Оглавление

«Я теперь докопался до правды и открыл истинного демона».

(Франц Верфель)

От Автора

Нумерация глав начинается с первой части тетралогии «Маркетолог», которая называется «@Социальные сети».

Глава 4. ДЕНЬ ЧЕТВЁРТЫЙ

«Я сам себе и небо, и луна,

Голая довольная луна.

Долгая дорога, да и то не моя!

За мною зажигали города,

Глупые чужие города,

Там меня любили, только это — не я».

(«Аукцыон», 1992).

5 апреля, 2015 года, воскресенье, утром.

Живой Журнал Андрея Исаева. Запись №1.

«Мой мобильный исполнил на входящем звонке «Выхода нет» голосом фронтмена «Сплин», Саши Васильева:

На последней фразе поднимаю трубку.

— Андрей, привет. Ну и где ты?

Ничего себе вопрос в воскресенье, в 04:56 утра, да? Да и задан этот вопрос хоть и нежным женским сопрано, но тем самым тоном, которым в армии принято командовать: «рота, подъём!». Я оглядываю стены. И действительно, где это я? Большая светлая комната с выходом на балкон. Белый потолок со светильниками. Однотонные обои, которые не раздражают. Светлый паркет. Кровать, на которой лежу я. Напротив — плазма и шкафа из IKEA. Застеклённая в пол балконная дверь. Простые белые жалюзи. Больше ничего нет. «Ordnung muss sein», это как немцы говорят, а по–русски: спокойствие и порядок.

— Я дома, Наташ. Ты чего хотела–то? — Я привольно раскидываюсь на кровати.

Я — Андрей Исаев. Мне тридцать два (в ноябре, если доживу, будет тридцать три). Образование: диплом МГИМО (юридический). В настоящем — кандидат юридических наук (в будущем будет докторская). Личные данные: эйдетик, эмпат, билингв[1]. Убежденный child free. Навсегда холост. По замужним не ходок (это дело принципа). Домой никого не привожу (тоже дело принципа). Профессиональные данные: в настоящее время исполняющий обязанности руководителя оперативно–розыскной группы в детективном агентстве «Альфа». Один из безликих служащих Интерпола. А ещё я ищейка в социальных сетях. Филёр, сыскарь, взломщик. В общем и целом, ничего противозаконного, просто я занимаюсь тем, что каждый день перерываю вдоль и поперёк посты, в поисках нужной мне информации.

— Так чего ты хотела, Терентьева? — переспрашиваю я.

— Чего я хотела? — девушка явно мнётся. Усмехаюсь:

— Ну, не я же?

— Ну, э–э.… мне просто показалось, что ты снова с кем–то, — неохотно признаётся она.

«Она» — это Наташа Терентьева. Коренная москвичка тридцати лет, моложе меня на два года. Вот уже десять лет как фотомодель. Последние лет пять или шесть позиционирует себя как начинающую актрису. Красива и сексуальна так, что обернётся даже фонарный столб. У Наташи карие, почти чёрные глаза (линзы), тонкий, изящный нос (ринопластика из «Института красоты») и пухлый соблазнительный рот (свой, но как у Джоли). Ещё у неё собственная «трёха» на Кутузовском (купил папа–банкир). «Кабриолет», выданный тем же папой на лето, и личный водитель на «Мерседес», за которого плачу пока я. При общей несхожести характеров и взглядов на жизнь мы с ней неплохо ладим. И — да, это моя девушка. Понтовая, но добрая. А еще слегка пафосная.

— Ясно, проверяешь меня. У тебя всё? — Зевнув, я тру правый глаз.

— Ну–у, — кокетливо тянет Терентьева, — ещё мне бы очень хотелось узнать, что ты надумал по поводу нашей поездки в Прагу?

Раздумываю, чтобы ответить. Решил сказать правду:

— Наташ, поедем, но как только я освобожусь? Дня через два, через три.

— А раньше ты у нас никак не можешь? — Наташа явно недовольна мной. Но я не волшебник, чтоб исполнять все желания.

— Раньше никак не могу, — снова зеваю я. — Я, душа моя, видишь ли, иногда работаю.

— Что-то ты больно много работаешь, как я посмотрю… Ладно, когда мы увидимся?

А вот это хороший вопрос! Прикинул текущую занятость.

— Сегодня вечером или завтра. Пойдёт?

— Да, — искренне радуется Терентьева. — Андрей, а ты не мог бы…?

Но что бы я там «не мог бы», остаётся для меня загадкой, потому что окончание её вопроса тонет в жизнерадостном грохоте музыкального центра.

— Всё, Наташ, увидимся! — обрываю я разговор. Кошусь на часы: сейчас пять ровно.

Ну что, доброе утро, страна? Пожалте бриться! А вам, Андрей Сергеич, сюда: зубы чистить; на тренировку идти; делами заниматься.

05:10. Провалявшись в кровати, наконец-то, отправляю себя в ванную, откуда и прошлёпал на кухню, оставляя за собой мокрые следы босых ног. Открыл кухонный шкаф в поисках робусты[2]. В ожидании кофе, взял iPad и начал просматривать новости. Политика, экономика, санкции. Что-то на Украине и в Сирии. Пара ласковых слов в адрес США от Лаврова (кстати, классный чувак, я его уважаю!). Больше ничего интересного.

