Великие вещи, две, как одна:

Во-первых — Любовь, во-вторых — Война,

Но конец Войны затерялся в крови —

Мое сердце, давай говорить о Любви!

Редьярд Киплинг

...

В наушниках — группа «Иберия», моя любимая музыка. Фолк в помощь — что еще может скрасить такую монотонную работу, как инвентаризация документов! Только музыка — романтическая, средневековая.

Собственно, интерес к Средневековью и привел меня учиться на исторический факультет Севильского университета. Ожидание сулило много знаний о рыцарях, реальность предложила практику в архиве. С документами.

Стопки и стопки бумаг. Наверное, если взгромоздить их одну на другую, башня получится повыше Кафедрального собора и Алькасара, вместе взятых. А теперь представьте, что такую громадину надо перебрать по кирпичику! Но мы, студенты-­историки, народ ненормальный. И практика наша тоже. Например, перебирать и описывать по листочку весь архив, составлять каталоги… Ап-пчхи! Карамба, сколько тут пыли!

С одной папкой все сложно, даром что тонкая. В ней всего два листа — старый и очень старый. Очень старый того и гляди рассыплется — он желто-коричневый, как пиратская карта, да еще и обугленный с нижнего края. Исписан убористо, и разобрать надписи трудно — язык старинный, и читается выцветшая запись едва-едва. Зря я прогулял полсеместра занятий по старинным диалектам! Сейчас бы разобрался, что написано. А так выхватываю только отдельные слова — что-то про луну и монеты. В углу можно различить монограмму — не иначе подписался автор, но с ходу не разобрать.

Со вторым документом попроще — он явно не раньше XIX века и хотя бы не поврежден. А главное — язык, понятный кастильский диалект. И вроде бы о том же самом… К чему бы отнести эту безы­мянную папку?

— Так это же… Один из тех! — Кеведа, работник архива, поправил очки. — Прочие унес профессор Гарофа, он их исследует. Мы их списываем, если такое попало к нему — сгинуло, как остров. Не думал, что у нас еще что-то осталось. Можно списывать и этот. Но если отнесешь его Гарофе — расцелует на радостях!

— Не надо расцеловывать! — замотал головой я. — Только не он!

— Спишем. — Кеведа уже принял решение и положил лист передо мной. — А про Гарофу подумай. Тебе у него еще три года учиться.

— А почему сгинуло, как остров?

— А черт его знает. Поговорка старая, смысл забыт. Хотя спросишь Гарофу — найдет с десяток версий. На эти же бумаги обопрется.

Профессор Гарофа! Мы между собой прозвали его доном Сезаром де Базаном. Странный. Быть бы ему актером, играть корсаров времен Золотого века Испании. И борода у него подходящая, и наваха в кармане — хоть сейчас на абордаж. Я поначалу думал: игрушечная, потом он дал посмотреть — так ею бриться можно!

Как бы то ни было, я решил последовать совету премудрого Кеведы. Надо сказать, он не ошибся. Целоваться дон Сезар, конечно, не полез (я и не настаивал), но, едва увидев монограмму, не стал скрывать восторга.

— Это, дон Мигель, еще один фрагмент труда Алонсо де Веги! — радостно объявил профессор (да, он любит величать собеседников-студентов донами). — Бьюсь об заклад, часть того, что мне удалось собрать! — Он указал на книжную полку. Там громоздилось еще десять папок вроде моей, только туго набитых.

— Алонсо де Вега — родственник Лопе де Веги? — осторожно спросил я.

— Нет, — отмахнулся Гарофа. — Жил гораздо раньше. И не драматург. Я об этом потом расскажу. Никому нет дела до его трудов, а ведь с ними можно совершить открытие! Я давно говорю, что в нашей средневековой истории есть неизвестные страницы. У меня к вам предложение, дон Мигель. Вы поможете мне в работе над этим материалом, а я зачту вам практику. Имейте в виду, это лучше, чем механически перебирать бумаги в архиве!

Что у вас, что у меня, — продолжал он, — рядом со страницами средневекового манускрипта (жаль, не со всеми) есть рукописи Нового времени. Их автор переписывал текст оригинала, заодно переводил на современный ему испанский язык. Вашу находку оставьте мне, а себе снимите копии и попытайтесь разобраться. Потом поделитесь мыслями. Если что-то неясно — спросите Лауру Кампанес, мою аспирантку. Знаете ее?

Еще бы не знать! Лаура не шла у меня из головы уже добрых два месяца. Не стану долго расписывать ее, скажу лишь: необыкновенная. В самом лучшем смысле. Не похожа ни на одну из девушек Севильи. На кого похожа, спросите вы? На актрису Еву Грин. Мне случалось общаться с Лаурой по учебе, но, увы, не более того. Когда я пригласил ее в кино, сразу же сказала, что у нее есть парень. Что ж, честная девушка. Иная потравила бы душу с полгода. Теперь звонить ей?

Нет, уж лучше надоедать расспросами самому дону Сезару, ему это, похоже, доставляет удовольствие. А не вернуться ли в архив? Пожалуй, не стоит.

Дома я включил настольную лампу, положил поближе огромный словарь старокастильского диалекта (вдруг понадобится) и приступил к чтению той бумаги, что была написана понятным языком. Заглавие крепко засело в памяти: «Знак Королевской Сотни».

В самом деле, рукопись XIX века слово в слово повторяла средневековый документ — изменился только язык повествования. С самых первых строк я понял, что это не похоже на обычную историческую хронику.

Пролог

Знак Королевской Сотни

Огромная луна, с вечера налитая червонным золотом, за ночь истаяла, обернувшись блеклой нищенской монеткой. Предрассветное небо уже сделалось светлым на востоке, и тем чернее казались живые изгороди, высокие силуэты кипарисов и постройки, мелькавшие по обе стороны тракта. Безветренную тишину разрывал стук копыт — по каменистой дороге стремглав летело семеро всадников. Нет, всадников было шестеро и один конь без седока в придачу.

…Нас спугнули, не дали развернуться. Ночной налет принес нам… Много! Даже слишком много. Кроме бочонков вина, мешков снеди, туго набитых кошелей, мы везли пронзенного копьем Хуана. Когда мы домчались до дома и спешились возле коновязи, он уже не дышал…

Трое наших, оставшихся в ту ночь нести караул, выбежали навстречу. Им и без разговоров стало ясно, что что-то пошло не так. Хуана — его, еще живого, я вез, посадив впереди себя, — внесли в дом и уложили на лавку.

— Лекаря? — спросил кто-то.

— Пустые хлопоты, он умер. — Десятник дон Рикардо вынул кинжал и поднес клинок плашмя к губам Хуана. Полированная сталь не затуманилась.

Вздохнув, дон Рикардо накрыл тело плащом. Затем молча подошел к столу и вышиб дно у только что добытого бочонка.

— Несите кружки, — сухо приказал он. — По­мянем.

Мы выпили — молча, стоя, не чокаясь. Хором пропели поминальную песнь и затихли…

— Как глупо… — произнес я, стараясь не подать вида, что в горле встал ком. Не вышло — голос предательски задрожал.

— Дон Хуан был рыцарем, — тихо ответил десятник, глядя в стол. — И пал в бою. Как подобает…

* * *

Служба в Королевской Сотне считается самой почетной среди всех войск Острова. Возглавляет ее сам король, и каждый рыцарь с гордостью носит на нашивках, плаще и щите символ королевского дома. Принимают в Сотню не всех — этой чести достойны только отпрыски дворянских семей. Все как один — рыцари, младшие сыновья в роду, не унаследовавшие отцовских земель по старшинству.

О рыцарях Королевской Сотни говорят высокопарно, но лишь при дворе короля, да, быть может, среди мальчишек, играющих с деревянными мечами. Славно вышагивать строем на Дворцовой площади, когда ветер полощет знамена и серебряными голосами вторят ему трубы, славно с мечом наголо охранять дворец его величества или городскую ратушу. Но любому понятно, что этой красотой не рассчитаешься с трактирщиком, портным или оружейником, ее не поднесешь в свадебный дар полюбившейся донье.

Все дело в том, что мы приставлены к государю ради приличия — любой король смотрится голым без собственной гвардии. Его величество привык опираться на своих генуэзских наемников, но пресловутая Сотня досталась ему в наследство заодно с короной, престолом и мантией, и ее, равно как и прочие символы власти, нельзя выбросить. Однако можно упрятать подальше и хорошо бы разделить по частям. Поэтому половина Сотни постоянно стоит в столице на страже дворца его величества, прочие посменно несут службу в пяти уделах Острова — по десятку на каждый.

Рыцарям Сотни полагается денежное жалование, но такое маленькое, что говорить совестно. Пару дней в месяц все мы — разудалые пьяницы, а в оставшееся время приходится беречь каждый медяк. Самое странное заключается в том, что большую часть Сотни такая жизнь устраивает.

Но любой дворянин заскрипит зубами, когда пузатый трактирщик с самым печальным видом плеснет ему кислого винца да бросит в миску, словно подаяние, половник пресной чечевицы (этим кушаньем на Острове обыкновенно давятся крестьяне). И стоит только королевскому рыцарю выйти за дверь, как городская чернь в трактире грянет издевательские куплеты о его пустом кошельке. В лицо смеяться опасаются — мечи идальго все же острее длинных языков. И это не удел младших, недавно присягнувших государю, — старые рыцари все как один знают, что достаток гвардейца за десятки лет службы не увеличивается ни на йоту.

В прежние времена мы просили короля разрешить нам торговлю в свободное от службы время, но получили отказ — нам напомнили, что благородному торговать не пристало. Позже поднять жалование гвардейцам государю предлагали советники, однако он лишь отмахнулся.

— Я сам воин, — сказал он. — И по себе знаю, что рыцарь мечом прокормится.

В молодости государь только и делал, что воевал на Материке; Остров под властью дальних родичей мало занимал его. Неожиданно усевшись на трон, король не изменил взглядов и был по-своему прав — но лишь для тех мест, где шла война. На Острове же настоящей войны не случалось уже лет сто, если не считать мелких стычек.

Итак, наши мечи были не нужны королю. А ненужный королю меч охотно служит разбойнику.

Разбой не требует войны. Главное для него — жители, у которых водятся деньги, еда и вино — до прочего добра мы не жадны. Поэтому лучшее время для гвардейца — служба в провинции, лишь бы не в той, откуда родом он сам. В чужих уделах нет наших родичей, нет и зоркого королевского присмотра.

