Вся процедура сопровождалась довольным покряхтыванием парящихся таежников.
С ранней весны до поздней осени пропадал Матвей на колхозных полях или хлопотал на крестьянском подворье.
Белка была тоже не прочь познакомиться со свалившимися с кедров и сосен попрыгуньями поближе. Но Ваня помня наставление деда, не давал собаке трепать убитых зверьков. Пусть привыкает, а то будет портить шкурки.
Пока дошли до зимовья, стемнело. Зимой, в облачную погоду, да еще в бесснежье, быстро темнеет в лесу. Кажется вот только что шел ты охотничьей тропой, различая отдельные стволы деревьев, и вот уже слились они в темное пятно, непролазную чащу, норовящую стянуть с запоздалого путника его одежонку, дотянуться рукастыми, колющими ветвями до его лица.
— Ваня, руку перед лицом держи, чтобы веткой в глаз не попало, — проговорил идущий впереди Матвей.
В молодости ломился он по таежным буреломам напролом, мало беспокоясь о том, что может оступиться, подвернуть ногу. С годами стал поосторожнее. Сноровка не та, да и видеть Матвей стал похуже. Укатали сивку крутые горы.
Добравшись до зимовья, Матвей и Ваня первым делом растопили печку и принялись варить уху. Рецепт ее был очень прост. Речная вода из Шумейки, выловленная оттуда же рыба, щепотка соли и несколько смородиновых веточек, принесенных с берега все той же Шумейки. Пока закипала вода в закопченном котелке, Матвей принялся обдирать белок. Ваня не успевал следить глазами, так ловко орудовал дед ножом и руками. Надрез по огузку и задним лапкам. Сняв шкурку на задней части тушки белки, одним движением Матвей вытягивал прутик (позвонки) хвоста. Надрез на передних лапках и мордочке белки, и вот уже беличья шкурка сошла чулком с тушки зверька. Готово, следующая!
Ободрав шесть белок, Матвей передал нож Ване. Попробуй теперь ты.
— Только не спеши, — наставлял Матвей Ваню, — а то продырявишь ненароком.
Ваня неуклюже тыча камасинским ножом, делая надрез у основания хвоста белки, ткнул слишком глубоко. В избушке неприятно запахло.
— Ничего, ничего Ваня, — подбодрил Матвей, — бывает. Освободи задок
Место рыбалки выбирали дед с внуком вместе. Решили пойти к быстрине, что лежала выше по течению Чаловки. Вода к осени в Агуле спала. И без того чистая, стала она совсем прозрачной. Хрустальные потоки струились между проклюнувшихся на мелководье плешин валунов, играя солнечными бликами на разноцветных камушках, устилающих дно реки. В тени кустов держался еще ночной иней, на солнышке пожухлая трава оттаяла, окропляя сапоги рыбаков блестящими капельками росы. Место предполагаемой рыбалки находилось совсем недалеко от подножия Кияшки, где рос золотой корень Захара и Матвея Ашпуровых.
Растелешил[265] осенний ветер-разбойник гору, сорвав с нее роскошное одеяние. Стоит понурившаяся Кияшка, смотря построжавшим взглядом на ленту реки, расстилающуюся покуда хватает глаз тайгу, скукожившуюся на берегу Агула деревушку Чаловку. Еще немного и полетят «белые мухи», припорошат каменную лысину горы, и сибирская зима вступив в законные права, скует ледяным панцирем реку, выстудит землю.
Последние погожие дни осени радуют человека. Необъятная высь лазурного неба, редкие барашки облачков и их чудесный золотой пастушок — дарящее всему живому тепло небесное светило. Зажмурив глаза, Матвей наслаждался прекрасной погодой, радуясь ласкающим лучам солнца, безмятежно струящейся зеркальной воде вечного Агула, в предвкушении предстоящей рыбалки на хариуса уникальной снастью, зовущейся в Сибири «саночками».
