Глава 2

Книга мертвеца

Оторвав глаза от страницы, Ви откинулась на спинку стула. Она старалась дышать ровно, чтобы никто не догадался, какую бешеную пляску устроило в груди ее сердце. Было похоже, что текст выведен рукой Кайлара, но Ви, выросшая в сенарийском Са'каге, знала, что почерк можно подделать. Она ведь не специалист. Могла и обознаться. А чем важнее документ, тем больше сомнений он должен вызывать.

Сестры Часовни обходились с этой книгой так, словно она была очень, очень важной.

Ви забрали прямо с занятий. Она этого ждала. Гвен, ее подруга, с натянутой улыбкой пожелала ей удачи. Ви знала, что рано или поздно ее накажут, однако строгая, молчаливая сестра повела ее вовсе не на суд. Вместо этого они пришли сюда, на верхние этажи Белого Серафима, в уютную библиотеку, где хранилось несколько сотен фолиантов и свитков и стояло с полдюжины расцарапанных столов из черного орехового дерева. Отказавшись отвечать на вопросы Виридианы, сестра усадила ее за стол, на котором лежал один-единственный неприметный манускрипт. Переплет из обыкновенной козлиной кожи, потертый и окрашенный в черный цвет. Вместо золотых букв на обложке – простенький тисненый узор; обрезы не позолочены и не украшены рисунками. Но лежала эта книга на подставке с золотыми ножками, и накрыта она была стеклянной полусферой с золоченым краем.

Сестра негромко, нараспев произнесла заклинание – какое именно, Ви не расслышала, – затем потянула за рычаг сбоку от полусферы. Послышалось шипение, и внутри полыхнуло лиловое сияние. Затем сестра осторожно подняла полусферу.

– Эта книга должна оставаться в библиотеке. Как и ты. Не прикасайся к ней магией. Просто читай, – с этими словами сестра ушла.

Глядя на рукопись, было не понять, к чему такие предосторожности. Она была похожа на записную книжку странствующего торговца или на чей-то дневник – небольшая, чтобы могла уместиться в широком кармане, и простая на вид, чтобы не привлекать внимания воров. Ви открыла ее с немалым смятением, но никакого чародейского взрыва за этим не последовало.

На страницах не было ни имени владельца, ни названия. Ви прочла несколько абзацев, и лишь тогда поняла, почему почерк кажется ей знакомым. С той секунды она смотрела на книгу с недоверием. Кайлар? Вел дневник?

Однако с каждой прочитанной страницей ее сомнения все больше и больше рассеивались. Скользя взглядом по строкам, она слышала голос Кайлара, узнавала в них его манеру речи. Он словно стоял прямо перед ней. Но откуда же взялась эта книга? И как сестры заполучили ее?

Стараясь подражать своим учительницам, Виридиана притворилась невозмутимой и вопросительно посмотрела на сестру Аяйю Мегану – главу Тактической группы особого назначения и, по мнению Ви, самого гадкого человека во всем мире.

– И что же это?

– Ты можешь ее прочесть? – спросила сестра, вздернув подбородок и вложив в голос все свое отвращение к Ви.

– Конечно могу! – огрызнулась она. – Неужели вы думаете, что я не умею читать? С тех пор как мы вернулись, я часами сижу в библиотеке; и вы решили, что я просто плющу здесь свою жо… свои ягодицы?

Да уж, вот и вся «невозмутимость».

Ви закрыла глаза. В прошлой жизни она бы ввернула гораздо больше бранных слов и хотя бы парочку оскорблений, но сестра Аяйя, кажется, не горела желанием хвалить ее за сдержанность.

Сестра и бывший командир Виридианы оскалилась, и снисхождение закапало с ее белоснежных зубов, как яд. Она сказала:

– Я не спрашивала тебя, «умеешь ли ты читать», младшая сестренка…

До того как Виридиана оказалась в Часовне, она и не задумывалась, сколько разных интонаций можно придать словам «младшая сестренка». Учительницы объясняли, что такое прозвище – это тактичное напоминание старшим сестрам, призыв проявить великодушие и снисхождение к ошибкам менее опытных девушек.

Но когда жилистая старшая сестра обращалась так к Ви, слова эти звучали отнюдь не ласково. Причем уже давно. Всякая теплота стала улетучиваться из них с тех пор, как они покинули замок Стормфаст, и окончательно исчезла, когда они вернулись со штормохода, потерпев неудачу. Медленно, словно разговаривая со слабоумной, сестра продолжила:

– Я спросила, можешь ли ты прочесть эту книгу. Смотри.

Темные волосы сестры Аяйи были обриты, а в ее ушах висели огромные кольца, но когда она шагнула вперед, то сделала это так плавно и величаво, что серьги даже не качнулись. Она была похожа на статуэтку голодной Оюны, вырезанную из эбенового дерева.

Раздражая Виридиану своим изяществом, сестра пересекла крошечную библиотеку, расположенную на вершине Часовни, и подплыла к столу, посреди которого лежала раскрытая пухлая маленькая книжица.

Читая первые страницы, Ви гадала, почему сестра держится поодаль от нее. Теперь она поняла. Стоило Аяйе подойти ближе, как буквы на странице перемешались.

Теперь Ви даже не могла понять, настоящие ли перед ней слова. Но судя по тому, как поджались губы сестры, текст превратился в бессмыслицу.

– Что… что это? – тихо спросила Ви, позабыв о своем негодовании.

– Полагаю, ты не настолько глупа, чтобы не понять, что книга заколдована. Полагаю, ты, младшая сестренка, хочешь спросить: «Что за заколдованную книгу я читаю? Почему она дается мне, а не тем, кто старше и лучше меня?» И это – очень хорошие вопросы, в отличие от того, что задала ты.

Ви закрыла рот и стиснула зубы. В прошлой жизни с ней обращались гораздо хуже, но сестра Аяйя давно догадалась, как ранить Ви глубже всего – достаточно было назвать ее глупой. С тех пор она часто с превеликим удовольствием била Виридиану по больному, всякий раз утверждая, что делает это ради ее же блага, дабы ее уязвимое место поскорее загрубело.

– Этой книге, – чеканя слова, произнесла сестра Аяйя, – место в помойке. В сточной канаве. Вероятно, она даже не имеет никакого отношения к Кайлару. У него точно не хватило бы знаний, чтобы сотворить подобную магию. Но я рада сообщить тебе, что эта книга порушит твою карьеру, как чуть не порушила мою.

– Что?

Сестра Аяйя продолжила говорить, словно Ви ничего и не сказала:

– Ибо по какой-то неведомой причине, несмотря на твою полнейшую безмозглость и неспособность к сложным измышлениям, эта книга дает прочесть себя именно тебе и, насколько нам известно, больше никому. Посему я должна передать тебе волю Совета Миротворцев: тебе дается три дня, чтобы прочесть ее от корки до корки и найти любые зацепки, после чего ты предстанешь перед Советом с докладом.

Ви почудилось, что она вернулась в старые недобрые времена, когда обучавший ее извращенец сначала оглушал ученицу ударом в нос, после чего заставлял защищаться от яростных атак, невзирая на слепившие ее ручьи слез и на фонтан крови, бьющий из носа.

– Зачем собирается военный совет? – сумела выдавить Ви. – И что за зацепки? Что мне искать?

– Нам необходимо найти… прошу прощения. Тебе… – Сестра Аяйя издевательски улыбнулась. Потерпев в этом неблагодарном деле неудачу, она была счастлива передать его кому-то другому. – Тебе необходимо выяснить, где находится тело Кайлара.

– С помощью этой книги? Но вы же говорите, что никто даже не представляет, о чем в ней написано; так откуда же нам знать…

– Да, с помощью книги. Не вынуждай меня повторяться. Так ты кажешься даже глупее обычного.

«Дыши. Медленно».

Ви моргнула, отвела взгляд. Ей хватило одного вдоха, чтобы взять себя в руки.

– Но… зачем? Какое нам дело? Кайлара здесь не очень-то любили. Неужели Совет настолько о нем печется, что снарядит очередную экспедицию в Алитэру, и только ради того, чтобы похоронить его по-человечески? Ни за что в это не поверю. Особенно после того, как мы с ним расстались.

Сестра поджала губы.

– Ты когда-то была наемной убийцей. Разве это не очевидно? Если тебе говорят, что некто могущественный вроде Кайлара Стерна погиб, всегда стоит увидеть тело своими глазами.

– Да не будет там никакого тела! Я же вам говорила. Он не смог бы добраться до…

– У нас есть причины полагать, что добрался. И прожил еще хотя бы недолго.

– Но… но мне казалось, Провидец уже подтвердил, что он был… что он мертв.

Для Кайлара существовала огромная разница между «был мертв» и просто «мертв», но Ви надеялась, что сестра ее не заметит.

Внезапно Аяйя Мегана отвела взгляд.

– Ладно. Считается, что у Кайлара был некий предмет, артефакт, напитанный мощными чарами. У нас есть основания полагать, что он все время держал его при себе. Тебе что-нибудь об этом известно?

– Нет. Значит, вам нужен артефакт. А на его тело вам плевать.

Ви видела, что это так, но сестра Аяйя явно не собиралась ничего признавать.

– Зато тебе не наплевать, верно? – резко ответила она. – Можешь говорить другим что хочешь, и, возможно, они тебе даже поверят. Но я видела, как ты на него смотрела.

На этот раз Виридиане не составило труда изобразить на лице холодную, бесчувственную сестринскую ненависть.

– Если я найду его, мне позволят его похоронить?

– О, малышка Виридиана. Ты же видела, как сестры стекаются сюда со всего мира. Чтобы обсудить бардак, учиненный в Алитэре, был объявлен всеобщий Собор. Через три дня мы проголосуем, как поступить. Я как твой командир настоятельно порекомендую не пускать тебя ни в эту, ни в любую другую экспедицию, что могут состояться в ближайшие годы. Так что твоя задача состоит ровно в том, чтобы плющить жопу на этом стуле, ни больше ни меньше. Если вспомнить, как бездарно ты проявила себя на штормоходе, то провал этого задания будет стоить тебе места в Сестринстве. У тебя есть три дня, Виридиана, – сказав это, сестра Аяйя неприятно улыбнулась. – И сегодняшний день считается первым.

День первый

Глава 3

Наперегонки с амнистией

Я липну к стене самой высокой башни лорда Рефа'има, прячусь под рядом зарешеченных окон и жду, когда стражник уйдет.

Дело я уже провалил. Нужно было все бросить в тот же миг, когда мальчишка сказал слова «ночной ангел». И уж точно, когда он назвал меня Кайларом Стерном. Ничто не мешает мне подождать и завершить работенку через месяц, или через шесть месяцев, или через пару лет.

Ничего, кроме указа верховного короля.

Черный ка'кари покрывает мою кожу, не дает магам засечь меня. Он говорил, что может скрыть меня либо от обычного зрения, либо от магического, но не от того и другого сразу. Хотя ка'кари мог и соврать, чтобы усложнить мне жизнь.

~– Я? Соврать?~

Памятуя о магах, я сделал свой выбор. Поэтому теперь прячусь по темным углам, изредка поглядываю на стражника в окне и на небо.

Розовые пальчики рассвета уже почесывают горизонту спинку.

Если я скажу, что пришел сюда убить кое-кого ради моего друга – верховного короля, – вы решите, что вам все понятно. Но все намного запутаннее. И сложнее. Я рассчитываю убить кое-кого без его приказа, возможно, даже вопреки его воле, и при этом провернуть все так, чтобы король остался моим другом.

Если я убью в этой усадьбе только одно чудовище, то Логан, наверное, меня простит. Но если я перебью дюжину человек, – неважно, заслуживают они того или нет, – то он отвернется от меня. Более того, он, наверное, пришлет своих людей, чтобы те арестовали меня, а потом казнит.

Сможет ли он казнить своего лучшего друга?

Скажем так, я достоверно знаю, что сможет.

Я все еще могу уйти. В каком-то смысле, у меня в запасе целая вечность.

У жестоких людей всегда много врагов, и никто не может всю жизнь оставаться начеку. Рано или поздно будущие мертвецы теряют терпение. На время они окапываются в своих убежищах, но затем им становится скучно, они решают, что опасность миновала, и выходят на свет.

Тогда-то мой учитель и наносит смертельный удар. Он поступает по уму. Мне следовало бы сделать так же.

Но если я завершу дело сейчас, до наступления утра, король, пожалуй, меня еще простит. Если я завершу дело ночью, то смогу убедительно притвориться, будто знать не знал о его большой амнистии. Я даже обогнал гонцов, чтобы прибыть сюда первым. Но едва наступит утро, глашатаи объявят королевский указ.

Впрочем, я здесь по другой причине, и мы оба это знаем, – верно, граф Дрейк?

На самом деле я просто не могу оставить все как есть. Спасать моих приемных сестер уже поздно. Но не поздно за них отомстить.

Точнее, свершить правосудие.

Одной рукой я тру глаза. Несколько месяцев, что прошли со дня битвы в Черном Кургане, у меня не получалось хорошенько выспаться, а за последние сутки я и вовсе не сомкнул глаз. Это нехорошо. Мой талант не сможет компенсировать замедленные рефлексы и притупленный рассудок.

Стражник наконец уходит. Я смотрю на оконную решетку. Ка'кари может поглотить небольшие кусочки стали и прогрызть прутья, но сила и так уже переполняет его. Насыщать его дальше – все равно что лить масло в полную лампу. Излишки масла просто выльются наружу, а когда имеешь дело с огнем, это может быть опасно. Иначе говоря, если мой ка'кари начнет перегрызать прутья, вокруг нас вспыхнет пламя, видимое как обычным, так и магическим зрением.

Я бросаю взгляд вниз, во двор. Его патрулирует очередной маг, любезно выдавший свою школу тем, что облачился в синюю мантию. Я могу направить магию внутрь себя, чтобы укрепить мускулы и совершить незаметный прыжок, но любые действия вовне будут равносильны размахиванию факелом в темноте. Возможно, если я прыгну достаточно быстро, маг меня не заметит. Если дождусь, когда он повернется ко мне спиной…

Нет, такой риск не оправдан. Если не он, то заметит кто-нибудь другой.

Я подтягиваюсь и заглядываю в окно. Стражник все еще шагает прочь, идет к противоположному окну, у которого стоит другой часовой. Если второй повернется, когда я полезу по решетке, то мне несдобровать.

