Глава 1. Во тьму

Мне было тридцать восемь лет, когда в начале декабря 1983 года я потерял сознание в гостиничном номере в Сиэтле, где участвовал в расследовании по делу об убийствах на Грин-Ривер. Двоим сотрудникам, приехавшим со мной из Куантико, пришлось высадить дверь, чтобы помочь мне. Пять дней я провалялся в коме между жизнью и смертью в отделении интенсивной терапии Шведской больницы. К таким последствиям привел вирусный энцефалит на фоне тяжелого стресса. В то время я занимался примерно ста пятьюдесятью делами одновременно, и исход каждого зависел от меня.

Никто не верил, что я выживу, но каким-то чудом мне это удалось. Меня вернули к жизни первоклассная врачебная помощь, любовь моих родных и поддержка коллег по работе. Через месяц я вернулся домой в инвалидной коляске, а к работе приступил только в мае. И все это время боялся, что ущерб, нанесенный болезнью нервной системе, помешает мне стрелять так, как положено агенту ФБР, и, следовательно, приведет к раннему завершению моей карьеры в этом ведомстве. Подвижность левой стороны тела у меня нарушена и по сей день.

К сожалению, мой случай не уникален для людей нашей профессии. Большинство моих коллег, профайлеров и аналитиков, работавших в Отделе сопровождения расследований, страдали от тяжелых профессиональных стрессов или хронических заболеваний, периодически выводивших их из строя. Спектр проблем со здоровьем был широк – неврологические болезни вроде моей, боли в грудной клетке и рубцы на сердце, язвы и заболевания желудочно-кишечного тракта, тревожность и депрессия. Работа в правоохранительных органах изобилует напряженными ситуациями. Уже дома, восстанавливаясь после болезни, я много размышлял над тем, что именно в нашей работе является источником особого рода стресса, не свойственного другим агентам ФБР, – детективам и полицейским, которые сталкиваются с непосредственной угрозой жизни куда чаще, чем мы. Отчасти это специфика работы, думал я. В организации, издавна ориентировавшейся на сухие факты, мы являлись, наверное, единственной группой сотрудников, которым было положено высказывать личное мнение. И при этом нам пришлось дожидаться кончины Дж. Эдгара Гувера[3], чтобы профайлинг наконец-то признали реальным орудием борьбы с преступностью. Даже после того, как в Академии ФБР ввели курс психологии личности преступника, многие коллеги долгие годы считали нашу работу колдовством или шаманством горстки людей, скрывающихся в глубоком подземелье.

Дело в том, что, хотя на основе наших заключений решаются вопросы жизни и смерти, мы не строим их на твердых фактах и не можем позволить себе роскошь чернобелого мышления. Если офицер полиции ошибется, то преступление может остаться нераскрытым, но сама по себе ситуация не станет хуже, чем прежде. А к нам часто обращаются как к последней инстанции, и если ошибемся мы, то уведем следствие в совершенно непродуктивном направлении. Поэтому нам нужно быть полностью уверенными в том, что мы говорим. Однако мы работаем с человеческим поведением, и это совсем не точная наука, как любят говорить о ней психиатры.

Полиция и правоохранительные органы США и многих других стран обращаются к нам в том числе и потому, что мы обладаем опытом, которого нет у них. Врач-специалист знает о редком заболевании гораздо больше, чем врач общей практики, так и наше преимущество состоит в понимании национальной и международной информационной картины и, следовательно, в способности улавливать тончайшие нюансы, которые могут ускользать от местного сыщика, опирающегося лишь на собственный опыт.

В своей работе мы исходим из принципа отражения личности человека в его поведении. Как правило, процесс профайлинга подразделяется на семь этапов:

1. Анализ преступного деяния как такового.

2. Комплексный анализ специфических особенностей места или мест преступления.

3. Комплексный анализ жертвы или жертв.

4. Анализ содержания предварительных полицейских рапортов.

5. Анализ заключения судмедэксперта.

6. Построение психологического портрета преступника с акцентом на характерных чертах его личности.

7. Рекомендации по стратегии следственных действий, основанные на психологическом портрете преступника.

Название последнего этапа подсказывает, что предоставление психологического портрета преступника – это лишь начало нашей совместной работы со следствием. После этого мы консультируем местных сыщиков и предлагаем проактивные действия, которые можно использовать для его поимки. В подобных случаях мы стараемся обходиться без непосредственного участия в следственных действиях, но иногда все-таки вовлекаемся в работу «на земле». Например, может понадобиться встретиться с родителями погибшего ребенка и научить их правильно реагировать на настойчивые телефонные звонки убийцы. Порой мы даже предлагаем брата или сестру жертвы в качестве «живца», чтобы заманить убийцу в определенное место.

Именно это я предложил сделать после убийства семнадцатилетней Шери Фэй Смит в Колумбии, Южная Каролина. Убийца явно зациклился на сестре жертвы, красавице Дон. И пока убийцу не взяли под стражу, я то и дело холодел при мысли о том, что моя рекомендация окажется ошибочной и семья Смитов понесет еще одну невосполнимую утрату.

Почти через шесть недель после того, как убийца позвонил Дон и в подробностях рассказал, как найти тело Шери Фэй Смит в поле в соседнем округе Салуда, младший капрал Сюзанна Коллинз была убита в общественном парке в Теннесси.

Для нас убийства следуют одно за другим. Их невероятно много. Причем, как заметил мой коллега Джим Райт, мы имеем дело с худшими случаями. Ежедневно мы узнаем, на какие злодейства способны люди.

– То, что один человек способен сделать с другим, практически не поддается описанию, – говорит Джим. – То, что взрослый может сделать с годовалым младенцем; то, как потрошат женщин, какое варварство творят над ними. Невозможно заниматься такой работой, оставаясь полностью безучастным. Это касается и нас, и полицейских, всех сотрудников правоохранительных органов. Очень часто нам звонят уцелевшие жертвы или их близкие. Иногда звонят даже сами убийцы и насильники. Мы имеем дело с личной стороной этих преступлений и сильно вовлекаемся, принимаем их близко к сердцу. У каждого из сотрудников отдела есть дело, от воспоминаний о котором он не может избавиться.

Я знаю, о чем не может забыть Джим. А для меня это дело Грин-Ривер, так и оставшееся нераскрытым. И еще убийство Сюзанны Коллинз, воспоминания о котором преследуют меня и по сей день.

