал к этим палачам в 1924 году?

Глава 6

Тексты дневника Илария местами мучительно краткие, часть их носит чисто практический, математический и инженерный характер, часть касается скорости времени, возможности ее изменения, а также множества частот, составляющих сложную жизнеобеспечивающую систему вокруг Земли.

А ведь все началось с безобидных, почти самообразовательных формул и расчетов. Но далее в содержание следующей тетради врезаются взрывные, ломающие стройный ход математики утверждения.

Загорский своими краткими трудами открыл для Илария совершенно иную алгебру и физику. Как будто все это принадлежало другому миру, с иной системой и формой жизни, однако абсолютно объясняло устройство окружающего и нас мира.

Под расчетами несколько раз встречаются перечни используемых в работе трудов. Они довольно обширные, наводящие на подозрение, что из Кошкинской «тюрьмы» Илария Афанасьевича все же выпускали, а может доставляли ему книги собственноручно. Но литература присутствовала однозначно, так как вслед за увесистой библиографией по анатомии и антропологии аккуратные каллиграфические страницы уродовали отталкивающие и пугающие рисунки опытов. Сначала над мышками, потом над поросятами и наконец, над человеком. Что такое пытался соорудить Иларий — страшно предположить, но то, что это связано с электричеством — повествовали иллюстрации.

«Алиеф сегодня был не весел. Но он тщательно изучил мои расчеты, и это значительно подняло его настрой. Он сказал, что то, что я здесь пишу о времени — практиковалось всегда. С самого начала работы системы. И каждую эпоху находится ум, делающий это открытие заново. С ним пришел высокий, бритый наголо мужчина, представившийся Томом и задающий много вопросов о днях посещения блондина и Загорского. Наверное, хотел с ними пересечься. Он странно на меня смотрит. Будто изучая и, кажется мне, что хочет что-то сказать.

Алиеф с Томом чему-то хитро посмеялись и посмотрели тело — труп, что в дальней комнате, куда я не впускал никого. К трупу подсоединялось множество проводов, пучком лежавших на столе».

Это одно из упоминаний того самого Алиефа и первое упоминание о Томе. Каким образом эта парочка возникла в жизни Бурмистрова, я так и не поняла. В списке наставников Илария ни Алиефа, ни Тома нет. Притом, что господин Мерчи заявлялся к нему с заметной периодичностью.

Позже я узнала, что он не принадлежит к группе Загорского и Охре вообще, так что, Иларий сильно рисковал, описывая в дальнейшем задушевные беседы с этим темным господином. А после встречи с Алексеем Петровичем он вообще осмелел и, видимо, стал излишне откровенен, так как в очередном разговоре Алиеф намекнул ему о рождении ребенка. Но ведь тема эта табуирована. Кто же вы, господин Алиеф? И зачем вам смотреть на тело с проводами?

Судя по конспектам Илария, тело это уже второе. Он обнаружил его за деревней. Бездомный однозначно, судя по описанному им внешнему виду.

Первым подопытным стал умерший с голоду юноша без ног, которого соседи выбросили из дома, прибрав чужое убогое хозяйство к своим рукам. Иларий услышал об этом от соседки Анны Николаевны и отправился к председателю Кузнецу, дабы решить проблему по-человечески. Но реакция председателя оказалась неожиданной. Он предложил Иларию забрать мальчика к себе, если он такой сердобольный. Иларий хотел было выругаться в сердцах, да передумал. Чего бисер перед свиньями понапрасну метать? Махнул он рукой на потного, раскрасневшегося от горячих щей с уткой Кузнеца и направился на поиски несчастного калеки.

Нашел его ближе к вечеру, в канаве, за березовым молодняком. Парень выглядел до слез худым, с множеством синяков и засохшей кровью на голове. И оказался мертвым. То ли убили его, то ли поранился сам. Но тело было еще теплым.

Провидение пошло Иларию навстречу, подбросив этого забытого мертвого калеку. По темному он отнес мальчика домой. Там, в тишине своего мрачного дома, мысленно попросив у него прощения, трясущимися руками сделал на коже трупа несколько надрезов. Он давно нуждался в человеческом теле, пусть даже мертвом, для своих секретных процедур по перемещению частиц. И тела этого хватило дня на четыре. Дальше держать не имело смысла и Иларий так же тайно, как и принес мальчика, похоронил его на краю кладбища — ночью, весьма осторожно, поставив серый неотёсанный крест на могиле и оставив букет из какого-то цветущего повсюду бурьяна.

Так он вошел во вкус, перешел невидимую моральную грань, и дальше стало уже легче. Да и интересней. Остановиться он уже не мог, частицы молчали, а ведь с мышами получалось. Значит, допустил где-то ошибку. Значит, не учел каких-то особенностей. Он пересмотрел все свои расчеты, готовясь даже провести эксперимент на себе, греша на отсутствие реакций у трупа, но пошел с другой стороны. Увеличил силу потока и изменил точки подсоединения. Он решил поэкспериментировать с железами внутренней секреции. И труп бродяги откликнулся. Подергивания заметил слабые, но пространство над точками соединений замерцало голубыми всполохами. Радости Илария не было предела. Ток сыграл роль духа, оживившего на время нечто, почти умершее уже в этом теле. И это нечто он и называл частицами. По крайней мере, он надеялся, что не ошибается и что это именно те самые заветные податели жизни.