Вокруг слишком много глаз, которые могут быть направлены в мою сторону, и даже крошечного невезения хватит, чтобы меня заметили.

Придется рискнуть. Вперед.

Я ощущаю покалывание в кончиках пальцев – это ка'кари впитывает влагу и жир, чтобы мои руки не соскальзывали. Как я уже говорил, он здорово помогает, когда хочет.

Башню венчает плоская крыша, выступающий карниз которой подпирают скульптурные кронштейны. Магией пользоваться нельзя, рядом окна, сверху карниз – все это означает, что мне придется положиться на ловкость и скорость. Я вновь благодарю судьбу за те годы, что провел без таланта. Пытаясь сравняться в мастерстве с учителем, мне пришлось научиться хорошо лазать.

Вот только в те годы я неоднократно срывался и повисал на страхующей веревке… притом, что ни разу не пытался провернуть таких же безумных затей. А ведь сегодня никакая веревка меня не подхватит.

Я мысленно представляю, что должен сделать: быстро взбежать по стене, оттолкнуться от нее, извернуться в воздухе, ухватиться за горгулью под карнизом, по инерции сделать мах вперед и обратным сальто приземлиться на крышу.

Все же просто, верно? У меня получится.

Я точно расшибусь.

Заглянув внутрь, я замечаю, как первый стражник тычет большим пальцем в сторону моего окна. Второй поворачивает голову, кивает. Еще секунда, и один из них пойдет в мою сторону.

Пора!

Помогая себе талантом, я подтягиваюсь на подоконник и, перебирая руками и ногами по прутьям, взлетаю по решетке, как по лестнице. Затем отворачиваюсь от стены и, оттолкнувшись, прыгаю в пустоту.

На кратчайший миг мое тело отрывается от опоры и касается только воздуха. Я изворачиваюсь, затем мои ладони шлепаются на круглые, выпученные глаза горгульи, выточенной на кронштейне. Я делаю мах вперед, как гимнаст на перекладине, и стараюсь качнуться достаточно сильно, чтобы провернуться обратно к башне.

Но когда я, изо всех сил подтянувшись, устремляюсь вверх, один каменный глаз отрывается и остается в моей руке, сбив мне траекторию.

Мое тело поднимается недостаточно высоко и отлетает недостаточно далеко назад, чтобы оказаться над крышей целиком.

Завершая сальто, я ударяюсь о крышу не стопами, а коленями, и лишь чудом не промахиваюсь мимо края. Почти сразу же инерция иссякает, и мое тело оказывается в той головокружительной точке прыжка, когда подъем прекращается.

Мой центр тяжести при этом все еще находится за краем крыши.

Я расставляю руки пошире, тянусь к зубцам по обе стороны от меня, но они слишком далеко. Теперь я точно упаду.

Рывком расставив ноги в шпагате, я цепляюсь одной стопой за зубец… и почти всем весом наваливаюсь на собственную промежность.

Ухватиться мне не за что, и я соскальзываю вниз.

Не падаю я лишь потому, что успеваю зацепиться рукой за край крыши и сунуть вторую вытянутую ногу в пасть горгульи, которая слегка торчит из-под карниза.

Несколько секунд я едва могу пошевелиться, даже дышать стало тяжело. Боль от удара по яйцам – загадочная штука. Но ее можно научиться терпеть и превозмогать.

Попробуете угадать, как мой наставник учил меня не обращать внимания на такую боль?

Валяйте, гадайте, потому что рассказывать я об этом не стану.

Благодаря таланту висеть на холодной, шершавой стене, цепляясь за нее пальцами одной руки и стоя на носочке, становится не то чтобы просто, но хотя бы возможно. Я собираюсь с силами, затем подпрыгиваю на носке, чтобы ухватиться за край второй рукой. Теперь остается лишь подтянуться и надеяться, что кромка башни выдержит мой вес.

Она выдерживает. Я шлепаюсь на крышу, а затем откатываюсь от края. Наконец-то я в безопасности. Теперь можно спокойно лечь на бок и свернуться калачиком, как и подобает взрослому мужчине.

~– Надо же, как тебе повезло!~

– Повезло? – сипло выдавливаю я.

~– Глаз, который ты оторвал у горгульи, упал в кусты, а стражник в тот момент был далеко и ничего не услышал.~

В ответ я могу лишь застонать. «Да уж, я везунчик».

Я едва успеваю подняться, отряхнуть руки и одежду, как слышу внизу чей-то крик:

– Стерн! Кайлар Стерн, я знаю, что ты здесь!

Понимая, что какой-нибудь арбалетчик или маг только и ждут, когда где-нибудь покажется моя голова, я приближаюсь к краю осторожно – но кричавший вовсе не поджидает меня в засаде. Он стоит на крытой террасе почти прямо подо мной. Не сомневаюсь, это сам лорд Рефа'им. Скорее всего, он окружен со всех сторон телохранителями, и те вряд ли рады, что их господин вышел наружу. Маги тоже поблизости – я вижу, как из-под навеса террасы разлетаются маленькие разноцветные шарики света, как они вращаются, ныряют в тени, ищут меня.

Сейчас он скажет, чтобы я перестал прятаться и сразился с ним как мужчина.

– Стерн! – снова кричит он. Затем его голос становится тише, но я все равно без труда слышу каждое слово. Такие голоса, как у него, разносятся хорошо и далеко. – Ты думаешь, будто знаешь, чем все закончится. Ты ошибаешься.

Сияющие шарики еще раз проносятся по двору, затем исчезают. Я слышу, как захлопывается дверь и как запоры – обычные и колдовские – с громким скрипом встают на место.

«Это я-то ошибаюсь? – думаю я, веля черному ка'кари стечься в мою ладонь. – Что ж, скоро увидим».

Я встаю. Теперь громада башни заслоняет магию ка'кари от тех, кто остался внизу, поэтому я просто даю ему прогрызть замок на двери.

После этого я несколько секунд собираю волю в кулак, готовлюсь к омерзительному делу, которое мне предстоит совершить.

Ответственность за случившееся лежит на мне, и только на мне. Вина моя неизмерима, неизбывна, неописуема… но, в отличие от ответственности, ее делят со мной другие. Граф Дрейк, вы и ваша семья пригласили меня в свой дом, приняли как родного сына. И это из-за меня погибла моя сестра. Но не я сбросил ее с того балкона. Не я осквернил ее тело. Я не могу наказать самого себя, но кое-кто сегодня поплатится за случившееся.

Чтобы дверные петли не заскрипели, я оборачиваю их воздушными магическими узорами, а затем проскальзываю внутрь, готовый убивать.

Глава 4

Прилежное чудовище

Казалось бы, зачем карабкаться на самый верх самой высокой башни, если затем все равно придется спускаться в самый низ, к надежно охраняемому погребу? Тем более если в башне столько узких проходов, что удержать ее смогут любые дисциплинированные бойцы, не говоря уже о магах.

Лорд Рефа'им разместил отряды стражи через этаж. Они стерегут все подходы к его внутреннему убежищу. По меньшей мере пять отрядов состоят из стражника в паре с чародеем.

Странно, что какому-то новоявленному лорду, возникшему неизвестно откуда, служит столько магов. И все они, маги и стражники, теперь начеку. Видать, мало этому человеку богатства; он еще умен, осторожен и не хочет умирать.

Ну да ничего. Охрана лорда Рефа'има не будет помехой. Я же мокрушник. То есть первоклассный убийца, который может пройти сквозь стены, убить кого захочет и исчезнуть прежде, чем тело упадет на пол. Верно?

Ах да. Вы ведь когда-то и сами нанимали мокрушников, пока не приняли меня в семью, не так ли, лорд Дрейк? Пока не изменились.

С узкой центральной лестницы, что поднимается к покоям на верхнем этаже башни, ведут две двери: вход для слуг и вход пороскошнее, для лорда и его гостей. Здесь я ненадолго задерживаюсь во тьме, гадаю, насколько гулко будут слышны мои шаги на каменной винтовой лестнице.

Я мало что знаю о лорде Рефа'име, зато многое знаю о Сенарии. Я вырос в трущобах, но здешняя придворная жизнь ненамного чище и настолько же порочна. В Сенарию не приезжают те, кто не готов запачкать руки. А те, кто приехал, точно не смогут внезапно разбогатеть, если только они не умеют очень хорошо вести очень плохие дела.

Можете назвать меня циником, но я готов поспорить, что совесть у лорда Рефа'има нечиста.

Хотя вряд ли у него вообще есть совесть… ну да вы меня поняли.

Этажом ниже располагается что-то вроде гостиной, разделенной на две части высокими книжными шкафами. Окна есть на обеих половинах; большие, из них открывается прекрасный вид на город. Карабкаясь наверх, я видел, что гостиную стерегут стражник и чародей, но кое-чего все же не заметил: винтовая лестница, спустившись на этот этаж, не ведет дальше вниз; она обрывается на одной стороне гостиной, а на противоположной стороне начинается уже другая лестница.

Такой градус паранойи просто раздражает. Если ваши враги заняли весь замок, кроме самого верхнего этажа хозяйской башни, то вы уже проиграли. Впрочем, это досадное препятствие, скорее всего, означает, что я прав.

Я не убил мальчишку, который показал мне путь в усадьбу, вовсе не из доброты. А потому что я циничен. Перед делом у меня не хватило времени на тщательную разведку, поэтому я сделал несколько предположений: здесь живет замаравший руки дворянин с нечистой совестью, трусливый, осторожный, эгоистичный.

Сложите все это вместе, и получится, что наш дворянин наверняка приготовил себе почти неприступное убежище в одной из комнат.

Но, видите ли, это вовсе не усложняет мою задачу. Это ее решает.

Убийца врывается в тщательно охраняемое поместье, и что дальше? Все бросаются защищать хозяина, потому что все думают, будто убийца явился именно за ним.

Но на этот раз они ошибаются.

Подняв тревогу, стражники стянули почти все силы туда, где они смогут защитить человека, который мне не нужен.

Наверное, лорд Рефа'им заслуживает смерти. Не знаю. Я пришел не за ним. Я пришел убить кое-кого из его гостей.

Если Рефа'им хороший человек, то своих гостей он тоже пустил в убежище. Если он плохой человек, то оставил их на произвол судьбы. Может, выделил им одного или двух стражников… например тех, что охраняют гостиную.

Здесь мне приходится многое поставить на свои догадки, ведь Рефа'има я не знаю. Мой учитель ни за что не стал бы так рисковать. Но я? Сейчас? Мне придется.

Поскольку здесь остались стражники, то я, наверное, прав. Раз их не отозвали, значит, в покоях на верхнем этаже осталось что-то ценное. Или кто-то ценный – на что я и надеюсь.

Влезть в покои бесшумно, наверное, не получится. Сделать то, ради чего я туда иду – тем более, так что сначала придется позаботиться о стражниках.

Причем убивать их нельзя. Ради Логана я обойдусь без резни. Моя рука вдруг начинает дрожать, и я хлопаю глазами, прогоняя внезапно напомнившую о себе усталость.

Я слышу, как стражники переговариваются, но не могу разобрать слов. Видимо, они снова собираются поменяться местами, а я забыл засечь, сколько времени прошло с тех пор, как я влез по их окну наверх. Мой учитель, Дарзо, точно знал бы, кто окажется на каком посту следующим. Еще он бы точно знал, как они могут поднять тревогу: с помощью простого свистка или с помощью какого-нибудь сложного магического маяка, который можно активировать дюжиной разных непредсказуемых способов.

Это дело все больше и больше кажется мне чудовищной ошибкой.

Я еще могу уйти.

Но Трудана Джадвин сейчас здесь. Ее предательство меня мало заботит, в отличие от того, что она помогла убийцам моей приемной сестры, Магдалины Дрейк, а затем надругалась над ее телом, назвав это искусством. Она остановила разложение плоти, превратила тело в статую и выставила ее напоказ, чтобы упиться чужим горем и пощекотать людям нервы.

Если я уйду, герцогиня избежит наказания. Благодаря послевоенной амнистии верховного короля Логана она получит помилование. С тех пор как отгремела последняя битва, она скрывалась, но утром сможет выйти из этой башни и вернуться в общество. Причем окажется не на его дне, а вновь запрыгнет почти на самую верхушку.

Я этого не допущу. Граф Дрейк, вы ведь понимаете, да? Только представьте: вы приходите ко двору и видите, как она смеется и пьет вино с друзьями. Более того, эта дрянь сама подойдет к вам, станет злорадствовать, зная, что вы поклялись всю оставшуюся жизнь не прибегать к насилию.

Я понимаю, почему вы решили завязать, но миру нужны люди, готовые идти тропой тьмы, готовые умыться рекой крови, лишь бы остановить зло. Люди вроде меня.

Я снимаю пояс с оружием и заплечный мешок, прячу их наверху лестницы. Открываю две жестяные баночки, мажу на пальцы защитный слой жира из первой и макаю два кончика в обморочный яд. Наконец я велю ка'кари впитаться в мою кожу и остаюсь голым.

После этого я нерешительно задерживаюсь в тени лестницы. Вчера вечером эта затея казалась мне гораздо более удачной.

Я вижу, что на моей стороне гостиной дежурит маг, и прошу ка'кари на всякий случай скрыть мой талант от его взора.

– Эй, – негромко зову его я.

Маг стоит у окон и смотрит, как над городом занимается рассвет. Он гораздо крупнее, чем мне казалось. Придется потратить на него обе дозы.

И как я мог это упустить?

– Эй! – говорю я чуть громче. Поеживаюсь и прикрываю руками наготу, всем видом показывая, насколько я беззащитен.

Он оборачивается.

– Что за?..

Я машу одной рукой, подзываю его ближе, изображая стыд.

– Даннил? – произносит он, но не очень громко. Наверное, так зовут второго стражника.

Я с мольбой мотаю головой, словно боюсь, что меня увидят голым.

Он подходит ко мне. Громко спрашивает:

– Что ты здесь делаешь?

– Тс-с-с, пожалуйста, – говорю я. – Если хозяин узнает, где я был, он вышвырнет меня на улицу. Я пытаюсь выбраться из этих комнат с тех пор, как подняли тревогу.

– Что ты здесь делаешь? – повторяет стражник, сощурившись. В правой руке он держит изящную стеклянную побрякушку, готовясь нажать на нее большим пальцем.