В народе о нас распускают вздорные слухи. Люди шепчутся, будто нам закон не писан и управы на нас нет. Будь оно так, разве приходили бы мы ночами, переодевшись в платье разбойников? Разве мчались бы назад, заметая следы? Разве сейчас терзались бы горькими мыслями помимо той, что в схватке потеряли товарища?

Что бы ни говорил король советникам, а он все же первый страж закона. И будь случай — покажет это всему Острову в назидание. И случай, похоже, скоро представится. В ту злополучную ночь мы наследили.

— Тело дона Хуана необходимо передать родичам, они живут в Северном уделе, — сказал дон Рикардо. — Его место в родовой усыпальнице. Отправим завтра же. Я сам принесу им эту скорбную весть.

Мы приблизились к бездыханному Хуану. Дрожащий свет масляной лампы замигал на бледном лице и окровавленной одежде мертвого — и только тут я заметил, что из рукава его дублета на правом плече вырван большущий клок.

— Он не снимал дублет гвардейца. Носил на счастье. Даже в налет надевал под накидку…

— Где нашивка? — резко спросил дон Рикардо, указывая на разорванный рукав.

— Сорвана, — проговорил я глухим голосом. — В схватке.

Лицо десятника вытянулось. Он повернулся к окошку и выпустил в темноту поток площадной брани, которой мы прежде от него не слыхали.

* * *

Все началось с того, что мы — десять товарищей-гвардейцев во главе со старым Рикардо де Айлой (он вдвое старше любого из нас; половину жизни носит дублет и латы Королевской Сотни, дослужился до десятника, нажил долгов лет на пятьдесят вперед, роскошное собрание кинжалов и невозмутимый дух) — с нетерпением ждали назначения из столицы в Восточный удел. Из двух его портовых городов круглый год ходят на Материк торговые суда. Через весь Восточный удел от побережья идет тракт — дорога в столицу, и лишь ей этот многолюдный край уступит в богатстве.

Восточный удел издавна облюбовали купцы: мореходы — владельцы кораблей и те, что торгуют с мореходами. Даже те из них, что попроще, процветают — редкий торгаш там не держит своей усадьбы, роскоши которой позавидует иной сеньор. Самые богатые ухитряются даже покупать себе земельные наделы и затем наживаются поборами с местных крестьян.

К купеческим-то владениям и приглядываются служилые люди. С крестьян и мастеровых брать нечего, тревожить дворян опасно — почти каждый из них приходится родственником кому-то из Сотни, а мы нипочем не обидим братьев по оружию.

К налету на усадьбу мы готовились без малого месяц. Мы нацелились именно на нее — хозяева, семейство Прентос, прибрали к рукам едва не десятую часть Восточного удела. Дом поражал богатством, амбары ломились от припасов, в конюшнях били копытами лучшие скакуны удела. Спесь хозяев не знала границ; на людях те держались так, словно были родней самого короля. Соседи потакали им: дворяне раскланивались, как с равными, земледельцы хоть и ворчали, но исправно платили ренту. Будь наша воля — мы бы раскатали все это великолепие по камешку, но служилый человек — не разбойник. Нам всего и нужно было, что слегка поправить свои дела золотом, съестным и выпивкой. Сам грабеж мы называли переделом лишнего.

Мы долго ждали — и дождались. Однажды усадьбу покинула большая часть хозяев — старший Прентос с тремя сыновьями и свитой в два десятка слуг ускакали на охоту: купец не отказывал себе в этой исконно дворянской забаве. В ту же ночь мы навестили жилище богатея.

Жители Острова по большей части беспечны, когда речь идет об охране дома, — даже города не имеют крепостных стен, ибо море защищает надежно, а на самом Острове опасаться некого. Об усадьбах же и говорить нечего.

…Ограду чуть выше человеческого роста легко перемахнул Диего. Он опустил кулак в латной перчатке на голову опешившего привратника и отодвинул тяжелый засов, пропуская во двор нас. Десятник дон Рикардо, Энрико и Педро поспешили к дому, Диего и Роберто занялись воротами амбара, мне и Хуану десятник велел остаться во дворе — стеречь коней и подать сигнал тревоги, если понадобится.

На дворе стояла тишина, лишь изредка всхрапывали наши кони. Мы не зажигали огней, а висевшие у ворот и над крыльцом дома светильники погасили — нам, уже привыкшим к темноте, они только мешали. Из дома послышались топот, нестройные крики и возня — дон Рикардо с двумя товарищами вязали сонную дворню. «Где можно — без крови!» — наставлял нас десятник накануне. Я стоял возле коновязи, а Хуан, обойдя двор кругом, принялся стягивать веревкой оглушенного привратника — не хватало, чтобы тот очнулся и поднял крик.

Тут-то и появился из неприметной дверцы че­ловек в одной исподней рубахе и с длинным мечом в руках. Он выдал себя шарканьем обуви и сиплым дыханием — одинокий защитник усадьбы был немолод, — и я успел заметить его и обнажить клинок прежде, чем тот бросился на меня. Схватка длилась недолго — как ни ярился старик, фехтовал он неважно, и я легко выбил оружие из его рук. Меч зазвенел о камни, и мой противник даже не думал поднимать его — он гордо выпрямился передо мною, скрестив руки на груди и задрав седую бороду.

— Бей, мерзавец! — прохрипел он.

Нет, это было бы уже слишком. Разбой сам по себе занятие не из благородных, но убивать безоружного было противно рыцарской чести.

— Уймись! — велел я старику, оттолкнув ногой его меч подальше. — Стой и молчи! Мы не убийцы.

Он повиновался, но смерил меня презрительным взглядом. Кем он был? Вторым привратником? Распорядителем имения? Старик держался с поистине дворянским достоинством, а во мне видел безродного грабителя. От этого делалось мерзко.

— Вы хуже собак, ночные воры! — бросил он в ответ на мои слова.

— А вы лучше них? — не выдержал я. — Чем? Тем ли, что скупили земли больше, чем надо одному семейству, дерете ренту с крестьян, чьими трудами эта земля не дичает, да пошлины с проезжих? Вы наживаетесь, не делая ничего, и кичитесь этим на весь удел! Поделитесь теперь с другими, не разоритесь!

— Нечего болтать с ним! — Хуан подошел ко мне. — Вязать его, и туда, откуда вылез!

Однако сделать это мы не успели. Из-за ворот раздался топот множества копыт, оглушительно взвыл рог, и мы едва успели шарахнуться к стене амбара — во двор один за другим на всем скаку влетели всадники. Меня отшвырнуло в одну сторону, старика — в другую; страшно вскрикнул, падая навзничь, Хуан — из его груди торчало древко копья. С проклятьем я подхватил товарища на руки. Поднимать тревогу было уже незачем — хозяева сделали это за нас, и пятеро гвардейцев с мешками, бочонками и обнаженными мечами в руках выскочили во двор и стали пробиваться к своим коням.

— Держись! — Я поднял разом отяжелевшего Хуана, собираясь посадить в седло, но тут произошло неожиданное.

Давешний старик коршуном ринулся на нас и вцепился в Хуана. От былой гордости не осталось и следа — я разглядел перекошенное злорадством лицо, похожее на морду дьявола, которым на Острове пугают непослушных детей.

— Попались, негодяи! — зашипел он в самое ухо Хуану. — Не уйдете, мерзавцы! Эй! Сюда!

Я наотмашь ударил его навершием меча по го­лове, повалив на камни двора; дон Рикардо с четырьмя товарищами были уже рядом и вскаки­вали в седла. Я сам не понял, как оказался на коне и кто помог мне втащить раненого. Одежда на моей груди уже промокла от его крови, руки сделались скользкими. Мы разметали пятерых всадников, толпившихся в воротах, и что есть духу помчались прочь.

Не знаю, что за злая судьба заставила Прентосов вернуться раньше срока, но суматоха, которую подняли они, выручила нас. Пока во дворе усадьбы разобрались, что к чему, мы уже скрылись из виду. Прошло немало времени, когда наши кони замедлили бег. Погони не было.

* * *

Где очутится теперь гвардейская нашивка Хуана, оставалось только гадать, но все мы были уверены, что она так и осталась зажатой в руке боевого старикашки Прентосов и ее непременно обнаружат. Более того, слуги купца убили одного из нападавших, а в третьем десятке Королевской Сотни на следующее утро не досчитаются одного рыцаря. Только ленивый не протянул бы нить от купеческой усадьбы до поредевшего отряда.

— Я слышал, на Материке вину за каждого убитого островитянина возводят на мавров, — проговорил Энрико.

— Хитро придумано! — мрачно усмехнулся Роберто. — Только здесь они не водятся. Тут и разбойников не бывает. Кроме нас…

Однако же рыцари — не разбойники. Они не владеют тем низменным ремеслом, в котором отнять — не главное. Разбойник умеет замести следы и затаиться, чтобы потом спокойно пировать до следующего выхода на промысел. А как раз таиться и лгать мы не умеем — нас, дворян, с детства учат быть прямыми и честными. На первом же допросе мы выложим королевскому чиновнику всю подноготную. Товарищей не выдадим, но и самих себя не прикроем. Останется только допросить весь десяток, чтобы выяснить, кто посмел обидеть уважаемое семейство. А уж Прентос не поскупится на подарки судьям, чтобы заручиться их усердием в этом деле, — торгаш злопамятен. Мы можем поклясться молчать, но и это не поможет — законы таковы, что нас обвинят и вынесут приговор, пусть нас хоть совсем не будет рядом.

— Что теперь? — спросил Педро. — Когда раскроется — нас казнят?

Королевская Правда не жалует разбойников. Она велит казнить их через повешение, а от перекладины совсем недалеко до царства мертвых — всего каких-то несколько футов, пока не натянется под тяжестью тела мыльная веревка.

— Я так не думаю, — ответил Диего, в прошлом книгочей и знаток Правды. — Идальго положено приговаривать к смерти лишь за преступления против короны — а на его величество мы не покушались. Значит, смерти не подлежим. Хоть какой-то прок от нашего дворянства.

— А рыцарского звания нас теперь лишат, — закончил за него Роберто.