Восстанавливаясь после болезни, я приезжал на военное кладбище Куантико и подолгу смотрел на участок, где похоронили бы меня, если бы я скончался в Сиэтле. Тогда я много думал о том, чем буду заниматься после выхода в отставку по возрасту, если, конечно, доживу. Я считал, что справляюсь с работой не хуже других, но понял, что моя жизнь стала плоской, одномерной. Все, что не относилось к работе – жена, дети, родители, друзья, дом, соседи, – отошло для меня на второй, весьма отдаленный план. А на первом была работа. Дошло до того, что каждый раз, когда моя жена или кто-нибудь из детей заболевали или у них возникали проблемы, я сравнивал это с участью жертв в делах, которыми занимался, и относился соответственно – как к сущим пустякам. Или же исследовал их царапины и ссадины как пятна крови на месте преступления. Я пытался избавиться от постоянного стресса и напряжения с помощью спиртного и выматывающих тренировок. И расслаблялся, только полностью обессилев.

Прогуливаясь по военному кладбищу, я решил, что нужно научиться успокаиваться, уделять больше внимания жене и дочерям (наш сын родился несколько лет спустя), поискать опору в религии, попытаться на некоторое время отстраниться от работы и исследовать другие стороны жизни. Я осознал, что в противном случае у меня ничего не получится и однажды я просто не выдержу. А став начальником нашего отдела в 1990 году, я постарался обеспечить всем своим сотрудникам возможности для сохранения психологического благополучия и эмоционального равновесия. На собственном опыте я убедился в том, чем чревата такая изматывающая работа.

В нашем деле важно уметь проникнуть не только в сознание убийцы, но и в сознание жертвы. Это единственный способ понять динамику преступления, то есть того, что происходило между жертвой и преступником. К примеру, вам известно, что жертва была очень пассивным человеком – но тогда почему ей нанесли столько ударов в лицо? Почему жертву подвергали таким мучениям, если из анализа ее личности явно видно, что она не стала бы сопротивляться и сделала бы все, что приказал насильник? Понимание возможных реакций жертвы сообщает нам нечто важное о самом преступнике. В данном случае он целенаправленно мучил своих жертв. Для него важно не столько изнасиловать, сколько наказать. Мы называем это «почерком» преступника. С этого аналитического вывода мы начинаем восполнять пробелы в его психологическом портрете и прогнозировать его постпреступное поведение. Мы разбираемся с этим в каждом деле, которым занимаемся. И это – одно из самых эмоционально тяжелых занятий на свете.

Полицейские и следователи имеют дело со страшными последствиями насилия, но, если заниматься такой работой достаточно долго, к этому волей-неволей привыкаешь. На самом деле многие сотрудники правоохранительной системы обеспокоены тем, что насилия вокруг столько, что даже общественность воспринимает это как нечто само собой разумеющееся. Однако для преступников, которыми занимаемся мы, убийство не является средством достижения цели, как, например, для вооруженного грабителя. Они убивают, насилуют и причиняют страдания потому, что наслаждаются этим и удовлетворяют свою потребность в доминировании и чувстве власти, которых так не хватает в других аспектах их убогих, неполноценных и подлых жизней. В Калифорнии Лоуренс Биттейкер и Рой Норрис делали аудиозаписи сексуальных пыток и убийств девочек-подростков в специально оборудованном фургоне. Там же, в Калифорнии, Леонард Лейк и его напарник Чарльз Ын снимали на видео сексуальные надругательства и психологические издевательства над похищенными ими молодыми женщинами, сопровождая записи устными комментариями.

Я был бы рад назвать эти случаи исключительными или характерными только для извращенных калифорнийских нравов. Но не могу, поскольку и мне, и моим коллегам известно слишком много подобных преступлений. И хотя мы занимаемся этим по долгу службы, слышать или видеть насилие «в режиме реального времени» бывает почти невыносимо.

За многие годы собеседований и приема на работу новых сотрудников в наш отдел у меня сложилось вполне определенное представление о том, каким человеком должен быть специалист по психологическому портретированию преступников.

Поначалу я отдавал предпочтение хорошему академическому образованию, считая самым главным наличие обширных познаний в психологии и криминологии. Но затем я понял, что важны не столько дипломы и ученые степени, сколько опыт и определенные личные качества. У нас есть возможность восполнять любые пробелы в образовании сотрудников с помощью замечательных курсов в Университете Вирджинии и Институте патологии Вооруженных сил.

И я стал искать творчески мыслящих людей. В ФБР и правоохранительной системе в целом есть немало должностей, для которых лучше всего подходят люди со складом ума инженера или бухгалтера, но в профайлинге и аналитике следственных действий человеку с таким мышлением придется трудновато.

Вопреки впечатлению, которое создают истории вроде «Молчания ягнят», мы не отбираем кандидатов в отдел сопровождения расследований из числа выпускников Академии ФБР. После выхода в свет нашей первой книги «Охотник за разумом» я получил массу писем от молодых мужчин и женщин, сообщавших, что они хотят заниматься бихевиористикой в ФБР и готовы присоединиться к нашей команде профайлеров. Но процесс устроен несколько иначе. Сначала вас принимают на работу в ФБР, затем вы показываете себя первоклассным творчески мыслящим сыщиком, и только после этого мы возьмем вас к себе в Куантико. И тогда, после двух лет интенсивной специализированной подготовки, вы станете полноправным членом команды.

Хороший профайлер должен прежде всего продемонстрировать наличие живого воображения и творческого подхода к следственной работе. Он или она должны уметь рисковать и в то же время поддерживать уважительные и доверительные отношения с коллегами по отделу и сотрудниками правоохранительных органов. Мы отдаем предпочтение кандидатам с задатками лидеров, которые готовы высказывать свое мнение, проявляют настойчивость в коллективной работе и тактично помогают исправить ошибки в расследовании. Они должны уметь работать и в одиночку, и в команде.

Пройдя отбор, наш кандидат трудится бок о бок с опытными сотрудниками примерно так же, как молодой стажер юридической фирмы со старшим партнером. Если новичку не хватает опыта оперативной работы, мы направляем его в полицейское управление Нью-Йорка и прикрепляем к лучшим детективам убойного отдела. Если ему нужно узнать побольше об исследовании причин смерти, то с нами работают известные всей стране консультанты, например доктор Джеймс Льюк, бывший главный судебно-медицинский эксперт из Вашингтона. Кроме того, прежде чем оказаться в Куантико, многие, если не все наши коллеги побывали координаторами по профайлингу в региональных офисах, где наработали прочные связи с шерифами и полицейскими управлениями городов и штатов.

Основное качество, необходимое, чтобы стать хорошим профайлером, – способность к суждениям, основанным не на анализе фактов и цифр, а на интуиции. Ее трудно выделить, но, как сказал Джастис Поттер Стюарт о порнографии, стоит увидеть – и мы ее узнаем.

