Оглавление

Обуянная смертным страхом

И отмщения зная срок,

Опустивши глаза сухие

И ломая руки, Россия

Предо мною шла на восток.

А. Ахматова

Глава 1. Вспышка

Полный вспышек и теней,

Равномерно, неотступно

Рос губительный пожар.

К. Бальмонт

Закаты и рассветы завораживают всех людей равным образом, но красота всегда в глазах смотрящего.

Премьер-министр Канады Пол Блэквелл был человеком спокойным, последовательным. Семь раз подумает — один отрежет; никаких скоропостижных решений, а план — сразу на пять шагов вперёд. По крайней мере — в его внутреннем зеркале действительности. Впрочем, с ним никто обычно и не спорил. Импульсивность вообще была для него своего рода повреждённой чертой характера: он не ценил жесты, сделанные на эмоциях. Некоторые, конечно, говорили ему, что, наоборот, порывы содержат больше правды, чем чётко составленные планы. Но в мире Пола Блэквелла «импульсы» приводили к катастрофам. Которых он всячески пытался избегать.

До заседания оставалось несколько мгновений. Он и другие главы государств уже сели на свои места за огромным круглым столом, но пока что были заняты неформальным общением. Пол Блэквелл следил за всеми — наблюдение ему всегда нравилось больше активного участия, пусть его часто склоняли к последнему. Вот и сейчас его взгляд, блуждая из одного конца зала в другой, постоянно задерживался на одном конкретном человеке — женщине, которая для их «круга» была новичком. Всех остальных Пол видел десятки раз, но её впервые. Она сидела напротив него, за частью стола через большой «островок» в виде ровного круга посередине, и Блэквелл пытался смотреть в другую точку, но не получалось. Таращиться так было непрофессионально — он прекрасно это знал. Но она притягивала его взгляд, и Пол не понимал, почему. Он хотел бы объяснить свой интерес самым очевидным — любопытством, новизной. Но тогда бы он к ней давно подошёл, уже придумав идеальный план для знакомства, чтобы представить себя в лучшем свете. Однако плана в голове не было абсолютно никакого. Понимания тоже. Если честно, он хотел поддаться импульсу и заговорить с ней просто так, но боялся этой непродуманности — о чём им вообще разговаривать, какая повестка? Шатание устоев, никак иначе. Или нет?

— Она похожа на отличницу, да? Ну такая у каждого была в классе, всегда готова и конспекты лепит постоянно, — премьер Австралии, который сидел через одно кресло от него (в данный момент пустующее — глав государств рассадили по названию их стран, согласно порядку английского алфавита), вытянул канадца из своих мыслей. Он говорил шёпотом, наклонившись ближе, и очень странно на него смотрел, будто всё это время внимательно следил за его взглядом.

— Кто? — Полу пришлось повернуться в сторону австралийца.

— Новый российский президент.

Премьер Канады сделал удивлённое лицо и мельком взглянул на неё, будто последние пятнадцать минут не изучал каждое её движение. Тем временем его коллега по премьерству пересел в пустующее между ними кресло.

— Тебе что, нечем заняться? — раздражённо спросил Блэквелл.

— Скучный ты. Между прочим, я прочитал про неё всё, что нашел, и так ничего и не понял.

— Зачем?

— В смысле — зачем? Пол, ты же не можешь быть настолько глупым человеком.

Блэквелл несколько раз моргнул, после чего спокойно сказал:

— Я думал, что никто из наших не собирается с ней разговаривать.

— Вообще-то не знаю, что там решил Дядя Сэм, а я бы с ней поговорил. Не каждый день застаешь такую смену лидеров. Считай, новая Россия.

— Насколько она новая, покажет время, Стивен.

— Тут ты прав, конечно, — Стивен наклонился чуть ближе к нему. — Но не говори, что тебе совсем не интересно, кто она. И откуда взялась.

Пол нахмурился. На самом деле он до этого момента особо не задумывался над этим вопросом — российская действительность, такая далекая от его собственных забот, была ему безразлична. В конце концов, его список дел был и без того длинным. Он пропустил практически все новости предвыборной кампании, кроме той, что там было два тура и в финал гонки вышла женщина — впервые в истории России. Но даже тогда он не удосужился изучить кандидатов, или посмотреть дебаты, или прочитать те многочисленные справки, которые строчили его помощники, МИД и разведка. В своих оценках нового лидера России (которую он, кстати, поздравил с победой, правда, не лично, а простой телеграммой, написанной, конечно, не им) Пол Блэквелл решил полагаться на своего главного союзника и единственного сухопутного соседа — США, главой которых являлся его хороший друг (как он считал) — Оливер Уотерс.

Сейчас же, когда премьер-министр Австралии Стивен ван Клифф спрашивал лично его мнение, Полу Блэквеллу в действительности было нечего сказать. Не о ней самой, а в принципе о желании узнать что-то о ней. Удивительно, как он, бывший министр иностранных дел Канады, забыл о том, что есть какие-то иностранные дела в стране — самой большой головной боли Западного мира. Но так как Запад договорился игнорировать само её существование на определённое время (предположительно до смены руководства), в этом не было ничего предосудительного. Сверхъестественного. Если бы не одно «но»: оказалось, что Пол Блэквелл один из немногих, кто правда соблюдал это правило.

— Я знаю всё, что мне нужно знать, — уверенно сказал Пол и принялся читать бумаги у себя на столе.

— Например?

Блэквелл с недоумением посмотрел на своего соседа и было открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал.

— Имя, дата рождения и процент, с которым она выиграла, не считаются.

Пол лишь усмехнулся:

— Знаешь, из всего этого я знаю только имя.

— Мне казалось, что ты дальновидный политик, Пол. Но, возможно, я ошибался.

Стивен смеялся над ним, и Пол знал это. Серьёзность, с которой он говорил, превращала шутку в упрёк. Действительно, не очень продуманный шаг со стороны премьер-министра Канады. Но, в принципе, если подумать, у него особых нерешённых вопросов с Россией не было, так что какая ему, в общем, разница, кто конкретно там президент?

Он не смог себя пересилить и вновь посмотрел на неё. Светлые тона разбавляли общую строгость костюма. Тёмно-русые волосы аккуратно собраны в высокую прическу. Мягкие черты лица контрастировали с выраженными скулами. Для среды, где всё должно казаться бесполым (чтобы не навредить), она выбрала слишком женственное платье, чересчур хорошо сидящее на её фигуре. Она сама всё понимала — иначе не пыталась бы скрыть его за массивным пиджаком, если только это не тактика обескураживания мужского большинства, но тогда она ещё любопытнее, чем он думал. Тонкие длинные пальцы перебирали документы на столе, а не сильно объемные губы двигались, повторяя слова, написанные на бумагах. Это завлекало — он пытался понять, что она бормочет, но не умел читать по губам. И зачем тогда так пристально смотреть?

Она была похожа на венгерку, испанку, итальянку, шведку — на всех, кого он когда-либо видел. И ни на кого одновременно. Но на кого она точно не была похожа, так это на русскую. Точнее — на образ в его голове, на набор его стереотипов. Она не излучала жестокости, которую он ожидал в ней увидеть. В момент сосредоточенности её лицо было вполне спокойное, без какой-либо строгости, кроме нахмуренных бровей. Она даже мило прикусила нижнюю губу, когда задумалась. Правда, через пару мгновений резко выпрямилась и с идеально ровной спиной продолжила изучать свои бумаги. Наверное, не хотела нарваться на неудачный кадр от фотографов, подумал Пол.

Он видел, как до этого президент разговаривала с лидерами стран БРИКС (к слову, нельзя было не отметить её рост — Пол предполагал, что она чуть выше ста семидесяти пяти сантиметров, — который в совокупности с каблуками «возвышал» её над многими делегатами), смеялась и улыбалась им так искренне, что ему самому захотелось улыбнуться. Но с чего он решил, что она не может быть искренней? Или — ещё хуже — что все русские, которых она представляла, не способны на это?

Его наблюдения за ней были слишком долгими, чтобы она это не почувствовала. Их взгляды на несколько мгновений встретились. Он не успел отвернуться, и от накатившей неловкости захотелось провалиться под землю. Но она лишь добродушно улыбнулась и коротко кивнула ему. Пол не нашёл никаких причин не улыбнуться в ответ. Он заметил, как она мельком посмотрела на табличку с надписью «Канада» рядом с ним, но Блэквелл сомневался, что она не знает, кто он такой. Возможно, просто сопоставила картинки в голове. Он бы так и не отвёл взгляда, если бы не бразильский президент:

— Добрый день, Пол, — тот прогнал австралийского премьера, который с очень недовольным выражением лица пересел обратно в своё кресло. С ним он, кстати, не поздоровался.

— Антониу, — Пол коротко кивнул.

— Антониу, — Стивен ван Клифф повернулся к ним двоим. — Что вы думаете о новом президенте России? У вас же была встреча БРИКС как раз пару недель назад. Первый выход в свет, так сказать.

— А что, моё мнение как-то повлияет на ваше, Стивен? Или вы собираете развединформацию? Неужели ваши пять глаз уже не справляются? — на последнем вопросе Антониу посмотрел и на Пола.

У Бразилии и Австралии сейчас был не простой период отношений. И всё вроде бы ничего, периоды бывают разные, но это усугублялось личной неприязнью бразильского президента к австралийскому премьеру. Правда, последний делал вид, что ничего подобного не замечает, и редко реагировал на какие-либо колкости в его сторону.

— Антониу, вы же понимаете, никакая разведка не сравнится с личным мнением. Вживую виднее.

— Ну так подойдите и сделайте оценку самостоятельно. Вы же вроде как умеете разговаривать.

Пол на это даже усмехнулся, чем привлёк к себе внимание Антониу.