Отправляюсь в социальные сети. Первым делом вижу занимательную статью и как раз в мою тему. Заголовок убийственный: ««Лайки» на Ваших комментах в блогах — это психологический портрет человека». Редактор, молодец, догадался «лайки» в кавычки взять, а то получилась бы статья про собаку–космонавта… или про сорт кожи… или про стиль греческой музыки… или про советский снегоход. Да, вот такой я умник! Так, кофе готов. Ну и что там в статье? «Бу-бу-бу Research Centre и исследователи какого-то университета провели анализ, смысл которого в том, что за «лайками» пользователей стоят их религиозные воззрения, сексуальные предпочтения, взгляды на политику и отношение к наркотикам». Вау! В качестве иллюстрации того, как это работает, приведены даже примеры. Читаю: «Если пользователь любит рассуждать о правах человека, поддерживает фирму Nike и смотрит фильмы с Брюсом Ли, то у него проблемы с определением собственной гендерности, что не аллё. (Слава те Господи, мне Морган Фримэн больше нравится! Нормальный такой чёрный чувак с инфернальным лицом и офигительным голосом, который способен убедить кого угодно и в чём угодно.) «Употребляете молочные коктейли, просматриваете посты, посвященные плаванию, и фильмы с участием комика Мартина Лоуренса? Вы — наркоман!» Отлично, снова не про меня. А это что? О, надо же! «Обладателям высокого IQ нравится «Крёстный отец» и голос Моргана Фримэна». Вот! Вот оно! А я–то что всегда говорил? Правда, Дядьсаша считает, что я интроверт, каких поискать… Ага, много он понимает!.

Захожу на какую-то story. И здесь тоже про социальные сети! «Учёные с кафедры прикладной криминологии Бирмингемского университета опубликовали первое в мире исследование о том, как социальные сети приводят к преступному поведению. Авторы исследования проанализировали сорок восемь криминальных случаев, произошедших с 2008 по 2013 года, и разделили убийц на шесть типов. Двадцать шесть случаев убийства произошли на территории Великобритании с использованием мордабука. Причём, в большинстве случаев убийцы ставили „лайки“ своим жертвам». А потом новоиспеченный друг взорвался, как бомба, в ответ на какой–то не понравившийся ему пост, и выплеснул свой негатив в реальность. А чтобы полиция его не нашла, убийца использовал пароль убитого и вёл за него страницу…

Хорошие исследования, но грош им цена! Не обязательно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: в сегодняшнем мире ведётся война за души и за кошельки потребителей. А в войне за пользователя вообще все средства хороши! Даже я, человек, не обладающий особыми техническими навыками, за четыре часа нашёл вчера в соцсетях одну глупую Красную Шапочку. И другие тоже её найдут, если постараются. Фраза «скажи мне, что ты любишь, и я скажу тебе, от чего ты умрёшь» могла бы стать достойным девизом для всех фанатов соцсетей, потому что здесь всех тянет высказаться. Поставить хотя бы один «лайк». Написать хоть один пост. Послать всех скопом нафиг, пользуясь анонимностью аватара и никнейма. Но в отличие от тех, кто живет в мире твиттеров и ФСБуков[3] и свято верит, что анонимный аватар их спасёт, я знаю точно: есть всего лишь один безопасный способ выговориться — заведи свой «живой журнал» у себя в голове. В нём и храни свои тайны.

05:32. Стою на балконе своей холостяцкой «двушки», в глухом, как заброшенная усадьба помещика, районе Тёплый Стан. Пью вторую чашку робусты и слушаю предрассветную тишину и дождь. Вот две вещи, которым я предан. Иногда я изменяю им, но никогда по-настоящему не изменю. Почему? Потому что в такие минуты ко мне возвращаются воспоминания о моём отце. Я живу в этих воспоминаниях. Что случилось со мной потом? Ну, обычно человек может рассказать о себе, начиная с трёхлетнего возраста. Я — обычный человек. Вот моя история…

Детство — такое же, как и у всех, кто появился на свет в полных семьях, где жена искренне влюблена в своего мужа, а мужчина бережёт свою женщину и хочет от неё детей. Вот я, трёхлетний малыш, издаю торжествующие крики и лихо лечу на заднице с высокой ледяной горки. Горка была в Петровском парке. Парк — в районе, где родился и вырос я. Это «Ленинградка». Она расположена между станциями метро «Аэропорт» и «Динамо». Той зимой, когда мне исполнилось три, я носил толстую шубку. И, по–моему, в той шубке я был похож на забавного медвежонка. Захлебываясь от радостного детского крика, возвещающего всему миру, что я — есть, я падаю в сильные руки моего отца. Я помню его смуглое лицо, проницательный взгляд тёмных глаз и его невероятную улыбку. Мой отец был очень высоким. В ту зиму он был одет в новую колючую офицерскую шинель. Повиснув в его объятиях и сжав руками в облепленных сосульками красных варежках его щёки, я точно знал: мой отец всегда будет рядом. Я был слишком глуп и мал тогда, чтобы разглядеть правду.

Вот мне четыре. Во дворе бушует моя первая осмысленная весна, с белой пеной сирени, голубым небом и зеленью акаций. Двор нашего дома выстлан мягкими тенями от высоких и редких деревьев. До этого тихого и старого московского двора редко, когда дотягивался навязчивый визг автомобильных клаксонов. Но эти звуки большой и неведомой жизни уже вдохновляли меня. Я был готов к свершениям. Тогда я в первый раз сел на двухколёсный синий велосипед (кажется, это был «Школьник»). Прилично разогнавшись, я птицей улетел головой через руль. Странно, как это я тогда себе шею не свернул, а всего лишь разбил в кровь локоть? Зажимая ссадины левой рукой, я медленно шёл к дому, таща за собой искорёженный велосипед. На серый асфальт капала моя кровь, но я не был напуган. Это была не храбрость, а обычный шок, который бывает у детей, еще не знакомых с болью. Но мой отец углядел меня с балкона и уже через секунду был рядом. Опустившись передо мной на колено и обматывая мою руку большим белым носовым платком, он сказал, что я — самый храбрый мальчик на свете, раз не плачу, а потом улыбнулся мне. И я забыл обо всём, увидев его улыбку.