В 1993 году в Сан-Диего мы с Ларри Энкромом выступали с показаниями на процессе по делу Клеофаса Принса, обвинявшегося в убийствах шести девушек. В следующей главе мы рассмотрим подробности этого случая. Во время предварительного слушания по вопросу приемлемости наших показаний о взаимосвязи «уникальных» особенностей каждого из преступлений один из адвокатов спросил меня, существует ли объективная численная шкала, которую я применяю для оценки измерения степени уникальности. Иначе говоря, могу ли я дать численную оценку всему, что мы сделали. Разумеется, я дал отрицательный ответ. В нашем анализе сводится воедино великое множество факторов, но определяющим в конечном итоге бывает суждение конкретного профайлера, а не какая-либо объективная шкала или тест.

Схожим образом, после трагедии в Уэйко[4], федеральные правоохранительные органы пытались разобраться, в чем они ошиблись и как надо было поступить, предаваясь самобичеванию, угрызениям совести и даже попыткам самоанализа. После одного такого совещания в Министерстве юстиции в Вашингтоне генеральный прокурор Джанет Рено попросила меня поручить сотрудникам нашего отдела составить перечень типовых конфликтных ситуаций и определить возможный процент успешного разрешения для каждой из них. Госпожа Рено – очень умная и внимательная женщина, и ее желание заранее подготовиться к следующим кризисам можно было только поприветствовать. Тем не менее в нарушение субординации я объяснил ей свое нежелание заниматься подобными вещами.

– Допустим, произошел захват заложников, и я говорю вам, что в схожих ситуациях одна тактика срабатывала в восьмидесяти пяти процентах случаев, а другая – только в двадцати пяти или тридцати, – сказал я. – Тогда вы наверняка захотите прибегнуть к той, которая показала себя более успешной. Но аналитик может увидеть в данной конкретной ситуации нечто, указывающее на предпочтительность варианта с меньшим процентом успеха. Мы не можем обосновать это с точки зрения статистики, но чутье подсказывает, что сработает именно он. А если ориентироваться только на цифры, то можно вообще поручить принятие решений компьютерам.

По правде говоря, этот вопрос возникает достаточно часто – может ли машина выполнять нашу работу? Казалось бы, имея в своем распоряжении достаточное количество случаев и богатый опыт, квалифицированный программист способен построить компьютерную модель, которая, скажем, повторит ход моих мыслей в процессе создания психологического портрета преступника. На самом деле такие попытки предпринимались, но до сих пор машинам не удавалось сделать то, что получается у нас. Ведь компьютер был бы не в состоянии написать эту книгу, даже если бы в него ввели все слова из словаря, частоту их использования в речи, правила грамматики, параметры стиля и лучшие образцы сюжета. Слишком многое зависит от самостоятельной оценки, основанной на опыте и подготовке, интуиции и знания тонкостей человеческого характера. Разумеется, мы можем использовать и используем компьютерные базы данных для оцифровки материалов и оперативного поиска информации. Но ведь и врач ставит диагноз далеко не только на основе данных анализов своего пациента. И поскольку машины не могут выполнять нашу работу, нам приходится искать подходящих для нее людей – тех, кто старается находить золотую середину между объективностью и интуицией.

Можно обучить человека методам и отточить его навыки, но наделить его талантом мы не в силах. Как у одаренного профессионального спортсмена, он либо есть, либо нет. Тот же принцип работает и в актерском или писательском мастерстве, в игре на музыкальном инструменте или в бейсбол: можно обучать основным приемам, подсказывать, помогать развивать мастерство. Но если человек не наделен от рождения тем, что мой друг, писатель Чарльз МакКэрри, называет «первоклассным чутьем», он не сумеет забивать голы в матчах высшей лиги и не станет настоящим профи.

Однако, даже если вы профессионал в нашей области и вообще порядочный, нормальный человек (как, надеюсь, и все мы), вы не сможете видеть все то, что видим мы, общаться с родственниками и пострадавшими, не сможете противостоять насильникам-рецидивистам и убийцам, которые причиняют людям страдания ради собственного удовольствия, если не ощутите, что в этом состоит ваше призвание и не станете испытывать глубокое непреходящее сочувствие к жертвам насилия и их близким. Возможно, вы понимаете, к чему я клоню и с каких позиций написана эта книга. Мне хочется верить в искупление грехов, и я допускаю, что в определенных случаях перевоспитание преступников возможно. Но двадцатипятилетний опыт спецагента ФБР и почти столь же длительный стаж работы в профайлинге и анализе преступности сделали меня закоренелым реалистом. Знание конкретных фактов и статистических данных не позволяет мне просто верить в то, во что хотелось бы. Иными словами, я в гораздо меньшей степени заинтересован в том, чтобы дать второй шанс осужденному за убийство на сексуальной почве, чем первый – невинной потенциальной жертве.

Не поймите меня неправильно. Для этого нам не нужно фашистское тоталитарное государство. Мы не должны ставить под сомнение конституцию и гражданские свободы. По собственному опыту мне не хуже других известно, чем чреваты реальные и потенциальные злоупотребления в области охраны государственного правопорядка. Я считаю, что нам нужно всего лишь обеспечить соблюдение уже существующих законов и привнести долю здравого смысла, опирающегося на реализм, а не на эмоции, в проблематику вынесения приговоров, исполнения наказаний и условно-досрочного освобождения. Полагаю, сегодня наше общество прежде всего нуждается в чувстве личной ответственности за свои поступки. Судя по тому, что я вижу, слышу и читаю, больше никто ни за что не отвечает, и для оправдания содеянного всегда находится какая-нибудь особенность личности или биографии человека. Да, жизнь требует с нас уплатить определенную цену, но, вне зависимости от того, что происходило с каждым из нас в прошлом, частью этой цены является ответственность за совершенные нами поступки.

Вкратце изложив свой взгляд на вещи, позволю себе также повторить вслед за подавляющим большинством сотрудников правоохранительных органов: если вы надеетесь, что мы разрешим ваши социальные проблемы, то вас ждет глубокое разочарование. К моменту, когда та или иная проблема попадает к нам, бывает уже слишком поздно – ущерб уже нанесен. В своих выступлениях я нередко повторяю, что чаще всего серийными убийцами не рождаются, а становятся. При должном внимании и своевременном вмешательстве большинству этих людей можно помочь или по меньшей мере обезвредить, пока не поздно. Слишком часто в своей деятельности я сталкивался с последствиями непринятия своевременных мер.

Откуда мы это знаем? Что заставляет нас считать, что мы понимаем, почему убийца поступил именно так, и что теперь мы сможем предсказать его дальнейшее поведение, даже не зная, кто он?