— Станислава Филин — прекрасный политик и дипломат, — бразилец уже обращался к канадцу. — Редко встретишь настолько приятных людей в нашей среде. Очень рекомендую лично каждому с ней познакомиться. Невзирая на какие-либо… договорённости, — последнее слово он протянул будто специально.

Ответить на это никто не успел. Все расселись по своим местам. Началась рабочая сессия Группы 20, которую на правах страны-хозяйки в этом году открывала Южно-Африканская Республика.

Зима в Южном полушарии, конечно, значительно отличается от зимы в Северном. И дело было не в том, какой месяц здесь обозначает тот самый сезон года — на дворе стоял конец июня, середина зимы в ЮАР, но если сравнивать с январём в России, разница была очевидна. В Кейптауне светило солнце, и в пальто было жарко. Но погода была обманчива — стоило отойти в тень, как тут же становилось холодно. Станислава вышла во внутренний двор на свежий воздух, чтобы в уединении ответить на телефонный звонок. Её советница осталась разговаривать со своей коллегой из Индии.

Она могла бы позвонить позже, когда останется в номере отеля одна. Звонок был не срочный. Звонок был отговоркой. Но ей надо было перевести дух. Подышать. Для неё всё это было в новинку, в конце концов. Конечно, она привыкнет со временем. Но, к сожалению, времени, чтобы все привыкли к ней, у неё не было. Она сейчас должна держать планку, установленную предыдущим правительством. Планку, для достижения которой при иных обстоятельствах ей бы понадобилось лет пятнадцать. С одной стороны, было хорошо, что Станислава была чистым листом, новой переменной. С другой — это могло вызвать сомнения у стран, ещё не определившихся со своим отношением к новому руководству России, но привыкших вести дела с сильным и опытным лидером. Репутация в данном случае проигрывала её отсутствию. Даже если для некоторых стран репутация предыдущего правительства считалась разбитой в пух и прах.

Первое мероприятие международного масштаба — встреча стран БРИКС — не так сильно давила на неё, как «Группа двадцати». БРИКС был ближним кругом, можно сказать, союзническим. Там её избрание на пост президента России приняли как должное, как естественное течение вещей. Впрочем, она понимала, что доверять всем сразу не стоит. Однако со странами БРИКС она чувствовала себя в разы увереннее. К тому же у них по большей части совпадали интересы. И саммит проходил на её территории. Дома.

Здесь же, на «двадцатке», она сплошь и рядом замечала оценивающие взгляды. Кто-то смотрел с интересом, кто-то — с недоверием, но везде была подозрительность. Злое любопытство. Сравнение. Станислава старалась быть доброжелательной. В конце концов, она уже не в состоянии повлиять на прошлое, каким бы оно ни было. Она лишь пишет новую главу в летописи России.

Президент, где могла, улыбалась, не отказывалась от встреч и здоровалась со всеми, кто подавал ей руку. Впрочем, западные страны пока что оставались в стороне. По крайней мере, публично. Единственный, кто хоть как-то обратил на неё внимание, был канадский премьер-министр, который решил поиграть в гляделки, наверняка предполагая, что Станислава ничего не заметила. Хотя она до конца и не понимала, интерес это или умелый расчёт. Хотел ли он, чтобы она заметила его подглядывания? Или это была чистая случайность и он не проводил что-то вроде «маленькой разведывательной миссии»?

— Вы прячетесь?

От неожиданности Станислава вздрогнула. Обернувшись, она обнаружила перед собой того самого канадского премьер-министра, чьё повышенное внимание лишь пару минут назад было предметом её размышлений.

— Простите, что напугал вас, — добавил он вдогонку, прежде чем Станислава успела что-либо сказать.

— Господин премьер-министр, — приветствовала она.

— Госпожа президент. Я боюсь, мы официально так и не представились, — он подошёл ближе и протянул ей руку. — Пол Блэквелл.

— Я знаю, — она улыбнулась, ей показался смешным его жест. Пока что никто при знакомстве с ней так не сделал. Она пожала ему руку в ответ. — Станислава Филин.

Они пристально смотрели друг другу в глаза, то ли пытаясь прочитать мысли и понять истинные намерения, то ли загипнотизировать. Из-за этого их рукопожатие продлилось дольше необходимого времени. Станиславе даже почудилось, что Пол на секунду слишком сильно сжал её ладонь. Он и вправду это сделал, но сам себе не мог объяснить, с какой целью.

— Вы не поверите, но я тоже знаю, кто вы, — теперь оба засмеялись.

Неловкость была замята, они разомкнули рукопожатие. Правда, Пол от этого не перестал пристально вглядываться в её лицо.

— Не надо пытаться прочитать меня, — Станислава вновь улыбнулась. — Хотите узнать что-то — спросите.

— Я уже задал вопрос, — невозмутимо сказал он.

— Я не прячусь, — мгновенно ответила она.

— Что же вы тут делаете?

— Не думаю, что вас это касается.

— Вы всегда такая подозрительная?

— Замечу, что вопросы здесь пока что задаёте только вы. Поэтому кто более подозрительный, ещё не до конца ясно.

— У вас практически нет акцента, — сказал Пол, наверное, больше себе, чем ей. Они разговаривали на английском. — Очень необычно для русской.

Станислава ухмыльнулась и с недоумением посмотрела на своего собеседника. Пол же был искренне удивлён её прекрасно поставленному американскому акценту. В принципе, он, наверное, имел в виду больше это — что она использует американское произношение, а не британское. А не то, что она подумала. Но объясняться было поздно — её уже задели его слова.

— Понятно, — она поджала губы, явно сдерживая себя, чтобы высказать что-то более основательно. Небольшая пауза. — В целом неудивительно. Ведь практически все ваши представления о том, что такое Россия и как там живут люди, не имеют ничего общего с реальностью.

— А ваши — это чьи? — Пол всё ещё продолжал пожирать её взглядом. При этом Станислава успела посмотреть и за его спину, и за свою спину, и вообще обвести взглядом весь двор.

— Вы сейчас серьёзно?

— Вполне.

— Я имела в виду Запад. Но мне кажется, вы и сами всё поняли.

— Только его?

— А кого ещё?

— Может, Восток?

— Вы играете со мной? — Станислава не показывала этого, но на самом деле её жутко раздражал этот напыщенный индюк. В первую очередь своими идиотскими вопросами, на которые, как казалось Филин, не надо было давать ответы, потому что они и так были всем известны. Она могла поклясться, что в данный момент в своих мыслях он просто заливается смехом.

— Вовсе нет. Я просто пытаюсь вас понять, — его голос не выражал и капли насмешки.

— Или проверить…

— У вас была хорошая речь, — перебил её Пол.

— Вам понравилась моя речь?

— Это не то, что я сказал.

— Вы такой загадочный человек, господин Блэквелл, — издевательским тоном начала она. — Уже третий раз переводите тему нашего разговора. Это ваша обычная манера общения или только когда вы что-то предлагаете?

Пол Блэквелл улыбнулся и посмотрел себе в ноги. Первый раз за всю беседу он отвёл от неё свой пристальный взгляд.

Станислава не могла не подметить, что на вид он был очень приятный и привлекательный человек. Высокий, широкоплечий — в свои сорок четыре года он определённо прекрасно выглядел — о таких людях обычно говорят, что с возрастом они становятся только лучше, прибавляется некая статность, но при этом процесс старения будто резко замедляется (а ей было с чем сравнивать, ведь её брат — почти ровесник Блэквелла — в отличие от канадца, уже седел). Ромбовидное, идеально выбритое лицо, тонкие губы и прямой нос — его черты добавляли ему обаяния. Но он не был лишён той холодности, которая свойственна всем людям Севера. Больше всего это отразилось в его глазах необычно яркого оттенка голубого цвета, которые сильно контрастировали с его тёмными волосами и довольно бледной кожей. Они скорее замораживали собеседника, нежели растапливали и располагали к себе. Заставляли терять бдительность и застывать в буквальном смысле этого слова. Станислава сама чуть не попалась, поэтому старалась избегать его напористого взгляда. В его движениях была некая медлительность, как будто он каждый раз просчитывал все возможные исходы любого своего шага. Филин заметила, что его мимика была настолько минимальна, если бы он вообще не видел в ней необходимости. Да и сам он был как образец минимализма, что подчеркивали ничем не примечательные часы у него на руке, на циферблате которых было только четыре деления и никаких цифр, и однотонный тёмно-синий галстук без каких-либо узоров. Впрочем, в совокупности со всем остальным этот образ лишь придавал ему шарма, парадоксально располагал к себе.

Она практически ничего о нём не знала, кроме того, что пару лет назад он был человеком года по версии Time. Но кого вообще интересует мнение этого журнала, правда? Станислава была не сильна в международных отношениях (по крайней мере, в западных), ей лучше удавалась внутренняя политика — в конце концов, она бывший губернатор Тюменской области — но даже она не могла не подметить лёгкость, с которой он общался с лидерами стран «Группы двадцати». Практически со всеми. Такая доброжелательность была мало кому присуща из представителей государств на этом мероприятии — чего стоило полное раздражения лицо бразильского президента каждый раз, когда с ним решался заговорить австралийский премьер. Но Пол Блэквелл будто не вызывал неудовольствия абсолютно ни у кого — все были, если не рады его видеть, то достаточно спокойно настроены по отношению к его компании. Она бы хотела такому научиться.

Впрочем, разве можно дружить со всеми? Или такой человек на самом деле не дружит ни с кем?

— Я всего лишь осторожен в высказываниях, госпожа Филин. Вы же поняли, что я имел в виду, — он с улыбкой посмотрел на неё.