Эта рыболовная снасть имеет и другие названия — «кораблик» или «водяной змей». Все три наименования удивительно хорошо отражают сущность этого довольно простого рыбацкого приспособления, которое позволяет облавливать всю ширину реки, не ступая ногой в воду. Деревянная конструкция, напоминающая своей формой саночки (первое название), плывет корабликом (второе) по речке. К «саночкам» или «кораблику», кому как глянется, привязывается длинный шнур, на котором закреплены короткие поводки с крючками. Отпустив «саночки-кораблик» с берега в воду, рыбак пускает снасть по течению, осмотрительно разматывая шнур (леску). Натягивая шнур, он ставит «саночки» под углом к течению, и выводит их на середину реки. Принцип такой же, как и при запуске воздушного змея, с той лишь разницей, вместо силы ветра используется течение реки, и все происходит в горизонтальной плоскости. Вот он и «водяной змей».
Выведенные «на позиции» саночки сносит течением вниз по реке, рыбак следует по берегу, регулируя (управляя) натяжением шнура рыбацкую снасть. Поводки с крючками, наживленными насекомыми (мушками, бабочками, кузнечиками и т. д.) плывут, скользя по поверхности воды, привлекая внимание хариуса, любящего поохотиться на мелководных местах с сильным течением (перекатах). А там его уже ожидает мушка-ловушка с начинкой-крючком.
— Ну а чье же больше, не колхозное же, — вырвалось у рассерженного Матвея.
Милиционеры оглянулись. Свежий след выходил действительно с острова, да они и видели, как воз с сеном выезжал оттуда. То, что колхоз может косить на острове, не могло и прийти в голову. На кой ляд ему это надо, вон какие раздольные пойменные луга кругом.
Офицер сплюнул в сердцах, но стылые губы не захотели расставаться с плевком, и он повис на бороде, присоседившись к другим сосулькам. Бранясь, на кой … тащились сюда битых четыре часа, чтобы убедиться, что в анонимке наврано три короба. Знал бы кто написал ее, шкуру бы спустил с подлеца. Повернуть обратно? Хотя там было намарано про какого-то бобыля и стибренную известку. Спрошу этого ворошиловского стрелка, далеко ли еще до деревни, там решу, что делать.
— А скока еще до вашей деревни?
— Да версты три.
— Версты, — передразнил «скоковый интеллигент» Матвея, — дерёвня, километра говорить надо.
Полученный ответ расстроил офицера пуще прежнего. Придется ехать, найти «управа» и вздрючить того «бобыля с извеской». Смирившись с уготованной участью, он уже миролюбивым тоном осведомился у все еще недоумевающего Матвея, почему прицепились к нему НКВДшники.
— А остров-то как называется?
— Ашпуровский.
— Как? — брови офицера полезли вверх.
— Ашпуровский. Там еще дед мой косил.
Этот мужик с обличьем карагаса, укокошивший трех дезертиров и спровадивший на тот свет полсотни фрицев, нравился офицеру НКВД все больше и больше. Такой не будет красть навильник колхозного сена, ну а что в анонимке было написано «пьет с начальством», какое же это преступление? Кто же в России не пьет?!
Кинув взгляд на миловидное лицо Настены, старый бабник и женский сердцеед безошибочно определил, a бабенка-то ему ничего досталась.
Матвей и Настена поднимались всегда вместе в одно время. А тут понимаешь, на старуху вышла проруха. По крайней мере, так решила Настена.
Нет, не верно то. Во-первых, ты Настена еще далеко не старуха, а во-вторых, ты не проспала.
Матвей, поднявшись с табуретки, подошел к жене.
— Спи, спи, рано еще.
— А ты чего поднялся в такую рань. Неужели опять этот приходил.
— Да нет, слава Богу. Пошептала бабка, как рукой сняло.
— Вот и я тебе говорила.
Уснуть Настена уже больше не смогла. Запалив лампочку Ильича, она принялась хлопотать на кухне.