– Ночью я был… ну… с ней. Понимаешь? – Я отрывисто киваю в сторону лестницы. Трудана Джадвин знаменита своими чрезмерными сексуальными аппетитами и любовью к мальчикам вдвое младше ее – то есть моего возраста. Я говорю: – Когда подняли тревогу, она вытолкала меня из своих покоев! И не пускает обратно. А там моя одежда!

Стражник усмехается и заметно расслабляется. Он едва сдерживает смех.

– Пожалуйста! – шепчу я. У него на руках перчатки. Кожа почти вся покрыта, и мне никак не мазнуть его ядом. – Ты должен мне помочь. Ты хоть представляешь, какие унизительные штуки она заставляла меня вытворять ночью… и что вытворяла со мной? Да я еще неделю буду отмываться от… фу. А если меня вдобавок ко всему выгонят? Прошу, друг, помоги. – Я падаю перед ним на колени, тянусь к нему и хватаю за руку. Затем обеими руками размазываю яд по внутренней и тыльной стороне его запястья, одновременно стискивая его ладонь в своих, чтобы сбить с толку.

Этим старым трюком обычно пользуются карманники. Одно прикосновение легко почувствовать, но мимолетное, точечное касание можно сразу же скрыть за вторым, более сильным и заметным.

– Даннил! – повысив голос, маг весело зовет второго стражника. – Глянь, что здесь!

– Не надо! – скулю я, оставаясь на коленях. – Ну зачем?

Он с омерзением выдергивает свою руку из моих и убирает стекляшку, так и не подняв с ее помощью тревогу.

– Нечего было якшаться с господами, мальчик.

Затем он начинает хлопать глазами.

– Чего? – спрашивает из-за стены второй стражник.

Дюжий маг снова моргает, после чего кренится в сторону.

Я вмиг оказываюсь у него за спиной и кулаками подсекаю ему колени.

Он падает мне на руки, и я обхватываю его сзади за шею предплечьем, чтобы он не смог даже пикнуть. Маг обмякает, и я сразу же отпускаю его. Слишком долго мешать притоку крови к голове нельзя, ведь он может умереть; кроме того, я хочу, чтобы обморочный яд проник в его мозг.

Едва второй стражник выходит из-за угла, я перепрыгиваю через низенький стеллаж.

Подозреваю, он никак не ожидал, что перед ним возникнет голый человек, который подскочит, ударом раскинет его руки в стороны, закинет правую ногу ему на плечо, а левую, промахнувшись, сунет под мышку. Впрочем, у меня получается нагнуть его голову, навалиться всем весом и упасть вместе с ним. Чтобы смягчить падение, я бью ладонями по полу, и стражник валится на четвереньки, оказавшись прямо надо мной. Я обвиваю ногами его шею, а он тем временем пытается встать, надеется поднять меня, а затем снова шарахнуть об пол. Но стоит ему податься назад, чтобы уравновесить мою тяжесть, я хватаю его за пятку и не даю сделать шаг.

Он спотыкается, падает на задницу, а я наконец смыкаю ногами треугольник вокруг его шеи. На этом все и заканчивается.

Вся наша схватка – с того мига, как стражник заметил меня, и до того, как он остался лежать на полу без чувств, – заняла меньше десяти мгновений. Стражник даже не успел сообразить, что может воспользоваться самым страшным своим оружием: голосом.

Я быстро отпускаю его. Повторюсь: убить человека очень легко, даже если не намереваешься этого делать. Я беру его оружие и нахожу в кармане тревожную побрякушку. После этого я велю ка'кари проступить на моей коже и вновь придать мне облик ночного ангела. Кто знает, как долго придушенный мною стражник будет оставаться без сознания.

Выясняется, что совсем недолго. Обычно, когда человек приходит в себя, у него сначала подрагивают веки, но этот стражник сразу широко распахивает глаза.

Я не собирался этого делать. Не хотел, но то ли расстояние между нашими лицами, то ли страх в его глазах, то ли что-то еще пробудило мои способности. Ночной ангел – кем бы ни было это существо, в которое я превратился, – умеет видеть в глазах человека совершенные им преступления. Они похожи на несмываемые пятна на душе, которые другие люди не увидят, а я не смогу не увидеть.

Я как можно скорее отвожу взгляд. Сам того не желая, оказываюсь рядом со стражником, прижимаю его коленом к полу, одной рукой оттягиваю назад его голову, а другой заношу клинок… готовлюсь нанести смертельный удар. Мои зубы стиснуты, обнажены в оскале, маска ночного ангела покрывает мое лицо, а из глаз, пылающих синим огнем и жаждой расплаты, сочится дым.

Мой опущенный взгляд падает на его одежду. Странно, как же я раньше этого не заметил.

Герб, который красуется на форме стражников, принадлежит вовсе не Рефа'иму, а семье Джадвин. Этот человек участвовал в похищении Мэгс и… и даже не знаю, в скольких еще злодеяниях. Я отвел глаза сразу после того, как увидел, как он избил ее.

Мне нельзя его убивать.

Нельзя.

– Магдалина Дрейк, – рычу я ему в лицо. Моя маска ночного ангела вылеплена из черного ка'кари, который покрыл все мое тело второй кожей, но на лице она не повторяет каждую черту, а выглядит ровной, зловещей и осуждающей. Вместо рта – лишь сердитый намек на него, глаза прикрыты, и порой в них пляшут призрачные голубые огоньки… которые сейчас, повинуясь моим инстинктам, превратились в красное пламя, источающее завихрения дыма, в адский костер, рвущийся из меня наружу и жаждущий поглотить осужденного.

– Я ее и пальцем не трогал! – отвечает стражник.

Ложь; но я вижу – он даже не понимает, что врет. Неужели он забыл, как избивал ее?

Порой моя способность путает меня, показывает нечто на первый взгляд противоречивое. Наверное, говоря, что он «и пальцем ее не трогал», стражник хочет сказать, что не насиловал ее. Тем не менее в его глазах я мельком вижу, как он хватает Мэгс за грудь, выкручивает и хохочет, а она кричит от боли и страха, боится того, что он сделает дальше. Но он ее не насиловал. Этого ему не хотелось…

Нет, я не могу. Мне нельзя судить его. Точно не здесь. И не сейчас. Углубляться в его преступления опасно. Ведь я могу увидеть такие, за которые прикончу его, несмотря ни на что, и плевать на последствия.

– Че за чертовщина у тебя с глазами? – спрашивает он, дергаясь подо мной.

Я встречаюсь с ним взглядом.

Ему нравится пугать, нравится причинять боль. Удары кулаков о плоть, крики, переходящие в визги, – лишь эта музыка вдохновляет его. Когда униженная отводит взгляд, он видит в этом кокетство, а слезы кажутся ему приятнее, чем…

Я заставляю себя перевести взгляд с его глаз на горло. Меня передергивает, мышцы напрягаются, а желание прикончить эту тварь достигает пика.

Он ничуть не боится меня, но не подумайте, храбрецом его не назвать. Занимаясь моим ремеслом, я часто сталкивался со страхом и хорошо с ним знаком. Как и все остальное в нашем мире, он может исчезнуть или извратиться. Некоторые люди не понимают страха, не чувствуют его. Казалось бы, и хорошо. Но нет. Естественный страх важен и дарован человеку не просто так. Страх говорит о том, что у человека есть душа, что он чем-то дорожит в жизни. Тот, кто не понимает страха, будет лгать вам прямо в глаза, и не потому, что он хитер, а потому что он не боится, что вы уличите его во лжи. Он либо не поймет последствий, либо ему будет на них плевать.

Теперь, поняв, с чем имею дело, я остужаю свой пыл.

– Ты умеешь писать? – спрашиваю я и тонким, острым клинком распарываю его рукав от запястья до плеча.

– Чего умею? – недоуменно спрашивает он, глядя на то, как я отсекаю полоску ткани.

– Писать. Буквы. Буквы ты рисовать умеешь?

– Нет, не умею. Я че, похож на занюханного книжного червя?

– Хорошо, – говорю я. – Значит, ты будешь жить. – Я сминаю рукав в ком.

– Чего-чего буду?

– Ты не сможешь рассказать обо мне ничего лишнего.

– Чего?

Я убираю мой изящный нож и достаю тот, который отнял у стражника. С широким, тяжелым клинком.

– Да у тебя кишка тонка меня прирезать, – говорит он. – Ты бы уже это сделал, если бы мог. Ты че, решил, что припугнешь меня, и я стану помалкивать?

Я качаю головой и вновь отвожу взгляд. Наверное, он думает, что я струхнул.

– И почему же я не смогу ничего рассказать? Че меня остановит? – нахально спрашивает он.

– Не это, – отвечаю я.

Стремительным и неожиданным для него движением я хватаю стражника за руку, вытягиваю ее так, чтобы выступили сухожилия, а затем тяжелым клинком начисто отсекаю запястье.

Едва он раскрывает рот, чтобы завопить, я засовываю туда скомканный рукав и заглушаю крик… который переходит в истошный ор, когда ка'кари магически раскаляется, вспыхивает алым светом и прижигает обрубок, чтобы стражник не истек кровью. Пахнет он… а, впрочем, неважно; зачем волновать вас такими подробностями.

– Всю жизнь ты охотился на слабых, – изрекаю я, – поэтому будешь приговорен к слабости. Ты выживешь лишь благодаря состраданию других или не выживешь вовсе. Но сострадательных людей легко обидеть, а я не желаю подпускать волка к стаду овец; поэтому я лишу тебя возможности причинить кому-либо вред.

Ну что ж, прошло время, и я вернулся к этому эпизоду. Я сообразил, что, прежде чем рассказывать дальше, нам, наверное, стоит обсудить условия нашего договора.

Да, нашего – вашего и моего, слушатель, читатель или кто вы там. Поначалу я задумывал поведать эту историю одному лишь графу Дрейку, но судьба распорядилась иначе, поэтому придется кое-что вам прояснить.

В редких случаях, когда я предлагал другим послушать истории из моей жизни, они всегда говорили, что хотят знать все и во всех подробностях.

На самом деле это не так. Все они знать не хотят. И вы не хотите.

Нет, я все понимаю: если вы садитесь послушать наемного убийцу, то ждете от него историй про убийства, верно? Может быть, вы даже начнете с вопроса, который просто обожают все, кому доводилось убивать: «Каково это – лишить человека жизни?»

Будто, убивая человека, я всегда чувствую одно и то же. Будто, убивая человека, я всегда чувствую хоть что-нибудь.

Но я понимаю: наверное, вы искренне считаете себя не таким, как все, верите, что выдержите все подробности, что вы и в самом деле хотите услышать их все.

Только, видите ли, я вам не верю. Вы будете жаждать кровавых подробностей, когда я буду убивать отпетых негодяев. Но когда я скажу, что мне пришлось убить какого-то несчастного, который просто исполнял приказы, старался хоть раз в неделю набить мясом брюшки своих отпрысков, служил хорошему человеку, который тоже служил хорошему человеку, который в свою очередь служил плохому человеку, которого меня и послали убить – для него вы пожелаете бескровной, легкой смерти. Разве нет?

Но мир устроен не так.

Если вы не хотите, чтобы мое ремесло смущало ваше душевное спокойствие, то убирайтесь подобру-поздорову. Если вы хотите с моей помощью насладиться чужими смертями, то подите прочь и хорошенько посмотрите на себя в зеркало.

Но если вами движет обыкновенное любопытство? Это я могу понять. Когда-то такое же любопытство снедало и меня. Но я был ребенком. Я многого не понимал.

Проще говоря… если у вас относительно крепкие нервы, то можете мне довериться. Я расскажу все, что нужно, и вы поймете, как я оказался здесь, на краю пропасти, готовый совершить… то, что собираюсь совершить.

Но все остальное, необязательное для ясности? Я сам решу, сколько давать кровавых подробностей. Если вас это не устраивает, милорд… или миледи, или кто вы там, то можете в любой момент перестать меня слушать. Или отложить книгу и перестать читать, если когда-нибудь мои слова лягут на страницы. Поверьте, я расскажу достаточно, чтобы утолить ваше любопытство, и даже чуточку больше, а если жестокости окажется чересчур – обязательно окажется, – я подскажу, когда отвести взгляд.

Ну да довольно отступлений. Вернемся к Даннилу и кровавой, но необходимой расправе над ним.

Нет нужды описывать, как я не убивал его. Достаточно лишь сказать, что он очень быстро потерял сознание.

Наконец я встаю и несколько секунд разглядываю конечности, которые разбросал по гостиной, словно подросток, скинувший одежду в своей спальне.

Оставлять зал похожим на мясницкую было бы неправильно, поэтому я собираю его глаза, кисти и передние половинки стоп. (Я решил, что способность стоять на ногах ему пригодится, зато бегать или пинать кого-либо он уже не сможет.) Однако у меня никак не получается найти его язык.

Куда же подевался его чертов язык?

Наконец я сдаюсь – все-таки его дружок-чародей не будет спать вечно, и если он очнется, не дав мне уйти, то одолеть его будет гораздо труднее, чем стражника. Я решаю, что пора двигаться дальше, к моей главной цели.

Мой взгляд падает на кучку из частей тела Даннила. Я хотел сложить их в одном месте, чтобы навести порядок: как плотник, который подметает стружку с пола, или как повар, который моет кухню после работы.

К несчастью, вид у моей маленькой кучки получается отнюдь не опрятный. Я прижег раны на стражнике, но не раны на отрезанных частях. Поэтому эти кусочки сильно истекли кровью. И правда, не хочу показаться ненормальным, но вот что мне делать с вырванными глазами?

Отвернуть их друг от друга, будто они сами разъехались в стороны? Нет, это будет неуместно. Повернуть друг к другу, как если бы они скрестились на переносице? Так еще хуже. Указать обоими влево, на его бесчувственное тело? Или в сторону, как будто ему стало стыдно? «Упс, я потерял глаза! Какой конфуз!»

Я как могу привожу кучку в порядок и прикрываю ее носовым платком.

Мазнув Даннила остатками обморочного яда, я ухожу.

А… проклятие. Не стоило мне называть его имя. Вам ни к чему запоминать эту деталь. Даннил в моей истории больше не появится… точнее, до сих пор не появился, и я сильно сомневаюсь, что калека сможет допрыгать до вершины этой горы. Но имя сделало этого подонка человечнее, правда ведь?