Конец восьмидесятых. Мне шесть с половиной лет. В тот год я в первый раз пошёл в школу. Мой отец нёс в руке нарядный букет из осенних цветов, завёрнутых в прозрачную плёнку. Целлофан нарядно хрустел. Отец был в гражданском, что очень шло к нему. Он вёл меня в первый класс той самой школы, где когда-то учился он сам. Почувствовав мой страх перед неведанным миром, отец протянул мне ладонь. Я помню руку моего отца: ровные, длинные, очень сильные пальцы, аккуратно закругленные на концах. От них шло тепло прямо к сердцу… Но я спрятал в кармане свой крохотный кулачок — я и тогда был упрямым.

Вот мне исполнилось семь, и меня, новичка, первый раз обидели в школе. Меня наградил тумаком здоровенный третьеклассник по имени Миша Ботвин и по кличке «Ботас». И я, очертя голову, ринулся в первую в жизни драку. К удивлению всех, я выиграл свой первый бой. И не потому, что я умел драться. Просто Мишка хотел победить, а я — выжить в этой элитной школе.

Начало девяностых. Мне десять лет. Мама Света беременна. Мама говорит мне, что у меня будет сестра, а я предлагаю ей передумать и купить мне собаку. Отец комично хватается ладонью за лоб. Отсмеявшись, он принимает обиженную маму в объятия и наигранно строго спрашивает у меня, как бы я хотел назвать сестру, которую привезут из роддома. Но я пожимаю плечами: мне наплевать. На самом деле, я ревную отца так, как могут ревновать только дети. Я не мог смириться с мыслью, что отец будет любить кого–то больше меня. И папа это понял. Именно поэтому он сам, 11 апреля 1992 года, вложил мне в руки тяжёлый дрыгающийся «конверт» и сказал: «Познакомься с сестрой, Андрей. Как назовем?» «Дианой», — не подумав, ляпнул я (ага, в тот год я запоем читал «Мифы Древнего мира»). И я на двадцать лет смирился с существом, самым неуёмным на свете, которое десять лет дралось со мной, десять лет на меня стучало, а теперь любит меня на свой лад и со вкусом мотает мне нервы.

Вот мне тринадцать. Отец начинает ссориться с мамой всё чаще и чаще и приезжает домой всё реже. Я злюсь на мать, потому что мне кажется, что все отлучки отца — только из–за неё. И я, проклиная весь свет, влипаю во все драки, которые только можно отыскать в нашем благополучном районе. Я не управляем. Цепляю тех, кто старше меня и даже тех, кого больше. На переменах половина моих одноклассников бегает от меня, а вторая преданно меня целует в.… короче, целует, куда надо. Моей маме говорят, что у меня сложный период и что я — трудный подросток, который отбился от рук. Удобная ложь. А вся правда заключается в том, что я, как и все дети, хочу только одного — чтобы дома у меня были и мама, и папа. Апофеозом моего скандального поведения становится вызов моей матери на ковер к директору школы. Злобная игуана в очках попросила мою нежную, как скрипичная мелодия, маму перевести меня в любое другое учебное заведение. Причина в том, что я сильно отстаю по английскому языку плюс проблемы с моим поведением. В качестве примера директриса рассказывает, как я сорвал урок биологии. Взял, да и заявил «ботаничке», что я видел дракона. Та не поверила. И я на спор предъявил «училке» симпатичную ящерицу. К спине ящерки я ещё дома умудрился прицепить крылышки, а к голове — рожки. Вид у ящерки, надо сказать, был уморительным. Рожки ей тоже, кстати, шли[4]. Обиженная «училка» залепила мне «пару» в четверти. К ответу я подошел творчески: обозвал учительницу жабой парагвайской. Класс ржал в голос, и «неуд» заслужил каждый второй. И вот тогда я спёр классный журнал и утопил его в школьном унитазе. Нет, это не было хулиганством — просто я боролся с несправедливостью на свой лад. Моя бедная мама слушала обвинения в мой адрес и краснела, как закат над рекой. Держалась, правда, молодцом. В конце концов заявила, что я всё равно останусь в этой школе, а двойки по английскому языку я обязательно исправлю. На том и разошлись. Когда мы с мамой вышли из школы, я предложил ей пойти в кино. И вот тут мама Света, глядя в мои развесёлые глаза, сказала мне, что я недостоин фамилии своего отца. Я возразил: «» Училка» — круглая дура, она просто шутку не поняла». А мама Света с ходу влепила: «И кто же тогда я, если я тоже не понимаю таких шуток?».

Дома меня ждал комплексный обед из «трёх блюд»: суп, ремень и зубодробительная лекция о моём поведении. На следующий день из командировки явился мой отец и с порога объявил, что завтра к нам придёт дядя Саша Фадеев — его сослуживец и лучший друг. Папа подмигнул мне, и я понял: отец знает всё о моих проделках, но мне за это опять ничего не будет. Тогда мне казалось, что мой отец понимает меня лучше, чем мать. И что папа останется дома и больше никуда не уедет. На следующее утро меня ожидал «сюрприз», от которого я прямо–таки зверею: вместо того, чтобы остаться, отец снова смылся в командировку. Сразу после его отъезда за меня взялись Дядьсаша и мать — этот вечный, проклятый «совет двух», который решил запрячь меня на все лето к преподавателю по английскому языку. Я отбрыкивался, как мог. Разметал в пух и прах все их доводы. Грозил, что в ПТУ переведусь. Представив свою кровинушку с большим слесарным ключом в руках, мама разрыдалась. Её слёзы всё и решили. (Но вообще–то со стороны мамы это был прямо–таки иезуитский номер, потому что ни тогда, ни сейчас я органически не перевариваю женских слез в любом качестве, исполнении и количестве). Друг отца, Дядьсаша, тоже сыграл свою роль. Этот «подкаблучник» пришёл на выручке маме Свете и выдал мне записку с адресом учительницы, а на дорожку ещё и внушительный подзатыльник. «Дуй на английский, я кому сказал», — скомандовал Дядьсаша. Боясь его гнева (вру: значение имели только слёзы матери) я пообещал «совету двух» ходить на занятия.