Раньше мне доводилось видеть Казнь чести, когда у знатного человека, приговоренного к наказанию, отнимали рыцарское достоинство. На площади столицы возвели эшафот, и двое сыновей сеньора, виновные в убийстве, взошли на него в полном рыцарском облачении. Слуги короля поставили осужденных на колени и один за другим сорвали с них знаки отличия, всякий раз спрашивая, узнаёт ли король этих людей. И король, восседая на троне, всякий раз отвечал «Нет, я не узнаю этих людей». В конце щиты с фамильным гербом перевернули вверх ногами и подняли на шестах так, чтобы притихшая толпа могла видеть их. Хор грянул поминальную песнь о двух умерших рыцарях, и под его звуки бывшие кабальеро понуро сошли с эшафота и растворились в толпе.

Я мысленно содрогнулся, вспомнив позорную казнь. И, полагаю, не я один.

— Лишат, как пить дать, — кивнул Диего. — И со­шлют с Острова.

В комнате повисло тяжелое молчание. Нарушил его Хосе — слуга дона Рикардо. Десятник нанял его в лучшие времена и уже давным-давно не мог платить, но Хосе крепко привязался к своему господину, из слуги сделавшись другом. Он повсюду сопровождал дона Рикардо. Повеса и гуляка, он был, однако, далеко не глупым и весьма надежным человеком.

— Нам, господа, горевать не приходится, — сказал Хосе. — Мы теперь можем спокойно отправиться на Материк.

— И что там?

— Мавры. И жизнь там — не чета здешней. Постоянные стычки и сражения со всеми подряд — а что еще нужно рыцарю? Нас охотно примут в войска Дальних земель его величества, там лишних людей не бывает. И грабить там никто не запретит — право победителя на военную добычу неоспоримо.

— Это не твоего ума дело, мужлан! — вспыхнул Роберто. — Нас лишат рыцарской чести — ты что, не понял?

— Выбирай слова, сударь! — выпрямился Хосе. — Я не ношу рыцарских шпор, но мечом опоясан! Мой род не уступит твоему ни в древности, ни в заслугах! И за оскорбление я готов взыскать на поединке!

— Замолчите оба, — сердито оборвал завязавшуюся ссору дон Рикардо. — И послушайте, что скажу вам я.

Десятник встал, зачерпнул вина и залпом осушил кружку.

— Если кого-то из вас тревожит поругание его высокородной спеси, — устало заговорил он, — так мы его уже перенесли и переносим поныне. Сколько лет рыцари нищенствуют на королевской службе — столько терпят унижение. Избави бог задуматься об этом! Начав однажды, впредь не уймешься. А Хосе прав — мы перестанем быть рыцарями, но останемся воинами. А воины на Материке нужны королю.

За окном забрезжило серое утро. Беда минувшей ночи уходила в прошлое, беда грядущего дня еще не пришла. Все были утомлены, но уснуть не смог бы никто, кроме не ходившего с нами Хосе. Прежде чем завалиться на лавку, он сказал мне:

— Право, сеньор, не понимаю, как вы до сих пор сами не собрались на Материк! Здесь таким, как мы с вами, делать нечего. Верно говорят люди, что, когда нет удачи, несчастье помогает!

Глава 1

Идальго пашет землю

На Острове немного найдется населенных мест, откуда бы не было видно море. Оно столь же обычно для островитян, как земля под ногами и небо над головой. Море живет бок о бок с людьми от рождения до могилы, шумит за окнами, зовет к причалам, ласково шепчет летними ночами, негодует во время зимних бурь. Даже если подняться на склоны гор, что вздымаются вдали от побережья, и оглядеться вокруг, синева где-то у горизонта напомнит, что величественная земля Исла-де-Эстрелла 1 лежит среди пространства еще более величественного. Островитяне мнят себя хозяевами морей — но в то же время не забывают, насколько мал среди Великого моря их собственный дом.

Там же, где моря не видно, — в долинах Южного удела, в тени хребта Сьерра-де-Эстатуа — о бескрайнем море напоминает разве что налетающий временами соленый ветер.

Где море — там всегда кипит жизнь, редкая бухта не населена, малая часть побережья не бугрится крышами хотя бы рыбацких домиков. Но Южный удел стоит особняком. В нем нет выхода к морю. Его холмы вблизи побережья становятся круче, над ними поднимаются проросшие из недр каменные столпы. Чем ближе к берегу, тем чаще столпы — это уже не разрозненные утесы, а исполинская щетина. Над морем она сходится в сплошную стену, чтобы оборваться вниз отвесными скалами, за которыми дальше кромки прибоя море пенит несметное множество больших и малых рифов — некогда морское дно не отставало от суши, вытягивая наверх острые каменные пальцы. Приблизиться к берегу в таких местах — верная погибель для всякого судна.

Поэтому жители Южного удела не прославились своими моряками и за сотни лет не построили ни одной пристани. Они нашли себя в другом — исстари в Южном уделе процветало земледелие и виноградарство (впрочем, вино в каждом из уделов Исла-де-Эстрелла свое — и в любом из мест непременно лучшее на Острове). Каменные пальцы земной тверди охватывают людские владения лишь по краям, а между ними, внутри очерченных камнями пределов, поля и луга раскинулись на многие мили. В старые добрые времена земля Южного удела могла кормить хлебом две трети Острова.

Впрочем, это дела минувшие. Уже лет пятнадцать Южный удел приходил в запустение — с тех пор как в цене выросли мечи и латы да паруса боевых кораблей, о ценности возделанной земли подзабыли. Для нужд королевских войн поднялись налоги, труд землепашцев, и без того нелегкий, потерял смысл. Множество крестьян и мастеровых снялись с места и ушли в города других уделов — освоить ремесло, отыскать занятие получше, пополнить ряды победоносного королевского войска.

Южный удел затих. Брошенные поля зарастали колючим кустарником, нередко попадались опустевшие подворья и целые оставленные деревни.

Глушь отторгает людей — и глушь привлекает их, разница лишь в том, чего люди ищут. Уйти из Южного удела спешили все, кто желал лучшей, безбедной доли и был готов сорваться с насиженного места. В Южный удел стекались те, кто по множеству причин избегал столицы и больших городов. Многие из них спасались от кровной мести или королевского суда, и притом не каждый был преступником или злодеем. Иные мечтали найти свое место там, где земля пустует и ждет хозяйской руки. Все они селились как угодно и брались за любое дело.

И все же пришлых жителей было не в пример меньше, чем ушедших. Из местных остались лишь самые крепкие и упорные крестьяне, не пожелавшие бросить отцовские владения сеньоры, да держался еще на одном упрямстве единственный в уделе город — некогда богатый, а ныне ветшающий Эль Мадеро.

* * *

Идущий за сохой человек казался обычным крестьянином лет тридцати или около того, высокий, длинноногий, худощавый. Темные волосы были стрижены коротко и только спереди торчали непослушным вихром. Пахарь смотрел прямо перед собой, и невнимательный человек счел бы его глаза тусклыми, но сведущий мог бы сказать — и не ошибиться, — что так смотрят дула бомбард — черные, безмолвные, но в любой миг готовые полыхнуть убийственным пламенем. Взгляд выдавал в человеке воина. Впрочем, не только взгляд. Резкие черты обветренного лица, острый клин бороды, густые усы, воинственно торчащие кверху, — все указывало на гордый и горячий нрав человека, неизвестно какой силой поставленного идти за сохой.

Стоило ему расправить плечи — и в нем словно выпрямлялась с силой согнутая полоса стали. Оглядываясь или вынимая из земли соху, пахарь незаметно для самого себя принимал рыцарскую осанку и гордо вздымал голову, разом делаясь выше. Тогда становилось ясно, что вместо сохи ему бы больше пристал боевой конь, сверкающие латы и шлем с плюмажем из цветных перьев. Но человек снова склонялся — и рыцарь исчезал, неохотно прикрываясь личиной земледельца.

Он только что закончил вторую вспашку — давно оставленная, неухоженная земля плохо поддалась бы сохе даже в руках опытного пахаря, — вытер пот со лба и невесело усмехнулся.

— Пабло был прав, — обращался человек не то к себе, не то к лошади. — Это не сложнее, чем целый день простоять в строю, а проку больше.

В пустом поле не было никого больше, и приближающийся перестук копыт привлек внимание человека. Он вглядывался вдаль, ожидая появления всадников.

— Не иначе в удел пожаловали гости! — проворчал он. — Хотел бы я знать, кто и куда спешит в такую рань!

На дороге между тем показались четверо верховых — двое сеньоров, каждый в сопровождении слуги. То, что первыми скачут сыновья знатной фамилии, можно было понять с первого взгляда: из-под дорожных плащей виднелись богатые одежды, черные береты украшали орлиные перья — знак высшего сословия. О том же говорили и шпоры на сапогах, и длинные рыцарские мечи у пояса каждого.

Если бы искусный художник вздумал написать образ глубокомыслия, из-под его кисти наверняка вышел бы портрет старшего из всадников. Высокий, уже немолодой, он сидел в седле так, будто был единым целым со своим скакуном. Плащ, что развевался за спиной всадника, еще сильнее подчеркивал его неподвижность. Пронзительные глаза смотрели из-под хмурых бровей только вперед, но, несомненно, замечали все вокруг. Густую черную бороду уже тронула седина.

Второй казался младше своего спутника лет на десять, лицом и статью походил на него, но черты его, более тонкие, были в то же время более жесткими. Гордо подбоченившись и заломив берет набекрень, он оглядывался по сторонам с видом охотничьего сокола.

Завидев человека в поле, всадники задержали бег своих коней.

— Доброго утра! — окликнул его старший из сеньоров. — Не подскажешь ли путникам, как далеко отсюда до славного города Эль Мадеро?

— Миль десять, — охотно ответил пахарь. — Это по прямой, как летают орлы. По земле дорога петляет, выйдет раза в полтора длиннее. Да будьте осторожны, господа, в полумиле отсюда путь размыло прошлой осенью. Карета в те ямы еще не провалится, значит, чинить не время. Но переломать ноги лошадям уже можно.

— А ты способен изрядно пошутить! — усмехнулся младший всадник. — Держи! — И он потянулся было к кошельку на поясе.

Пахарь скрестил руки на груди:

— Я подаяний не беру!

— Вот как? — удивился молодой сеньор. — Как твое имя, гордец?

Человек расправил плечи — вновь распрямилась полоса стали:

— Дон Карлос де Альварадо.

— По какому праву ты, мужлан, смеешь называться дворянским именем? — вспыхнул кабальеро. Всадник стоял совсем близко к пахарю; его рука сама метнулась к плети, висевшей на луке седла.