Если вы жалеете его, то перестаньте. Я не рассказал вам и половины мерзостей, которые увидел в его глазах.

Как бы там ни было, в следующий раз я пропущу лишние детали. Не судите меня строго, я ведь надиктовываю все по ходу событий и раньше никогда такого не делал. Немного попрактикуюсь и наловчусь.

Наверное.

Я подхожу к вычурной двери и стучусь в нее.

– Леди Джадвин? – вежливо, как самый настоящий джентльмен, говорю я.

– Кто там? – спрашивает женщина. Несмотря на то что толстая деревянная дверь приглушает звук, я слышу в ее гнусавом голосе дрожь.

– Кайлар Стерн. Я пришел вас убить. Это займет всего минуту.

Глава 5

Смерть и художница

Если внимательно наблюдать за людьми, то они каждый день будут удивлять вас своей глупостью. Но, увы, не в этот раз – Трудана Джадвин не открывает мне дверь.

Я вздыхаю и отпираю замок ключом стражника. Дворяне вроде нее часто оторваны от мира и считают себя настолько важными, что заставляют слуг делать за них совершенно все, да и сама Трудана Джадвин многократно доказывала, что принадлежит к наихудшему сорту дворян – но, даже несмотря на это, я не могу исключить, что у нее нет стеклянной побрякушки, способной поднять тревогу.

Замок щелкает, и за дверью раздается ее вопль. Наверное, она сообразила, откуда я мог взять ключ и что это не сулит ей ничего хорошего.

На случай, если у нее есть арбалет или в комнате притаился молчаливый кавалер, я делаю шаг в сторону и вытянутой рукой толкаю дверь.

Та оказывается заперта изнутри на перекладину.

До меня доносится презрительный смех леди Джадвин.

– Стерн? – спрашивает она, подойдя вплотную к двери. – Бедный провинциальный родственник Логана Джайра? Тот самый, в уродливых одеждах?

Вот как. Выходит, крик был притворный. Ей просто хотелось понасмехаться надо мной.

– Не родственник, – говорю я. – Просто друг. Друг, который почти не следит за модой и очень…

Ка'кари черной маслянистой лужицей стекается в мою ладонь, проскальзывает в щель между дверью и косяком, после чего превращается в узкий лом. Я несколько раз провожу им вверх и вниз, и наконец слышу, как деревяшка, запиравшая дверь с другой стороны, с грохотом падает на пол.

– …зол на вас, – раздраженно договариваю я. Мне хотелось, чтобы эти слова прозвучали намного более угрожающе.

Ну да ладно, быть может, потом придумаю что-нибудь получше.

Я толкаю дверь носком ноги.

Негромкое «треньк» арбалетной тетивы раздается почти в унисон с глухим стуком болта, который вонзается в древесину – странно, я ждал, что железный наконечник пролетит мимо меня и со звоном врежется в каменную стену лестничной клетки.

Трудана не смогла попасть даже в дверной проем с расстояния (я недоверчиво высовываю голову из-за косяка и заглядываю внутрь) – семи шагов?

Леди Джадвин пятится, арбалет безвольно повисает в руках. Ее глаза выпучены, она в ужасе. Перезарядиться она не пытается. Наверное, даже не знает, как это делается. Она спотыкается о табурет и падает на мольберт – их здесь много, стоят по периметру комнаты. Все огромное помещение заставлено ее работами: на столах и стульях разложены папки, битком набитые набросками, у каждой стены стоят по четыре ряда полотен, а один угол весь покрыт мраморной пылью и усеян инструментами для резьбы по камню.

Больше я никого здесь не вижу.

Тем не менее в комнате может таиться засада. Несколько драгоценных секунд я проверяю, что это не так.

– Только посмотри, что ты натворил, – говорит леди Джадвин. В ее голосе слышится свежий гнев. Упав, она порвала одну из картин. Я окидываю взглядом комнату; наверное, все эти картины – ее творения. – Как ты посмел! – возмущается она, поднимаясь.

У нее ястребиный клюв – нет, правда, он настолько больше обычного носа, что Логан назвал бы его…

~– Рылом?~

Хоботом… Наверное. Короче – у нее огромный нос, вытянутое лошадиное лицо и слезящиеся глаза, с какими рождаются отпрыски тех дворянских родов, что глубоко погрязли в кровосмешении. К несчастью, никаких благородных черт она от своих предков не унаследовала.

Впрочем, чувство прекрасного у нее отменное. Даже цвета пеньюара, надетого на ней в столь ранний час, превосходно сочетаются друг с другом, а фактура двух материй – бледно-лилового цвета и цвета морской пены – контрастирует со слоями ее исподнего, которое выглядывает из-под верха. Весь ее образ просто кричит о редком сочетании богатства и хорошего вкуса.

Ее работы тоже прекрасны. За это я ненавижу ее еще больше.

Признаюсь, в темнейшие минуты я придумывал для леди Джадвин наказание под стать ее злодеяниям. Я мог бы похитить ее, спрятать где-нибудь далеко-далеко и давать ей пищу только в обмен на картины, или скульптуры, или на что-то другое, чего только пожелает моя душа. Я бы заставлял ее воплощать самые ненавистные ей образы снова и снова. Или, наоборот, самые любимые. Я воображал, как загоню ее на высочайшую вершину Искусства, как она раскроет весь свой талант, а затем я уничтожу созданное ею творение у нее на глазах, чтобы она знала: мир никогда не увидит, чего она достигла.

Я даже хотел поэкспериментировать. Что будет с ней, если рвать ее произведения каждый день? Или выделить один день в году, когда я буду истреблять все, что она успела за него создать? Что привело бы ее в большее отчаяние?

Знаю, профессионалу не подобает предаваться подобным фантазиям.

– Я здесь из-за Мэгс Дрейк, – говорю я.

Она щурит свои свиные глазки.

– Из-за кого?

– Магдалина Дрейк. Вы превратили ее в одну из своих мертвецких скульптур.

– Та разбившаяся девчонка? О, но разве можно упрекать меня за это! Я получила изумительный результат, хотя мне дали очень посредственный материал. Она же спрыгнула с такой высоты! А я привела ее в порядок. Я вернула миру ее красоту.

Я хлопаю глазами. Странно, что меня удивляет ее ответ – наверное, начинают сказываться все те бессонные ночи. Сейчас она отрицает, что совершила злодеяние. Что дальше? Будет перекладывать вину на других?

Наконец заметив выражение моего лица, Трудана Джадвин начинает выть:

– Идея была не моя! Мне пришлось. Он меня заставил! Говорил, что хочет что-то изучить. Он говорил…

Я потираю виски. Что я рассчитывал здесь найти? Сожаление о совершенных преступлениях? Осмысление своих поступков? Раскаяние?

~– Внутренний покой?~

«Помолчи», – говорю я ка'кари.

Эта женщина убила принца. Хладнокровно. После того, как долгое время была его любовницей. Она помогла изничтожить королевский род Сенарии; из-за нее, когда король-бог начал свое жестокое вторжение, объединить сопротивление оказалось некому. Нити миллионов злодеяний, что творились на этой земле, проходят через кровавые руки этой гадины, и частичка вины за каждое из них, несомненно, лежит на ней.

Я могу заглянуть в ее душу и увидеть все своими глазами. Наверное, ярость ослепит меня. Поможет мне совершить то, ради чего я сюда пришел. То, что я так рвался совершить вовремя.

Но я внезапно понимаю, что не хочу этого видеть.

– После того как я вас убью, – очень тихо произношу я, – я подожгу эту комнату. И всю оставшуюся жизнь, едва завидев ваши творения, я буду уничтожать их, чего бы мне это ни стоило и каковы бы ни были последствия. Мир был бы гораздо лучше, если бы вы вообще не рождались. Вас следовало умертвить еще в колыбели. Но, раз этого не случилось… После вас не останется ничего прекрасного. Я за этим прослежу. Ваши произведения переживут вас, но ненамного. О вас будут помнить лишь по вашим злодеяниям.

Я поступаю жестоко, говоря ей подобное, но леди Джадвин – жестокая женщина и заслуживает этого. Такова ее кара.

Впрочем, ей нужно время, чтобы понять сказанные мною слова, и еще больше времени, чтобы им поверить.

Я иду в угол, где стоит незавершенная скульптура. Мне не понять, что из нее должно получиться, но черная мраморная глыба уже начала приобретать грубые очертания, как дитя, растущее в утробе матери. Надеюсь, леди Джадвин увидит, что путь к двери свободен, и сбежит. Когда жертва пускается наутек, во мне пробуждается инстинкт охотника. Я хочу, чтобы она сама помогла мне совершить то, что нужно.

Но она не убегает.

– У меня могущественные друзья, – предупреждает леди Джадвин. – Ты меня не тронешь.

Видите? Я все-таки был прав: если внимательно наблюдать за людьми, то они каждый день будут удивлять вас своей глупостью.

Скоро она заявит, что мне не сойдет это с рук.

Я сдуваю мраморную крошку с ее инструментов.

Затем беру зубило и молоток.

Глава 6

Основы ремесла

Дело принимает дрянной оборот, потому что я, похоже, забыл азбучные истины.

Мне следовало прикончить мальчишку. Я ведь говорил ему, что случится, если он предупредит остальных. Мне следовало рассечь ему шею стрелой. Стражники все равно подняли бы тревогу. Они все равно отвлеклись бы на Рефа'има, как я и рассчитывал, и я все равно закончил бы дело. Разница лишь в том, что тогда мне бы не выпустили кишки – а такой исход с каждой минутой кажется все более вероятным.

Сколько мертвецов у меня на счету? Насколько хороший из меня убийца? Я пробрался внутрь, прикончил жертву и… Вы слышали о том парне? О ночном ангеле? Да-да, о нем. Он не придумал, как будет выбираться отсюда.

Как опытный искатель жемчуга, забывший сделать вдох перед нырком.

Я даже не пытаюсь сунуться в туннель, по которому пролез сюда – я же не убил мальчишку и слышал, что стражники выпытывали у него, как он попал внутрь. Скорее всего, маги уже расставили в туннеле ловушки. Поэтому мне приходится заглядывать в каждую комнату, в каждую пристройку, стараться найти хоть какую-нибудь брешь. Да, вы все верно услышали. Я ищу путь к отступлению не перед тем, как выйти на дело. Я ищу его после, когда поместье на замкé и меня повсюду разыскивают наемники и маги. Как последний дилетант.

Нет, серьезно, хотите узнать, из чего состоит моя работа?

Подобраться к жертве. Убить. Убраться восвояси.

Все. Больше ничего не требуется.

Если вы профессионал, то можете сколько угодно засыпаться на первом этапе и все равно продолжать карьеру. Дело почти всегда можно закончить в другое время и в другом месте.

Еще можно подобраться к жертве и не суметь прикончить ее – раз-другой такое тоже прощается, и вы все равно найдете новый заказ.

Но остается одно непреложное правило – после убийства у вас всегда должен быть путь отхода. Те, кто жертвует своей жизнью ради убийства цели – не профессионалы; это умалишенные, фанатики, глупцы, наемные убийцы.

Я опытен, владею магией, учился у величайшего мокрушника из всех, кто когда-либо жил, – и как же так вышло, что среди моих знакомых-мокрушников я один так опростоволосился?

~– Может, ты это нарочно?~

«Ха. Не смешно. Я таким не занимаюсь, и тебе это известно. Ты знаешь, какую цену мне придется заплатить, если я погибну».

~– Да, знаю. А ты об этом не забыл?~

Не забыл и не мог забыть. У меня никогда не было права на ошибку, а с тех пор, как я узнал цену моего бессмертия, груз ответственности за нее стал в тысячу раз тяжелее. Если я умру, то вернусь к жизни… но кто-то из моих любимых погибнет вместо меня. Как, например, мои приемные сестры.

Их гибель на моей совести, хотя, когда это случилось, я ничего не знал. Не я взял их в плен. Не я заставил Мэгс спрыгнуть с балкона замка, но вина за это лежит и на мне. Одна из моих смертей послужила причиной ее гибели. Не стану делать вид, будто полностью понимаю эту магию, но она сложна и требует равновесия: чтобы я снова ожил, кто-то должен умереть.

Поэтому я должен был отомстить за них, поэтому должен был убить Трудану Джадвин. Что бы я ни делал, один человек, виновный в гибели моих сестер, – я сам – уйдет от наказания. Но я не допущу, чтобы от него ушли двое. В этом-то и беда. Я не выполнял заказ. Я убил по личным мотивам, а когда дело становится личным, люди начинают упорствовать там, где профессионал отступил бы. И допускают ошибки.

Надеюсь, мне повезет, и моя ошибка меня не погубит.

Среди стражников переполох, они работают парами или крупными отрядами, стараются по возможности держаться спиной к стене. Солнце уже встает, и они пока не взяли мой след. Лорд Рефа'им явно богат и чрезмерно подозрителен, но даже он не может нанять несколько дюжин магов, так что вскоре мне удается пробраться на кухню, миновав приставленных к ней стражников.

Кухня находится в подвальном этаже и примыкает к наружной стене усадебного комплекса. Еще, как я и надеялся, но по глупости своей не выяснил заранее, сюда спускаются два желоба: один для дров, другой для угля. Желоба ведут из кухни наверх, на улицу; по ним на кухню без лишних сложностей и грязи подают топливо. Лорды не очень-то любят, когда по залам их усадеб расхаживают доставщики угля и дров. Оба желоба закрыты на замок – это мне не помешает, но тот, по которому спускают дрова, уже забит деревяшками.

Стражники проверяют кухню каждую минуту или две. Если попробую расчистить желоб с дровами, то точно наделаю шума, стражники поднимут тревогу, и мне придется кого-нибудь убить.

В то же время с каждой минутой растет вероятность того, что они обнаружат тело Труданы Джадвин. Когда стражники увидят ее труп, то, скорее всего, поймут, что моей целью был вовсе не лорд Рефа'им. Тогда многие из тех, кто сейчас при нем, разойдутся по всему особняку и присоединятся к охоте на меня.

Второй желоб узок, шириной примерно от моего локтя до кончиков пальцев, а еще по нему спускают уголь – то есть он такой черный, что не поможет даже мое особое зрение, и угольной пыли в нем столько, что каждый вдох превратится в пытку. Зато самого угля внутри совсем мало – пока что. В столь большую усадьбу его наверняка доставляют ежедневно, так что надолго желоб пустым не останется.