И я ходил. Неожиданно для себя втянулся в изучение английского и ездил на «Алексеевскую» два полных летних месяца. Правда, дело было не столько в английском, к которому я неожиданно почувствовал вкус, сколько в семнадцатилетней внучке «училки». Просто я по–настоящему, жадно и в первый раз захотел женщину. Захотел так, что чуть не умер. Тогда мне казалось, что я влюблен один раз и на всю жизнь. Сейчас это кажется уморительным, но, как ни странно, влюбляться у меня больше не получается. Не то, чтобы я к этому стремился или этого избегал: у меня просто не получается. Ирония судьбы: бабник Андрей по натуре моногамен… В общем, однолюб я там или кто, но за пять месяцев до моего четырнадцатилетия из командировки вернулся отец, который устроил «совету двух» разнос по всей строгости. Отца взбесило, что Дядьсаша отправил меня именно на «Алексеевскую». «Зачем ты послали Андрея к тем людям?» — орал на Дядьсашу бледный папа Серёжа. Что именно «те люди» сделали моему отцу, я так и не понял. Но на радостях, что проклятый «совет двух» наконец–то огрёб по заслугам, я пообещал отцу исправить все свои «двойки». И я сдержал своё слово. Поскакал вверх по карьерной лестнице в школе. На спор выиграл Олимпиаду по английскому языку. Выбился в «медалисты». А потом наступил судьбоносный год — год девяносто девятый.

9 марта 1999 года. Отец и я сидим в его кабинете. Мы играем в шахматы. Мне уже шестнадцать. Я собираюсь сдавать экзамены на юрфак в МГИМО. Ломая голову над цугцвангом[5], куда мой отец так ловко, так мастерски загнал меня, пытаюсь отвлечь его от эндшпиля[6]. Обещаю познакомить отца со своей новой девушкой. «Она тебе точно понравится», — уверяю я отца. Папа вскидывает на меня задумчивый взгляд. А я пользуюсь этим и ловко ворую с шахматной доски ферзя — белую королеву. «Я тебе сейчас уши надеру, Андрей, — усмехается отец. — Немедленно верни королеву на клетку и играй честно». Отец торопится доиграть эту партию, потому что он уезжает в командировку на целый год. Но я прячу белого ферзя, потому что я хочу выиграть. Я никому не любил проигрывать, даже своему отцу, и никогда, ни от кого не воспринимал с благодарностью свои поражения. В итоге, вместе с белой королевой, которую я спрятал в карман, я проводил отца до такси, уже его ожидавшее.

Служебная чёрная «Волга». Пустой, серый, слякотный двор. Промозгло–холодно, мокро. Хочется домой, в тепло. А отец всё стоит и на меня смотрит.

— Передумал уезжать? Так оставайся, — предлагаю я. Отец неуверенно улыбается и бросает на меня последний взгляд:

— Ну, пока, Андрей. Если что — не поминай лихом, — и отец одним стремительным движением соскальзывает в чёрную «Волгу». Задумчиво посмотрев вслед машине, увозившей отца, я вернулся домой и аккуратно поставил украденного ферзя на клетку. В ту ночь я так и не сумел заснуть. Утром, как водится, всё забылось.

Потом были последние экзамены и выпускной на Москве реке, в котором принимали участие моя тогдашняя подружка, давно выросший третьеклассник Миша Ботвин и целое море пива. В августе, по результатам сданных мной экзаменов, меня зачисли в МГИМО. Подружка потерялась «по дороге», а я до сих пор подозреваю, что руку к моему зачислению в ВУЗ приложил лично Дядьсаша. Но, как бы то ни было, в тот день, когда я заявил всему миру, что я — студент, я проснулся абсолютно счастливым. Забыл обо всех обидах. Обрёл цель. Передо мной лежала новая жизнь: нарядная, яркая, удивительная. Она ждала меня. Она обещала меня любить, а я обещал быть ей верен. Лживое обещание, данное с двух сторон. Как искупление — обретение мной дара.

Я обрел его 11 сентября 1999 года. В тот вечер в наш дом пришел Дядьcаша Фадеев. Я сам и открыл ему дверь.

— Что случилось? — Я удивлённо разглядывал его белое лицо.

— Андрей, позови маму.

Я вызвал ему мать и уже собрался уйти в гостиную, чтобы не путаться у них под ногами, но Дядьсаша остановил меня:

— Андрей, подожди. Дело в том, что… в общем, твой отец пропал без вести.