Пеший не сдвинулся с места.

— Называюсь по праву благородного рождения! — Он смотрел на конного с вызовом. — Мое полное имя длиннее вдвое, но в этом поле ему тесновато!

— Идальго пашет землю? — Дворянин остановился в изумлении. — Какого дьявола?

— Идальго ест хлеб и овощи, — спокойно ответил пахарь. — Сами они не вырастут. И если ты, сударь, готов грозить плетью крестьянину, тебе следует знать, что над дворянином можно занести только меч — в честном поединке!

— Это вызов? — Сеньор мгновенно соскочил с седла, сжимая рукоять меча.

— Подтвердить кулаком для ясности? — Тот, что назвал себя доном Карлосом, хищно усмехнулся. Для схватки он годился намного лучше, чем для вспашки земли. Он мгновенно убрал руку за спину — и тут же выставил перед собой боевую дагу — длинный кинжал, хотя скорее — короткий меч.

— Нет! — Старший путник внезапно вырос между двумя задирами, не подпуская их друг к другу.

— Дон Себастьян!.. — возмутился младший.

— Убери меч! — Слова старшего прозвучали суровым приказом.

— Но…

— Убери меч и вернись в седло! Именем герцога!

Молодой сеньор нехотя повиновался.

— Не держи зла, благородный кабальеро, — обратился дон Себастьян к пахарю, не ожидавшему такого поворота событий. — Позволь задать тебе еще несколько вопросов.

Пахарь-дворянин убрал дагу, но смотрел исподлобья.

— Про дорогу на Эль Мадеро я ответил, — угрюмо произнес он. — Про свое имя и занятие тоже. Поистине ваше любопытство не знает границ.

— Эта черта присуща всем путешественникам, — рассудительно заметил дон Себастьян.

Они зашагали вдоль обочины, понемногу удаляясь от места несостоявшегося поединка.

— Это поле — твое?

Дон Карлос покачал головой:

— Я плачу за него. Родовых владений мне не полагается.

«Младший сын рода», — догадался дон Себастьян и продолжил расспросы:

— Не желаешь ли поступить на военную службу?

— Я нес ее достаточно и уже сыт ею по горло, — ответил дон Карлос. — Покинув отцовский дом, я два года состоял простым меченосцем в одной из терций Срединного удела. После заслужил место в Королевской Сотне. Через год оказался в войсках Дальних земель его величества и воевал на Материке до недавнего времени. Все вместе — больше десяти лет.

Дон Себастьян внимательно оглядел собеседника. Потертый кожаный дублет поверх холщовой рубахи, узкие штаны, высокие кавалерийские сапоги, уже покрытые пылью, — одежда, знававшая лучшие времена, но не свойственная крестьянам, полувоенная. Дерзкий взгляд, готовность броситься в бой здесь и сейчас. Множество мелких старых рубцов на руках и один — на правой щеке. Дон Себастьян, немало повидавший на своем веку, понял, что его новый знакомый не лжет. Он действительно дворянин. И воин.

— Служба в Королевской Сотне — большая честь, — проговорил он наконец. — Не каждый кабальеро удостоится ее. Что побудило тебя сменить столь почетную службу на Дальние земли?

Пахарь смотрел вдаль, будто силился то ли вспомнить, то ли забыть что-то важное, а может, просто отводил глаза.

— На то были веские причины, — сказал он и, не дожидаясь следующего вопроса, заговорил: — В те годы король затеял большую войну на Материке, ту самую, победой в которой похваляется до сих пор. Я подоспел к самому началу и прошел ее до конца. Я приумножил свою честь и подтвердил право зваться рыцарем.

— Но ты не остался на службе?

— Война закончилась, — ответил дон Карлос. — И дворянин волен в своем выборе.

— Ответь напоследок, сеньор, чем тебя прельщает твое нынешнее дело?

— Чем? — Дон Карлос невесело улыбнулся в усы. — Да хоть тем, что живу я своей головой. А не слепо выполняю то, что взбрело в чужую!

Дон Себастьян повернул в обратную сторону — к ожидавшим его спутникам. Пахарь шагал рядом.

— Позволь вопрос и мне, — сказал он. — Я не путешествую, и любопытство мое тешится нечасто. А ведь вы издалека.

— Я слушаю.

— Вы не похожи на тех, кто обычно ездит этой дорогой. Наши края не влекут к себе знатных господ, кроме королевских посланцев. Но вы не из их числа — они выглядят и держатся иначе, несут на себе знаки королевского дома. И дорогу знают не хуже местных. Вы здесь не ради службы. Тогда зачем?

— Что ж, сударь, мне нечего скрывать от тебя. Мы прибыли в Южный удел в поисках достойных людей: мастеровых, ученых и художников. И прежде всего — воинов. Мы призываем ко двору нашего сюзерена всех, кто пожелает служить ему.

— Кто ваш господин?

— Герцог Оливарес, — гордо ответил дон Себастьян. — Ты мог бы с честью возобновить службу под его знаменами.

— Кузен короля! — процедил пахарь. — Королю я уже отслужил!

— Родство — еще не союз, — многозначительно возразил дон Себастьян.

Дон Карлос остановился, задумчиво глядя на собеседника. Тот ожидал ответа.

— Мне нет дела до междоусобиц, — решительно произнес дон Карлос.

— Тогда счастливо оставаться! — учтиво кивнул приезжий сеньор. — Хотя я верю, что наша встреча не последняя. Храни тебя небо!

Дон Карлос коротко поклонился и вернулся к оставленной сохе, посланец герцога вскочил в седло. Стук копыт унесся за поворот и вскоре стих — лишь легкие облачка пыли да свежие следы подков напоминали о необычной встрече.

* * *

— В чем дело, брат? — обратился дон Себас­тьян к спутнику. Тот ехал рядом стремя к стремени и угрюмо молчал, глядя в гриву своего коня. — Я впервые вижу, чтобы ты хватался за плеть, на тебя это не похоже! Ты всегда был горячим, но злым — никогда.

— Ты меня знаешь, — ответил младший, не поднимая глаз. — Я не люблю бесплодных дел!

— Не понимаю, о чем ты.

— О дороге в эти края. С тех пор как мы миновали Сьерра-де-Эстатуа, наши поиски бесплодны! Уже третий день мы не встречаем не то что способных понять нас — вообще никого!

— Тебе ли не знать, Исидор, во что превращается народ последние три десятка лет! Отец сочтет великой удачей, если мы сможем уберечь от угасания хоть малую его часть! Никто не сулил нам легких поисков, и наш путь — не ради увеселения.

— А я и не ждал увеселительной прогулки, Себастьян! Но смотрю по сторонам и говорю тебе — и скажу отцу и кому угодно: тут нам делать нечего! Люди здесь уже перевелись, а кто остался — измельчал! Даже кабальеро нельзя отличить от крестьянина!

— Можно! — задорно улыбнулся старший брат.

— Мы разъезжаем впустую, — запальчиво продолжал младший. — А между тем у нас остается все меньше времени! Королевство готово рухнуть!

— Да дьявол бы с ним! — в свою очередь вспыхнул дон Себастьян. — Королевства создают люди, и корона не осиротеет, пока есть хоть одна голова, готовая надеть ее и вознестись выше прочих! Но на чем воссядет государь, если сама земля под его троном готова обрушиться в бездну? Ты прав, у нас мало времени, но хуже того — никому не известно, сколько именно! Промедление — наша гибель, спешка — гибель многих, которых следует спасти! Мы сейчас не на троне, но люди Исла-де-Эстрелла — наши люди. Наследники первых королей не вправе бросить их на произвол судьбы. Не забывай об этом!

— А кроме того, ты выставил меня трусом!

— Вот ты о чем! С этого следовало начинать. Я понимаю, ты рыцарь и жаждешь сражений. Но все наши сражения впереди. Пока их час не настал, запасись терпением! Придет время, и праведный гнев — гнев нашего семейства, гнев всего народа… — Сделав усилие над собой, старший брат остановился и заговорил снова, на этот раз бесстрастно: — Сейчас нам нужно собирать ко двору отца всех лучших людей: умельцев, тружеников, храбрецов. Находить их и привлекать на свою сторону, а не драться с ними! Первый раз за долгое время повстречать отважного кабальеро и сразу же поссориться, доведя до клинков, — это уже глупость! Больше так не делай.

— Ты видел его впервые, разговаривал с ним не более четверти часа. С чего ты решил, что он храбрец?

— Сомнений нет. Смог бы ты, сохраняя дворянское достоинство, взяться за соху?

— Не вижу в этом отваги!

— Так смог бы?

Младший брат не ответил.

— Даже если ты прав, — заговорил он, спустя некоторое время, — и давешний пахарь — настоящий кабальеро, из подобного ему человека не выйдет толку. Он точно сломанный меч — изначально клинок благородной стали, ныне разбитый на куски. Таким невозможно сражаться!

— Пусть так, — отвечал дон Себастьян. — Но благородная сталь всегда остается собой, и сломанный клинок можно перековать заново. Нужны лишь усилие человека, жаркий огонь… и великая цель.

---

Глава 2

Таверна «Пять пальцев»

— Чего угодно благородным сеньорам? — Мендес, хозяин таверны, привычно проявил радушие, наградив дворянством двоих посетителей. Возможно, и не ошибся — один из них мог бы сойти за кабальеро, ему не хватало только меча и дорогой одежды.

— Две бутылки «Пламени Юга» и пожрать чего-нибудь. — Второй, что попроще, высыпал на стойку пригоршню монет. Этот точно не был сеньором — невысокий, коренастый, со здоровенными мозолистыми ручищами. Возраст не угадать — лицо не старое, но косматые усы торчат в разные стороны и добавляют сразу лет двадцать. То ли бывалый солдат, то ли крестьянин-грахеро выбрался в город на Осенний торг и решил погулять, пока жена не видит. Да не все ли равно — лишь бы платил и не буянил, напившись.

А напиться двое посетителей были, по всему видно, не против — «Пламя Юга» хоть и готовилось из винограда, но вином не было. Умельцы выгоняли огненную жидкость из уже отжатых гроздьев. Так делалось по всему Острову, но «Пламя» из Южного удела отличалось особенной чистотой — прозрачный напиток имел запах изюма и лился в горло легко и приятно, несмотря на крепость. Жечься он начинал позже — к бутылке «Пламени» всегда подавался пузатый кувшин холодной воды. Неразведенное питье быстро отправляло неосторожного выпивоху под стол.