Я разглядываю замок, но приходится отвлечься, потому что рядом раздаются шаги стражников. К счастью, благодаря поднятой по моей вине тревоге на кухне не осталось никого из слуг. Не сомневаюсь, они либо в страхе прячутся по своим комнатам, либо их выгнали за ворота. Не случись этого, я бы не смог сюда влезть, потому что обычно поутру на кухнях кипит работа.

Стражники проверяют кухню, ворчат что-то про пугливых магов и шутят о том, что мальчишку выпорют за ложную тревогу.

Дилетанты. Им стало спокойнее от того, что они ничего не нашли, хотя им следовало бы обеспокоиться сильнее.

С помощью ка'кари я быстро отпираю замок на желобе, прячу остатки угля в ближайшей черной кастрюле, затем вытаскиваю из заплечного мешка лук со снятой тетивой. Мне хватит гибкости протиснуться по узкому желобу, но ничего лишнего я взять с собой не смогу. Я кладу лук за дровами, аккуратно сложенными у стены, привязываю один конец тетивы к задвижке на дверце желоба, а другой конец к ноге – так я смогу закрыть за собой дверцу.

Слышу, что стражники снова приближаются к кухне. Рано.

Кое-как мне удается втиснуться в желоб и начать ползти вверх. Еще не полностью втянув в темный туннель ноги, и уж тем более не закрыв дверцу, я слышу голос одного из стражников:

– Что там?

Я настолько измотан, что не начинаю немедленно действовать, а впадаю в ступор. Что же делать – выпрыгнуть обратно в комнату и начать убивать или сбежать?

– Тревога! – кричит другой голос. – Убийство! Где-то наверху! Идем скорее!

Я жду, когда они убегут, затем протискиваюсь выше, тяну ногой за привязанную веревку, закрываю дверцу и остаюсь во тьме.

Сами можете представить, насколько в этом желобе мерзко – здесь полно угольной пыли, немного воняет тухлыми яйцами, и я все время цепляюсь за неровные стенки. У меня уходит несколько минут на то, чтобы проползти к верхней дверце. Она заперта. И почему слуги лорда Рафа'има не могли оказаться такими же разгильдяями, как его наемники?

Мне пришлось бы туго, если бы ка'кари не мог прогрызть петли.

~– Неужели я слышу благодарность? Наконец-то.~

Я, как обычно, не обращаю на него внимания и вываливаюсь на улицу; кашляю, сплевываю сажу и с наслаждением вдыхаю относительно свежий воздух.

Но отлеживаться в переулке мне нельзя. Остальной город еще не знает, что произошло, утренняя жизнь кипит, и ее нарушает лишь большая толпа работников, собравшихся у главных ворот усадьбы и требующих объяснить, почему их не пускают внутрь.

Едва я оказываюсь на крыше дома в соседнем квартале, как утреннюю тишину пронзает хор оглушительных свистков. Уйти у меня получилось. Чистая работа.

Ну, не совсем чистая. Мне нужно найти безопасное место, умыться… и выспаться. Я слишком много пользовался способностями ка'кари и моим талантом, из-за чего обессилел; кроме того, мне не удавалось поспать уже… даже не знаю сколько.

Быть может, теперь, когда Трудана мертва, я смогу наконец уснуть спокойно.

Обдумывая эту мысль, я замечаю, что во дворе усадьбы начинают спешно седлать лошадей. Красный магический щит опускается.

Нет. Выспаться, наверное, не получится. Таким, как я, крепкий сон не светит. Но я могу упасть на кровать и несколько часов проваляться без сознания, пока кошмары вновь не навестят меня. Наверное, это лучшее, на что я могу надеяться после всего пережитого. После всего содеянного.

День – не время для живой частицы ночи, и я как раз собираюсь раствориться в тенях, как вдруг замечаю кое-что внизу, на улице. Я вижу замызганного ребенка; настолько маленького, что не сразу понимаю, мальчик это или девочка. Его волосы сбриты, чтобы не цеплять вшей и блох. Он забегает за угол, чтобы старшие ребята не видели его и не отняли находку, а затем достает из-за пазухи мячик.

Не абы какой мячик. А тот самый мячик. Ребенок с восторгом смотрит на свое новое сокровище. Наверное, он нашел мяч там, куда его часом ранее забросил чародей.

Толпа у главных ворот начинает расступаться, работники и всадники орут друг на друга, и внезапно я совершенно точно осознаю, что сейчас случится.

Не знаю, зачем всадники вообще куда-то поехали. Вряд ли они думают, что смогут разыскать меня; и тем не менее около тридцати человек разделяются на группы и едут в разные стороны. Наверное, они везут послания друзьям и командирам или надеются отрезать мне пути из города.

Утренние толпы мешают им проехать.

Ребенок стоит за углом, в пустом переулке, и именно поэтому над ним висит опасность. Я это просто знаю. Один из конных отрядов поскачет во весь опор по пустой узкой улочке, и ряд из пяти всадников займет ее по ширине целиком. Затем они свернут в переулок, не видя, что за углом, и…

И меня это не касается.

Я ушел с места преступления; я не оставил никаких прямых доказательств тому, что это я убил Трудану Джадвин. Если сейчас спущусь вниз, то, скорее всего, все испорчу.

Да и у ребенка было полно времени уйти. Он сам виноват.

~– Ты кого пытаешься убедить?~

Я уже спускаюсь. Не для того, чтобы спасти ребенка. Просто чтобы подобраться поближе.

На моих глазах всадники вырываются из толпы, и дальше все происходит ровно так, как я и предсказывал. Лошади сбивают ребенка с ног, он отлетает в сторону, затем одна наступает ему копытом на голову и раскалывает череп.

~– Ты точно хочешь, чтобы я записал это? Мне пропустить то, как ты, охваченный сапфировым пламенем, метеором рухнул на землю, напугал двух лошадей так, что они скинули своих наездников, подхватил ребенка на руки, унес его в безопасное место в двух кварталах от той улицы, а затем исчез?~

«Да, это я хотел пропустить».

~– Тогда… мне вырезать то место, где ты обещал рассказывать обо всем честно?~

«Ты послушаешься, если я прикажу тебе оставить все, как я сказал?»

Ка'кари не отвечает, и препираться с ним сейчас не время.

«Ладно. Записывай что хочешь». Но спасать того ребенка было ошибкой. Так я выдал себя, подтвердил подозрения Рефа'има и подставил под удар Мамочку К. Мне не стоило этого делать. Все, что было дальше, не случилось бы, позволь я тому безмозглому ребенку умереть.

Глава 7

Нет контракта – нет денег

Мой дом в Эленее настолько высок, что шум кипящей внизу городской жизни не долетает до его крыши, и ветер наверху гуляет настолько сильный, что находиться там опасно. Ночной воздух настолько холоден, что должен бодрить, и настолько чист, что должен освежать, но даже он не помогает мне прийти в себя и прояснить мысли.

Я еще не рассказал вам, как прошел мой разговор с графом Дрейком. Я не продумал заранее, что буду говорить. Всегда со мной так, да? Сначала я хотел все изложить на бумаге. Написать в моей маленькой черной книжечке, как все было, и передать ее через привратника. Но я этого не сделал. Просто взял и заявился к нему домой.

Граф Дрейк был безмерно рад меня видеть, пока я не объяснил, зачем пришел. Он сказал, что не хочет, чтобы кто-нибудь убивал ради него; сказал, что сам давным-давно перестал заниматься такими делами… мол, ничто другое так не вредит спасению его души.

Да, он все еще любит рассуждать о своей душе. И о моей тоже, если я не успеваю увести разговор в другую сторону.

Я думал, это значит, что он все-таки рад – ведь я все сделал, а ему не пришлось меня ни о чем просить. По глупости я так ему и сказал. Не стоило. Я тогда плохо соображал – хотя, если задуматься, для меня это уже давно стало нормой.

Он наговорил мне много правильных, справедливых слов, которые задели меня за живое.

Я наговорил всякого, о чем теперь жалею.

Честно говоря, я сам не знаю, с чего вообще решил, что он захочет слушать об убийстве Труданы Джадвин. Я как будто вообразил себя эдаким подвыпившим ветераном, который рассказывает о своих подвигах молодому рекруту. Учитывая прошлое Дрейка, я сам больше походил на новобранца, который только что побывал в первом бою и теперь кичится своим боевым опытом перед бывалым сержантом. На что я вообще рассчитывал?

Что он разрыдается, узнав, как я покарал убийцу его дочерей и поставил в этой истории точку? Что он сквозь слезы скажет, будто я искупил грехи, потому что воспользовался своими навыками ради него?

Что он будет мною гордиться?

Боги, я же просто хотел, чтобы он назвал меня молодцом, да? Я думал, что вернусь в жизнь Дрейков и все снова станет как прежде. Что мы сможем просто поговорить.

Но поговорить мне не с кем.

Как у Дарзо это получалось – столько лет проводить в одиночестве?

Проклятие, я же и с ним умудрился все испортить. Мы поссорились, и я прогнал единственного человека во всем Мидсайру, который мог по-настоящему понять меня и, наверное, даже помочь.

Может быть, мне просто нужно выговориться. Я же не слабак. Достаточно того, что я могу все рассказать ка'кари, вот так, как сейчас. Потом будет полезно послушать самого себя, вспомнить, что я там говорил, а не ходить по кругу, заблудившись в собственных мыслях. На то, чтобы вести дневник, мне не хватит терпения, а ка'кари может записывать все на лету, поэтому я решил, что продолжу говорить. Поток слов успокаивает, даже если это мои собственные слова.

Внизу, в залитом лунным светом городе, есть немало людей, которые были бы рады пообхаживать героя войны Кайлара Стерна. Людей, которым от меня что-то нужно. Забавно – все те, кто по-настоящему меня знает, либо обозлены на меня, либо ушли искать лучшей жизни, либо погибли.

Нет, не поймите меня неправильно. Мне не нужно большего. Эта жизнь меня устраивает. Она мне даже нравится! Я ни в чем не нуждаюсь. Не голодаю. У меня есть теплая кровать. Какие-то пожитки. Знаете, все то, о чем я мечтал в детстве, когда жил на улицах? Все это у меня есть.

Наверное, ночной воздух все же помог мне прояснить мысли. В моей груди что-то неспокойно, я ощущаю пустоту, неудовлетворенность, но, наверное, избавиться от них совсем не дано никому; наверное, эта боль просто напоминает мне, что я еще жив. Разве я могу желать чего-то большего? Нет, у меня все в порядке.

Глава 8

Визит мамы

Тюльпан завял. Причем уже давно.

Думаю, он погиб, когда я уехал в Сенарию, чтобы убить леди Джадвин. Я старался, но так и не смог его оживить. Наверное, он завял бы, даже если бы я не уехал. Нужно его выбросить. Каждый день, когда мне надоедает лежать, я выползаю из-под смятых одеял, сваленных на полу, и вижу его – жизнерадостно-иссохший цветок, единственное украшение моего вызывающе пустого жилища.

После битвы в Черном Кургане Логан хотел подарить мне особняк в новой столице, хотел воздать мне сотню разных почестей. Он – хороший человек. И, наверное, хороший король, даже несмотря на то, что окружает себя дрянными друзьями. Я почестей не хотел. Не хотел громадный дом, потому что не хочу иметь прислугу. Не хочу быть ни к чему привязан. Люди стали бы мне мешать. Из-за меня им бы всегда грозила опасность. Я сам был бы для них опасен.

Когда я отказался, Логан выделил мне этот семиэтажный дом, битком набитый роскошными квартирами для приезжих дипломатов, богатых торговцев и лордов, устремившихся в новую столицу верховного короля. Логан сам позаботился о том, чтобы найти прислугу и стражу, назначил надежную кастеляншу – да, обычная экономка была бы этому дому не под стать, – которая собирает ренту и занимается… тем, чем обычно занимаются люди ее положения. Мои доходы, судя по всему, падают на счета, открытые сразу у нескольких банковских династий города. Я точно не знаю. Не проверял.

Сам я занимаю весь огромный верхний этаж. У меня даже есть собственный вход. И потайные выходы на крышу, если они мне понадобятся. Теперь меня здесь никто не тревожит.

В первые несколько месяцев на мою жизнь пытались покушаться. Так, слегка.

Но этим утром я чувствую что-то неладное. Интуиция будит меня, предупреждает об опасности.

Я притворяюсь, что ничего не заподозрил, расслабляю мышцы и, потирая глаза ото сна, быстро стреляю ими в стороны и оглядываю пустую комнату.

Ничего.

Перед тем как отойти, я смотрю, нет ли где-нибудь за окном стрелка, который бы меня выцеливал. Затем, как обычно, проверяю ловушки, машинально набиваю пузо сухарями и вяленым мясом. Может быть, просто показалось. Такое бывает. Как-то раз одну из моих проволочных растяжек задел голубь, и я полночи лежал в засаде, готовясь наброситься на врагов, но они так и не появились.

Я оставляю груду одеял на полу, не переодеваюсь и не стираю свою одежду. А зачем? Позднее я все равно изгваздаю ее на тренировке. Неряшливую темную щетину я тоже не сбриваю. Когда пытаюсь отбросить с глаз волосы, мои пальцы цепляются за них. Мало того что они торчат во все стороны, так еще и начинают спутываться в колтуны. Если не помыть в ближайшее время голову, то придется их обрезать. Забавно – я стал богатым, но выгляжу, наверное, хуже, чем когда жил на улице.

Левой рукой я поднимаю белый горшок с увядшим тюльпаном и выношу его на балкон, к солнцу. Цветок иссох, утратил всю красоту, его желтые лепестки местами стали коричневыми. Нужно уже махнуть на него рукой. Да уж. Я знаю, как выращивать и собирать десятки самых распространенных видов ядовитых растений, но, сколько ни пытался, не смог оживить мой тюльпан.

Будь он обычным цветком, я бы уже сдался. Но он не обычный. И, думается мне, что вернуть его к жизни сможет только магия.

К несчастью, чтобы найти кого-то, кто владеет такими чарами, мне нужно выйти из квартиры. Нужно поговорить с людьми. Нужно доверить кому-то последнее, что напоминает мне о ней.