Голос Дядьсаши звучал тихо и убедительно. Дядьсаша ещё что–то говорил, но я больше его не слышал. Передо мной крупным планом возникло лицо моего отца. А потом картинка начала меняться. Она изменялась так стремительно, точно кто–то, сидя в моей голове, молниеносно выдергивал одни детали и бойко заменял их другими. В одно мгновение я вспомнил, как выглядел мой отец за час до своего отъезда. Каким было его лицо, когда он прощался со мной. Как мерцали его глаза, когда он садился в «Волгу». Я прочувствовал даже сокращение ударов своего сердца до того, как попрощался с отцом, и после того, когда он уехал. Я с невероятной скоростью оценивал все зрительные образы. Моя память тут же фиксировала все впечатления и делала чёткие, однозначные выводы. Неуверенность и сомнение на лице отца. Мучительная борьба с инстинктом. Понимание предопределенности. Усталость, и, наконец, принятие решения. Последнее усилие воли — и готовность самому сделать осмысленный шаг в страшную, фатальную вечность. Так идут в руки палача. Так мой отец шагнул навстречу своему убийце.

— Отец не вернётся — его убили, — перебил я Дядьсашу. Сказал так, как объявляют приговор — окончательный, без помилования.

— Андрюшенька, это не так, — шагнула ко мне моя мать. Фадеев успел перехватить её.

— Подожди, Света, постой… Андрей, — тихо окликнул Фадеев меня. Я упрямо повторил:

— Вы не понимаете: мой отец не вернётся. Он хотел умереть. И я знаю: его убили.

Услышав это, «совет двух» испуганно переглянулся. Лица у обоих перекошенные. У мамы жилка дергалась на виске. У Фадеева на лбу бисеринки пота. Мать немедленно предложила вызвать мне «скорую».

— Да, Света. Набирай. У Андрея шок, — согласился Дядьсаша.

Никто тогда не догадывался, что со мной. О том, что было со мной, я узнал много позже. Но уже на первом курсе МГИМО, готовясь к сессиям, я мог за четыре секунды прочитать страницу самого сложного текста. Легко запоминал в день до сотни страниц. Увидев человека раз, мог вспомнить и рассказать, при каких обстоятельствах встречал его. Я мог вытащить из памяти жест этого человека. Мог полностью погрузиться в его мир и «считать» с него все эмоции. В 2009 году мой приговор был окончательно оглашен тестами Интерпола: «Унаследованная эйдетическая память — способность запоминать образы и максимально точно воспроизводить их. Эмпатия — высокая интеллектуальная способность анализировать и предсказывать реакцию другого человека».

Но тогда, 11 сентября 1999 года, до правды было ещё далеко. Моя мать окликнула меня: «Андрюша… корвалол… успокоительное». Но я ушёл от «совета двух» в кабинет отца и закрыл за собой двери. Я не хотел видеть их с Дядьсашей жалких лиц. Не желал слушать их объяснений. Мне ещё надо было сочинить какую–нибудь сказку для моей шестилетней сестры, которая в тот день ушла к подружке на день рождения. Последнее, что я помню о том дне — это то, как оглушительно может молчать тишина, когда я увидел шахматную доску отца. На ней осталось два главных героя: я, шахматная чёрная ладья — тура, равноценная пяти пешкам, и моя вечная противница — белая королева отца. С того самого дня моя жизнь кажется мне игрой в шахматы, где есть только белые и чёрные фигуры, только белые и чёрные клетки. И я понимаю, что я потеряю ещё много и все мои грешные поступки вернутся ко мне с болью, но эта партия не закончится до тех пор, пока не выиграю я — или белая королева…

В тот самый день, 11 сентября 1999 года, я поклялся найти того, кто довел отца до самоубийства. Я кропотливо искал убийцу долгих шестнадцать лет. Год назад я сдержал свое обещание. Поняв, что моего отца убил Симбад, я потерял в жизни последний якорь. К тому времени у меня и так мало, что оставалось. Была только вера в единственного человека — в тебя, Симбад… Сука, как я тебя ненавижу! Именно ты предал моего отца, чтобы получить мою маму. Когда я нашел капсулу с твоим личным признанием, то лишился веры в честных мужчин, в верных, искренних женщин. С тех пор я больше никогда не привязывался ни к людям, ни к вещам. Вещи, деньги — так, всего лишь предметы. Хуже с людьми. Все люди лгут. Людям я больше не верю. У меня есть работа, которую я, благодаря своему дару, делаю лучше других. И я ненавижу, когда меня от неё отвлекают. Я не люблю, когда мне звонят и на простой, дежурный вопрос «как дела?» по полчаса отвечают. Я ненавижу зануд с обостренным чувством трагедийной развязки. Я бешусь, когда мои уши пытаются занять ерундой. Тебе нужен совет? На. Иди, выполняй его. Меня раздражают те, для кого всё сильное и необычное является синонимами двум словам — «неприличное» и «аморальное». Я не люблю детей. Никогда их не хотел. А сейчас не хочу тем более… Но воистину нечеловеческую ненависть во мне вызывают красноречивые женские взгляды, которые говорят: «Этому парню только одного не достает — чтобы рядом была такая, как я». Сука, да кто ты вообще? Что ты обо мне знаешь? Ты даже не представляешь, кем я когда–то мог быть и чем я скоро стану…

05:50. Паркуюсь у крыльца «Самбо–70» и преувеличенно вежливо раскланиваюсь с добродушным дедушкой–охранником. Поднимаюсь наверх, в спортивный класс школы и распахиваю дверь раздевалки.

— Здравствуйте, граждане отдыхающие, — смеюсь я.

В ответ раздается весёлый хор голосов двадцати чуваков примерно моего возраста:

— Здарова, Андрюха!

— Привет, Андрей.

— Как сам?

— Нормально. Ещё дышу, — отвечаю я сразу всем и начинаю переодеваться. Пятью минутами позже мы все, облаченные в «доги» — форму для обучения и тренировок айкидо, вваливаемся в додзё. Додзё — это зал для занятий айкидо, требующий специального поведения. После пятнадцатиминутной разминки мы разобьемся на пары — «ката» — и погрузимся в интенсивный курс, ориентированный на углубленное изучение разнообразных техник. В нашей программе — занятия для «чёрных поясов» ёсинкан — айкидок, тренирующихся годами, а также курс для молодых бойцов, намеревающихся получить свой первый «чёрный пояс».