— Забавное название у этой таверны, Пабло. — Дон Карлос с приятелем уселся за столом. — «Пять пальцев». Что они хотели сказать таким названием?

— Да много чего. — Пабло Вальехо пригубил вина, хрустнул луковицей. — Тут тебе и открытая ладонь для приветствия, и кулак для рожи. То и другое на вывеске нарисовали. А что тебе до названия?

— Я подумал про чинкуэду. Тот самый недомеч-­перекинжал, с которым таскается полгорода. Ширина клинка у основания — как раз пять пальцев.

— Весь город, — поправил Пабло, — кроме женщин и детей.

— Любимая игрушка простонародья, хотя пошла от дворян. Те, забавляясь, подражали древним воинам. Для войны чинкуэда не годится. Длинный меч либо дага не в пример лучше.

— Жалеешь, что оставил меч дома? — усмехнулся Пабло.

— Жалею! — признался кабальеро.

— Все не навоюешься?

— Так не я один!

— Только здесь не начинай! Все войны на Материке. Ты сам говорил, что для тебя они закончились!

Двадцать лет назад пикинер Пабло Вальехо, чудом оправившись от тяжелой раны, оставил военную службу и осел в Южном уделе, занявшись земледелием. Со временем он завел семью и, как говаривали в тех местах, укоренился. Спокойная жизнь вошла в привычку, былая тяга к неизведанному миру за пределами Острова тревожила лишь изредка. Мир как-то сам собой уместился в нескольких милях от фермы до города Эль Мадеро.

Однажды по соседству поселился человек из-за пределов знакомого мира — дворянин дон Карлос. Пабло не удивился, когда воин с Дальних земель его величества попросил обучить его земледелию, — некогда он сам сменил меч на соху. Соседи немало времени провели вместе и вскоре подружились. Правда, Пабло хотелось узнать побольше о жизни на Материке, а дон Карлос, как назло, оказался неразговорчивым. Он больше слушал, а если говорил о дальних краях, то скоро упирался в военное дело. Тогда кабальеро обыкновенно хмурился и замолкал.

Осенью, убрав урожай, друзья собрались в город — продать часть зерна на Осеннем торге. Заодно Пабло хотел показать дону Карлосу Эль Мадеро.

— Я видел его десять лет назад, — отмахнулся было кабальеро, но от поездки не отказался.

* * *

Пустоши сменяются полями и огородами, садами и виноградниками, за ними тесно стоят подворья, большей частью ветхие. Приезжему может показаться, что перед ним очередная деревня, но дорога идет все дальше, а дома и заборы не кончаются. На смену подворьям приходят двухэтажные дома, нависающие над узкой улицей с двух сторон, ноги пешеходов и подковы лошадей местами встречают щербатое подобие мостовой. Улицы выстраиваются в привычный городской порядок — начинают тянуться к главной площади, сжимая в ряды дома, которые без того, кажется, готовы разбежаться во все стороны, как упущенные нерадивым пастухом овцы. Здесь же у придорожного столба, надпись на котором поблекла и пошла трещинами, скучают два альгвазила.

Полновластным хозяином смотрится городская ратуша, пожалуй, даже слишком большая и величественная для провинциального города. Собор напротив нее тянет к небу шпиль колокольни, чуть в стороне огородился невысокой каменной стеной арсенал, похожий на маленькую крепость. Зодчие и здесь не поскупились на фигурные зубцы и островерхие башенки по углам. Все три здания по-настоящему красивы, построены еще во времена государя Альвара II Справедливого. Обступившие рыночную площадь, все три здания резко отличаются от соседних, за что саму площадь прозвали площадью Трех Сеньоров.

Двести лет назад дон Гонсало Хименес граф де Монтойа, королевским посланником объезжая селения Южного удела, обратил внимание на обширную равнину близ горы Торо Браво. Отдыхая под одиноко стоящим деревом, граф задумался о постройке города, из которого можно было бы управлять всем уделом, и убедил короля основать его. В городе процветала торговля — рынок на площади Трех Сеньоров собирал крестьян со всего удела и мог бы сравниться с рынками портовых городов. Эль-Мадеро-пара-эль-Виахеро — так назывался город изначально — рос и богател. Ремесленники создавали гильдии, начали появляться люди искусства и науки.

Времена изменились. Королевские взоры все чаще устремлялись за море, минуя собственные владения. Южный удел приходил в упадок, а вместе с ним и город. Даже былое название сократилось до Эль Мадеро — Древо-для-Путника стало простой Деревяшкой, и лишь три здания вокруг рыночной площади напоминали о лучших временах — три сеньора растерянно возвышались среди разношерстного сброда, столпившегося вокруг них.

С рядами каменных домов соседствуют деревянные и глинобитные постройки: лавки, склады и мастерские. Некогда возведенные на скорую руку, они словно обвыклись на своих местах и теперь нипочем не уступают их более долговечным сородичам. Даже те из них, что успели обветшать и покоситься, держатся с завидным упрямством, гордо выставляя напоказ потемневшие облупленные стены и пустые глазницы окон. То же самое видно и среди жителей — спокойные, ничем не примечательные лица горожан перемежаются щербатыми полуразбойными рожами.

Таков Эль Мадеро — главный и единственный город Южного удела Островного Королевства. Таков его народ.

Алонсо де Вега.

История восстания в Южном уделе

Островного Королевства

* * *

— Прошу прощения, господа. — Возле стола, за которым ужинали дон Карлос и Пабло, остановился высокий юноша в запыленных одеждах небогатого странника. — Вы позволите мне присесть?

Дон Карлос кивнул в ответ, Пабло подвинулся на лавке.

— Благодарю вас. — Незнакомец устроился рядом со старым солдатом, уместив сбоку дорожную котомку. — Прочие столы совершенно заняты. Я прибыл издалека и здесь никого не знаю.

— Это поправимо. — Уже захмелевший Пабло хлопнул юношу по плечу. Тот, несмотря на явную худобу, не дрогнул. — Пабло Вальехо, — представился солдат. — Благородный кабальеро напротив тебя — дон Карлос де Альварадо. Мы всегда рады хорошим людям, сеньор…

— Алонсо де Вега, — назвался незнакомец.

Взяли еще вина и закуски на всех, беседа пошла живее.

— Ты, стало быть, издалека? — спросил Пабло.

— Срединный удел. Нет, не столица. Я родился в Эль Пасо.

— Юноша не робкого десятка, если путешествует один, — заговорил до сих пор молчавший дон Карлос. — Ты не боишься разбойников?

— Разбойникам я ни к чему, — спокойно ответил Алонсо. — Все мое богатство здесь и здесь. — Он коснулся ладонью лба и груди. — А этого силой не отнять. А еще вот. — Он положил на стол и пододвинул к дону Карлосу увесистую книгу.

Идальго принялся перелистывать плотную бумагу. С десяток искусных рисунков домов и людей, несколько страниц исписаны убористым почерком — далее в книге не было ничего.

— Пустая книга? — с недоумением поднял глаза дон Карлос.

— Я сам заполню ее, — кивнул в ответ Алонсо. — Ради этого я отправился в путь. Мой замысел — обойти Исла-де-Эстрелла из конца в конец и написать книгу о жизни и народе Острова. Может быть, и вы сумеете добавить в нее пару строк от своего имени?

— Это вряд ли! — усмехнулся Вальехо. — Видишь ли, сеньор Алонсо, мы с доном Карлосом последние полгода просидели на грядках и наконец-то выбрались в город. Это нам тебя расспрашивать о том, что происходит в большом мире, как живут люди в соседних уделах! Хотя дон Карлос был на Материке…

— Не стоит об этом! — Идальго поднял руку, жестом попросив товарища не продолжать, и обратился к Алонсо: — Пабло прав, твоя память свежее, и рассказывать следует тебе. Наверняка ты знаешь много.

— Совсем немного! — с внезапной горечью ответил юноша. — Я учился в университете в столице четыре года, изучал историю и право. Я мнил себя сведущим человеком, но сейчас вижу, что не знаю ничего! Как будто все время выслушивал неправду.

— Отчего же? — удивился дон Карлос. — Я едва ли не впервые вижу ученого человека и, признаюсь, удивлен подобным откровением!

— Нам говорили о справедливости закона. О мудрости государей и о том, что королевство нужно людям как воздух. Но я видел и вижу иное.

Пабло сердито встопорщил усы, дон Карлос навалился на стол, сверля собеседника глазами — тот вызывал все больше любопытства. Алонсо продолжал:

— Слуги короля говорят, что государство существует ради народа. Но оно не знает и не хочет знать, в чем нуждаются простые люди. Государство замкнулось в себе самом, сотворило собственное, одному ему понятное устройство и живет, не выходя за его пределы! Устройство это разрастается с каждым годом, становится многолюдным, а спесивым оно было всегда.

— Ты был чиновником?

— Я не стал им. — Голос Алонсо зазвучал радостно. — Когда оставлял службу по собственной воле, на меня смотрели как на умирающего — жизнь за стенами ратуши для чиновников немыслима. Только там, в своем фальшивом мирке, они считают себя избранными, вознесшимися выше народа, что содержит все это войско нахлебников. Ведь сами королевские слуги ничего не созидают. Они лишь соревнуются между собой в витиеватости языка, которым пишут законы. Даже ученому человеку трудно разобраться в их смысле, от этого рождаются хаос и произвол властей.

— Ух, парень! — прищурился Пабло. — С такими речами берегись альгвазилов!

— Уже научен, — кивнул Алонсо. — В Восточном уделе меня схватили и приволокли прямиком к коррехидору. Тот полистал мою рукопись и велел убираться на все четыре стороны. Даже книгу вернул — не нашел в ней преступных мыслей. Но к каждому островитянину альгвазила не приставишь, а говорят все люди. Говорят о разорении точно от войны!

— Ты не видел войны! — в один голос оборвали юношу солдат и рыцарь.

— Но видел разрушения. Пусть не быстрые, но неумолимые и жестокие. Деревни, брошенные жителями, полупустые города, поля, заросшие бурьяном! А сколько поэтов, художников и ученых прозябает в нищете либо занимается не своим делом, чтобы хоть как-то прокормиться! Вы правы, сеньоры, это не война — это хуже войны! Разорение несет королевская власть, и несет не оружием, но алчностью и безразличием к судьбе собственного народа. А ведь прежде она обязалась беречь и защищать его!