Мы считаем, что нам известно, что происходит в сознании убийцы, насильника, поджигателя или террориста, потому что были первыми, кто поговорил об этом непосредственно со знающими людьми – самими преступниками. Работа, которую выполняли мы с коллегами и которой по-прежнему занимаются в Куантико, основана в первую очередь на исследовании, проведенном спецагентом Робертом Реслером и мной в конце 70-х годов. Мы приезжали в тюрьмы и вели обстоятельные и продолжительные беседы с серийными убийцами, насильниками и осужденными за особо тяжкие насильственные преступления. Это исследование длилось несколько лет и в каком-то смысле продолжается и по сей день. (Впоследствии результаты исследования были собраны в книге «Сексуальные маньяки: психологические портреты и мотивы»[5], написанной нами в соавторстве с профессором Энн Берджесс из Пенсильванского университета.)

Чтобы эффективно работать с этими людьми и получать нужные результаты, сначала следует тщательно подготовиться, изучить все материалы дела и узнать о нем все, что только можно, а затем снизойти до уровня данного преступника. Если не знать в точности, что и как он совершил, каким образом выходил на жертв и какими способами мучил их и убивал, они навешают вам лапши на уши в собственных эгоистических целях. Не следует забывать, что большинство серийных преступников имеют богатый опыт в манипулировании людьми. Если вы не захотите снизойти до их уровня и увидеть ситуацию их глазами, они не проникнутся доверием и не раскроют вам душу. А если этого не произойдет, неизбежно возникнет напряжение. Я безуспешно пытался вытянуть хоть что-то из Ричарда Спека, убийцы восьми медсестер из общежития в южной части Чикаго. Мы беседовали с ним в тюрьме в Джолиете, штат Иллинойс. В конце концов я плюнул на свою официальную невозмутимость и вежливость агента ФБР и упрекнул его в том, что он «лишил нас восьми классных дырок». Тогда он встрепенулся, улыбнулся, посмотрел прямо на нас и сказал: «Ну нихера себе вы чокнутые. Ничем не лучше меня».

Из-за неизменного сострадания к жертвам и их близким мне неприятно и трудно играть подобную роль, но это бывает необходимо. Так, разговорив Спека, я сумел разобраться, что скрывалось под его личиной крутого мачо, как устроено его сознание и что заставило его ночью в 1966 году перейти от заурядной кражи со взломом к массовому убийству.

В тюрьме Аттики я беседовал с Дэвидом «Сыном Сэма» Берковицем. Начиная с июля 1976 года он убил шестерых юношей и девушек в автомобилях в Нью-Йорке и целый год продержал этот город в ужасе. На момент нашей встречи он продолжал утверждать, что совершать преступления его заставляла собака соседа, которой якобы было три тысячи лет от роду. Эта история облетела все СМИ. Я был хорошо осведомлен о деталях дела и вник в методы преступника, поэтому прекрасно понимал, что эти убийства не были результатом столь сложного системного бреда. Не потому, что не мог в это поверить, а потому, что уже многое понял из анализа наших предыдущих бесед с убийцами.

Так что, как только Берковиц завел свою шарманку про собаку, я решительно сказал: «Хорош делать нам мозги, Дэвид. Псина тут ни при чем».

Рассмеявшись, он сразу признал мою правоту. Это расчистило путь к сути его методов, к тому, о чем я больше всего хотел услышать и из чего хотел сделать выводы. Беседа получилась очень поучительной. Берковиц, начавший свою антиобщественную деятельность с поджогов, рассказал нам, что каждый вечер выезжал на поиски случайных жертв, соответствовавших его критериям. В большинстве случаев ему не удавалось их найти, и тогда он возвращался к местам своих предыдущих преступлений, чтобы помастурбировать и оживить в памяти восторг и упоение властью над жизнью и смертью других человеческих существ. То же самое Биттейкер и Норрис делали с помощью аудиозаписей, а Лейк и Ын использовали любительские фильмы.

Эд Кемпер – гигант ростом шесть футов девять дюймов, обладающий самым высоким коэффициентом интеллекта из всех убийц, с которыми мне доводилось встречаться. К счастью для меня и коллег, мы встретились с ним в безопасной обстановке – комнате для свиданий психиатрической больницы штата Калифорния в Вакавилле, где Кемпер отбывал свои несколько пожизненных сроков. Еще подростком он прошел курс принудительного лечения в психиатрической больнице после убийства своих бабушки и дедушки на их ферме в Северной Калифорнии. В начале 1970-х годов, уже будучи взрослым человеком, он терроризировал округу Калифорнийского Университета в Санта-Круз, где обезглавил и расчленил трупы по меньшей мере шести студенток. После этого он собрался с духом и зверски убил собственную мать, которая уже давно была объектом его затаенной ненависти.

Кемпер показался мне умным, внимательным и не лишенным интуиции человеком. В отличие от большинства убийц, он достаточно хорошо знал самого себя, чтобы понимать, что на свободе ему не место. От него мы получили целый ряд важных сведений о том, как устроено сознание умного убийцы.

С редкой для особо жестокого преступника адекватностью он пояснил, что расчленял трупы без какой-либо сексуальной подоплеки, а просто чтобы затянуть идентификацию останков и как можно дольше удерживать следствие от выхода на его след.

От других «специалистов» мы получали ценные сведения, очень пригодившиеся при разработке стратегий поимки преступников. Так, расхожая истина о том, что убийцы возвращаются на место преступления, во многих случаях оказалась справедливой, хотя далеко не всегда по тем причинам, которые принято иметь в виду.

Убийцы, принадлежащие к определенному типу личности, при определенных обстоятельствах начинают испытывать угрызения совести и возвращаются на место преступления или на могилу жертвы, чтобы вымолить прощение. Если мы приходим к выводу, что имеем дело с подобным преступником, это помогает определиться с дальнейшими действиями. Другие убийцы возвращаются по совершенно иной причине – не потому, что преступление вызывает у них тягостные воспоминания, а потому, что вспоминать о нем приятно. И это знание тоже полезно для их поимки. Чтобы быть в курсе дела, некоторые преступники активно включаются в следственные действия, стараются разговорить полицейских или вызываются дать показания.

Когда в 1981 году я работал по делу об убийствах детей в Атланте, картина преступления убедила меня в том, что преступник непременно свяжется с полицией и предложит помощь. Уэйн Уильямс был арестован после того, как сбросил труп последней жертвы в реку Чаттахучи (как мы и предполагали), и тогда мы узнали, что он действительно предлагал сыщикам воспользоваться его услугами в качестве фотографа мест преступлений.