— Ki–no–tsuke! — командует тренер (то есть «приготовиться!»).

Сажусь в базовую учебную стойку seidza (на коленях, с прямой спиной, руки сложены на бедрах) и остаюсь в таком положении в течении пяти минут. Это время для mokuso — тишины и полной концентрации. Для непосвященных стойка seidza неестественная и неудобная. Но за двадцать с лишним лет я к ней привык. Наконец, занятия начинаются…

07:56. Поскрёб ключом, зажатым в левой руке, в замочной скважине. Попинал ногой дверь и ввалился в родную хату. Нет, на тренировке мне не накостыляли — не успели. Я — yudansya (обладатель «чёрного пояса») и sidoin (мастер пятого дана), что для айкидо офигительно много. Забавно, но мой почетный титул мастера боевых искусств идентичен моему кандидатскому минимуму. Плохо то, что неделю назад я, как человек, в общем, не злой и по природе общительный, взял на свою голову себе в «ката» нового парнёра. Лёша — Алексей Сыроежкин — когда–то занимался кикбоксингом (представьте себе двадцатисемилетнюю груду мышц, упакованную в квадрат ростом метр девяносто, с простодушным лицом русского былинного богатыря, предлагающего навесить всем желающим православных люлей). В нашей школе ёсинкан Лёша дошёл пока только до «коричневого пояса». Лёшу это обижает, и в то же время вызывает в нем тайную гордость: дело в том, в ёсинкан обладатели «коричневых поясов» считаются самыми опасными партнёрами. Овладев кое–какой техникой, они ещё не научились дозировать усилия и поэтому просто бьют. Леша бить любил. С учетом его кикбоксинга, немногие выстояли с ним в «ката» и в драках, которые иногда происходят за периметром школы.

— Дрон, как думаешь, почему «чёрных» в Москве всё больше и больше? — ленивым тенорком осведомился Лёша в перерыве между отработкой бросковых техник и техник нанесения ударов по нервным центрам и уязвимым точкам.

«Дрон… чёрные… Кошмар. Просто ужас какой-то.» Я непроизвольно морщусь: ненавижу весь этот вызывающий у меня рвотный рефлекс лексикон рабочих окраин, порождённый любовью к блатным песням и излишне доступной водкой. Гонор быдла и лексика деклассированных групп, для которых «культура» — это всего лишь название одного из федеральных каналов на нашем ТВ. Улучив момент, когда отвернулся инструктор, сообщаю любопытному Лёше, что коварные гости с гор уже давно освоили новую технику размножения.

— Это какую? — Лёша Сыроежкин в белом доги очень похож на большой королевский гриб–шампиньон.

— А твои нелегалы почкованием размножаются, — отвечаю я, совершенно некстати вспомнив школьный курс ботаники.

— Это еще что такое? — Светлые бровки Лёши недоуменно ползут вверх.

— А ты спроси у «простейших».

Сыроежкин улыбается и, счастливый, кивает мне.

— Понял, найду, Дроныч. А где простейшие этим занимаются? — Лёша спрашивает ну очень заинтересованно.

«Ага, понятно: „чёрные“ для Лёши — это исключительно простейшие. Дай такому волю, и он отделит от христиан иудеев и мусульман, после чего создаст свой миниатюрный „Освенцим“ с трогательной надписью над входом: „Мильхемет и газават. Welcome, твари нерусские“…»

— Лёш, а ты в своём любимом «Бирюлево» под всеми ящиками посмотри, — зло советую я. — Знаешь, как грибы размножаются?

— А причем тут грибы?

«Нет, Сыроежкин — это всё–таки очень тупое животное.» В конце концов, Лёша догадывается, на что я ему намекал. Шутка, конечно, так себе, но чуваки, что отрабатывают технику рядом, тихо ржут, прислушиваясь, как я на свой лад воспитываю этого недоросля.

— Ладно, Лёш, извини, — говорю я, чтобы снизить градус. В качестве компенсации показываю Леше некоторые техники при работе с боккэном. Сейчас занятия с этим видом древнего японского оружия исключены из ряда школ, но у нас они пока практикуются, чему я очень рад: мало кто знает, сколько забавных и по–настоящему действенных вещей можно сделать при помощи этой палки. Именно поэтому в современной Японии к боккэну до сих пор относятся с должным уважением. Когда я мотался в Токио в прошлом году для сдачи экзаменов на сертификат «Yoshinkan Aikido Ryu», меня обязали сдать мой боккэн в багаж, как сдают оружие. А сейчас я, как старший, добрый товарищ, демонстрирую Лёше, как эффективно нанести боккэном тычковый удар. И как в момент удара сделать шаг в сторону и вперёд, а потом развернуться боком и пропустить боккэн мимо себя. Как перехватить его и как, действуя боккэном наподобие рычага, выкрутить запястье противника. И как противодействовать этому болезненному захвату, если метят в тебя. Потом опускаю вниз руки.

— А теперь ты бей, — предлагаю я. Сырожкин прищуривается и тут же пытается зашарашить боккэном мне прямо по правому плечу, где у меня была рана. Ухожу от удара.

— Лёш, пошутили и хватит, — по–хорошему предупреждаю я.