— Ты сейчас о чем?

— Да хоть о налогах. Они возрастают, а взамен не идет ничего. И все это — на фоне роскоши, в которой с ведома короля утопает столица. Любой праздник, турнир или бой быков там обходится в такую гору реалов, что хватило бы на целый удельный город! Многие жители славят короля, им ничего не известно о бедах Острова. И я хочу показать в своей книге правду, чтобы никому в королевстве впредь не быть обманутым!

— Ты лучше скажи, — нахмурил брови дон Карлос. — Неужели ни одна ученая голова в Срединном уделе не заметила всего этого раньше и не придумала избавления?

— Придумали задолго до нас. Я читал труды Ученого…

— Которого?

— Ученого с большой буквы. Его называют так, и он достоин подобной чести. Он не смотрел на народ свысока — и народ помнит его вопреки негласному запрету властей на само его имя. А ведь такой запрет — тоже признание.

— Что говорил Ученый?

— Развивал идеи предшественников. Господствует доктрина, что власть дана свыше, наделена божественной благодатью и, следовательно, непогрешима. Но Ученый писал, что любая власть, забывшая о своем предназначении, теряет благодатное начало и превращается в бедствие для собственного народа. Когда власть становится обузой, народ получает право свергнуть ее и избрать новую. И в этом нет ни греха, ни преступления.

— Тогда ничего удивительного в запрете на его имя, — вздохнул дон Карлос. — Но наш народ не станет свергать власть.

— Я бывал в разных уделах — везде одно и то же! — Юноша вскинул подбородок, готовясь к жаркому спору. — Меняются только имена ненавистных народу алькальдов короля! Недовольство висит в воздухе. Оно чувствуется во всем: разговорах, песнях, шутках! Порой кажется, что недовольство сближает разные сословия. Почему народ не свергнет власть?

— Хочешь, скажи — из-за лени, хочешь — из-за робости. Да не все ли равно? Главное — не поднимутся и не свергнут. Поверь мне. Я видел, что позволяют делать над собой сильные и храбрые люди на военной службе. Ради наград и повышений, а то и просто под страхом телесных наказаний. Рожденные для мечей опасаются розог! И среди них немало дворян, а это — сила и гордость народа! Чего говорить об остальных!

Алонсо молча опустил глаза, не находя ответа.

— Просто сила покоряется силе. — Голос дона Карлоса зазвучал спокойнее. — Я видел и готов поклясться честью, что государство — самый большой и могучий из всех живущих разбойников. Оно возникло и держится на грубой силе и не терпит соперничества. Чьего бы то ни было.

— Золотые слова, сеньор, — закивал в ответ Алонсо. — И если так, то из разбоя вырастет только разбой, это естественно! Чтобы защитить своих подданных, государство обязано взять на себя заботу о тех, кто лишен самого необходимого. Иначе любой, кто испытывает нужду во всем, имеет право отнять у другого его излишки.

— Ты опять за свое, — устало вздохнул кабальеро. — Я знаю историю о десяти благородных рыцарях, которые думали и поступали так же. — Он положил ладони на стол и медленно один за другим загнул пальцы, в конце с силой сжав кулаки.

— Что стало с ними?

— Отправились воевать на Материк простыми солдатами. Почти все остались там. — Дон Карлос поднялся и залпом осушил кружку.

* * *

Шум выпивших людей в зале не прекратился — он лишь стих на пару мгновений и зазвучал снова, но теперь в нем слышалась сердитая тревога. Раздались неторопливые и нарочито громкие шаги. Дон Карлос увидел, как по таверне вышагивают, походя расталкивая попавшихся навстречу, пятеро молодцов в потрепанных, вызывающе ярких одеяниях. Они бросали по сторонам взгляды, полные высокомерной скуки, словно столичные щеголи, ни с того ни с сего угодившие в притон бродяг. Хотя и сами молодчики, без сомнения, были завсегдатаями подобных мест. Завернутые в короткие широкие плащи, в сдвинутых набекрень огромных беретах, они могли бы сойти за чужестранцев. Вдобавок всю одежду от беретов до чулок покрывали разрезы, как будто оставленные десятками лезвий в многочисленных схватках. Махос, городские бандиты.

«Беда не приходит одна, — говаривали на Острове, а пословица продолжалась: — Махо идет следом». Городские бандиты внушали людям тревогу еще большую, чем их горные и лесные собратья — те нападали лишь тогда, когда чуяли поживу. Иное дело — махос. Крепкие парни, народившиеся в городских трущобах, всю жизнь не знавшие ничего, кроме кривых, полутемных улочек, и не дорожившие ничем; с детских лет они изнывали от безделья и нерастраченной удали. Махос набрасывались на людей ради забавы, лишь бы жертва не нашла в себе мужества защищаться. Эти мерзавцы могли избить человека только за то, что не были знакомы с ним.

С хозяйским видом махос приблизились к столу, за которым сидели трое нездешних посетителей. Один, распахнув плащ, как будто невзначай мотнул перед ними тяжелой чинкуэдой, притороченной к поясу, вытянул из складок одежды кожаную кружку на ремне и без приглашения налил себе вина. Двое других остановились чуть поодаль, недобро ухмыляясь. Четвертый тяжело опустился на табурет рядом с доном Карлосом, вперив в него наглые глаза; кабальеро ответил презрительным взглядом, незаметно убрав правую руку за спину — поближе к даге. Пятый — страшный верзила, от груди до глаз покрытый черной шерстью, — сгреб за шиворот и вытолкнул из-за стола Алонсо — тот и рта раскрыть не успел.

— Эй, парень, — повернулся к нему Вальехо. — Я беседую с этим молодым господином!

— Хочешь отправиться следом? — Махо зевнул в лицо Пабло; зубастая пасть широко распахнулась, исторгнув рычащий звук.

Однако захлопнуть рот бандиту не довелось — удар старого солдата своротил ему челюсть. Верзила не удержался на лавке и полетел на пол, растолкав в разные стороны двух своих приятелей и успевшего подняться Алонсо. Дон Карлос молниеносно выбросил руку вперед, и ближайший махо захрипел, зажимая руками пронзенное горло. Кабальеро едва успел увернуться — возле него в столешницу глубоко врубилась чинкуэда третьего бандита.

«Драка!» — радостно завопили на другом конце зала. В следующие минуты все, кто был в таверне, вскочили с мест. Ужин обернулся побоищем.

Прав был Алонсо — недовольство уже давно заразило всех, прав был дон Карлос — не у него одного чесались руки. Половина посетителей таверны мгновенно нашла себе противников из числа другой половины, с улицы вбежало еще с полдюжины махос, проходивших мимо. В орущем хаосе среди бьющейся посуды, летящих кувырком табуретов, опрокинутых столов и катающихся по полу тел кабальеро фехтовал на кинжалах с предводителем махос. Тот на удивление ловко управлялся со своей неуклюжей чинкуэдой. Рыцарю, десять лет проведшему в битвах, стоило немалого труда уклоняться от его частых размашистых ударов. К тому же бандит намотал плащ на левую руку и защищался им на манер щита, норовя ослепить противника, захлестнув ему голову.

В тот миг, когда дон Карлос сумел поймать уколом правое плечо своего врага и клинок даги упруго вздрогнул, упершись в кость, в дверном проеме засверкали шлемы альгвазилов. Что-то тяжелое обрушилось на затылок кабальеро, и таверна «Пять пальцев» со всеми, кто решил в тот вечер сжать кулаки, перевернулась перед его глазами и рухнула в темноту.

Глава 3

Жизнь наперекор

— Карамба! — Дон Карлос разомкнул веки. Светлее от этого почти не сделалось — полумрак едва разгонял огонек какого-то огарка.

— Тише, тише, сеньор. — Пабло присел рядом, поднес ко рту кабальеро плошку с водой. Тот, привстав, поднял руку, взял посудину и одним духом влил в себя жидкость. Затем повел по сторонам тяжелым взглядом в поисках добавки. Старого солдата не удивил вид дворянина, хлещущего простую воду, — «Пламя Юга», с вечера разгоревшееся в нутре у человека, за ночь поднимается до самого горла. А заливать пламя лучше водой, будь ты хоть трижды благородным сеньором.

— Карамба! — повторил дон Карлос.

Вторую плошку он выпил наполовину, остаток вылил себе на голову. Струйки, бегущие по лицу, не уняли тупой боли, но дали понять, что человек все еще на земле. Значит, блаженные владения Отца Небесного по-прежнему не спешат принимать его. На макушке идальго нащупал внушительных размеров шишку.

— Где мы? — спросил рыцарь.

— В городской тюрьме, — угрюмо ответил Паб­ло. — Тут и ночевали.

— Чем обязаны их гостеприимству?

— Не помнишь?

— Признаюсь, не все!

— Да ты ничего не пропустил. — Пабло выгреб из волос застрявшую солому. — Ты упал, а в таверну ввалилось столько альгвазилов, словно вся местная стража заявилась. И принялись хватать всех подряд. Нас с тобой волокли вшестером. Вот мы и здесь.

Усевшись, идальго оглядел камеру — тесную, едва вместившую двоих заключенных, с кое-как укрытым соломой полом. Тусклый свет масляной лампы не доставал до окна — неровной серой щели, рассеченной черными тенями. С вбитых в шершавый камень колец свисали ржавые кандалы — узников не стали заковывать. Не сочли нужным.

— Как долго?

— Я, сеньор, потерял счет времени. Тут глухо, как в ведре, и в чертово окно видно не больше! Небо за окном мне по душе, но железные прутья поперек него — это уже лишнее, клянусь Отцом Небесным! Судить будут утром?

— Как соберутся — так будут. У суда могут найтись дела поважнее, тогда и неделю гостить можно.

— Ихос де путас! 2 Как будто есть в этом толк! — Пабло сердито хлопнул рукой по стене. — Пожрать бы чего.

— За это не тревожься, — усмехнулся дон Карлос. — Кормить будут как дворян.

— Вкусно? — весело удивился Вальехо.

— Дорого! — подкрутил усы кабальеро. — В тюрьмах королевства плату за еду вычитают из кармана заключенных. А цены у них изрядные.

Старый пикинер вопросительно уставился на своего товарища.