Я едва успеваю начать утреннюю тренировку и взобраться по канату, как вдруг раздается стук в дверь. Мое сердце замирает, я делаю сальто и приземляюсь на носки.

Кто-то смог попасть на мою личную лестницу, а этого быть не должно.

– Кайлар? – произносит женский голос.

Я подхожу к двери. В ней есть глазок, но я в него не заглядываю.

– А, это ты, – говорю я, распахивая дверь. Приветствие получается грубым, и я пытаюсь сгладить его: – Почему всякий раз, как я тебя вижу, ты выглядишь все моложе?

– Заткнись и пропусти меня, – говорит Мамочка К и оттесняет меня в сторону, как непослушного ребенка. Затем она жестом приказывает своим охранникам остаться снаружи. Они безмолвно повинуются.

Мне в ноздри ударяет запах ее духов – начальные ноты нероли, мате и семян амбреты; срединные ноты жасмина, флердоранжа и, кажется, лепестков тиаре, а в шлейфе чувствуется кедр, черный утай и, если не ошибаюсь, орех? Парфюм новый, такой же дорогой, как и старый, но более царственный.

– Прошу, входите, ваша милость, – ехидно отвечаю я, закрыв за ней дверь.

Она с явным недовольством осматривает мое жилище, затем переводит взгляд на меня, и отвращение на ее лице сменяется разочарованием.

Женщина, известная многим как Гвинвера Кирена Торне, или герцогиня Торне, или просто Мамочка К, как ее называем мы, старые цеховые крысята и дети из трущоб, всегда выглядит безупречно, но сегодня она просто воплощение холодного стиля – на ней надето свободное повседневное платье из небесно-голубого шелка, которое стоит, наверное, больше, чем все мои съемщики платят за месяц. Худая и изящная, со взором острым, как клинки, которым она так долго указывала цели. На вид ей около сорока, хотя на самом деле она лет на десять старше.

– Меня предупреждали, – говорит она, морща нос от беспорядка в моем жилище. – Но я не думала, что ты и в самом деле опустишься так низко.

– Не гневайтесь, ваша милость, – говорю я и отвешиваю ей вычурный поклон. – От меня еще даже не начало смердеть. – Придворному этикету, из которого я еще что-то да помню, меня учила Мамочка К, и мои кривляния вызывают ожидаемую реакцию.

Она сверлит меня строгим взглядом, но я уже не уличный мальчишка, дрожащий посреди ее гостиной. Она говорит:

– Я принесла тебе подарок. Но пришла не поэтому. Ради нас обоих я старалась этого избежать, но все же причина моего визита в том, что мне нужно тебя нанять.

– Хорошо! Я как раз надеялся, что разговор будет коротким.

– За тобой должок, Кайлар.

Я поджимаю губы.

– Найми кого-нибудь другого.

– Я пыталась. Этот заказ считают невыполнимым.

– Не бывает невыполнимых заказов, бывают только неподъемные цены, – машинально отвечаю я.

– Дарзо говорил точно так же, и сразу после этого просил баснословных денег. – Мамочка К весело улыбается, и царящий в комнате холод отступает, но моя душа настолько онемела, что не может почувствовать даже ее тепло.

– Тогда почему ты не попросишь его выполнить этот заказ? – спрашиваю я.

Мамочка К отводит взгляд, и я замечаю, как она крутит большим пальцем кольцо на руке. Оно украшено только маленьким белым опалом. По сравнению с рубинами, надетыми сегодня на ней, кольцо кажется до смешного крошечным и скромным. Может быть, оно обручальное?

– Он… не может за него взяться, – отвечает она, выдавив улыбку.

Уличная жизнь научила меня метко подмечать, не собирается ли собеседник напасть, а взамен притупила способность различать другие эмоции; да и Мамочка К такая искусная лгунья, что я не должен бы заметить в ее улыбке фальшь. Получается, она либо хочет, чтобы я раскусил ее притворство, либо боль настолько сильна, что она не может ее скрыть.

Я подозреваю, что она пытается надавить на мои чувства. Хочет, чтобы я спросил про Дарзо. Или, если ей и в самом деле больно, она попробует воспользоваться этим, чтобы убедить меня взяться за ее заказ.

– Ах, какая жалость, – говорю я. – Что ж, спасибо, что навестила.

Я иду к двери, чтобы выпроводить ее.

Но Мамочка К вместо этого проходит на балкон.

Чувствуя себя капризным ребенком, я не иду за ней. Возвращаюсь к канатам, собираюсь снова начать упражняться, как вдруг замечаю, что она с чем-то там возится.

Я вмиг оказываюсь на балконе. Кричу:

– Не трогай!

Она стоит ко мне спиной. В ее руке мелькает нож, и на пол падает коричневый лепесток. Затем еще один. И еще один.

Мой тюльпан. Но я не могу даже сдвинуться с места, чтобы остановить ее.

– Это не убийство, – говорит она.

– Что? Ты про цветок? Перестань!

Она вздыхает так, словно я сморозил глупость.

– Я про заказ. Если найму кого-нибудь другого, то ему ради успеха придется убить людей. Невинных людей. И если мы будем медлить, то невинные тоже погибнут. Ты – единственный, кто сможет все провернуть без кровопролития. Одно маленькое ограбление, Кайлар. Возможно, оно спасет жизнь Логана. Или нечто большее. Намного большее.

– Ограбление? Ограбления всегда идут наперекосяк. И зачем тебе я? Я же мокрушник, а не вор. – Мамочка К знает, насколько я предан Логану. Не хочу, чтобы она стала на это давить. – Черт, да я и мокрушником теперь назваться не могу.

– Ограбление мало чем отличается от убийства, правда ведь? И оно не пойдет наперекосяк, если ничего не усложнять. Просто сделай все так же, как в усадьбе лорда Рефа'има… только обойдись без пыток и убийства, а еще проследи, чтобы тебя не заметили, как последнего дилетанта.

Я даже не пытаюсь ничего отрицать. То дело я обсуждать не намерен.

– В последний раз тебе говорю…

Она указывает рукой на город.

– Ты никогда не задумывался, что может произойти с городом, который возвели на древнем поле битвы, сохранившемся благодаря магии?

Перемена темы разговора сбивает меня с толку.

– Нет, не видел повода переживать об этом, – говорю я.

– А я видела. Купол и чары, которые веками не подпускали людей к этим местам, вдобавок охраняли то, что осталось внутри. Конечно, многое, с чем воины шли в тот последний бой, давным-давно сгнило, особенно заколдованные предметы. Но кое-что осталось. Некоторые из этих предметов были похищены сразу же, до того, как я сообразила, что никто не приставил к ним стражу, и решила сделать это сама. Видишь ли, я считаю, что все найденное в Черном Кургане принадлежит нашему новому верховному королю. И я хочу, чтобы эти вещи были возвращены. Все до единой.

– Как мило, – отвечаю я. Она терпеть не может, когда я говорю таким тоном.

– Я могла бы отправить на поиски этих могущественных или просто любопытных магических предметов людей, но загвоздка в том, что все эти люди…

Мамочка К замолкает – хочет, чтобы я сам закончил фразу.

– …Тоже будут магами, – говорю я, неохотно поддаваясь ей. Понимая, к чему она ведет, я продолжаю: – А любому магу захочется оставить эти находки себе.

– Видишь? Наконец-то мой смышленый мальчик включил голову. Ум у тебя острый, как лезвие колуна.

– А колуны разве не…

– Верно. Следи за мыслью. Пока мы были заняты и старались поднять на ноги не одно, а сразу четыре королевства, мне пришлось довериться некоторым людям, а затем довериться тем, кого я поставила приглядывать за этими людьми. Но вот беда: далеко не все из них заслуживают доверия.

– И тебя, прожженного криминального авторитета, наверное, потрясло это откровение, – говорю я. – Но мне уже не нравится, к чему все идет. Звучит так, будто без убийств этот заказ не обойдется.

Мамочка К никогда не прощала предательства. До того, как она перешла на сторону закона, Дарзо выполнял для нее заказы, и заказов было много.

– Никому не нравится, к чему все идет, – любезным тоном ответила Мамочка К. – Сейчас нам всем нужно поладить друг с другом. Нам нужно согласиться, что Логан – лучший из всех королей, которые могли или могут взойти на престол в ближайшую сотню лет. Нам нужно служить ему верой и правдой. Разве не прекрасно, когда люди понимают, что им нужно делать, и делают это без подсказки? – ее сахарный голос пронизан нетерпеливыми нотками.

– Можешь не ерничать, – говорю я. Чувствую, что начинаю дуться. Что хуже, мои интонации это выдают.

– Мы хотим одного и того же, Кайлар, – говорит она.

– Я хочу, чтобы ты оставила меня в покое.

– С радостью. Но мы оба хотим, чтобы Логану ничего не угрожало.

– Я хочу этого, потому что верю в него, – говорю я. – А ты хочешь этого потому, что он был и остался единственным дворянином, готовым на свой страх и риск протянуть тебе руку. Ты бережешь Логана, потому что благодаря ему сама остаешься в безопасности и при власти. Если не станет Логана, не станет и тебя.

Мамочка К вздыхает.

– Надо же, ты до сих пор упрямо сохраняешь свой праведный идеализм? Даже после всего, что пережил. Но вот вопрос, Кайлар: и что с того? Даже если мною движет одна лишь корысть – что с того?

Ее слова застигают меня врасплох, потому что я на самом деле и сам понимаю, что веду себя как осел. Про Мамочку К я обычно говорю, что жизнь ее ожесточила. Она притворяется, будто все делает исключительно из корыстных побуждений. Но на самом деле она оборачивает добрые порывы души в корыстный интерес, прикрываясь им. Например, Мамочка К спасает жизни уличных ребятишек, кормит их, дает им крышу над головой. Однако она никогда не признается, что не выносит вида голодных, избитых детей. Нет, она заявит, что просто делает вклад в будущее, ибо сегодняшние беспризорники – это будущие преступники. Достаточно заслужить их преданность сейчас, скажет она, и лучшие из них останутся преданными до конца своих дней.

Мамочка К запускает руку в карман и кидает мне серебристый браслет. Я ловлю его. Судя по весу, он из белого золота, не из серебра, c глубокой гравированной вязью, древней на вид, хотя стиль мне незнаком.

– Это и есть мой подарок? – спрашиваю я. – Украшение? Не стоило. Нет, правда, зачем оно мне?

– Нет, это не мой подарок. Просто безделушка. По крайней мере, так сказал Дарзо, когда просил передать его тебе. В нем можно удерживать ка'кари, если ты хочешь, чтобы он был поблизости, но не касался твоей кожи. Дарзо сказал, что лет через десять-двадцать ты сообразишь, в каких ситуациях это может быть полезно.

Ай. И правда похоже на Дарзо.

– Он волшебный? – спрашиваю я.

Она усмехается.

– Я тоже спросила. Дарзо ответил, что нет, просто платина почти не поддается Пожирателю. Испытания подтвердили, что он не волшебный.

– Вот как. – Платина. Не белое золото. И конечно же, она его проверила.

– Кстати о ка'кари, – говорит Мамочка К.

– А мы разве говорили о ка'кари? – спрашиваю я. – Мне казалось, мы говорили о твоем подарке?

– Нет. О ка'кари. Кайлар, в твоем распоряжении – величайший из всех ка'кари. Мы знаем, что другие надежно хранятся в лесу Эзры… о, вижу, теперь я тебя заинтересовала.

Я даже не заметил, как сделал глубокий вдох и напрягся, едва она сказала «другие».

– Тебе что-то говорили еще об одном ка'кари? Он спрятан здесь? – спрашиваю я.

– Мне известны лишь слухи. Давно простывшие следы. Рассказы о том, что магия ведет себя необычно. О том, как гора Тендзи сто дней после битвы плевалась огнем и пеплом. О том, как схлопнулся водоворот Тлаксини. О морских гадах в Черных Водах у берегов Фриаку. О нескольких цунами, накрывших Гэнду и Шелковое побережье. Странное поведение чар. Знамения. Напуганные жрецы. Обычная пустая болтовня. Но, на мой взгляд, величайшая опасность для Логана – и для всех нас – исходит от ка'кари. Маги намекают, что грядут темные дни. Моя просьба, Кайлар, нацелена на будущее, но она очень важна. Это одна схватка в длительной войне на сотню фронтов. Ведь я этим и занимаюсь – предвижу опасности, грозящие человеку, которого ты якобы так сильно любишь.

Человеку, которого я якобы так сильно люблю? Слова задевают меня за живое, но я понимаю, что это крючок, уловка, очередная манипуляция. Сначала она заставит меня говорить о Логане, затем о том, скольким я ему обязан, а затем о том, что я еще могу ему послужить – если послужу Мамочке К. Так что я заталкиваю свой гнев поглубже и пропускаю наживку мимо ушей.

– Так ты хочешь, чтобы я гонялся за слухами? Тогда это не ограбление, а шпионаж.

– Был похищен артефакт. В переводе на джеранский он называется «Крепускулярный компас».

– Какой-какой?

Мамочка К вздыхает.

– Хорошо, пусть будет «Сумеречный». Не знаю, почему он так назван. Может быть, он работает только на стыке дня и ночи, утром или вечером. Может быть, в нем есть что-то темное или призрачное. Не знаю. Важно лишь то, что он нам нужен. Он поможет нам найти владельца ка'кари… или хотя бы того, кто был его последним владельцем.

– Каким образом?

– У артефакта есть второе название. Тебе оно должно показаться крайне любопытным. А свойство у него только одно – он находит людей. Говорят, что сначала ты должен как-то его активировать, затем назвать имя, данное человеку при рождении, и компас укажет в нужную сторону. Он не скажет тебе, далеко ли этот человек, и даже жив он или мертв. Просто укажет направление к цели. Возможности такого артефакта сильно ограничены по сравнению с некоторыми другими, но…

Я хмурюсь.

– Ограничены? Да я могу придумать тысячу применений для такой штуки. Особенно в мокрухе.

Мамочка К улыбается мне – искренне, с теплотой и, если не ошибаюсь, с радостью от того, что ее поняли.

– Я тоже, – говорит она. – И, полагаю, именно поэтому к компасу прилипло второе имя. Имя полубогини, дочери самой Матери Ночи, которая в древности считалась воплощением карающего правосудия. Непримиримая, беспощадная, безжалостная, неумолимо преследующая виновных. Никого тебе не напоминает?