Другие наши собеседники рассказывали, как приглашали женщин поехать с ними в район совершения преступления, а потом под каким-нибудь предлогом ненадолго покидали спутницу, чтобы взглянуть на место, где разделались с жертвой. Один убийца разоткровенничался, что иногда брал подружку в поездку в лес, а потом оставлял ее на короткое время, объясняя, что ему надо сходить облегчиться в кустики. В это время он и возвращался на место сброса трупов.

Беседы в тюрьмах помогли нам увидеть и понять широкий спектр мотиваций и моделей поведения серийных убийц и насильников. Но вместе с тем мы обнаружили поразительные «общие знаменатели». Большинство преступников происходили из распавшихся или неблагополучных семей. Как правило, они подвергались насилию – физическому, сексуальному, психологическому или сочетанию всех трех видов. Обычно еще в раннем детском возрасте у них формируется так называемая «убийственная триада». Она включает энурез, то есть ночное недержание мочи в несоответствующем возрасте, пироманию и проявления жестокости по отношению к мелким животным или к другим детям. Очень часто мы находили у преступника наличие по меньшей мере двух из этих трех составляющих, если не все три. К моменту совершения первого серьезного преступления нашему собеседнику было лет двадцать – двадцать пять. Он отличался низкой самооценкой и обвинял в своих неудачах весь мир. Обычно у него уже имелся длинный «послужной» список, хотя о нем не всегда было известно полиции. В этом списке могли значиться кражи со взломом, изнасилования или попытки изнасилования. Часто их увольняли с военной службы за недостойное поведение, поскольку у таких людей возникают проблемы с любым начальством. Они убеждены, что на протяжении всей жизни являются жертвами: ими манипулируют, их подавляют, над ними властвуют другие. Но в другой ситуации этот разгоряченный фантазиями неполноценный жалкий неудачник способен сам манипулировать жертвой и властвовать над ней. Контроль оказывается в его руках. Он может делать с ней что угодно. Только он решает, останется ли его жертва в живых или умрет, а если умрет, то как именно. Все зависит от него. Наконец-то он главный.

Понимание общих предпосылок играет чрезвычайно важную роль в определении мотивации серийного убийцы. После многочасового общения с Чарльзом Мэнсоном в тюрьме Сан-Квентин мы пришли к выводу, что он отправил своих последователей убить актрису Шэрон Тейт и ее друзей, а потом Лено и Розмари Ла-Бьянка вовсе не из-за своей ужасающей кровожадности, как было принято считать. Незаконнорожденный сын шестнадцатилетней проститутки воспитывался в семье фанатично религиозной тетки и дяди-садиста. В десятилетнем возрасте Чарльз стал беспризорником и впоследствии то и дело попадал в тюрьму, но ему, как и всем людям, хотелось славы, богатства, и признания. Его заветной мечтой было стать рок-звездой. Не сумев этого добиться, он провозгласил себя духовным учителем и удовлетворился жизнью на халяву за счет впечатлительных последователей, обеспечивающих ему еду, наркотики и крышу над головой. Его «семья», состоявшая из социальных изгоев и разного рода отщепенцев, предоставляла достаточно возможностей для манипулирования, доминирования и контроля. Чтобы удерживать этих людей и сохранять их интерес к своей персоне, Мэнсон проповедовал апокалипсис – неизбежную социальную и расовую войну, отмволом которой сделал песню «Битлз» «Helter Skelter» («Суматоха»). И победителем из этой войны должен был выйти только сам Мэнсон.

Дела у Чарли шли хорошо вплоть до 9 августа 1969 года, когда его последователь Чарльз «Текс» Уотсон, также претендовавший на лидерство, вломился в дом в Беверли-Хиллз, где жили кинорежиссер Роман Полански и его жена Шэрон Тейт, находившаяся на девятом месяце беременности. После зверского убийства пяти человек (самого Полански не было дома) Мэнсон понял, что должен снова взять власть в свои руки. Он изобразил все так, будто замышлял эти убийства в качестве начала Суматохи, и направил своих последователей совершить следующее. Иначе бы он утратил авторитет, а бразды правления перешли к Уотсону. На этом его приятная прогулка по жизни и завершилась. В случае Мэнсона насилие не было обусловлено его любовью к манипулированию, доминированию и контролю. Оно проявилось, когда он стал терять власть.

Все, что мы узнали от Мэнсона, не означало, что он не настолько чудовищен, как мы ожидали. Просто оказалось, что он чудовище другого типа. Понимание различий дало нам представление о подобных преступлениях и, что не менее важно, о его разновидности «харизмы». Сведения, полученные от Мэнсона, впоследствии помогали нам разбираться в других культах, таких как секта преподобного Джима Джонса, «Ветвь Давидова» Дэвида Кореша в Уэйко, семья Уиверов в Руби-Ридж, Свободные люди в Монтане и Движение народных ополченцев. В ходе интервью и исследований мы сделали ряд наблюдений, которые существенно повысили нашу способность анализировать преступления и прогнозировать поведение преступников. Следователи традиционно придают огромное значение modus operandi (МО), то есть образу действий преступника. Это выбранный правонарушителем способ совершения преступления – например, использование ножа или огнестрельного оружия или метод похищения жертвы.

Теодор (Тед) Банди, казненный на глазах моего коллеги Билла Хэгмайера в 1989 году на электрическом стуле в тюрьме штата Флорида в Старке, был привлекательным, находчивым, популярным в своей среде парнем, «завидным женихом». Он оказался идеальным примером того, что серийные убийцы не всегда выглядят как чудовища. Они способны затеряться среди нас. Теда считают одним из самых известных серийных убийц в американской истории – он похищал, насиловал и убивал молодых женщин повсюду, от Сиэтла до Таллахасси, прибегая к особой уловке. Банди изображал перелом руки, надев съемный гипс на руку, висящую на перевязи, и просил выбранную жертву помочь ему перенести какой-нибудь тяжелый предмет. Когда жертва теряла бдительность, преступник наносил удар. Писатель Томас Харрис использовал этот МО при создании образа Буффало Билла в «Молчании ягнят».

Многие черты этого образа писатель позаимствовал у других серийных преступников, с которыми мы познакомили Харриса во время его визита в Куантико перед началом работы над книгой «Красный дракон». Буффало Билл держал своих жертв в яме, вырытой в подвале. В реальной жизни так поступал Гэри Хейдник с женщинами, которых похищал в Филадельфии. Свое увлечение – использовать кожу жертв в создании женского «костюма» для себя – Буффало Билл «унаследовал» от Эда Гина, убийцы, который в 50-х годах держал в страхе жителей небольшого фермерского городка Плейнфилд в Висконсине. Впрочем, не только Харрис позаимствовал эту идею. Роберт Блох частично использовал ее в своем известном романе «Психо», по которому снят знаменитый фильм Альфреда Хичкока.