— Видите, оказывается, мы оба считаем, что есть очевидные вещи, которые не обязательно произносить вслух, но почему-то задаём уточняющие вопросы. Не слишком умно с нашей стороны, правда? — Станислава сказала это скорее в пространство, нежели конкретно ему, но заметила, что эта фраза взбудоражила его, он даже набрал воздух в лёгкие, чтобы ей ответить, но так ничего и не произнёс.

— Вам стало скучно? — спросила Станислава.

— С вами?

— Нет, — она засмеялась и покачала головой. В её голове до конца так и не укладывалось, шутит ли он, может, даже насмехается над ней, над её ходом мыслей. Насмехается ли он вообще над всеми на этом мероприятии, играет ли он в эту лёгкость разговора. Или Пол Блэквелл всё же искренен в своих вопросах, в своих попытках проявить добродушие.

— Я имею в виду там.

Станислава указала на здание позади него. Он зачем-то обернулся, будто не знал, что там находится, и ожидал увидеть нечто обескураживающее.

— Вы хотите услышать честный ответ? — Пол прошёл мимо неё к ограде беседки и облокотился спиной о перила.

— Очень глупый вопрос. Но вы можете соврать, если хотите.

Пол ухмыльнулся. Он не понимал и не хотел понимать своё странное желание открыться ей, как будто иной исход был невозможен. Как будто из всех людей на этой ярмарке тщеславия она, которую он знает несколько мгновений, единственная, кто его поймёт.

— По большей части одни и те же люди каждый год. Иногда в разных должностях. Даже при смене людей — одни и те же разговоры. В последние пару лет было, конечно, необычно, даже интересно, но мне, как премьер-министру Канады, достаются не самые интересные разговоры и собеседники, если вы понимаете, о чём я, — он на мгновение замолчал. — Со временем вы привыкнете. Это как встреча одноклассников. Все приезжают и рассказывают, как у них всё замечательно. Самому нелюбимому припоминают все грехи, а грехи остальных списывают на детскость. Глобально как будто ничего не поменялось — все так и остались в «школе». Правда, в нашем случае — глобального лидерства, я имею в виду — помимо гордыни, страдают настоящие люди, которым не повезло попасть под благородные цели этих решателей проблем.

Станислава медленно подошла к нему, её лицо выражало настороженность и недоверие. Почему он говорит так, будто эти слова не относятся и к нему самому? Сам он считает себя выше этого? Неужели Пол Блэквелл пал жертвой собственного тщеславия и решил, что он здесь посланник исключительного благородства?

— Я даже не знаю, что меня поразило больше — что вы сказали правду или что действительно соврали.

— Поразило в каком смысле: в хорошем или в плохом?

— Этого я тоже не знаю.

— Почему вы сказали мне соврать?

— Я вам разрешила это сделать. Выбор был за вами. И полностью на вашей совести.

— Думаете, я соврал?

— Что вы от меня хотите, господин Блэквелл?

Станислава была немного раздражена. В этот раз она пересилила себя и смогла посмотреть ему в глаза. Пол уже вернул своё привычное лицо, которое выражало (или должно было выражать) серьёзную заинтересованность, обрамлённую показной холодностью.

— Если честно, я не знаю, — он нахмурился. — Я просто увидел вас и… Я думал, что подойду и скажу «здравствуйте».

Она внезапно засмеялась, но, увидев его смущение, закрыла свою улыбку ладонью, хотя Пол мог разглядеть усмешку в её глазах. Впрочем, не злую.

— И именно этого вы мне так и не сказали.

— Я помню. Глупо с моей стороны, не правда ли?

Станислава ничего не ответила. Они замолчали, вглядываясь друг другу в лицо. Каждый относился к своему собеседнику с нескрываемым подозрением. Правда, презрения между ними не было. Подозрение же порождало скорее взаимный интерес, азарт, а не страх или тревогу. Филин прекрасно понимала, что само их нахождение наедине, не говоря уже о разговоре (причём даже без журналистов) — это определённый репутационный риск. Впрочем, никто из них как будто ничего такого не боялся. Или просто не ждал.

— Я… Мне надо идти. Было приятно с вами познакомиться, господин премьер-министр, — Станислава прервала их уже ставшее неловким молчание.

— Мне тоже, госпожа президент.

Станислава кивнула и пошла в направлении здания резиденции, откуда выбегала её советница с недовольным выражением лица, как будто собиралась потребовать сатисфакции.

— Надеюсь, мы с вами ещё увидимся, — через несколько мгновений добавил Пол Блэквелл ей в спину.

Станислава улыбнулась, но не остановилась и крикнула ему, даже не оборачиваясь:

— О, не сомневайтесь, на протяжении как минимум шести лет я буду бичом вашего существования.

До неё донеслась его усмешка, и она улыбнулась на это — ей определённо удалось развеселить канадского премьер-министра.

— Очень на это надеюсь, — прошептал Блэквелл. И никто, кроме него, этого точно не услышал.

Есть такие люди, лица которых красивее в движении. Именно из таких и была советница российского президента по внешней политике и международным связям Анастасия Амурсанаева. За минуту на её лице можно было прочесть десятки эмоций, она никогда не скрывала своего отношения к тем или иным вещам: часто округляла или закатывала глаза, поджимала губы и активно жестикулировала. Подобные движения иногда запутывали её собеседников, они не могли угадать, что у неё на уме в глобальном смысле, не видели картины целиком. Особенно если плохо её знали. Хотя сама Анастасия уверяла, что главная эмоция для неё — это недовольство. В спокойном состоянии её лицо было не таким интересным, она не приковывала к себе внимание, если ничего не чувствовала. Стоило же ей просто улыбнуться, как она сразу начинала ощущать несколько пар глаз, обращённых на неё. Но эта же активная мимика была виновницей того, что она никогда не сможет стать хорошим дипломатом (ещё, конечно, из-за своего длинного языка, отсутствия хотя бы намёка на тактичность и излишнюю прямоту, но это уже совсем другая история).

Вот и сейчас на лице Анастасии можно было прочесть недоумение, раздражение и даже в некоторой степени интерес. При том что она ничего толком пока не сказала, Станислава уже знала все её будущие вопросы. В конце концов, они были знакомы больше десяти лет.

— Да, это был он, — сразу выпалила Филин, пока они шли по коридору на встречу с премьер-министром Индии.

— Только не говори мне, что канадский премьер-министр случайно на тебя наткнулся в этом прекрасном африканском саду, который так кстати оказался пуст.

— Может, и не случайно. Но какая разница? Мы толком ни о чём не поговорили, — в этот момент Станислава забрала у Анастасии папку с документами, которую начала быстро изучать на ходу. — Ничего нового? Мы об этом ещё в прошлом месяце договорились.

— На следующей странице, — Анастасия остановила Филин посреди коридора. — И что он тебе сказал?

— Что считает всё это мероприятие встречей одноклассников. Смешно, правда? — она не смотрела на неё, продолжая вчитываться в документы.

— Очень, — ни тени улыбки. — Зачем он подошёл?

— Поздороваться.

— Что-то тут нечисто, — Анастасия покачала головой. — Канада с нами несколько лет играет в игру «вы не существуете» и тут вдруг неожиданно заметила, что мы есть на карте?

— Неожиданно? В стране сменился президент. Это все заметили.

И даже больше, чем заметили. На Станиславу всё навалилось как снежный ком. Она не ожидала такого повышенного внимания к своей персоне на «двадцатке». Рассчитывала на ограниченный круг общения, а получила расширенный, если можно так сказать. Все твердили ей о какой-то перезагрузке, новой главе, обновлённых гарантиях, перспективах и остальных атрибутах прекрасного будущего, которое, оказывается, было доступно при смене главного персонажа. И если бы всё было так просто.

— В мире западных фантазий это работает не так. Канада фактически пятьдесят первый штат США и юридически под британской короной. Осталось только выяснить, чей стул сыграл сегодня. Я постараюсь, а ты пока, пожалуйста, больше с ним не разговаривай!

— Спасибо за совет, но я думаю, что смогу самостоятельно решить этот вопрос. К тому же ты даже не рассматриваешь вариант, что он решил подойти сам.

— Это вариант только для независимых государств.

— Очень оскорбительно с твоей стороны.

— На правду не обижаются, — Анастасия вскинула руки вверх.

— Почему ты никогда никому не доверяешь? — спросила Станислава, наконец обратив внимание на свою советницу.

— Потому что никому нельзя доверять. Особенно в этом болоте, — Амурсанаева закатила глаза. — Сама же всё знаешь.

— Я всегда лелею надежду. Даже если и небольшую.

Когда Станислава шла на этот пост, она не до конца понимала, что именно её здесь ждёт, особенно на международной арене. Кто друг, кто враг, а кто просто так? В чём великая загадка договорённостей, которые никто не соблюдает, и почему все продолжают о чём-то договариваться? С одной стороны, она верила, что уж теперь-то всё будет по-новому, с другой стороны — мир в сущности своей другим не стал. Каждый хочет свою долю, свою волю и своего вассала. И, конечно, нерушимый статус-кво, стабильность. Поэтому, наверное, и можно понять, почему она сенсация этой встречи, глоток свежего воздуха, о котором никто ничего не знает. Что уж там говорить — со своим отношением к ней всё ещё не определилась половина населения России, не то что половина мира, поэтому путь в отстаивании своего места под солнцем ей точно предстоит долгий.

— Твоя вот эта вера в людей, а особенно — в существование хороших политиков, всегда меня подкупала в некотором роде, — задумчиво сказала Анастасия. — И не меня одну, кстати. Я думаю, что в определённом плане она помогла тебе стать главой государства. А до этого губернатором. Если честно, она очень хорошо обыгрывается на выборах… Ладно, о чём я. На посту главы региона твоя вера не так опасна, как на посту президента. Внутри тебя страхует государственная граница, но здесь её нет. Не забывай это.