Мамочка К спрашивает не о том, знаю ли я имя той богини. Она имеет в виду, что по описанию эта богиня очень похожа на ночного ангела. По легендам, она была первой из нас. Я не обращаю внимания на холодок, пробежавший по моей спине.

– Напоминает одно суеверие, над которым как-то посмеивался Дарзо.

– Дарзо имеет право смеяться над тем, чего всем остальным стоит бояться. Но это неважно. Даже если Немезида никогда не существовала, даже если этот артефакт никак с ней не связан, я тем не менее верю, что Компас Немезиды – не выдумка. Мы не имеем права сидеть сложа руки, делая вид, будто его нет. Я считаю, раз есть хотя бы вероятность того, что он существует, значит, нам стоит приложить массу усилий, чтобы он не достался никому другому. Ты понимаешь?

Я понимаю. Даже больше, чем ей бы хотелось. Я вижу, как тщательно она меня заманивает. Связью с ночным ангелом, магией, страхом перед тем, что нечто могущественное может попасть в руки какого-нибудь врага.

– Кажется, дело действительно важное, – говорю я. – Но у меня полно других важных дел. Я теперь сдаю квартиры в аренду.

Она усмехается.

– Кайлар, если бы ты собирался отойти от дел, то так бы и поступил. Ты бы не отправился в усадьбу Рефа'има. Несколько моих лучших агентов уже лет двадцать выполняют для меня «самые последние» заказы, Кайлар. Но беда в том, что людям вроде нас не суждено найти в жизни иного применения. Если нам везет, мы находим новых хозяев… а если сказочно везет, то нашим новым хозяином оказывается кто-то вроде Логана. Можешь сколько угодно лгать самому себе, но тебя все равно затянет в старую жизнь, и чем дольше ты будешь этому сопротивляться, тем больше душевных страданий и горя принесешь всем, кто тебя окружает.

Я перебиваю ее:

– Рад, что ты нашла себе достойное занятие и можешь крепко спать по ночам. Молодец. – Я ненадолго замолкаю. – Впрочем, тебя-то совесть никогда не мучила, верно? Что бы ты ни делала. Видимо, эта слабость свойственна только мне.

На мгновение я вижу в ее глазах вспышку искреннего гнева, но затем она отводит взгляд, смотрит на солнце и убирает маленький ножичек за пояс.

– Прошу меня извинить. Мне велено сегодня же явиться к верховному королю. Я знала, что дворяне рано или поздно выступят против меня – против старой шлюхи, которую поставили командовать ими. Я понимала, что для них это будет невыносимо… но не ждала удара так скоро. Меня будут судить за злоупотребление властью и убийство. Так что либо лорд Рефа'им глуп, либо… что ж, поживем – увидим, да?

– Убийство? – спрашиваю я. – Тебя? За какое убийство?

– Да, Кайлар. Ты же не думал, что своей маленькой выходкой решишь, а не создашь проблемы? – Она наконец поворачивается ко мне лицом. – Лорд Рефа'им заявляет, что Трудану Джадвин убили по моему приказу. Сенария – мой город. Моя вотчина – моя ответственность.

Мамочка К протягивает мне цветочный горшок, и я машинально беру его в руки. От цветка остался лишь голый коричневый стебель, торчащий из голой коричневой земли.

– Думаю, мне удалось его спасти; луковица еще не успела загнить, но точно ты это узнаешь только через год. – Она говорит так, словно не отправится вот-вот под суд за убийство, которое совершил я. – Когда ухаживаешь за растениями, Кайлар, нужно внимательно следить за мертвыми листьями. Их нельзя удалять слишком рано, и нельзя медлить слишком долго. Ты сделал и то и другое, но, возможно, этот тюльпан еще расцветет.

– Мой ответ прежний – нет, – говорю я.

Она достает платок и вытирает руки. Мамочка К никогда не боялась их запачкать, но нельзя же явиться ко двору с руками, перемазанными землей.

– Кайлар, ты сидишь здесь, дуешься, как малое дитя, и даже не представляешь, какую цену платит Логан за твою защиту. Платит, хотя не может себе этого позволить. Обрежь стебель через пару недель, – прибавляет она и похлопывает меня по щеке. Жест как будто добрый, материнский, но взгляд ее суров. – Не знаю, как все обернется, но сделать это за тебя я в любом случае не смогу.

– Подожди, – останавливаю ее я. – Ты, кажется, говорила, что принесла мне подарок. Так и где же эта вещица?

– Не вещица. Человек. Он в вестибюле. Кстати, он – хороший пример того, что я хотела сказать тебе напоследок. – Мамочка К неприязненно щурится, окидывая взглядом мое лицо. – Если ты собрался что-то сделать, то делай это хорошо или не делай вовсе. Отращивания бороды это тоже касается.

– Почему ты ничего не говоришь прямо? – требовательно спрашиваю я.

– Что ты хочешь от меня услышать? – говорит она так, словно не понимает, о чем я. Этим Мамочка К выводит меня из себя; я терпеть не могу, когда со мной обращаются как с идиотом.

– Ну же, скажи! «Она мертва, Кайлар». «Забудь о ней, Кайлар. Тебе нужно жить дальше». «Погоревал и хватит, Кайлар».

Она смотрит на меня, как на головоломку, которую ей нужно разрешить.

– Я не скажу ничего подобного, потому что не говорю глупостей, Кайлар. Ты никогда не перестанешь любить Элену. Либо твой характер, либо обстоятельства заставят тебя жить дальше. Вот и все. Но Элены в твоей жизни не будет, потому что ее самой больше нет. И от этого тебе будет больно. А затем однажды ты начнешь время от времени забывать о ней. И от этого тебе тоже будет больно. А затем ты начнешь забывать ее чаще и надольше, и тогда тебе станет еще больнее. Ты уже не сможешь точно вспомнить ее лицо, и тебе будет казаться, будто ты предаешь ее. И так далее, и так далее. Никто не скажет, что тебе не должно быть больно, Кайлар. Жизни не бывает без боли. А может быть, она вся из нее и состоит.

– Дерьмовая получается жизнь, – говорю я, хотя ее слова очень напоминают мне о другом разговоре, стародавнем, и мне становится неуютно.

– Иной у нас нет, – мягко отвечает она. – Пора бы тебе уже понять это и повзрослеть.

Она уходит… и мне досадно, что она не хлопнула напоследок дверью, хотя бы ради приличия.

Глава 9

Бремя тени

Ученые сестры Часовни утверждают, что существует три вида бессмертия. Высочайший из них доступен лишь Единому Богу – если таковой вообще существует. Он полностью неуязвим для времени и для меча. На ступень ниже его стоят элшаддим, которые не стареют, но, воплотившись в реальности, становятся отчасти уязвимы для оружия. Несмотря на то что их сущности бессмертны, их тела могут быть убиты, и после такой смерти они уже никогда не смогут обрести тело. Люди же, даже владея самой могущественной магией, в самом лучшем случае могут рассчитывать лишь на низшую ступень. «Не называйте такую жизнь вечной, – степенно говорят те ученые женщины. – Называйте ее продленной на неопределенный срок, ибо хотя старение замедляется или даже останавливается, все остальное остается прежним».

Они совершенно убеждены в том, что говорят, и совершенно точно ошибаются.

Уж я-то знаю, ведь я сам стал тем, что они считают невозможным. Мало того что меня не стереть в порошок терпеливыми жерновами времени, так еще и тело мое со временем может исцелить все, что угодно, – даже смерть.

Но конечно же, есть загвоздка. Даже не одна. Никто не объяснил мне правила игры, и я лишь несколько жизней спустя узнал самое страшное из них: всякий раз, когда я умираю, вместо меня обязательно умрет кто-то, кого я люблю.

Мною движет жажда справедливости, которую невозможно сдержать. Все мои способности заточены на насилие. Я вырос на улицах, меня учил легендарный мокрушник. Из меня вылепили орудие, стремительное и смертоносное. Куда бы я ни пошел, я вижу страдание, оно побуждает меня применить мои навыки – но разве то немногое, что я в силах изменить, стоит медленной, поочередной гибели всех, кого я люблю? Едва я допущу ошибку, вместо меня умрет невинный. Мои неудачи уже стоили мне единственного светоча, что горел в моем мире тьмы.

Поэтому я должен быть совершенным. Поэтому я должен выяснить, что положило начало моему проклятию, и покончить с ним.

Меня зовут Кайлар Стерн. Я – ночной ангел, и таково бремя тени.

Предыдущая страница была изначально выведена медленным, аккуратным почерком… но затем Кайлар перечеркнул весь текст гневной «Х». Ниже он торопливо и небрежно приписал:

Я не знаю, как рассказать эту проклятую историю. Что бы я ни пытался писать, выходит ложь. Любой рассказ – это обещание, правда ведь? А эта история вовсе не о том, как я пытался покончить с моим проклятием. Может, лучше было рассказать ее. Напомни мне вернуться к этому месту и попробовать переписать. Сейчас все звучит как-то не так.

Виридиана медленно выдохнула. Затем еще раз, после чего заморгала, силясь сдержать волну чувств, которые она не смела назвать.

Кайлар не стал исправлять эту часть. И не попытался переписать ее.

Она знала почему.

Глава 10

Король-бог среди людей

– Ты опоздал, – заявляет он, входя внутрь и страшно хрипя связками, которыми давно не пользовался. Его жесткое, угловатое лицо смягчает великолепная, аккуратно подстриженная черная борода. В этот миг он совсем не похож на сумасшедшего.

Но и на бывшего короля он тоже не похож. «Подарком» Мамочки К оказывается не кто иной, как Дориан Урсуул, некогда известный Целитель и маг, а ныне бывший король-бог Уонхоуп, правитель Халидора и Лодрикара. Человек, который не раз вносил сумятицу в мою жизнь.

Его одежда выглядит дорогой, но потрепанной, словно он в ней же и спит. Сам он при этом больше похож не на свергнутого монарха и не на безумца, а на довольного собой ребенка, которому сошла с рук какая-то шалость. Его черные волосы всклокочены, но чисты, а лицо еще не успело исхудать от голода – видимо, он сбежал от своих сиделок совсем недавно.

Насколько я понимаю, бóльшую часть времени Дориан проводит в забытьи – сидит в каком-нибудь углу замка и не реагирует на внешний мир. Когда ему дают еду, он жует и глотает ее, а когда хочет в туалет, то подает знак и идет туда, куда его поведут, но на этом все.

Его проверяли самые разные чародеи и врачеватели, каких только смог найти Логан, и все они пришли к единодушному выводу – что бы ни происходило с Дорианом, он не притворяется. Кроме того, когда он ненадолго приходит в себя, то не пытается избежать ответственности за то, что натворил во время своего правления.

Будь у нас другой король – более жесткий или, наверное, более мудрый, – он бы его казнил.

Дориан – пророк, но все до сих пор спорят о том, что же это на самом деле значит.

Он отрастил длинную бороду. Смотрит на меня голубыми глазами-льдинками, которые уже становятся стеклянными и постепенно теряют фокус.

– Рад видеть, что ты в добром здравии, Дориан, – говорю я.

Он резко приходит в себя.

– Хочешь сказать, «в здравом уме»?

– Да, – признаю я. – С чем я опоздал?

Дориан переплетает пальцы и выкручивает их.

– На вид ты в очень хорошей форме, – произносит он. – Выглядишь во многих отношениях даже лучше, чем прежде…

– Издержки профессии. Я все время упражняюсь…

– …Если не считать твоих глаз.

Я стискиваю зубы.

– Ты из тех, кого война подкосила уже после того, как закончилась, не так ли? – не смутившись, продолжает он. – Но тебе нельзя ей поддаваться. Как же нам тебя расшевелить?

– Ты ведь пророк; наверняка уже что-нибудь придумал.

На секунду на лице Дориана появляется раздражение.

– Знаешь, я все никак не могу к этому привыкнуть. Все обращаются со мной так, будто я ничего не могу предложить миру, кроме самого обременительного из моих дарований. Будто я, Дориан, обладаю не множеством талантов, а всего одним. Я был целителем и королем, учился и в совершенстве овладел сложнейшими видами магии, но был низведен в глазах людей до безумного пророка.

– С чем я опоздал, Дориан? – вновь спрашиваю я.

– Расскажи мне о мальчике.

– О каком мальчике?

– О том, которого ты не убил.

– Ты думаешь, я настолько часто убиваю детей, что сразу пойму, о ком ты?

Он бесстрастно смотрит на меня.

– У меня не так много времени, Кайлар.

– Раз ты спрашиваешь, значит, уже все о нем знаешь.

– Нет, – говорит он. – Черный ка'кари застилает мой взор. Я не всегда тебя вижу. Многое пропускаю.

– Вот как. Наконец-то хорошие новости. Так ты говоришь, что одно надоедливое создание может скрыть меня от другого? Да уж, выходит, мне придется облачиться в плащ из комаров, чтобы спрятаться от роя пчел.

– Почему ты не убил мальчика?

– Нервы сдали, – говорю я.

Он щурится, разглядывает меня, словно гадает, не вру ли я.

– Я знаю, что дал маху. Дорого мне это будет стоить?

Дориан отводит взгляд и смотрит вдаль. Мне не понять, ушел он в себя или еще со мной, и я как раз собираюсь спросить, когда он отвечает:

– Быть может, лучше спасти одного ребенка, чем спасти целый мир.

– Целый мир? Всего-то? – спрашиваю я. – Ну ничего себе. И все ради какого-то уличного пацана! Какая же в нем силища!

– Помнится, ты тоже когда-то был «каким-то уличным пацаном».

– Знаешь, в чем главная беда всех пророчеств, Дориан? – спрашиваю я, закипая.

– Немного знаю, – сухо отвечает он. – Но, прошу, просвети меня.

– Главная беда всех пророчеств – пророки.

– О, зачем же так абстрактно? Ты хочешь сказать, что беда моих пророчеств – я сам. И да, несомненно, доверия я не оправдываю, – отвечает Дориан. Но в его голосе не слышно ни кротости, ни раскаяния.

– Нет, нет, нет, – отвечаю я. – Я не об этом. Дело в людях: они считают, что пророк – всего лишь сосуд для послания, что он не изменяет его и не пытается направить события так, как ему вздумается. Но, Дориан, я видел, как ты поступаешь, когда получаешь знание, недоступное другим. Ты знал, что Логан жив, когда соблазнял Дженин. Ты позволил скорбящей невесте думать, что ее супруг погиб, потому что захотел жениться на ней сам. Не спорю, творить добро ты тоже иногда пытаешься, и все же ты – последний, кому я доверил бы «тайные знания».