Пока суть да дело, начало помаленьку светать. Матвей, положив в ясли сена ашпуровской корове Зорьке и колхозной кобыле Машке, пошел в контору. Серые зимние сумерки нехотя отступали, цепляясь за припорошенные снегом ельники и пихтачи, примыкающие зеленым полукружьем к подножью Кияшки, расползаясь рваными клочьями морозного тумана над скованным льдом Агулом. Тут и там скрипели примороженные двери, слышались простуженные голоса людей, ленивый брех собак, натужное мычание коров. Деревня вступала в самый что ни на есть обыденный день. Крестьянина испокон веку мало интересовало, вторник сегодня или воскресенье. Все они, семь дней недели, были на одно лицо, где каждый день, от утренней зари и до заката солнца, наполнены тяжелым трудом, заботами о домашних животных. Скотина ведь не знает ни выходных, ни праздников.
С организацией колхоза стало меняться отношение к животным. Если раньше, при единоличном ведении хозяйства, корову или лошадь холили, заботясь о них день и ночь, то после того как коней и буренок согнали в общий, колхозный хлев, остыл интерес людей, в тягость стала им забота о животине. Не у всех колхозников опустились руки, то верно, имелись среди них добросовестные труженики. Но разве будет голопуповец, сроду не имевший коня, жалеть савраску. Нет.
Потоптавшись в конторе, Матвей отдал дневную сводку счетоводу и пошел домой. Надоел ему хуже горькой редьки мужицкий треп. Хуже сплетниц-баб стали.
Это было с точностью наоборот, то, что испытал Матвей во время проведения шаманских ритуалов тофаларов.
Такие же сани, вернее деревянный остов, напоминающий своей конструкцией средство передвижения по снегу, получил и Матвей.
Вихрем пронеслась по деревне сногсшибательная новость. Местный охотник-медвежатник Федот, сопровождавший милиционеров в тайгу для преследования и поимки дезертиров, принес известие, что охотник, запасавшийся у Ивана Силантьевича порохом да дробью, на самом деле беглый кулак Матвей Ашпуров, оказавшийся варнаком и душегубом, застрелившим хладнокровно из винтовки трех дезертиров.
В представлении Семена, Матвей выглядел богатырем, под стать Микуле-кузнецу. Этакий великан, смотрящий исподлобья суровым взглядом. Как-никак в одиночку с тремя дезертирами справился.
А тут, стоит какой-то мужичонка, да к тому же еще и нерусский. Не подав вида, Семен спросил.
— Зачем пожаловал?
— Да известки надо бы.
Не видя в руках Матвея никого товара, какой он смог бы предложить в обмен, Семен недовольно пробурчал.
— Она всем нужна. А рассчитываться чем будешь?
— Да ты не бойся, — обиделся Матвей, — мы не такие. Картошки мешок, если надо и два принесу. Соседями мы с тобой будем.
— Как соседями?
О том что Матвей переезжает осенью в ашпуровский дом, Семен не знал. Не вдаваясь в подробности, Матвей сказал, что принесет картошку, как только они переберутся в отцовский дом. Чего мол ее туда-сюда таскать. Бобыль закивал согласно головой.
Известку для нового соседа набирал сам Семен, выискивая самые белые камни. Набухал полный мешок. Бери дорогой, не жалко, бели сколько хочешь, ну а я, с картошкой зиму буду.
Взвалив на плечо крапивный куль, набитый битком отборной известкой, Матвей распрощавшись с «выжигалой», отправился домой. Выглянувшее после обеда солнышко обсушило пролитую дождем землю. Глянцево блестевшая листва деревьев и кустарников, умытая трава и пестрящие радужным ковром цветы вдоль дороги, по которой шел покачиваясь под тяжестью ноши Матвей, вся природа торжествовала и бушевала наполненными жизнью свежими красками. Таким же благодушным было и настроение Матвея.
Какой прекрасный сегодня день! С утра проведал деда Захара и дядю Ефима, затем побывал у камасинского кедра и искупался в Коместайке с Угольком. В вещмешке несу домой подстреленного селезня с отрезанными лапками, которые слопал Уголек. В руке изрядный пучок щеточной