— Я не наивна, — твёрдо отрезала Станислава. Она даже немного обиделась на свою советницу за то, что та общается с ней как с ребёнком из детского сада.

— Я знаю. В конце концов, наивный человек никогда бы не стал президентом, — Анастасия улыбнулась. — Но ты добра. А иногда это гораздо опаснее наивности.

Станислава нахмурилась. Она не хотела видеть себя такой, какой её описывала Анастасия. Более того, она старалась избавиться от мягкости, которую чувствовала в себе из-за собственной «сердобольности» (а так Станислава с некоторым пренебрежением обзывала доброту). Ей казалось, что народ хочет видеть на президентском троне более жёсткого лидера, что слабина отвернёт от неё избирателя и что ей уже приписывают чрезмерную мягкость по одному лишь гендерному признаку. Она отчаянно пыталась всё это опровергнуть и поменять себя, стать похожей на Анастасию, которая действительно была жёстким и резким человеком.

Но Амурсанаева никогда не выигрывала выборы, а Станислава со своей верой в лучшее будущее делала это не один раз. Впрочем, Анастасия и не стремилась быть лицом власти, её вполне устраивала роль серого кардинала.

Что же до доброты, Анастасия считала это подарком свыше, Станислава — проклятием. Со стороны Филин даже казалось, что она выиграла в своей внутренней борьбе «добра и зла» и приобрела некоторые черты отъявленных мерзавцев, которые идут к своим целям напролом, не гнушаясь никаких методов. Но вот перед ней стояла Анастасия Амурсанаева и говорила, что ничего глобально не поменялось. Чего Станислава не знала — что под «добротой» Анастасия в первую очередь подразумевала её веру в налаживание контактов и мостов, которой часто так всем им не хватало. И которую, возможно, так хотела обрести сама Анастасия.

— «Великий политик должен быть злодеем, иначе он будет плохо управлять обществом. Порядочный человек в роли политика — это всё равно, что чувствующая паровая машина или кормчий, который объясняется в любви, держа рулевое колесо: корабль идёт ко дну», — внезапно с выражением произнесла Станислава, как будто читала стих перед классом.

Анастасия недоуменно посмотрела на неё.

— Кто это сказал?

— Бальзак.

— Не читай больше французскую литературу! — Настя вскинула руки в воздух и закатила глаза. — Боже! Столько понаписали, и как в итоге кончили со своими республиками, — она замолчала, а потом продолжила: — Доброта не делает тебя слабой, Стася. Не знаю, почему ты так считаешь. Разница в том, что жестокость мира всегда пытаются исправить добрые люди. Злодеи не жаждут изменений, они живут в том мире, в котором привыкли играть в свои грязные игры, прокручивая великие политические схемы. Потому что новый мир — новые правила игры. Порядочный человек в любом мире остаётся собой.

— Ты же сама не веришь в глобальные изменения. Например, подозреваешь канадского премьер-министра в неискренности, — Станислава наклонила голову набок.

— Стрелочки-то не переводи. У него было десять шансов стать злодеем, по версии Оноре де Бальзака, и он воспользовался каждым, поверь мне, — Анастасия улыбнулась. — Но у любого порядочного человека во власти всегда есть свой подручный злодей для великих политических телодвижений. Из нас двоих это я, так что не переживай. Даже по версии французской философской мысли, наш корабль под названием «Россия» вряд ли уйдёт на дно.

Филин не поняла странную манеру подбадривания своей советницы, но ничего не сказала, просто улыбнувшись в ответ. В конце концов, были темы, где они не сходились и никогда бы не сошлись во взглядах. Спорить с ней было бесполезно, Станислава не хотела тратить на это время. Она же всё решила: если ради своей страны ей придётся стать злодеем, она им станет.

Странный разговор, состоявшийся между ними, никак не выходил у него из головы. Позволил ли он себе больше, чем следовало? Может, вышел за пределы какого-либо из этикетов? С одной стороны, ему так не казалось, с другой — что-то внутри его волновало в достаточной степени, чтобы в принципе начать рефлексировать. Единственное, в чём он не сомневался — на протяжении своего президентского срока она определённо не раз всех удивит. Бразильский лидер также оказался прав в своих оценках: она и правда один из самых приятных политиков в их среде обитания. По крайней мере, точно на этом мероприятии. Пока что другие разговоры с участниками не вызвали у него столь необычную бурю эмоций и не оставили после себя настолько яркий след. Хотя, если подумать, они ни о чём конкретном и не поговорили, но это его и восхищало. Пол Блэквелл поймал себя на мысли, что вновь хочет увидеться с ней. Причём это был его личный интерес.

— …она, конечно, всю повестку собой перекрыла. Все говорят только о ней. С кем ни поздороваешься, один и тот же вопрос: «А вы с ней разговаривали?» Нет больше в мире проблем, что ли? Просто какое-то ходячее недоразумение. И так последние три года разговоры только об одной стране, теперь следующие шесть лет снова о ней, судя по всему…

— О ком ты говоришь? — Пол прервал рассуждения своего советника по внешней политике Лероя Макферсона, пропустив половину того, что тот сказал. Блэквелл, конечно, понимал, о ком идёт речь — у него самого только это и было в мыслях, но он зачем-то пытался делать вид, что думает о совершенно других вещах.

— О блистательной госпоже Филин, конечно же, — советник сделал небольшую паузу, а потом уточнение, в котором никто, впрочем, не нуждался. — Новом российском президенте.

— Хм, — только и выдал Пол, даже не взглянув на своего собеседника.

— Это всё, что ты скажешь? — Макферсон повернулся к нему, не в состоянии скрыть своё любопытство.

— Не обращай внимания, Лерой. Он вчера сказал мне, что вообще не знает ничего о Станиславе Филин и ему даже неинтересно, — Стивен ван Клифф усмехнулся, а его советник покачал головой. Они сидели в кабинете на двусторонней закрытой встрече глав правительств Канады и Австралии. Как оказалось, посвящённой рассуждениям о новом российском лидере.

— Вообще-то я с ней разговаривал. Вчера после заседания.

— И ты сидишь молчишь? — голос Стивена аж подскочил на полтона.

— Прости, я забыл, что это было у нас в повестке, — съязвил канадский премьер.

— Пол, ты издеваешься? Это главная тема в повестке! В конце концов, общая стратегия выстраивания взаимоотношений с Россией и тому подобное в рамках союзнических обязательств или, не знаю, под эгидой Содружества. Придумаем что-нибудь. И вообще, у нас в повестке разговоров на пятнадцать минут, а забронирован целый час! Мы же с тобой ещё месяц назад всё решили, — австралийский премьер явно пытался уйти от обсуждения их двусторонних отношений всеми правдами и неправдами, при том что месяц назад они как раз ничего и не решили, а должны были разобраться сегодня. — Ну и как она тебе?

— У неё очень хороший английский, — Пол заметил, как Лерой нахмурился — тот явно не был доволен ответом. Или чем-то большим — например, тем фактом, что он до этого не слышал про какой-либо разговор с российским президентом.

— Многословно. Как и твоё предыдущее замечание, — австралийский премьер покачал головой и поджал губы в недоумении.

— Ты ждёшь подробную характеристику на неё или что? Мы разговаривали ровно пять минут.

— А о чём? — в дело уже вмешался Лерой. — И почему?

— Да ни о чём. Я просто увидел её и решил поздороваться.

— Просто решил? — Лерой всё ещё пребывал в каком-то царстве недоумения, но его вопрос остался незамеченным, так как Стивен был напористее в своих попытках узнать больше о Станиславе Филин.

— Как это, пять минут ни о чём? Такого не бывает. Что она тебе сказала?

— Что я ничего не знаю о России…

— Здесь с ней не поспоришь, ты о ней-то ничего не знаешь.

— …как и весь Запад.

Стивен пожал плечами, мол, принимается.

— Она…

Пол резко оборвал свою фразу и решил не продолжать разговор. Он хотел сказать им, что она очень красивая женщина, но посчитал это неуместным. Более того, опасным. В первую очередь для собственной репутации. Да, для его профессиональной репутации подобные рассуждения были опасны в своей сути: что за мысли он себе позволяет о лидере другого государства? Это вредно не только для его карьеры, но и для концентрации внимания.

— Что?

— Очень молода. Для президента, — Пол вышел из ситуации, хотя его это волновало в меньшей степени.

— Да, ей тридцать семь, — Стивен сказал это как-то горделиво. Как будто он единственный сделал домашнее задание и ждал поощрения за это. — Не то чтобы мы не в курсе, это и в интернете почитать можно. А есть какие-то более эксклюзивные данные, которыми ты хотел бы поделиться с классом?

Блэквелл повернулся к австралийскому премьеру с лицом, выражавшим полное недоумение его вопросом. Самому Полу было, в принципе, нечего сказать. Однако его настораживала явная нездоровая заинтересованность Стивена ван Клиффа российским президентом. Причём с самой первой его минуты пребывания на этом саммите. Пока ни один западный лидер не был столь увлечён новым лидером России, как австралиец. Даже учитывая слова Лероя о вездесущности Станиславы Филин, которые, впрочем, были гиперболизированы.

— Чем больше ты задаёшь вопросов, тем больше я убеждаюсь, что у тебя какой-то особый интерес к её персоне, — отметил канадец.

Если честно, то Полу казалось, что он находится в старшей школе, в которой появилась новенькая, и каждая группа по интересам пытается понять, кто она и сможет ли прижиться в коллективе. Выросли ли все они со времён старшей школы или в глубине души так и остались там? Чем верхний уровень социально-политических контактов отличается от начального уровня подростково-приятельских? Даже здесь, на серьёзном саммите, все как будто знают своё место в пищевой цепочке иерархических процессов глобальной политики.

— Ну… — Стивен цокнул. — Не сказал бы, что особый. Профессиональный! Хочу провести с ней двустороннюю встречу. Поэтому мне нужно понимать, насколько она сговорчивая.