Дориан смотрит на меня, приопустив веки.

– Мои прегрешения мешают мне донести послание. Да. Именно это я только что и сказал. Ты обвиняешь меня в том, в чем я уже сознался.

Ой.

– Тогда зачем ты пришел? Решил помочь Мамочке К? Ты явно что-то задумал и собираешься втянуть меня в дело, которым я заниматься не хочу.

Человека, которого однажды почитали как бога, окутывает невыразимая печаль. Он говорит:

– Нет, Кайлар. Все мое могущество бессильно. Я нужен моему сыну.

Я замечаю в его словах странность.

– Сыну? Ты нужен только одному?

– Только один у меня и есть. Спроси Ви, если до сих пор не понял. У меня нет времени объяснять. Хотя бы в этом Дженин и я согласны – нашему сыну нужна наша помощь, но мы не можем его спасти. Я знаю, что все наши усилия будут напрасны, однако не попытаться мы не можем.

– И поэтому ты втянешь в эту историю меня, – говорю я.

В его глазах вспыхивает гнев, и он медленно, словно обращаясь к полнейшему кретину, проговаривает:

– Нет, ибо тогда получится, что моя сила что-то изменила. А я уже сказал: это невозможно. Ты вообще не желаешь меня слушать, да?

Я собираюсь ответить, но Дориан перебивает меня и говорит:

– Позволь, я попробую объяснить иначе: ты когда-нибудь играл в лузы?

– Конечно, играл. – Гладкий стол, шары из слоновой кости, длинная палка и, как ни странно, лузы, в которые эти шары нужно загонять. – Как по мне – очередное азартное развлечение для знати.

– А теперь представь, что вместо предсказуемой партии и одинаковых условий ты играешь шарами разных размеров, не знаешь, сколько участвует игроков и даже где находятся все лузы. Представь, что стол непрестанно меняется, что иногда под сукном появляются ямки или кочки, а все игроки бьют по мячам одновременно и непрерывно. Ах да, а еще шарам порой хватает воли изменить направление своего движения. Некоторые даже увеличиваются или уменьшаются прямо на ходу. Вот такую партию я обречен разыгрывать, Кайлар, как и все мы. В свободной, необъятной вселенной пророчества значат лишь то, что я вижу стол чуточку лучше большинства людей.

– Ага. Конечно. Но делать ставку против тебя я бы не стал.

– Мои силы – все равно что вздох во время бури, Кайлар.

– Притворяйся сколько хочешь. – Я поднимаю руки ладонями вверх. – Но ты тем не менее все еще здесь. Бьешь своей палкой по моим шарикам.

– Кайлар, знаешь ли ты, что становится с человеком, который слишком долго остается один?

– Что?..

– Я знаю. Я.

Я недоуменно прищуриваюсь.

– И что же ты знаешь?..

Дориан недовольно поджимает губы. Затем испускает могучий вздох. Затем замирает. Внезапно склоняет голову набок, как будто прислушивается к чему-то, что может уловить только он.

– Боюсь, у меня не осталось времени на разъяснения. Похоже, через десять секунд рассудок вновь покинет меня.

Мне не хочется перебивать его, даже ради того, чтобы поторопить. Мне не хочется показаться нетерпеливым. Дориан просто обрабатывает меня. Все ради власти. Такие, как он, всегда стремятся только к ней.

Но даже несмотря на то, что я не собираюсь верить ни единому слову, которое вот-вот вылетит из его рта, мне все же любопытно, что он скажет.

Секунды ускользают одна за другой, и Дориан пристально смотрит на меня, словно подначивая наорать на него и впустую истратить оставшееся у него время.

Наконец он говорит:

– Ночной ангел судит, но кто судит его? На самом деле я пришел не для того, чтобы ты свернул с избранного пути, Кайлар. Я здесь для того, чтобы ты навсегда запомнил – ты сам решил идти дальше. Такова моя месть – ты будешь судить самого себя.

Его глаза стекленеют. Безумный пророк вновь безумен и заточен в одиночную камеру собственного черепа. В том, кто теперь смотрит на меня сквозь прутья собственных поступков, нет ни единой божественной искры. Он – пустой сосуд в пустой темнице.

Глава 11

Не на того напали

После того как слуги Мамочки К уводят безропотного Дориана, мне хватает нескольких минут, чтобы растереться губкой в купальне, привести шевелюру в какой-никакой порядок, одеться и, сдвинув один за другим все засовы, наконец предстать перед моим оружейным шкафом.

– Разным битвам подходит разное оружие, да, учитель? – произношу я.

В последнее время я часто разговариваю сам с собой. Не потому, что мне одиноко; просто, когда я так делаю, сувальды замочков в моей голове встают по-другому. Находясь в гулких ущельях собственного разума, можно тысячу раз прокричать одну и ту же мысль и даже не понять, что ты повторяешься. А когда начинаешь делать то же самое вслух, то быстро понимаешь, что говоришь как умалишенный.

Надеюсь, теперь, когда я пересказываю все ка'кари, я избавлюсь от этой привычки.

Я беру один-единственный поясной нож и гладиус в инкрустированных драгоценными камнями ножнах. У ножен есть одно важное достоинство – они подходят вычурному дворянскому тряпью, которое мне пришлось надеть. Когда идете туда, где вам велят разоружиться, не стоит брать с собой оружие, которое вам не захочется потерять.

Через две минуты, выйдя на улицу, я прошу привратника:

– Подайте карету.

– Свободных карет уже час как нет, милорд, все уехали в замок. Я могу привести вам лошадь моего брата. Подождете десять минут?

Я срываюсь с места.

Казалось бы, у меня должна быть своя лошадь. Но опять-таки о ней тоже нужно заботиться или постоянно платить за это кому-то другому. Так или иначе, это ниточка, которая ведет ко мне. Опасность. Чтобы тайно содержать нескомпрометированные жилища, средства передвижения и оружие, нужны изощренный ум и постоянная бдительность.

Изощренности у меня хватает.

Мой старый учитель заметил бы, что я, не скрываясь, живу в одном и том же месте, и даже под своим идиотским именем. Так какой дополнительной опасности я бы подверг себя, если бы купил лошадь?

Никакой. Выходит, я даже собственные правила нарушаю непоследовательно. Ну и ладно.

Я сразу же пробегаю мимо ограбления.

В этом городе так близко к замку подобное обычно не происходит. Не то чтобы я часто выходил из дома, но мне почему-то кажется странным, что какие-то мерзавцы затеяли кого-то грабить.

У бедняков нет денег, чтобы переехать в новый город с первой волной переселенцев. Они приходят позже. Разве хоть один город обходится без бедняков? А пока их нет, здесь обитают мерзавцы классом повыше. Так что, наверное, ничего странного в происходящем нет. Просто трое мужчин донимают лавочника. Вымогают у него деньги? Но они одеты в одинаковые плащи и сапоги, отчего больше напоминают наемников, а не бандитов.

Впрочем, наемникам ведь тоже нужно чем-то питаться. Возможно, они приехали в город, рассчитывая найти работу, и остались не у дел.

Еще через пару кварталов я сворачиваю в тесный переулок между двух усадеб, где рассчитываю срезать путь, и вижу, как три женщины избивают мужчину.

Я вырос в Сенарии. Я видел, как буйно дерутся женщины – но эта троица сохраняет зловещее молчание. Лишь одна что-то произносит, и все сразу же замечают меня. Странно. Мужчины в схватке порой впадают в примитивное безмолвие, но с женщинами это случается очень редко. Да и бытовое рукоприкладство, вне зависимости от пола, никогда не проходит тихо.

Все эти странности буквально просят меня присмотреться к происходящему повнимательнее.

– Прошу, помогите! – восклицает мужчина, закрывая руками окровавленное лицо.

Но я смотрю не туда, а ниже. Он обут в точно такие же сапоги, какие я видел на наемниках минуту назад. И такие вижу на женщинах.

Та, что стоит дальше всех, поднимает пальцы ко рту, чтобы засвистеть.

Засада.

Для любой засады может быть лишь один ответ: нет.

Перед тем как капкан захлопывается, наступает напряженный миг, когда налетчики замирают и ждут, что их жертва сделает роковой шаг. Охотники уверены, что знают, как поведет себя жертва, уверены, что страх и неожиданность подавят ее рассудок, и она сама бросится в западню, которую для нее приготовили.

Нет.

Я устремляюсь вперед; благодаря таланту разгоняюсь всего за несколько шагов и одновременно запускаю руку в мой второй кошель, набитый стальной дробью.

Их глаза удивленно расширяются при виде того, что я атакую. Они пятятся, хватаются за оружие, которое было спрятано, но держалось под рукой.

Я бросаю вперед горсть дроби.

Бросок застает их в миг, когда они пытаются вытащить клинки; наемники видят, что к ним что-то летит – хотя не знают, что именно, – и, сами того не желая, вздрагивают.

Мгновение – и я уже рядом; в руке – гладиус, обнаженный в последний момент. Я делаю замах, опускаю клинок и глубоко рассекаю бедро первой наемницы. Ныряю в пустоту под их поднятыми клинками, перекатываюсь, оказываюсь позади второй и несильно провожу по ней острием короткого меча, рассекая обе ягодицы.

Левой рукой отвожу копье последней наемницы в сторону и пригвождаю ее к стене усадьбы, проткнув живот и чуть не перерубив ей позвоночник.

Она таращится на меня, широко выпучив глаза; я тем временем вытаскиваю из нее гладиус, а две другие женщины падают на землю, выронив оружие.

Но последняя не падает и не пытается вырвать копье из моей хватки. Вместо этого она храбро подносит пальцы к губам, чтобы засвистеть.

Впрочем, она не успевает – гладиус сначала лишает ее пальцев, а затем мешает вылететь крику из горла, заткнув его, как окровавленная железная пробка.

Другие стонут, валяясь на земле, первая, скорее всего, умирает. Вторая еще может выжить. Но ни одной, ни второй не приходит в голову закричать.

Остальные участники засады, похоже, прячутся поодаль и нас не видят, иначе свист был бы не нужен.

Только теперь мужчина, которого они якобы избивали, встает в полный рост. Страх в его взгляде воюет с гневом.

Я чувствую, как он наливается силой. Маг.

Нет. Я делаю выпад левой рукой, в которой держу копье.

Наконечник вонзается в его торс и выходит из бока. Он изворачивается и выдергивает древко копья из моей руки.

Я бросаюсь за угол. Времени на то, чтобы добить его, у меня нет. Те, кто сидел в засаде, могут появиться в любую секунду.

Затем я прыгаю на ближайшую дверь, отталкиваюсь ногой от ручки и взбираюсь по водосточной трубе на стену усадьбы.

На главной улице я вижу десять оседланных лошадей и двух человек, что их сторожат. Моя надежда украсть лошадь, сбежать и прискакать на ней к замку, испаряется. Я не могу убить еще двоих.

Нет, могу, конечно же.

Но мне не стоит этого делать. Особенно на главной улице, где меня точно заметят и где будет казаться, что я напал без причины.

Я перепрыгиваю переулок, приземляюсь на стену второй усадьбы, спускаюсь во внутренний двор, пересекаю красивый сад, смываю кровь с клинка в журчащем фонтане, бужу крупного пса и успеваю выпрыгнуть на следующую улицу, не дав ему схватить меня за пятки.

Лишь когда я, запыхавшийся, подбегаю к воротам замка Джайр, в моей голове возникают очевидные вопросы.

Для кого готовилась эта засада – для первого попавшегося дворянина или лично для меня? Большинство наемнических банд не настолько богаты, чтобы нанять чародея. А чародеи обычно стараются держаться подальше от всего, что может запятнать репутацию их школ, и ограбление придворных нового короля явно попадает в категорию «Занятий, За Которыми Нас Не Должны Застать».

Тем не менее людям нужно на что-то есть. Даже наемникам. И то, что я весь из себя такой особенный, еще не значит, что все странности в этом городе происходят из-за меня.

Будь это очередная – шестая, кажется? – попытка покушения, то наемники наверняка вели бы себя осмотрительнее.

Случившееся кажется еще одной причиной, почему мне стоит навсегда убраться из этого города. Ради чего я вообще остаюсь в Эленее?

Ночные ангелы живут совсем не так. Они не сидят на месте и не ждут, когда кто-нибудь попадет в мишень, намалеванную на их спине. Кому я этим помогаю?

Я сидел без дела несколько месяцев… слишком долго. Так продолжаться не должно.

Вскоре я вхожу в огромный двор замка.

В таких местах я всегда немного нервничаю. Дарзо учил меня их избегать. Сотни людей, дюжина дюжин мест, откуда может прилететь удар, и никакой возможности уследить сразу за всеми ними… однако вот он я, вхожу внутрь, не прикрываясь даже никакой личиной. От ощущения, что я как на ладони, у меня скручивает живот.

Мне известно, что многие лорды желают мне смерти. У некоторых даже имеется для этого хороший повод. Но большинство просто завидуют мне и скрывают свою ненависть под лживыми масками. Для таких всякий, кто оказался ближе их к королю, – это соперник, который отталкивает их подальше от власти. Они играют в игры, до которых мне нет дела и в которые я не собираюсь вмешиваться… однако они могут меня убить.

Что я здесь делаю?

Какой человек на моем месте пришел бы сюда добровольно? Что я за дурак?

На это у меня нет ответа. Но если кто-то должен заплатить за убийство леди Труданы Джадвин, то я не позволю другим расплачивался по моим счетам.

Вовсе не сладкие, коварные речи Мамочки К и не ее хитроумные замыслы заставили меня прийти сюда – хотя она будет думать, что именно они. Она могла просто сказать: «Меня обвиняют в убийстве, которое совершил ты. Если не скажешь им правду, меня повесят».

Я без зазрения совести убиваю тех, кто этого заслуживает. А если честно, то некоторых особо дрянных людей я убиваю даже с удовольствием.

Но когда невинные умирают ради того, чтобы я мог жить?

Нетушки. Таких жертв мне уже хватило на несколько жизней. Довольно. Ни одной больше. Чего бы мне это ни стоило.