Здесь важно отметить, что если использование гипса и перевязи для похищения – это пример МО, то убийство и снятие кожи таковыми не являются. В этих случаях я применяю собственный термин – «почерк», поскольку, подобно почерку, это личная особенность, характерная для конкретного лица. МО – то, что преступник делает, чтобы совершить преступление, а «почерк» – в некотором смысле причина такого поступка, то, что удовлетворяет его эмоционально. Иногда грань между МО и «почерком» едва заметна – в зависимости от причины, по которой совершено преступление. Из трех характерных для Буффало Билла особенностей, ношение гипса – определенно МО, сдирание кожи – «почерк», а яма может быть и тем и другим, в зависимости от ситуации. Если он держит пленниц в яме, чтобы контролировать их, то я отнес бы это к МО. А если зрелище их страданий и унижений в яме доставляет ему некое эмоциональное удовлетворение, то эта особенность подпадает под категорию «почерк».

Я обнаружил, что почерк – гораздо более надежный ключ к поведению серийного преступника, чем МО. Дело в том, что почерк статичен, а МО – динамичен, то есть он эволюционирует в процессе развития криминальной карьеры, по мере того как преступник учится на собственном опыте. Если он находит лучший способ похищения жертвы или узнает, как эффективнее избавляться от тела, то так и поступает. Неизменным будет оставаться одно – эмоциональная причина, по которой он совершает преступления.

Понятно, что в обычных преступлениях, таких как ограбление банка, значение имеет только МО. Полиции нужно выяснить, кто это сделал. А причина вполне очевидна: преступнику понадобились деньги. Но в серийных преступлениях на сексуальной почве – а практически все серийные убийства имеют ту или иную сексуальную подоплеку – анализ почерка может иметь решающее значение, особенно для выявления связи между отдельными преступлениями.

Стивен Пеннелл, «Убийца с шоссе 40» из Делавэра, заманивал проституток в свой специально оборудованный фургон, где насиловал, пытал и убивал их. Он заманивал женщин разными способами – это был его МО. Единственным постоянным элементом оставались пытки. Это и был его почерк, о чем я сказал на суде, выступая в качестве эксперта. Именно пытки приносили ему эмоциональное удовлетворение. Адвокат подсудимого мог бы утверждать, что разные случаи никак не связаны между собой и не являются делом рук одного и того же лица, поскольку используемые инструменты или виды пыток различались. Но это несущественно. Важен сам факт их применения и то, что они оставались постоянным и неизменным элементом.

И последнее замечание: возможно, вы уже обратили внимание на то, что, говоря о серийных убийцах, я всегда использую местоимение «он». Это не какая-то формальность и не синтаксическое упрощение. По причинам, которые мы понимаем лишь отчасти, практически все преступники, неоднократно совершающие убийства, являются мужчинами. Это обстоятельство вызвало к жизни множество исследований и предположений. Возможно, все достаточно просто: индивиды с более высоким уровнем тестостерона (то есть мужчины) более склонны к агрессивности, чем индивиды с более низким уровнем тестостерона (то есть женщины). С психологической точки зрения наши исследования показали, что мужчины, пострадавшие от жестокого обращения, обычно проявляют враждебность и агрессию к окружающим, тогда как женщины с подобным опытом чаще направляют гнев и злость внутрь и наказывают самих себя, а не других людей. Чтобы справиться с собственным гневом, мужчина может убивать, мучить и насиловать других, а женщина, вероятнее всего, станет делать что-то, от чего будет страдать в первую очередь сама, к примеру, начнет пить или принимать, займется проституцией или попытается покончить с собой. Я не припоминаю ни одного случая, чтобы женщина совершила убийство на сексуальной почве по собственной инициативе.

Впрочем, из этого правила есть одно исключение: время от времени женщины, замешанные в неоднократных убийствах, встречаются в больницах и домах престарелых. При этом женщины редко регулярно убивают людей при помощи холодного или огнестрельного оружия. Обычно они прибегают к каким-нибудь «чистым» средствам вроде лекарств. Подобные случаи обычно подпадают либо под категорию «умерщвления из милосердия», когда преступник убежден, что избавляет жертву от невыносимых страданий, либо под категорию «героического убийства», при котором смерть является непредвиденным результатом причинения страданий жертве, которую преступник хотел спасти от них и стать таким образом героем. Хотя, конечно, всех нас ужасают матери, убивающие собственных детей, как во всколыхнувшем СМИ деле Сьюзен Смит из Южной Каролины. На самом деле для этого самого противоестественного из всех преступлений есть целая группа мотивов, которые мы разберем в дальнейшем. Но в подавляющем большинстве случаев описание серийного убийцы или насильника, совершившего многочисленные преступления, начинается со слова «мужчина». Не будь это так, мои коллеги и я с удовольствием лишились бы работы.

Но пока этого не произошло – а судя по последним тысячелетиям истории человечества, в обозримом будущем этого и не предвидится, – некоторым людям приходится продолжать свои путешествия во мрак, в темные глубины сознания убийцы и судьбы его жертвы.

Об этом я и хочу рассказать.

Глава 2. Мотив убийства

Я часто говорил, что работа любого хорошего детектива, расследующего убийства, очень похожа на подготовку к роли талантливого актера. Оба появляются на сцене: актер – на сцене театра или съемочной площадке, детектив – на месте преступления. Оба видят лежащее на поверхности – диалог между персонажами или следы тяжкого преступления – и стараются понять, о чем это говорит. Иными словами – что на самом деле происходило между главными действующими лицами? Актеры называют это «подтекстом», и, по их словам, прежде чем сыграть сцену, они должны понимать, что нужно их персонажу. Почему он произносит те или иные слова и совершает те или иные поступки?

В чем состоит его мотив?

Вопрос мотивов – один из самых щекотливых в расследовании, и вместе с тем один из наиболее важных. Если не разобраться в причинах конкретного насильственного преступления, будет крайне трудно сделать убедительные выводы относительно модели поведения и личностных особенностей преступника. И даже если его поймали, привлечь его к уголовной ответственности может оказаться непростым делом. С такой проблемой столкнулся Хэнк Уильямс при подготовке к суду над Седли Элли и поэтому позвал на помощь меня. В случае ограбления банка мотив, равно как и связанный с ним почерк, очевиден: преступнику нужны деньги, но зарабатывать их законным путем он не желает. Но если расследуются взлом и проникновение в дом, в результате которого проживающего там человека изнасиловали и убили? Что было основным мотивом – ограбление, сексуальное насилие или убийство? Как бы то ни было, жертва погибла, но ответ на этот вопрос имеет большое значение для понимания типа личности убийцы.