— О боже, — прошептал Лерой, который до этого момента никак не участвовал в их разговоре.

— Ты сказал Оливеру? — Пол поднял брови вверх, обращаясь к австралийцу.

— Я ничего ещё не решил, — выпалил Стивен. — И вообще не собираюсь с ним это обсуждать.

— Ты же знаешь, что эффекта можно добиться только совместными усилиями… — начал Лерой.

— Ой, Лерой, не строй из себя идиота. На словах мы все здесь едины и всё такое, но скажи это нашему прекрасному «лидеру свободного мира» Оливеру Уотерсу. Ты знаешь, что они постоянно что-то выводят из-под санкций, на месяц, на два, навсегда. Создают исключения, обходят собственные запреты. Они исходят из своих интересов, я хочу исходить из своих. Нельзя играть в игру «единство», где сам нарушаешь правила. Нет… — Стивен внезапно рассмеялся. — Почитай закрытые доклады о закупке нефти и других природных ископаемых, там такая умора. Единственный, кто у нас правильный, так это Пол. И то потому, что у самого всё есть.

Канадский премьер-министр ухмыльнулся. На самом деле в торговых отношениях Канада и Россия и так особо раньше не контактировали, а в текущей геополитической ситуации и вовсе перестали. И после этого Россия в его списке дел стала занимать чуть ли не последние места, поэтому он редко читал посвящённые ей доклады, а уж тем более — закрытые.

— Не могу тебе ничем помочь. Ты явно знаешь больше меня, — спокойно сказал Пол.

— А что у тебя вообще за дела с ней для двусторонней встречи? — Лерой нахмурился и серьёзно посмотрел на Стивена.

— Государственная тайна, — ван Клифф улыбнулся, явно не собираясь и дальше продолжать этот разговор.

— Оставь его, — отрезал Пол своему советнику, когда понял, что тот действительно собрался допрашивать австралийца. Лерой недовольно кивнул, но успокоился.

— Может, мы вернемся к нашим делам? — предложил Макферсон.

— Замечательное предложение! — внезапно с воодушевлением сказал Стивен, как будто до этого не пытался отсрочить их разговор всеми возможными способами.

Как Пол и предполагал, они даже чуть превысили отведённый лимит времени на встречу, но вроде бы им удалось договориться. Хотя, зная Стивена, он понимал, что пока на документе не будет стоять его подпись, они ничего не решили. Но это разговор уже на другое время.

После встречи Пол подозвал своего советника, который тут же начал выражать недовольство тем, что не был осведомлён о разговоре с российским президентом. Канадский премьер-министр спокойно его выслушал, ни разу не перебив, а потом так же спокойно попросил у Лероя назначить ему неформальную встречу со Станиславой Филин. Без прессы. И желательно без внесения в официальное расписание.

Макферсон окончательно перестал понимать суть происходящего, так как Пол даже не дал ему повестку или хотя бы небольшой намёк на предмет разговора. Впрочем, ослушаться своего непосредственного начальника, к тому же главу государства, он не мог, но предупредил, что это сулит проблемы. И попросил Пола ещё раз подумать.

— Это не обсуждается, — коротко отрезал тот и запросил у Лероя подробную справку на неё.

— Я даже не уверен, что они согласятся, — Макферсон решил достать свой последний козырь.

— А ты спроси, — Пол загадочно улыбнулся, похлопал Лероя по плечу и удалился в неизвестном направлении.

Пол Блэквелл ждал её в одной из небольших комнат, выделенных для переговоров. Самым интересным в интерьере была странная картина на стене, которую он внимательно изучал, как будто это был потерянный шедевр Моне. В действительности премьер-министр пребывал в своих размышлениях и даже толком не понял, что там изображено и подходит ли это под определение «шедевр». Как только Пол услышал звук открывающейся двери, тут же повернул голову в её сторону.

Она зашла вместе с неизвестной ему женщиной североазиатского фенотипа — явной представительницей малых народов России — примерно её же возраста, которая крайне неодобрительно на него посмотрела. Пол улыбнулся, Станислава же ему кивнула, а женщина рядом даже бровью не повела. После российский президент что-то шепнула ей на ухо, и та сразу же удалилась, закрыв за собой дверь.

— Представляете моё удивление, когда моя советница, — Филин указала на дверь, подразумевая, как понял Пол, ту женщину, которая только что была здесь, — сообщила мне, что вы просите о личной встрече?

Вопрос риторический, ответа не требовал, поэтому Пол лишь пожал плечами. Он сделал несколько шагов в её сторону и жестом пригласил присесть на два стоящих рядом друг с другом, но на достаточном расстоянии кресла, будто он здесь хозяин.

— Знаете, мы с вами не виделись практически один день, а как будто и не расставались со вчера, — начал Пол.

— Значит, снова не поздороваетесь? — Пол на это даже хмыкнул, а Станислава нахмурила брови.

— Просто такое ощущение, — продолжил он, — что вы везде: в каждой гостиной, в каждом помещении… Ведь все разговоры только о вас. Или с вами.

— Покрутив глобус, тоже можно часто попасть пальцем в Россию, — сегодня она смотрела ему в глаза, будто уже не боялась его пристального взгляда. Он же попал в её ловушку впервые: оказывается, она тоже могла обескуражить собеседника. Если очень этого хотела. У неё, как и у него, были глаза человека Севера — холодные, серые, на свету отдававшие зелёным.

— Я вроде бы говорил не о России.

— Я её олицетворяю, представляю. Разве это возможно — говорить обо мне без неё?

— Естественно. Вы же были личностью до того, как стать президентом России. И будете ею после.

Она усмехнулась, даже рассмеялась и отвернулась от него. Глупо было предполагать, что он сразу поймёт её. А ещё глупее — что Пол Блэквелл наивный чудак и простак. Станислава не верила, что простые люди могут стать лидерами и быть ими долгое время.

— Никакого «после» не будет. Моя личность станет частью истории России, а значит, в каком-то смысле я всегда буду олицетворять её, просто в определённый период времени, — она на мгновение замолчала и вновь посмотрела на него. — Не знаю, как у вас там в Канаде, но у нас в стране нельзя быть лидером России, а потом просто личностью. Ты всегда будешь ассоциироваться с чем-то плохим и чем-то хорошим, с противоречивым. И навсегда будешь неотделим от России, ведь она стала частью твоей же личности.

— Конечно. В конце концов, почти все ваши лидеры умирали на своём посту. Прямо как в истинных монархиях, — Пол продолжал играть со Станиславой в гляделки.

— Что же, значит, называете меня императрицей? — Филин игриво улыбнулась.

— Монархия не равно империя, — он нахмурился, а потом уже тихо и быстро продолжил: — Ровно как и империя не всегда монархия. Вы…

Её пронзительный взгляд заставил его замолчать. Он всё сразу понял: дело не в ассоциации с монархией, скорее — с империей. Но означает ли это, что Станислава сама жаждет иметь абсолютную власть? Что она тщеславна, если не авторитарна? Страдает ли она реваншизмом или её империализм — порождение исключительной географии страны, масштабности, которая заставляет мыслить слишком крупными категориями, которые не понятны другим?

— Из нас двоих в монархии живёте только вы, господин Блэквелл.

Пол следил за ней: как она закидывает ногу на ногу, убирает прядь волос за ухо и, словно исследователь далеких галактик, изучает его. Как вглядывается в каждую деталь, чуть ли не заглядывает ему в душу, пытаясь составить его портрет, исходя из своих наблюдений. При этом он сам не мог видеть полной картины — она парадоксально слишком интриговала его, чтобы он сосредоточился.

— Почему вы так стараетесь доказать мне, что не личность? — он вернулся на круг первый. — Что не человек? Вы же остаётесь просто дочерью для своих родителей. Вряд ли они произвели на свет государство, не так ли? — он смотрел, как выражение её лица меняется от раздражения до понимания. Конечно, она не собиралась раскрываться ему через пять минут после начала их увлекательной беседы, но не могла скрыть некоторых эмоций на своём лице.

— Быть личностью — это привилегия. Людям в нашем положении она недоступна, — она улыбнулась, увидев растерянность на его лице. — А почему вы так жаждете увидеть во мне личность? Я настолько интересна вам?

Ему была непонятна её коллективизация действительности или одушевление неодушевлённого. Избегание любых личных разговоров. Она ведь толком ему ничего о себе не сказала. Все её высказывания обезличены, если присмотреться, — их мог бы озвучить любой лидер России. Где во всём этом она, а где — её позиция? Продираясь сквозь невообразимую тайгу, Пол Блэквелл не знал, кем ему надо стать, чтобы найти необходимую тропинку к её доверию.

— Вы интересны всем, — у него пересохло в горле.

— Хорошо вы скрываете себя за обобщением. «Я интересна всем», «моя речь понравилась всем», «все хотят»… Но не вы, — она покачала головой. — Вы очень хитрый человек, господин Блэквелл. Хотя, может быть, за вашим обобщением скрывается не сложная политическая игра, а глубокое одиночество.

— Почему я одинок? — Пол смотрел на неё с искреннем любопытством, не в состоянии разгадать ни её игры, ни её саму.

— А что вы делали вчера в том саду, подальше ото всех? Почему я часто вижу вас одного? Я наблюдала за вами: все вас знают, вы отлично со всеми ладите. Мы тут всего лишь пару дней, а вы предпочитаете спрятаться ото всех и поделиться своим пониманием реальности со мной, буквально первой встречной. Если это не манипуляция, то почему вы сделали меня, явного врага в ваших глазах, в глазах общественности с вашей стороны, своим собеседником?

— Вы теперь умеете смотреть на мир моими глазами? — Пол улыбнулся. — Вы мне не враг.