То ли самое делал Иларий, что требовалось? То ли он искал? К тому ли его подталкивали его загадочные друзья? Да, у Загорского в рукописи, которая вот-вот рассыпется, имеется описание его собственных опытов с частицами. Но он нигде не называет, с какими именно. Весьма интересна история, положившая начало его исследованиям.

Загорский, ко всем прочим его достоинствам и талантам, успел побывать в нескольких этнографических и географических экспедициях. Одну из них он описал своим мелким почерком на этих сильно поблекших теперь листках.

«В поисках святынь Алтая, в 1824 году мы попали к саянидам. Я, доктор Мажников и господин Павлов все же заплутали в дремучем лесу, долго голодали и решились пойти с ними на контакт. К нашему изумлению, саяниды приняли нас скорее равнодушно. В их глазах мы были всего лишь представителями другого племени, плохо приспособленными к жизни. Они, конечно же, ошибались. Но демонстрировать им всех наших чудес мы не стали. Наша цель иная.

Мы сочли удобным прикинуться глупцами, так как в первый же вечер у саянидов нам посчастливилось отведать удивительного целебного чая, который быстро привел нас в норму и поспособствовал увидеть то, чего, не побоюсь предположить, не могли лицезреть ни Будда, ни Христос.

Невысокий юркий мужичок с очень короткой шеей, назвавший себя Бумыном, знал немного бурятский язык, на котором говорил наш горе-проводник, сбившийся с пути. А ведь нам советовали взять проводника постарше. Ну хоть какая польза от него.

Чай мы отпили слегка горячий, с мягким вкусом, но горьким послевкусием. Густой, красноватый, чуть вяжущий. Из чего он, нам не пояснили. Сказали лишь, что целебен. Через пару минут началось то, что мне сложно описывать и теперь, так как я с трудом нахожу слова для объяснения всех чувств и странностей.

Похоже это на сон. Ибо нечто подобное мы испытываем лишь во сне. Но это не сон. Мое сознание прыгнуло вниз и привычные цвета тут же пропали. Такой гаммы я, пожалуй, не встречал. Звуков больше не было. Я летел в землю бесконечно, но земли вокруг не видел. Оказалось, что мир не материален. Он, как изображение. Я касался предметов и они разлетались на миллионы светящихся частиц, а потом тут же собирались вновь. Эти частицы непрестанно двигались по поверхности существ и вещей, и из них состояло все. Но почему я не замечал их прежде?

Я посмотрел на небо и звезды начали стремительно падать на меня, превратившись по размеру в уличные фонари. Воздух походил на волокна ткани, не имевшие совершенно никакой плотности.

Мне кажется, что все это длилось недолго, перейдя со временем в абсолютное успокоение. Звезды встали на место, говорить и шевелиться совершенно не хотелось. Мы пребывали в густой и умиротворяющей тишине, не ощущая ни ночной прохлады, ни усталости, а лишь покой и блаженство.

Позже я спросил Бумына об увиденных мной частицах, на что он сказал, что это одна из оболочек мира. Просто дух чая попадает в голову и пробуждает то, что спит. Больше увидеть разрешено не всем. Но частицами можно управлять. Главное — найти правильные ингредиенты и нужное заклинание».

Я думаю, что совсем ни о тех частицах говорит нам Загорский и в его исследованиях много теории, мало математики, но имеются и программные записи. Кто поведал ему о программировании в девятнадцатом веке, другой вопрос, но Иларий понял все по-своему. Ни один, ни второй даже близко не объясняют назначение тех мельчайших частиц, из которых, следуя гипотезе Загорского, состоит мир.

Однако Иларий все же пошел дальше, хотя и совершенно в другом направлении.

А потому вернемся к его дневнику.

«Том коснулся проводов и сразу получил небольшой удар током, совершенно не испугавшись, к великому моему изумлению, а лишь сердито выругавшись чередой неразборчивых шипящих слов. Алиеф покачал головой и произнес что-то на неведомом мне языке. По телу он все время шутил, хотя показался чем-то недовольным, а касаемо времени сказал, что весьма недурны мои идеи о радиусах и квадратах, повторив еще раз, что система сама по себе и является гигантской машиной времени. Иначе установку, планирующую каждую картину земного бытия, назвать и нельзя. Затем он резко перешел на тему моей супруги, предупредив, что все остается в силе и даже мой шанс увидеть сына. Однако они предлагают мне кое-что получше — отправиться с ними и работать на благо системы. Я отказался, радуясь в душе возможности увидеть наконец-то своего ребенка».

Ниже, в течение почти месяца дневник Илария заполнялся тезисами по метафизике и биологии. Новоиспеченный исследователь пытался доказать, что между живыми существами имеется сокрытая на физическом, но очень микроскопическом уровне, связь. И на этом уровне мы все не просто общаемся друг с другом, а сообщаемся, как сосуды, обмениваясь необходимой для создания реальности информацией. Он сетовал на то, что не имеет доступ к этому микромиру, и нет у него возможности изобрести подобные частицы вне организма. Он даже не в состоянии увидеть те, которые нащупал самостоятельно и почти вслепую, полагаясь исключительно на логику и с трудом добытые знания. В противном случае он смог бы, используя одного-единственного человека, создать целый новый мир, подобный уже существующей вселенной.