Осенью 1982 года нам позвонили из одного полицейского управления на Среднем Западе, где расследовалось дело об изнасиловании и убийстве двадцатипятилетней женщины. Преступление было совершено в гостиной квартиры, в которой жертва и ее муж проживали примерно полгода. Вернувшись домой, муж убитой обнаружил в квартире полный разгром, что заставило полицейских предположить, что первичным мотивом было все же ограбление, а изнасилование и убийство – «внеплановым», или случайным, преступлением.

Фотографии с места преступления были выполнены качественно и давали полное представление о картине происшествия. Жертва лежала навзничь на полу гостиной в задранном до уровня талии платье и спущенных до колен трусиках. Несмотря на беспорядок в комнате, следов борьбы не было, а на теле погибшей не было повреждений, свидетельствующих о ее попытках сопротивляться. Орудием убийства стал молоток хозяев дома. Его нашли в кухонной раковине, где, по всей видимости, преступник смывал с него кровь. Муж заявил о пропаже некоторых ювелирных украшений жены.

Картине на месте преступления не соответствовало заключение судмедэксперта, который не обнаружил ни убедительных доказательств сексуального посягательства, ни следов спермы на теле и одежде жертвы. При этом анализ крови показал, что незадолго до нападения жертва употребляла алкоголь. «Ну вот, все сходится!» – сказал я на это. Преступление было инсценировано. На взгляд неопытного человека, именно так и должно было выглядеть изнасилование с последующим убийством.

Я сказал удивленному детективу, что он наверняка уже допрашивал убийцу и что мотивом преступления было не ограбление. И даже не изнасилование.

В моем представлении дело было так. Жертва и преступник выпивали вдвоем в этой квартире. Начался спор, вероятно, не раз и не два уже случавшийся в прошлом. Обстановка накалялась, и в конце концов преступник не выдержал. Он пошел на кухню, схватил первое попавшееся подходящее орудие убийства, которым оказался молоток, вернулся и стал яростно бить жертву по голове и лицу, пока та не рухнула на пол. Сообразив, что он станет первоочередным подозреваемым, преступник бросился к кухонной раковине и смыл кровь с рук и кровавые отпечатки с рукоятки молотка. Затем вернулся к мертвой жертве, перевернул ее на спину, поднял платье и спустил трусики, инсценируя нападение с целью изнасилования. После этого он устроил в квартире разгром, чтобы создать видимость поиска денег и ценностей грабителем.

– То есть, вы говорите мне, что это дело рук ее мужа? – прервал меня детектив.

Я проинструктировал его, как следует провести повторный допрос мужа. Сказал, что ключевым моментом проверки на детекторе лжи должен быть акцент на том, что полиция знает – его руки в крови. Полиция знает, что он пытался смыть кровавые улики, но безуспешно.

Через пару дней мужа допросили с применением детектора лжи. Он провалил тест и признался полиграфологу в совершенном убийстве.

Иногда мы сталкиваемся с преступлениями, мотив которых вроде бы очевиден, но что-то не сходится. Именно такое произошло во второй половине дня 27 января 1981 года в Рокфорде, штат Иллинойс.

Около часа дня неизвестный зашел в продуктовый магазин «Бакалея Фредда» и застрелил сорокачетырехлетнего владельца Уилли Фредда и его двадцатилетнего племянника и по совместительству работника Альберта Пирсона. Свидетелей преступления не нашлось.

Фредд лежал лицом вниз на полу за прилавком. Детективы определили, что он, видимо, сидел за ним, когда в него дважды выстрелили пулями тридцать восьмого калибра, одна из которых попала в шею, другая – в селезенку. Второй убитый лежал у вращающейся входной двери магазина, наполовину вывалившись на улицу. Племянник Фредда получил три пули в грудь из того же оружия, пятясь от нападавшего. Как ни странно, из магазина не взяли ни денег, ни ценностей. Следует уточнить, что Фредд и Пирсон были чернокожими.

На следующее утро, около 8:45, мужчина, заехавший на автозаправку в Рокфорде, наткнулся в подсобке на труп работавшего там восемнадцатилетнего белого юноши Кевина Кайзера. Он лежал, привалившись к стене, застреленный пятью пулями тридцать восьмого калибра. Позднее баллистическая экспертиза показала, что двое мужчин в бакалейном магазине были убиты из другого оружия того же калибра. Четыре пули попали в грудь юноши, пятая – в правую щеку, выйдя с левой стороны шеи. Очевидно, стреляли с близкого расстояния. Отсутствие кровотечения из входного и выходного отверстий раны означало, что на момент последнего выстрела сердце уже остановилось и молодой человек был мертв. Что касается виктимологии, то знакомые Кевина говорили о нем только хорошее. По их словам, это был «работящий славный малый». Как и накануне, все ценности оказались на месте. По округе разослали описание возможного подозреваемого: чернокожий мужчина в возрасте под тридцать, среднего роста, с короткой стрижкой и усами.

Около семи утра следующего дня муж и жена, приехавшие на другую автозаправку в Рокфорде, увидели, что, несмотря на рабочее время, оператора нет на месте. Они отправились на поиски и обнаружили его лежащим навзничь в подсобке в огромной луже крови. На этот раз жертвой стал Кенни Фауст, тридцатипятилетний белый мужчина. В него стреляли дважды: одна пуля вошла в левую часть лица и попала в головной мозг, другая пробила шею навылет справа налево уже после того, как он упал. Фауст был еще жив, и супруги немедленно вызвали скорую помощь. Его доставили в местную больницу, где он вскоре скончался, не приходя в сознание. Выяснилось, что с заправки похитили около 150 долларов. Свидетелей не было, но баллистическая экспертиза установила, что Кенни Фауст был убит из того же оружия, что и Уилли Фредд, и Альберт Пирсон. Это была первая реальная связь между тремя преступлениями. В полиции Рокфорда немедленно сформировали опергруппу по расследованию особо важного дела.

Через четыре дня, 2 февраля, после обеда неизвестный вошел в сетевой магазин бытовой электроники в Белойте, штат Висконсин, и застрелил двадцатилетнего менеджера Ричарда Бека и двадцатишестилетнего покупателя Дональда Рейнса. Другой покупатель обнаружил их лежащими рядом на полу у входа в служебное помещение магазина. Оба были убиты несколькими выстрелами в голову и грудь, при этом полицейские не увидели никаких признаков борьбы со стрелком. По-видимому, из магазина похитили некую сумму денег, но установить, какую именно, не получилось. Белойт находится неподалеку от южной границы Висконсина, в двадцати милях к северу от Рокфорда.