Её позабавил тот факт, что из всей плеяды вопросов он зацепился за самый невинный. Хотя, с другой стороны, он же и был самый поверхностный из всех, не требовал копания в себе и излишнего раскрытия. Более того, это даже был не вопрос. Получается, он вновь не собирался ни на что отвечать.

— Тогда кого вы ненавидите по ночам?

— Я вас недостаточно знаю, чтобы ненавидеть. Тем более по ночам.

— Очень жаль.

Они замолкли. Станислава безучастно изучала интерьер помещения, пока Пол Блэквелл участливо изучал её. Он было хотел спросить у неё, действительно ли ей жаль, что он её не ненавидит, но сдержался, понимая, что тогда этот вечный круг вопросов не прервётся. Что они вновь и вновь будут уклоняться от прямого столкновения, прикрываясь остроумными, на их взгляд, замечаниями. Никто не получит нужные ответы, никто не задаст нужные вопросы. Этот словесный морской бой даже не потопит ни одного корабля просто потому, что они играют не на той карте, где они стоят. И вот Пол смотрел на неё и не мог понять, что с ним происходит и почему вся ситуация кажется ему такой забавной.

Её молчание было для него сродни пытке громкой музыкой. Голос Станиславы Филин уже поселился у него в голове. Он проигрывал пять, десять, пятнадцать разговоров про себя, каждый раз изобретая новые исходы воображаемых диалогов. Это было настолько реалистично, что Полу казалось, будто он разговаривает с ней часами, будто он никуда не может деться, будто этот голос вскоре станет его внутренним голосом. Блэквелл страдал по собственной инициативе, потому что был падок на собирание пазлов, где не хватает нужных элементов и многое приходиться додумывать.

Станислава специально не поворачивала голову обратно в его сторону. Проверяла, насколько его хватит. И когда он уже отведёт свой взгляд. Она была уверена, что он всё ждёт, когда она превратится в демона. Или самого дьявола. Что он тайно на это надеется. Потому что тогда его любопытство, его пребывание здесь уж точно обретёт смысл. «Это и правда сам Сатана», — удовлетворенно будет рассказывать Пол в кулуарах после их беседы, а все будут восхищаться его смелостью и тем, как ловко он вывел российского президента на чистую воду.

Да и в его слова про не врага она не поверила ни на каплю. Кого он, в конце концов, пытается обмануть: себя, её, мировую систему?

— Даже не спросите, зачем я вас позвал? — Пол не выдержал, его распирало от собственной значимости.

— Мне кажется, в вашем вопросе уже заложен ответ, — она так глубоко погрузилась в размышления из-за их долгого молчания, что его голос немного обескуражил её, и она не сразу осознала, что происходит.

— Не понял.

— Вы меня позвали. Рано или поздно вы бы сказали, зачем.

— Ваше время не ценно для вас?

— Я думала, что речь должна идти прежде всего о ценности вашего времени.

Станислава предполагала, что Пол в некотором роде был нетерпелив. Особенно сейчас, когда ему так хотелось рассказать о причинах их встречи, как будто это был какой-то глубоко продуманный план. В фильмах таким нетерпением обычно страдают злодеи, пытаясь донести свои извращённые мотивы под соусом праведности (что в конце концов заводит их в сюжетный тупик, где развитие героя заканчивается). Пол Блэквелл же не услышал от неё главного вопроса, и он не понимал, почему. Интересно ли ей? Если нет, то зачем она пришла? Почему постоянно молчит? В какую игру она играет, в чью игру они сейчас в принципе играют? Кто здесь ведущий, а кто — ведомый? Столько вопросов проносилось у него в голове только для того, чтобы он ни один не задал.

— Вряд ли вы выделили целый час просто, чтобы смотреть на меня, — Пол наклонил голову набок.

— А вы хотите, чтобы я просто на вас смотрела? — Станислава сделала акцент на слове «хотите», тем самым поставив Пола в смысловой тупик.

Он немного растерялся, даже смутился, что было заметно по его лицу. Более того, он замешкался и не сразу взял себя в руки, хотя Станислава совершенно такого не ожидала. Чтобы как-то смыть с себя дипломатический позор, как он сам считал, Пол решил поставить её в некомфортную ситуацию. Блэквелл улыбнулся и чуть наклонился вперёд, таким образом нарушая её личное пространство. Станислава, впрочем, снова его переиграла: она не шелохнулась, не попятилась назад, а в её взгляде не было и капли растерянности.

— Чтобы вам лучше было видно, — прошептал Пол. Говорить громче казалось глупым, учитывая, что он и так наклонился слишком близко.

— У меня прекрасное зрение, — Станислава тоже шептала и подалась ему навстречу, будто действительно собралась изучать его вблизи, а потом добавила: — Соблюдайте дистанцию. В конце концов, у меня есть ядерный чемоданчик.

— Мы с вами один день знакомы, а уже угрожаете? — их словесные полубаталии всё больше нравились Полу Блэквеллу. Ему давно не было настолько интересно во время встреч «Группы двадцати».

— Я просто констатирую факты. Если вы факты воспринимаете как угрозы… — она всё ещё не смела отвести от него взгляд.

— Знаете, мы в своё время и без ядерного оружия надрали США задницу. Вы вроде как таким похвастаться не можете.

Станислава улыбнулась и даже ухмыльнулась. Оказывается, он умел неплохо шутить. Наконец, она отодвинулась обратно в безопасную зону, он последовал её примеру.

— Что ж, один — один, — она встала, ещё одна потенциально неловкая ситуация с нарушением личных границ ей была совершенно ни к чему.

— Я знал, что вам понравится.

— Почему?

— Интуиция.

— Значит, уже разгадали меня?

В каждой своей фразе она как будто бросала ему вызов, заставляла его разговаривать с ней дальше, при этом не ища общения. Он не до конца понимал, как именно это работает, а главное — почему он на это ведётся. Пол еле сдержался, чтобы вставить свои пять копеек и сказать, неужели она считает себя настолько открытой книгой, но понял, что это принесёт очки в её пользу, и он только замял неловкую ситуацию.

Станислава играла на его самолюбии, на его эго. Пол всегда считал себя умнее всех в комнате, а своё молчание — признаком истинного интеллекта. Он обычно точно знал, что и где надо было сказать, где надавить и как подойти к тому или иному лидеру. Пола Блэквелла часто показывали в новостях, он был любимчиком публики, символом западной дипломатии и её «праведного» пути. Появлялся тогда, когда уже, казалось, всё пропало, и договаривался. Не то чтобы он был искусным миротворцем, которого никогда не видела планета, вовсе нет. Блэквелл окучивал диктаторов, тех, которые, по мнению Запада, отбились от рук и мешали работе существующей системы. Это была его специализация. Он умел находить точки соприкосновения, слабые места правителей и выпытывать их тайные желания одной лишь силой своего обаяния. Добивался того, чего хотел Запад (чаще — только Вашингтон) — и не всегда это был мир. Главное, чтобы визуально на определённое время, пока обо всём не забудет пресса и общественность, всё выглядело хорошо, а дальше вновь звучали пулемётные очереди, но это уже было неважно. Иногда (а в последнее время — всё чаще) его отправляли на переговоры и к союзникам Вашингтона, обычно по экономическим вопросам. И вот здесь он был абсолютным любимцем. За свои заслуги Пол Блэквелл получил обложку Time, лайки в соцсетях и всемирное признание. В принципе, так он и стал премьер-министром Канады. Вполне возможно, что с такой репутацией он мог бы стать и президентом США.

Конечно, подобная слава не могла не сыграть с ним злую шутку — он ещё сильнее уверовал в собственную дипломатическую всесильность. Новый российский президент же ломала его картину мира — прошёл уже день, а он, на самом деле, ничего и не разгадал, хотя раньше ему хватало куда меньше времени. В их разговоре он строил свои выводы и пытался искать подходы к ней только лишь на предположениях, догадках, где не знал точного результата. Впрочем, предыдущего российского лидера он тоже так до конца и не понял.

— У меня есть для вас предложение, — наконец, вымолвил он.

— Неужели? — саркастически спросила Станислава и посмотрела на него, оторвавшись от той картины, которую Пол разглядывал, когда она вошла в помещение.

— Знаете, такое ощущение, что вы встретились со мной, лишь бы не встречаться с кем-то другим, — он вновь отсрочил объявление причины их разговора. На самом деле он просто хотел, чтобы она перестала над ним издеваться. При этом почему ему это было важно, Пол не понимал. Разве он не привык к показному безразличию и даже презрению?

— Вы будете этим заниматься, пока я вас прямо не спрошу? — Станислава разочарованно выдохнула. От её игривого настроения не осталось и следа. — Что вам от меня нужно?

Филин считала себя терпеливой и неконфликтной женщиной. Если тщеславному человеку нужно удовлетворить своё эго, чтобы они быстрее перешли к делу, она уступит. В конце концов, для неё это ничего не стоило, её самооценка не страдала от «сдачи». Иногда у неё было настроение для подобных игр, когда она принципиально не шла на уступки, и в начале их разговора она уже было подумала, что сегодня как раз такой день. Но чем дольше шла эта встреча, тем больше она понимала, что Пол Блэквелл ставит пьесу, где для неё нет роли.

Канадский премьер-министр слегка улыбнулся и опустил глаза, ликуя в глубине души, как маленький мальчик, которому только что купили последний шарик его любимого зелёного цвета. Он вновь посмотрел на неё.

— Я хочу помочь вам. Помочь всё исправить. Наладить взаимоотношения со странами Запада. По крайней мере, начать новую главу.

Станислава округлила свои глаза на его тирады, больше напоминающие успокоение для психически больных людей. Таких предложений она точно не ожидала, но день явно переставал быть томным. По крайней мере, для президента России.