— Знаю по себе, — кивнул тот. — Ведь не ради забавы я десять лет назад отправился на Дальние земли.

— Ну так расскажи, — попросил Вальехо. — Тебе нечего стыдиться — мне плевать на прошлое человека, который трудится, пьет и дружит со мной в настоящем.

— Успею. — Дон Карлос снова потянулся к плошке с водой, но, передумав, приложился сразу к кувшину. — Когда тебя схватили, ты дрался с альгвазилами?

— Не успел бы, — мотнул головой Пабло. — Бросился к тебе, а попал в объятья к ним — к четверым зараз. А к чему тебе?

— Скажешь на суде, что не дрался. Я возьму всю вину на себя.

— Это еще зачем?

— Простолюдина за драку выпорют, за поножовщину могут и повесить. Лучше им думать, что ты в драке не замешан. Я же дворянин, мне за драку не сделают вообще ничего. Даже судить меня может лишь дворянский суд. Его нет в этом негодном городке. Не станут они утруждаться ради подобных пустяков.

Пабло лишь покачал головой в ответ — было видно, что он сомневается.

— Так и скажем, — повторил дон Карлос. — Мне опасаться нечего. Я ничей. А у тебя семья.

Ход времени — большая загадка. Стоит лишь подумать, что времени мало, как оно разгоняется до невероятной скорости и истекает быстрее, чем вода успевает уйти в песок. Но если не знать, сколько его… Казалось, небо за окном даже не думает становиться светлее.

— Позволь спросить, сеньор, — нарушил Пабло затянувшееся молчание. — Как ты умудряешься так жить?

— Как? — не понял дон Карлос.

— Одиноко. Быть ничьим.

— А что такого? Сколько существ на белом свете живут именно так!

— Но не люди же! Люди живут ради чего-то или кого-то.

— Скорее бы к судье! — с невеселым смехом воскликнул дон Карлос. — Его вынужденное любопытство не сравнится с твоим праздным! Я, право, не вижу, как одиночество может мешать иметь цель в жизни.

— Ну я это… Я видел много людей, — виновато произнес Пабло. — Ты не похож ни на кого из них. Сеньоры и вояки гоняются за властью и славой, купцы — за богатством, люди попроще держатся за жизнь — для них это семья и какой-никакой достаток… Все ради чего-то.

— Ради чего ты? — спросил кабальеро.

— Я спросил первым!

— И первым ответишь.

Пабло задумался.

— Пожалуй, ради своей семьи, — наконец ответил он.

— Но ты был солдатом!

— Был! После того как ты присягаешь королевству, берешься за оружие во имя королевства и за королевство же люди короля тычут в тебя пиками, верить в королевство я перестал. Семья — это последнее, черт возьми, что по-настоящему есть у человека, что не предаст! Я нашел своих людей и живу ради них.

Вальехо говорил с жаром. В памяти его встали события двадцатилетней давности — одна из войн, столь редких на Острове. Когда старый король умер, не оставив наследников-мужчин, внезапно явившийся с Материка герцог Фердинанд Молниеносный — дальний родственник покойного государя — заявил свои права на трон. Герцог подкрепил свое слово шестью тысячами наемников, и наследование обрело скверное сходство с завоеванием.

Алькальд Западного удела не признал ново­испеченного короля, но что могла одна терция против шести тысяч? Непокорных разгромили в неравной битве, и рядовой пикинер Пабло Вальехо чудом остался жив, хотя не вполне невредим.

— Теперь твой черед, — сказал он.

— Что ж, изволь. — Дон Карлос поднялся и медленно обошел камеру кругом, дернул решетку — та не поддалась. — Признаюсь, мне неизвестно ради чего. Тут не ради чего-то. Скорее — наперекор всему.

— Это как?

— Очень просто. Когда тебе не нравится то, что творится вокруг, но ты даже не догадываешься, как это изменить. А хоть бы и знал — сил все равно недостаточно. Тогда следует сопротивляться, чтобы после не винить себя в сдаче без боя!

— Точно как мы двадцать лет назад, — вздохнул Пабло.

— Я тогда был ребенком, — проговорил дон Карлос. — В моем родном Северном уделе земли мало, зато каждый третий — идальго. Может, поэтому их устремления на поверку простонародны — когда достаток под сомнением, не до спеси. Даже родовое имение становится обузой, не принося ничего, кроме хлопот. Потому все стремятся на государеву службу в столицу или хотя бы в Срединный удел. Отец хотел бы видеть меня чиновником при дворе короля — неважно какого. Но я желал быть воином и настоял на своем.

Стоит ли говорить, — продолжил рыцарь, — что нужда притащилась за мною в столицу. Жалование гвардейца не покрывает его расходов, это знает каждый в Королевской Сотне. Тогда наперекор нужде да еще безразличию короля — он ведь числится капитаном собственной гвардии… — Кабальеро умолк и закрыл глаза. От дурных воспоминаний словно вернулась утихшая боль в голове.

* * *

Солнечный свет изливается с полуденного неба; он отражается от белых стен домов, окруживших площадь, и кажется, что солнце светит отовсюду, и некуда спрятать глаза. Хочешь — подставь их нестерпимому свету, хочешь — опусти взгляд. И узри толпу, собравшуюся поглазеть на твою позорную казнь…

Альгвазилы хватают осужденных под руки, одного за другим волокут на эшафот. Оттуда, точно из другого мира, доносится стук — падают на помост сорванные знаки рыцарского отличия, глашатай зычно выкрикивает один и тот же вопрос. Разнятся только имена:

— Дон Энрико дель Торо!.. Дон Рикардо де Айла!.. Узнаёт ли государь этого человека?

И всегда один и тот же ответ короля, короткий и жестокий, как удар клинка:

— Нет, не узнаю!

Грубая хватка двух альгвазилов — ноги вдруг перестают слушаться и тащатся по ступеням эшафота, словно тряпичные. Свет наверху еще ярче — хочется зажмуриться, но и тут перед глазами останутся раскаленные белые круги. На колени ставят сильным тычком, словно хотят вбить ногами в доски.

— Дон Карлос де Альварадо!..

* * *

— Все закончилось тем, что мы вдесятером оказались на Дальних землях его величества, — закончил рассказ кабальеро. — Впрочем, тамошние владыки не знают, что это его земли. Выжить там можно только наперекор всему. Не выжить куда легче. Наперекор опасностям я уцелел, наперекор унижениям вернул себе рыцарское звание. Сам маршал Ихо-де-Леон посвятил меня — это дорогого стоит.

— Неужто Ихо-де-Леон? — ахнул Пабло. — Ты, должно быть, великий воин!

— Были воины сильнее и отважнее меня, — отмахнулся дон Карлос. — Примером настоящей рыцарской доблести был для меня дон Рикардо — мой десятник в Королевской Сотне. Его единственного из нас не страшила Казнь чести. Просто он понимал, что честь казнить невозможно. Этот человек готов был постоять за каждого из нас и стоял до конца. В бою его не брало оружие — но от какой-то дрянной лихорадки дон Рикардо сгорел за несколько дней. Даже на смертном одре умудрился пошутить. Нас, кроме него, тогда оставалось четверо живых. Он собрал нас и сказал: «Встаньте в ряд у моей могилы, а Хосе пускай повернется к вам спиной и бросит мою перчатку. Кто поймает — тот следующий!»

Идальго умолк. Казалось, стены темницы давят ее обитателей, выгоняя из глубины памяти на поверхность самое неприятное, что только есть.

— Нас было десять, — глухо проговорил рыцарь. — Остался я один. Не знаю ради чего. Стало быть, наперекор всему. О дальнейшем тебе известно.

Пабло слушал в глубокой задумчивости.

— Наперекор, стало быть. — Он пожевал соломинку, сплюнул. — Да-а… Вот, стало быть, почему в разгар сражения боевой клич «Святой Георгий!» превращается в «Де пута мадре!» 3.

— Истинно так, — кивнул дон Карлос. — Сражаются тоже наперекор. Мне война уже опротивела, но ничего другого я не знаю. Вернувшись с Материка, я увидел, что среди дворян мне по-прежнему нет места, но и в шкуре грахеро я словно взаперти. Быть может, в поле с сохой я тоже чему-то противлюсь, но это незаметно мне самому! Слабое утешение.

— Попробуй жениться, — подсказал Пабло. — Заведешь семью — угомонишься.

— Ну нет! — сердито обрубил дон Карлос. — Что лихорадка, что любовь — всё недуг. Всё точит человека. Только от лихорадки умирают наверняка, а от любви — разве что по глупости. Переболев единожды, станешь неуязвим на всю жизнь. Правда, многие болеют долго и счастливо, да так и умирают больными.

— Ты это сейчас наперекор кому?

— Никому. Сейчас я согласен с собственной жизнью.

За решеткой раздались тяжелые шаги. Загремел ключ, скрипнули несмазанные петли. В темно-сером проеме мигнул неяркий фонарь, не давая глазам выбрать между светом и темнотой. Позади него виднелись неуклюжие тени четверых аль­гвазилов.

— Ну что, протрезвели, удальцы? — беззлобно бросил один из них. — Поднимайтесь, хватит валяться. Не злите судью, он и без вас как сам дьявол.

* * *

Зал суда отличался от камеры лишь тем, что на окнах не было решеток, на полу — прелой соломы, да потолок терялся из виду в темноте выше окон. Но зал давил на людей ничуть не хуже темницы, даром что был намного просторнее. Давил даже на тех, кому в суде ничего не грозило. И даже на тех, кто грозил сам!

Впрочем, неудивительно — в зале царил душный полумрак, который, казалось, не пропускал лучики солнца, проскользнувшие в стрельчатые окна. На заваленном бумагами столе судьи стояли два подсвечника, с которых даже не пытались соскабливать оплывший воск, еще один такой же — на низеньком столике писаря. Слева на стене можно было видеть кандалы, дыбу и ржавый строй пыточных орудий. Правда, многие из них давно не шли в дело и уже плотно укутались паутиной. Тяжелое, потемневшее не то от времени, не то от копоти резное распятие над креслом судьи не внушало веры в божественную природу правосудия, зато с первого взгляда убеждало в его жестокости.

Четверо стражников вытянулись, дружно стукнув протазанами об пол, — в зале появился судья. Неприметный, дряхлый, облаченный в черную мантию, от которой сам он казался еще более бесцветным, блюститель закона прошествовал к своему высокому креслу. Он привычно уселся и направил на двоих стоящих перед ним людей немигающий взгляд — столь тусклый и неподвижный, что дон Карлос готов был принять судью за слепого.