Полиция располагала показаниями троих свидетелей о мужчинах, замеченных поблизости от магазина незадолго до убийства. Один из свидетелей заявил, что видел чернокожего мужчину, описание которого совпадало с фотороботом, составленным в связи со вторым убийством в Рокфорде. Свидетельские показания и сходство обстоятельств преступления давали основания предположить, что последнее убийство может быть связано с одним или несколькими предыдущими. Случившееся вышло за пределы территории одного штата, что означало, что можно обратиться за помощью в ФБР. Я подключился к расследованию сразу после звонка взволнованного сотрудника регионального офиса Бюро в Иллинойсе.

Проблема состояла в несхожести эпизодов дела. Выстрелы были сделаны из разного оружия. Жертвами были и белые, и чернокожие самых разных возрастов. Преступления выглядели как банальные вооруженные ограбления, однако убийца не похитил почти никаких ценностей. Кто это и зачем он это делает?

По мере ознакомления с полицейскими рапортами, фотографиями мест преступлений и протоколами вскрытия я все больше и больше склонялся к тому, что это скорее серийные убийства определенного типа, чем череда не слишком удачных вооруженных ограблений. Мотив я пока не понимал, но единообразие стиля убийств было налицо. Это были типичные покушения на жизнь. Жертвы явно не оказывали никакого сопротивления, но в них стреляли по нескольку раз, с большей жестокостью, чем требуется для нейтрализации при ограблении. Иными словами, эти убийства выходили далеко за рамки соответствующего МО.

Убийства были методичными и последовательными, но выглядели довольно бессмысленными. Их можно было даже принять за череду случайных, а не серию. Убийца не забирал ничего особенно ценного. Сексуальная составляющая отсутствовала. Не было никаких признаков знакомства преступника с кем-либо из жертв, так что личная месть выглядела маловероятной. К тому же и между жертвами, похоже, не было ничего общего.

Неудачные попытки разобраться с мотивом, исходя из картины преступления, и перебор одного за другим всех других «логичных» вариантов приводят к тому, что ты начинаешь заглядывать на территорию психиатрии. У любого преступления есть мотив, и в каждом присутствует определенная логика, вот только эта логика может быть сугубо индивидуальной и не иметь ни малейшего отношения к «объективной».

Это навело меня на мысль, что наш преступник, вероятно, параноик, не вполне адекватный, но все еще способный совершать обдуманные поступки. Об этом говорило и разное оружие. Он использовал однотипные боеприпасы, видимо, привык к тридцать восьмому калибру и доверял ему. Но пистолет у него был не один. Я был готов поспорить, что их довольно много. Параноикам всегда кажется, что оружия у них маловато.

Далее, у него была возможность перемещаться из пункта А в пункт Б, следовательно, он умеет водить машину, следовательно, скорее всего, имеет права, следовательно, каким-то образом участвует в жизни общества и трудоустроен, пусть даже на самой низкоквалифицированной работе. Ему приходится взаимодействовать с окружающими, но люди считают его «чудным».

В серии преступлений, занимающих определенный промежуток времени, мы сосредотачиваем внимание на первом, обычно самом показательном для наших целей. Серийные убийцы обычно принадлежат к той же расе, что и их жертвы. Если предположить, что все четыре случая связаны между собой, то мы получаем ситуацию, в которой двое первых погибших были чернокожими, а двое следующих – белыми. Убийца начал с уровня, на котором чувствовал себя наиболее комфортно. По этой причине я решил, что он чернокожий, а значит, может подходить под описание двух свидетелей. По той же причине я предположил, что он живет неподалеку от «Бакалеи Фредда». У него должны быть какие-то основания, чтобы поселиться именно в этом районе.

По нашим данным, паранойя и параноидная шизофрения обычно проявляются в возрасте между двадцатью и тридцатью годами. Примерно тогда же у человека появляется стремление убивать, поэтому я был практически уверен, что мы имеем дело с человеком в возрасте 25–30 лет.

Я предположил, что человек такого типа комфортнее чувствует себя по вечерам, в темноте. Первое убийство, которое, как я полагал, было совершено поблизости от места жительства, произошло днем. Но следующие два – поздно вечером или рано утром. К четвертому убийству он настолько осмелел, что «пошел на дело» средь бела дня. Исходя из тех же соображений я посчитал, что этот человек ездит на машине темного цвета и предпочитает одежду темных тонов. Кроме того, он наверняка держит для безопасности крупную собаку: немецкую овчарку или доберман-пинчера, возможно, даже двух. Если бы я создавал этот психологический портрет сегодня, то, вероятно, назвал бы модного сейчас питбуля. Но в те времена это могла быть либо немецкая овчарка, либо доберман. Наряду с «полицейской собакой», у него могла еще иметься и полицейская рация.

Кроме того, в его биографии должны были присутствовать случаи уголовного или административного преследования. Вряд ли по поводу убийств, скорее речь шла об агрессивном поведении, оскорблении представителей власти, возможно, о пребывании в исправительном учреждении. Убийство всех подряд в ходе каждого налета говорило, что это человек, который пытается с лихвой рассчитаться за все свои беды.

Полицейские распространили описания подозреваемого и в итоге вышли на мужчину, проживавшего в мотеле в двух кварталах от продуктового магазина Фредда. В его номере нашли сигареты, продававшиеся в этом магазине. Мужчину звали Рэймонд Ли Стюарт, но к тому времени, как полиция вычислила его, он сбежал.

21 февраля агенты ФБР арестовали Рэймонда Ли Стюарта в Гринсборо, штат Северная Каролина. Он оказался двадцатидевятилетним чернокожим мужчиной ростом в пять футов шесть дюймов. Рэймонд жил в Рокфорде, затем переехал в Северную Каролину и вернулся обратно в преддверии появления на свет его внебрачного ребенка. Он остановился в мотеле, за два квартала от «Бакалеи Фредда». Боясь возможных неприятностей или нападения в мотеле, он зарегистрировался под вымышленным именем.

4 февраля, через два дня после убийств в магазине бытовой электроники в Белойте, Стюарт уехал в Северную Каролину на старом темном автомобиле с прицепом, в который поместилась большая часть его пожитков. Приблизившись к машине, агенты увидели двух доберманов, привязанных неподалеку. Получив ордер, следователи обыскали трейлер и дом двоюродного брата, гд