— Ага, — Лёша прицеливается и снова метит мне в правое. Пришлось выбить боккэн у Сыроежкина, уложить его на мат и несильно стукнуть этого идиота каширой боккэна прямо по дурной голове, чтобы начал соображать хоть немного. По додзё немедленно прокатилось раскатистое «бум–м–м», точно кто стукнул палкой по пустому жестяному чайнику. Меня это заинтересовало, и я дал Лёше по башке ещё разок. Прислушиваюсь: ну точно, благовест…

— Лёш, у тебя из головы звук, как из бубна.

Чуваки ржут уже в голос. Сыроежкин выбешивается прямо на глазах, бросает боккэн и, игнорируя мой поклон, уходит в раздевалку.

— А ну–ка вернись, — уже без улыбки приказываю я. Сыроежкин вскидывает на меня злые глаза. — Поклон и волшебные слова, — напоминаю.

— Domo arigato godzaj masita. Благодарю за то, что произошло, учитель, — нехотя произносит Лёша стандартную фразу для айкидок при обращении к сэнсею и кланяется мне. И потом, чуть тише, исподтишка: — Я тебя, Исаев, достану.

Лёша уходит, бросив на меня последний косой взгляд. Отзанимавшись и поболтав с чуваками, переодеваюсь, выхожу на улицу и тут же замечаю рядом со своей «бэхой» Лёшу, о котором успел благополучно забыть и который стоял и попинывал колесо моей машины.

— Ну чё, юданся, здесь поговорим? — Леша недобро играет бровями.

— А ты уверен, что тебе это нужно? — фыркаю я.

— Я–то уверен.

(Еще бы Лёша не уверен: кикбоксинг в уличной драке считается круче ёсинкана).

— Лёш, ну его все нафиг, а? Охолони… Gomon nasai. Считай, что я виноват, — говорю я. Но, если откровенно, то во мне уже играет дурная кровь того самого мальчишки, который всегда знал не столько, как драться, сколько как выигрывать у противника.

— Ну нет, так просто ты не отделаешься… Лови удар, гнида. — И Лёша в яростном прыжке стремительно выкидывает вперед ногу и правую руку. В итоге, наш короткий бой длится ровно две секунды, после чего я лично вызывал подвывающему Лёше «скорую» и втайне поздравлял себя с тем, что вся эта идиотская драка произошла в тихом дворе, а не в школе, где я — если бы инструктор засёк меня — навсегда бы лишил дана…

Я всегда знал, что агрессия — это дрянь. Агрессия — это когда я не в себе. Впрочем, я уже давно не в себе, как нашёл капсулу Симбада. Чтобы скинуть усталость и злость, залезаю в ванную. Через полчаса вылезаю из душа. Как был, мокрый, голый и злой, потопал на кухню, потирая правое плечо, куда метил Лёша. Открываю настежь окно и закуриваю. А из могил ко мне поднимаются тени прошлого…

Апрель 2007 года. Мне двадцать четыре, и с сентября 2006 года я — полноправный оперативник в агентстве Фадеева «Альфа». Пятница. Шумный «Спотсбар» на Новом Арбате. Алкоголя во мне в тот вечер было ровно столько, чтобы чувствовать себя похотливо и непринуждённо. Приперся я сюда в поисках, кого бы подснять. Оглядываюсь, делая выбор между хорошенькой шатенкой и симпатичной брюнеткой. И тут кто–то трогает меня за плечо:

— Дайте пройти, пожалуйста.

Оглядываюсь и вижу невысокую девушку с бледно–голубыми глазами на пол–лица и тёмно–русым хвостиком.

— Пожалуйста, дайте пройти к выходу, — настойчиво повторяет она.

— Дам. Если ты пять минут посидишь со мной. А ты посидишь?

Девушка молча оглядывает меня и, что–то прикинув, кивает. Заказал ей «мохито», себе взял сто пятьдесят односолодового виски (ага, в те времена было там и такое). Познакомились. Хотя, скорее, это я разболтал её…

Ее звали Таня Архипова. Двадцать девять лет. Уроженка Санкт–Петербурга. Со смущенной улыбкой Таня призналась мне, что вот уже два года, как она жена пресс–атташе посольства США, некоего Джейми Кэрри. Но мне не до её мужа. Потому что я уже совсем бухой и Таня ужасно мне нравится. И я сунул Тане свою визитку. Красиво и загадочно изложил, какой я молодец и как здорово я работаю в «Альфе». Таня внимательно выслушала меня, задала умные вопросы. Я отвечаю, но чаще глубокомысленно молчу, делаю умное лицо и отпиваю из стакана. На второй порции виски Таня нежно улыбнулась мне, потом наклонилась и шепчет:

— Ты очень хороший мальчик, Андрей.

— Ага, я такой. — Отвечаю и поцелуем впиваюсь Тане в шею.

— Поедем в «Метрополь». Прямо сейчас, — задыхается Таня.

— Куда? — я сначала даже замешкался. «Ничего себе запросы у неё…» Впрочем, довольно быстро я сообразил, что в кармане у меня карта «American Express», а на ней штуки две грина, отложенные от зарплаты. –А давай, — задорно соглашаюсь я.

— Да нет, ты не так понял, — смеётся Таня, — я на Тверской не утюжу. Просто у меня есть номер в «Метрополе», и он уже проплачен. — Таня, как истинная женщина, разгадала меня.

— Кем проплачен, honey? Ты же домохозяйка, а не проститутка, — прищуриваюсь я.

— Кое–кем проплачен. А кем — секрет фирмы. — Таня улыбается мне грустно и таинственно.

— Да–a? Ну, поехали, загадочная ты моя…

Через час мы уже в отеле. Самовлюблённый идиот — я знал, что она мне даст. И она трахалась со мной запойно. Безбашенный, ничем не защищённый секс. Бешеное, несказанное удовольствие. А на утро признание — причина нашей ночи, озвученная Таней вслух:

— Андрей, я хочу ребенка.