— И с чего вы решили, что мне это нужно? Что я преследую подобные цели?

— Разве это не то, что вы говорили в своей речи вчера? Что конфронтация никому на пользу не идёт и что надо всегда оставлять заготовки для построения мостов?

— А, вы про ту речь, которая вам на самом деле понравилась, но вы этого не сказали, потому что такое признание поставило бы вас в неловкое положение?

Пол улыбнулся и чуть наклонил голову набок, не ответив на её замечание, но и не разрывая зрительного контакта. Хотя он и смотрел на неё снизу вверх, потому что сам сидел, она этого не чувствовала — более того, ей казалось, что всё совсем наоборот. И дело было вовсе не в том, что она ощущала себя некомфортно рядом с ним, а потому, что он владел искусством правильного взгляда гораздо лучше неё.

— Как я и сказал, я не желаю вам зла, госпожа президент. И я преследую такие же благородные цели, что и вы. Я согласен, что конфронтация никому на пользу не идёт. По правде говоря, все от неё уже устали.

Станислава положила руки на бёдра и сделала несколько шагов назад в сторону своего кресла.

— А с чего вы взяли, что Западу нужна новая глава? — Филин села, закинув ногу на ногу.

— Мне кажется, вы вновь задаёте очевидные вопросы, на которые сами знаете ответы, — Пол улыбнулся.

Станислава лишь пожала плечами: вряд ли ему бы понравились её ответы. Он продолжил:

— Я много с кем общаюсь и много кого слышу. Предполагаю, что выражаю народные чаяния.

— Я думала, что в вашем «сообществе» эта миссия возложена на Оливера Уотерса, — Станислава не могла воспринимать его слова всерьёз. Не считала необходимым.

— Во-первых, я хочу, чтобы вы поняли. Я назначил эту встречу по своей личной инициативе. У меня не было такого в планах, когда я ехал сюда, я вообще не собирался с вами разговаривать. Но потом я вас послушал… Я вас услышал. И не только я.

— А во-вторых?

— Во-вторых? — Пол тут же вспомнил. — Во-вторых, Канада — независимая страна. У нас есть и свои собственные интересы.

— Невероятно, — она издевалась над ним, и он это прекрасно понимал.

— Я притворюсь, что не слышал этого явного оскорбления, — лицо Пола при этом оставалось невозмутимым.

— Почему я не могу поверить ни единому вашему слову? — Станислава сузила глаза и покачала головой.

Пол усмехнулся и в конце концов засмеялся. Со стороны это действительно выглядело как отчаянная попытка склеить чашку, при том что нет клея и не хватает осколков. Как бред сумасшедшего. Как первоапрельская шутка.

— Вы абсолютно правы в ваших доводах. Вам не стоит мне верить. Я бы не поверил. Но что есть история, если не список людей, которые сделали что-то не благодаря, а вопреки?

Станислава улыбнулась: его попытки попасть в историю и играть на её самолюбии были смешны, если не оскорбительны. Хотя, может, он говорил о себе.

— Не могу пока что найти конкретно вашу выгоду от этого. Какие независимые интересы заставляют вас встать на пути этого скоростного поезда истории и кинуть себя на амбразуру?

Услышав её метафоры, Блэквелл нахмурился, но выбрал не комментировать их.

— Канада могла бы быть посредником в данной ситуации, для нас это было бы несложно, в конце концов, нам много кто доверяет. Запад бы принял такой вариант, вопрос только, примете ли вы. — Пол замолк ненадолго, обдумывая, сказать ли дальше то, что он собирается. Видя, что его предыдущие аргументы её явно не впечатлили, решил продолжить: — Скажу вам откровенно: для Канады это было бы выгодно, особенно если восстановление отношений по оси Россия — Запад увенчается успехом. Дипломатическая победа подобного масштаба определённо положительно отразится на репутации любого причастного. Возможно, даже, знаете, с какого-то рода премиями. В том числе и за личный вклад.

Филин не смогла сдержать усмешку и поджала губы. Он явно жаждал получить Нобелевскую премию мира за свою гениальную идею.

— Вам не кажется, что мы придаём слишком большое значение оценочным мнениям непонятных людей, которые выдают всякого рода атрибуты «праведного» пути: обложки Time, Нобелевские премии мира, награды фондов борьбы за что-то или против кого-то? Так много раздают ненужного барахла, а мир как разваливался на части, так и разваливается.

Пол Блэквелл не до конца понял, говорила ли она в целом или пыталась задеть его, ведь многие из этих «атрибутов» — от премий всяких фондов до обложки Time — у него имелись. Более того, он ими гордился. В любом случае Пол не угадал: она совершенно не интересовалась индивидуальными наградами. И судя по её тираде и выражению лица, вообще их презирала. Это не совсем входило в его планы: он надеялся сыграть на тщеславии, с ним быстрее всего получается добиться своих целей. Как оказалось, из них двоих тщеславным был именно он. В конце концов, поощрение своих трудов он очень и очень любил.

— Вы не совсем беспристрастны для посредника. Вы такая же часть конфликта, как и весь остальной Запад, — сказала Станислава. — А если посмотреть на список санкций… Можно сказать, что вы даже более враждебны, чем некоторые.

— Возможно, вы правы. Но у нас поменялось правительство, и у меня более нет желания продолжать то, что начали до меня. Предполагаю, что здесь мы с вами похожи, — Пол смотрел на неё, но она на него — нет. И молчала. — Я даже из другой партии.

В этот раз Станислава обратила на него своё внимание — хотела проверить, верит ли он сам в убедительность этого аргумента или вопрос партийной принадлежности пришёлся к слову. Филин вообще разницы не видела: консервативная партия, либеральная партия, зелёные, серо-буро-малиновые — какое это имеет значение, если он уже год у власти, а произошло ровно ноль подвижек в их взаимоотношениях. К тому же он министр иностранных дел прошлого правительства, хоть и коалиционного, так что где эта волшебная черта смены политических взглядов? Где иллюзорная беспристрастность страны, которая пристрастно принимала столько решений для сжигания мостов, сколько, возможно, ни одна другая? Насколько вообще искренни его желания, что он действительно хочет? Станислава так и не поняла плюсы для Канады, кроме личных выгод главы правительства.

— Не делайте этого, — внезапно сказал Пол.

— Что?

— Я предлагаю вам выход из тупиковой ситуации, фактически вырезаю дверь в стене. Между прочим, в некоторой степени во вред собственной репутации. Не отказывайтесь только потому, что я вам не нравлюсь. Я смогу донести вашу позицию до всех западных стран и помочь достичь компромисса. Не думаю, что от попытки что-то нормализовать станет только хуже. Куда уж хуже… — он добавил это шёпотом и на секунду замешкался, после чего, впрочем, бодро продолжил: — Понимаю, мои мотивы вам не совсем очевидны, но тут вопрос национальной безопасности. У нас всего один сухопутный сосед, а тот враждует с вами, своим морским соседом. И с другим условно морским соседом. В любом сценарии развития событий мы — первая страна в категории «сопутствующий ущерб».

Станислава задумчиво закивала, намекая на то, что в некотором роде он был прав. Впрочем, это не отменяло её озабоченности его предложением, но, по крайней мере, стало яснее. Очевидно, что Филин — непредсказуемая переменная в их уравнении, непонятно, что она хочет и какие цели преследует. Так что, может, этот десант с Полом Блэквеллом — какого-то рода прощупывание почвы, чтобы понять, на что можно рассчитывать в ближайшие шесть лет.

— Мне нужно подумать над вашим предложением, — наконец, ответила Станислава.

— Конечно.

— Позвоните через неделю. Надеюсь, вы помните номер?

— Я смотрю на него на своём столе практически каждый день, — саркастически заметил Пол.

Станислава усмехнулась и встала. Пол последовал её примеру.

— Спасибо за интересный разговор, — Филин протянула ему руку для рукопожатия.

— Спасибо, что согласились прийти, — Пол пожал ей руку, но не сразу отпустил. — Знаете, вам бы она пошла. Нобелевская премия мира.

Станислава вскинула брови наверх и разомкнула их руки, но ничего не сказала на его странное замечание, направившись к выходу. Около двери она на секунду остановилась и повернула голову в его сторону.

— Я никогда не говорила, что вы мне не нравитесь, Пол, — впервые Филин назвала его по имени, что даже в некотором роде напрягло канадского премьер-министра. Но прежде, чем он придумал, что ей ответить, она уже закрыла за собой дверь.

Глава 2.
Теллурократия

Русская женщина всегда одинакова: и в городе, и в деревне она что-то вечно ищет, какую-то потерянную булавку, и никак не может умолчать,
что находка этой булавки может спасти мир.

М. Салтыков-Щедрин

Вид из окна в Кремле никогда не был таким мрачным.

Станиславе всегда казалось, что если она выиграет эту гонку за место именно в этом кабинете, именно в этом московском Кремле, то вид из этого конкретного окна будет совсем другим. Но вот спустя несколько месяцев она окончательно поняла, что особых фильтров у окна нет. А значит, что вся реальность была доступна и никто волшебные розовые линзы ни в какие башни Кремля не вставлял. Тогда почему они находятся в такой мрачной точке действительности, где начинается очередная глава «всех против всех» в мировом масштабе?

Бесконечные круги по кабинету не дали ответа на вопрос, что и зачем она здесь делает. У неё не было возможности над этим подумать: ни во время предвыборной кампании, ни во время переходного периода, ни во время всех её многочисленных встреч. С одной стороны, всё было вполне естественно и объяснимо. Даже предсказуемо. Своеобразный карьерный рост, вершина её политической карьеры, о которой она могла бы только грезить. Тем не менее её очень беспокоил тот факт, что она не до конца была уверена в правильности своего пути (особенно после оконных откровений). Хотя и не могла себя представить где-либо ещё.