— Валяй, — обалдело разрешаю я, наблюдая за тем, как Таня принимается одеваться и звонить своему Джейми Кэрри. Утешив мужа, Таня подумала и говорит:

— Андрей, если будет мальчик, назову в честь тебя — Эндрю. Есть такой святой в Шотландии. Предки моего Джейми из Эдинбурга.

«Ничего себе. Так это муж Тани, что ли, номер оплатил?»

— Тань, — начинаю я прозревать истину, — а что там не так с твоим мужем?

Таня прячет глаза и, помедлив, неохотно признается:

— Андрей, Джейми зачать не может. У него… — И дальше следует что-то витиеватое и многоступенчатое из раздела практической урологии, из чего я делаю вывод, что у Танинового Джейми с этим делом полный швах.

«Ну спасибо тебе, дорогая, за эту ночь и последующее признание.»

— Тань, а как назовешь, если девочка? — Это я решил так простебаться над ней. В ту же самую секунду Таня мне и выдает:

— Если девочка, то назову Энди. И тоже, в честь тебя.

«Так, всё, приехали… Знаешь, что, my sweet honey Таня, а ты спросила меня, о ком думал я, пока тут с тобой кувыркался?». Через полчаса мы расстались. Я даже номер её мобильного не взял. Но через девять месяцев Таня сама нашла меня, остроумно воспользовавшись моей визиткой.

— Андрей? Это Таня Кэрри звонит. Привет. Помнишь меня? Поздравляю: у нас — девочка. Нереальные ресницы. Серые глазки. Как у тебя… Как и обещала, назвала девочку Энди.

— А что наш муж? — спросил я.

— А муж признал девочку… Спасибо тебе, Андрюша, что теперь у нас дочка есть. Это — наше с Джейми самое дорогое.

«Здорово. Главное, что Танин муж одобрил нас…» И я повесил трубку. Через два года еще один звонок. Сразу понял, кто звонит, как только услышал истерику в телефоне:

— Тань, что тебе надо, а?

— Андрей, беда стряслась. Муж сейчас в Вашингтоне. А я родителей приехала навестить, они в Москву переехали. Здесь, в «Медведково» живут. Девочку еще утром в ясли отвела. Полчаса назад пришла забирать её, а мне говорят — вашу дочку уже какой–то мужчина забрал… представился моим мужем… Боже мой, что мне делать, Андрей?

— В «ментовку» бежать, дура! И давай, быстро мне говори, где живут все те, к кому ты ещё ездила.

— В каком смысле «ездила»? — у Тани амок.

— А от кого ты ещё беременеть пыталась. Не один же я такой распрекрасный у тебя был. Ну, давай все адреса, живо!

Испуганная Таня выдала мне три адреса. Я выбрал один (ага, тот, что в «Медведково»).

— Перезвоню!

— Андрей, только будь осторожнее, и…

Не дослушав, я бросил трубку, схватил куртку и понёсся в «Медведково».

Дочь Тани я нашел ровно через час. Это был типичный грязный подвал в спальном районе. Алюминиевые баки с покорёженными крышками и отходами. Серый бетон пола, на окнах — гнилые решётки. Смрад крыс и отвратительный застоялый запах мочи. А еще — странный, чистый аромат тиаре. Этот белый цветок изображен в волосах женщин на картинах Гогена. Я запомнил это название, потому что так пахла для меня только одна женщина. Запах тиаре и привёл меня в подвал. Представив на минуту, что я могу увидеть ту, которую любил, в этом подвале мёртвой, я испытал дикий, животный ужас. Да, я боялся за неё, а вовсе не за Таню и не за Танину дочь. Захлестываемый эмоциями, я шёл вперёд, пока не заметил на полу два маленьких комочка: чёрного плюшевого, растерзанного, измазанного кровью мишку и крохотную девочку в чёрной цигейковой шубке. На руках у девочки были красные варежки, расшитые снежинками. Точно такие же варежки были в детстве и у меня. Я присел и осторожно взял девочку на руки. Её маленькая головка, прикрытая вязаной шапочкой, безвольно завалилась набок. Невесомое тело ребёнка было гуттаперчевым. Так бывает, когда позвоночник перебит. Я сдвинул с лица девочки шапку и обомлел, увидев, что глаз у ребенка нет — глаза у девочки вытекли, потому что кто–то безжалостно выбивал их каблуком. Потом я услышал чьи–то быстро спускающихся вниз шаги и заорал, как безумный: «Ноль три наберите!».

Я осекся, когда увидел бешеный взгляд жестоких чёрных глаз и неумолимо поднимающееся на меня дуло пистолета. Мгновенный, чудовищный выброс адреналина. Краткое понимание, что если бы не страх, то я бы предугадал убийцу, потому что он пах грязью и смертью. Потом был огневой вихрь, резкий удар в правое плечо, горячий, как горсть кинутых туда угольев. Невероятная боль. Дикий хрип — мой. И грязный бетонный пол, приближающийся к моему лицу с головокружительной скоростью. Удар, темнота. И ничего. А потом я очнулся. Сначала я почувствовал своё правое плечо. Там фиолетовым цветком расцветала огромная, отвратительная дырка. Вокруг дыры вспухал бугор, наполовину скрытый курткой. Дышать я почти не мог. Но совсем рядом я услышал ещё один выстрел. Еле-еле повернул голову. Я никогда не знал, что я могу так кричать. Попытался встать. Не смог. Попытался ползти — обезножил… А убийца продолжает хладнокровно стрелять. Сначала девочке в живот. Потом — в