Мир, привычный ей, менялся со стремительной скоростью. Не то чтобы он рушился. История ведь любит баланс — одно заменяется другим. Но Филин казалось, что при огромном желании что-либо исправить она лишь сторонний наблюдатель всей вакханалии вокруг. Что она может лишь оберегать от хаоса, а не остановить его и что в конечном итоге всё случится так, как положено.

Фатализм был очень русской чертой, по её мнению, и со всей своей русской противоречивостью он был ей присущ. Она верила в судьбу, но ровно до той степени, пока судьба не начинала мешать её планам. Две вещи были для неё предрешены: однажды она перестанет быть главой государства, и однажды она умрёт. Это может произойти в один день, чего она ни в коем случае не боялась. Но вот что она умрёт прежде, чем поможет этому миру — такого исхода событий она не могла бы простить року ни в коем случае. И кругами огибая свой кабинет с опущенной вниз головой, она лишь думала о том, что выход из всей этой тупиковой ситуации, конечно, есть. Станислава просто пока его не видит.

Двери распахнулись, и к ней в кабинет буквально вплыл глава Службы внешней разведки — а по совместительству её сводный брат — Олег Илларионов. Он был человеком статным, одетым всегда даже чересчур опрятно, дорого и с иголочки: на его пиджаке нельзя было обнаружить и пылинки, ботинки были вычищены до блеска, рубашки идеально выглажены. При этом Олег был достаточно крупным мужчиной, высоким, часто сутулился, будто за столько лет не привык к своим размерам и стеснялся их. У него были грубые черты лица, на котором постоянно присутствовала лёгкая щетина. Он рано начал седеть, но категорически отказывался краситься, отчего на его тёмных волосах были очень хорошо заметны серебристые вкрапления. И с каждым свиданием с ним Станислава отчётливее замечала, как время безжалостно обыгрывало его, и седина была здесь ни при чём: морщины, мешки под глазами и общая усталость в самих глазах. Дело было, конечно, в его работе, которая с каждым годом пребывания на посту становилась всё сложнее, и позиции главы СВР, которая в определённой степени отягощала его, хотя Олег никогда бы себе в этом не признался.

Они были совсем не похожи внешне (и внутренне), да и с чего бы им быть похожими: их родители поженились, когда Станиславе было три года, а Олегу восемь лет. Кровное родство их никогда не связывало, кроме общей сестры, которая, впрочем, давно уже не на этом свете.

— Канадский премьер-министр набивается тебе в друзья? — он сразу начал с главного. Олегу не нравилось говорить что-то не по делу, задавать проходные вопросы о погоде и вообще общаться на работе не о работе, если бы он навязывал свою компанию.

— Вижу, Настя тебе уже и докладную написала…

Станислава вовсе не обижалась на Анастасию и не переставала ей меньше доверять из-за того, что та часто выполняла роль агента её брата. В конце концов, когда Амурсанаева ей сказала, что «выяснит, чей стул тут играет», она прекрасно понимала, с кем та будет это выяснять. Это частично происходило из-за желания Анастасии обезопасить Станиславу от необдуманных шагов, частично — из-за боязни совершить ошибку. «Все мы команда и боремся за общее дело», — говорила Станиславе её советница, оправдывая своё поведение. Конечно, это правда, и, конечно, Анастасия её человек. Но иногда, а в последнее время — всё чаще, Станиславе казалось, что она лишь пешка в большой игре, где все дороги и узлы не замыкаются на президентском кресле.

Олег развёл руками.

— Зря ты, она очень верна тебе, — это звучало несколько разочарованно. — Мне она сказала мало. Просто спросила, не слышал ли я о каких-нибудь подвижках в рядах западных партнёров. И что я думаю о Поле Блэквелле. Остальное — мои предположения. Верные, как я вижу.

Олег прекрасно умел работать с информацией и считывать людей, о чём любил каждый раз упоминать через точные предположения. И последнее, что делали люди вокруг него, — сомневались в компетенции главы СВР.

Станислава рукой указала на стул около её стола, приглашая Олега присесть. Они расположились друг напротив друга и сразу же продолжили разговор.

— И что ты знаешь? — она сомкнула руки в замок, положив их перед собой.

— Немного. В их рядах вечно кто-то, знаешь, подаёт странные сигналы. Например, недавно звонил австралийский коллега…

— Интересно, и что хотел?

— Да так, условно спрашивал о погоде. Есть ли подвижки по делу Макдауэлла, не замечали ли мы его передвижение и так далее.

— По делу о терроризме столетней давности? — Станислава нахмурила брови, чтобы вспомнить, что имеет в виду Олег. Тот кивнул. — А разве Макдауэлл вообще когда-либо был на нашей территории? При чём тут мы?

— Нет, но когда-то давно, в другие времена, мы обещали им помочь, — Олег ненадолго замолк и пожал плечами. — Я же говорю, странные сигналы. Правда, они обычно очень быстро затухают. Кстати, не без помощи Пола Блэквелла. Поэтому я и удивлён, что он сам начал их подавать.

Олег всегда выглядел умиротворённо, Станиславу это в некоторой степени восхищало. Как будто его покой вообще ничего не могло нарушить — граната рядом с ним взорвётся, а он не моргнёт лишний раз. Даже было ощущение, что он скучает и вот-вот зевнёт от невыносимой серости окружающей его действительности. Причём он был таким задолго до того, как стал главой разведки. Станислава была уверена, что жизнь ему наскучила ещё в утробе матери.

Она продолжила:

— Так что ты о нём думаешь?

Президент поёрзала на стуле — она не могла скрыть своей заинтересованности в Поле Блэквелле. Всё-таки их две неоднозначные беседы стали самыми запоминающимися событиями её первого саммита «Группы двадцати».

— Очень тёмная лошадка. Ты же знаешь, почему он на обложке Time?

Станислава кивнула: в самолёте, на обратном пути из Кейптауна, она успела о нём почитать. В особенности статьи, которые его критиковали, — в них Пола Блэквелла называли чуть ли не разжигателем конфликтов и псевдомиротворцем на службе у дьявола, который готов уничтожить любую страну ради интересов Вашингтона. Лояльные ему издания же восхищались умением канадского премьер-министра находить язык с отъявленными (по их мнению) негодяями и возвращать их на путь истинный. Или — что более часто — обманом заставлять принять «более справедливые» (по мнению изданий) условия для государства и народа, отказавшись от части власти и допустив демократию (точнее — то, что получалось). Правда, конкретные примеры лучшей участи стран после появления там Пола Блэквелла со своей ложью во благо почему-то не приводились. Обычно после уступок страна не попадала в список процветающих. Скорее в список несостоявшихся.

— Думаешь, его послал Оливер Уотерс?

— О, я в этом уверен. И я думаю, что есть глубинная причина, посложнее «нормализации отношений с Западом».

Станислава изначально не верила в искренность намерений Пола Блэквелла. Но слова главы разведки разочаровали её.

— Пол Блэквелл хочет приехать в Москву с неофициальным визитом.

— Как мило.

— Я ещё не дала своё согласие. Сказала, что мне надо подумать, но он позвонит на днях для…

— Пусть приезжает.

Ответ Олега несколько обескуражил Станиславу. Она думала, что он будет всячески её отговаривать от любых контактов с ним. Что будет протестовать. Отчасти она этого хотела — чтобы её отговорили. Ведь сама она решила разрешить ему приехать, ещё когда они стояли в той комнате со странной картиной. Она пыталась оставаться бесстрастной. У неё получалось плохо.

Станислава всё ещё ощущала себя неуверенно на своём посту. Не до конца чувствовала собственную позицию, собственную власть. В минуты сомнений и внутренних противоречий она обращалась за советом к брату. Хотя часто сама прекрасно знала ответ.

— Разве это не покажет мою слабость? Что я так просто… буквально через считаные месяцы после инаугурации готова принять посланника Запада с сомнительной репутацией для развивающихся стран, чтобы он рассказал мне, как нам лучше жить? — она приложила два указательных пальца ко рту, оставив руки в сомкнутом положении.

Олег улыбнулся и посмотрел на неё как на любимую ученицу, которая допустила ошибку в элементарном задании, хотя решила самое сложное.

— Ты интригуешь его, правда? — вопрос был обращён в пустоту, а не конкретно ей. Олег не ждал ответа, но внимательно наблюдал за реакцией своей сестры. Станислава напряглась и нахмурилась, не понимая, к чему идёт разговор. — Искреннее любопытство нельзя подделать. Я это уже видел… в нём.

Олег замолчал. Он глядел в одну точку, будто пытаясь найти в своём архиве памяти тот самый момент, о котором внезапно вспомнил. Перебирал папочки. Станислава заметила его мимолётную улыбку, ожидая услышать историю, но он лишь продолжил:

— Пол Блэквелл падок на сложности, ему нравятся загадки. Возможно, он пока сам этого не понимает, но его интерес к тебе можно использовать в нашу пользу.

Теперь настало время Станиславы смотреть в одну точку. Она до этого момента как-то не особо задумывалась о глубине интереса к ней канадского премьер-министра. Как и о произведённом на него впечатлении. Ей было не до этого. Или некогда это проанализировать. Она не могла сказать наверняка. Пока что её больше будоражили отчёты вице-премьеров.

— Он же не глупый человек. Сколько подобных переговоров было в его жизни? Сотни? То, что он, по твоему мнению или по его мнению, не разгадал меня за один день, ничего не значит. Если я буду играть с ним в его же игру, то угадай, кто проиграет.

— Я думаю, что ты задела его самолюбие, сама того не желая. Теперь ему интересно, кто ты. Он просит встречи на твоей территории с надеждой, что ты расслабишься и он найдёт пружинку. Тут очень сложный аспект — если он поверит, что разгадал тебя сам, б