— Именем Господа нашего, государя Фердинанда I и Островного Королевства, — чуть слышно прошелестел старик. — Слушается дело о нарушении вечернего покоя благопристойных горожан, выразившемся в драке числом более двух человек с обнажением оружия и пролитием крови в таверне «Пять пальцев».

Разобрать его речь, не обратившись в слух всем существом, было невозможно. Казалось, даже зловредные осенние мухи и те перестали жужжать. Робкого вида писарь торопливо скрипел пером.

— Суд должен знать имена преступников, — продолжал судья.

— Мы не преступники, ваша честь, — выступил вперед дон Карлос.

— Суд повторяет вопрос. — В голосе старика жизни было не больше, чем в шорохе прошлогодней травы.

— Я кабальеро дон Карлос Диего де Альварадо-и-Вальдес, — представился дворянин. — Мой товарищ — грахеро Пабло Вальехо.

— Преступник называет себя дворянином, — безо всякого выражения бубнил судья.

— Мы не преступники! — твердо повторил дон Карлос. — Вчера мы вдвоем прибыли в город на торг. Вечером мы остановились в таверне «Пять пальцев», где в общем зале подверглись злодейскому нападению махос. Законы рыцарской чести предписывают защищаться с оружием в руках.

— Чтобы задержать вас, альгвазилам пришлось применить силу. — Судья выдержал паузу. — Вас взяли в числе прочих махос. Все преступники понесут заслуженное наказание.

— Мы не махос, — стоял на своем кабальеро. — Кроме того, Пабло Вальехо в драке не замешан и суду не подлежит.

— Желает ли преступник сказать что-либо еще?

— Так точно. Как посвященный в рыцари, я пользуюсь привилегиями дворянства. Деяния мои подсудны суду высшего сословия при дворе короля. Лишь равные и старшие вправе судить меня.

— Преступник упорствует, приписывая себе дворянство. — Старик медленно поднял глаза. — Чем он готов доказать истинность своих слов? Опоясан ли он рыцарским мечом, в порядке ли жалованная грамота?

— Меча при нем не обнаружено, — подал голос стражник из-за спины дона Карлоса. — Резался дагой.

Судья склонил голову набок и одним глазом воззрился на кабальеро — точно бык перед атакой.

— Истинно так, — подтвердил дворянин, не обращая внимания на стражника. — И меч, и грамота хранятся в моем доме.

— Где он находится?

Дон Карлос назвал имение. Судья перелистал бумаги в поисках нужной записи.

— Подсудимый называет своим домом потомственное владение графа де Лейва. — Шелестящий голос старика по-прежнему звучал безжизненно. — Вы состоите в родстве или свойстве?

— Никак нет. Я пользуюсь землей графа за плату.

— С какой целью?

— Земледелие.

— Опоясанный мечом дворянин занимается земледелием. — Судья вздохнул с облегчением. Он уже не задавал вопросов, вместо этого снова уставился на дона Карлоса бычьим взглядом. — Это невозможно. Преступник лжет. Весьма безыскусно.

— Ваша честь! — вступил до сих пор молчавший Вальехо. — Я свидетельствую, что этот человек — рыцарь!..

— Я не давал тебе слова! — повысил голос судья. — Подсудимый не может быть свидетелем! Суд завершен. Ожидайте оглашения приговора.

Старик поднялся, словно собираясь уйти, прошелся взад-вперед, затем встал подле стола, принял бумагу из рук писаря и забубнил еще быстрее и тише обычного, лишь в конце замедлив речь, а последние слова отчеканил громко и четко:

— …приговариваются: Вальехо — полсотни розог за участие в драке, Альварадо — сотня розог за участие в драке, поножовщине и незаконное присвоение дворянства. Приговор привести в исполнение сей же день на площади Трех Сеньоров при стечении народа в назидание прочим.

---

Глава 4

Пламя разгорается

— Старый бес разошелся! — ворчали альгвазилы между собой. — Перепороть принародно два десятка человек за день! Будто мало нам хлопот — в городе торг, приезжие!

— Людей в городе прибавилось, а стражников — нет!

— Еще королевские посланцы из столицы!

— Какого беса им надо?

— Как всегда — свой кусок. Они тут вместо мавров!

— Эй, Санчо!

— Все, молчу!

Понурым строем двигались осужденные к площади Трех Сеньоров. Там происходили все значимые для города события, торговые ряды и балаганные подмостки соседствовали с эшафотом.

В прежние времена для разных дел назначались разные дни — смех и музыка не мешались с криками боли. Но очередной алькальд соединил все, чтобы не собирать народ Южного удела дважды. Люди шептались, что власти города то ли просто жалеют денег, то ли нашли способ присваивать больше при столь шумном и беспорядочном сборище. В любом случае шуму и правда прибавилось. Толпа тянулась к площади, уплотняясь уже на подходах, а на месте было просто не развернуться. Люди двигались плотным потоком, усталость и раздражение росли с каждым шагом. Наибольшей радостью для многих стало бы покинуть праздник Осеннего Торга, но вовсе не дойти до него люди не могли. Жаркое осеннее солнце, раскалявшее площадь к полудню, и резкие порывы холодного морского ветра, набирающие силу в узких улицах, довершали картину.

«Совсем как тогда, — подумал дон Карлос. — Толпа и солнце». Кабальеро вспомнил Казнь чести, пережитую им без малого десять лет назад. За долгие годы войны на Материке он встречал вещи и пострашнее, но забыть вид с эшафота на толпу зевак так и не смог.

А ведь скоро его снова выставят на позор! Старая мерзость со свистом розги вылетит из глубин памяти, мгновенно развернется перед глазами, заполонит все вокруг и станет явью. Казнь чести пугает гордых дворян, но она все же не смертельна — истинно благородный человек не расстанется с честью и в смерти. Но сейчас кабальеро ожидала участь куда худшая — сотня розог снимет его кожу по лоскутку. Порка не считается смертной казнью, но часто влечет за собой гибель — долгую, мучительную. В лихорадке вроде той, что унесла доблестного десятника дона Рикардо.

Но смерть, грозящая издали, несколько лучше смерти внезапной. Хотя бы тем, что ей можно сопротивляться — а к этому дон Карлос давно привык. Он украдкой огляделся по сторонам. Узкая кривая улочка, с обеих сторон зажатая стенами домов без единого промежутка, балконы и надстройки вторых этажей нависают над головой, едва не превращая улицу в крытую галерею. Над ней извивается полоска бледно-голубого неба, где-то вверху то и дело завывает осенний ветер, но в коридор между домами он не проникает — здесь душно и смрадно.

В придачу руки, связанные за спиной. Пабло точно в таком же положении: вот он, с видом угрюмой покорности топает справа, молча кусает густые усы, сердито смотрит исподлобья. И со всех сторон — альгвазилы в полном вооружении. Бежать не получится.

Что остается? На площади первым делом зачитают приговор, затем начнут пороть. Не всех сразу, скорее попарно. Там будут капитан альгвазилов, городские старейшины, коррехидор и, может статься, сам алькальд Южного удела. Удастся ли докричаться до них, остановит ли множество важных сеньоров беззаконную казнь?

Ближе к площади улица становилась шире, и число встречных людей прибавилось. Они глазели на два десятка помятых и угрюмых мужчин в окружении стражи с любопытством, иные — даже с состраданием. Дон Карлос, как ни старался, не увидел в толпе глумливых взглядов, зато услышал немало бранных слов — те предназначались стражникам. Народу прибыло — теперь к месту казни пришлось пробиваться.

— Р-разойдись! — Лейтенант альгвазилов нахлобучил высокий шлем и первым вломился в толчею, именем короля ругая и расталкивая встречных.

И тут до слуха дона Карлоса донесся шум с площади. Кабальеро готов был поклясться, что это не звук праздничной, разгулявшейся толпы. Во время войн на Материке ему не раз доводилось штурмовать крепости или самому сидеть в осаде. Дон Карлос видел падение городов и знал, как шумит многолюдный погром — точно так, как шумела сейчас приблизившаяся площадь Трех Сеньоров. К крикам примешивался стук дерева и лязг металла, конское ржание, гул большого пламени. Порыв ветра швырнул в лицо горький запах дыма.

— Что там? — спросил дон Карлос у ближнего стражника.

— Бог его знает, — растерянно пробормотал тот и зачем-то полез в кошель, висящий на поясе. Взгляд дона Карлоса скользнул вслед за его рукой — и в то же мгновение зацепился за эфес даги, торчащей за поясом альгвазила.

Дага принадлежала дону Карлосу и досталась ему в подарок от отца, а тот некогда получил ее от деда. Прямой клинок в полтора фута длиной чуть сужался к острию, мощное перекрестье надежно защищало руку хозяина. Длинный кинжал или короткий меч, прекрасное оружие для боя в тесноте, где не разойтись эспадой. Откованный не меньше сотни лет назад, верой и правдой служивший своим хозяевам-рыцарям в схватках на суше и на море… Знал ли увалень-альгвазил, какое сокровище он столь пошло засунул за пояс и, верно, собрался пропить сегодня же вечером?!

Между тем шум приближался — нет, он мчался навстречу, подобно знамени над головами толпы. И казалось, что тот самый шум воодушевлял толпу не хуже знамени, что в бою воодушевляет войско. Людское море вокруг подхватило его — и взъярилось в мгновение ока.

Впереди замелькали неяркие при свете дня, но заметные черными хвостами дыма факелы — их становилось все больше. За ними в воздухе подскакивал, точно стараясь проткнуть небо, целый лес не самых праздничных орудий. Были там шесты и молотильные цепы, вилы и копья, топоры и алебарды. На длинной пике красовалась чья-то голова.

Альгвазилы вокруг растерялись, не зная, что предпринять, — а толпа уже нахлынула на них всей тяжестью. Стражникам даже не дали выставить копья — поток людей вмиг разнес стражей и осужденных в разные стороны, подхватил и повлек за собой, не давая даже подумать о сопротивлении.

Огромной силы толчок слева — и дон Карлос, потеряв равновесие, полетел на бегущего рядом альгвазила — того самого, что присвоил рыцарскую дагу, сбил его с ног и вместе с ним провалился в неприметную калитку. Сверху грузно упал Вальехо, больно вдавив товарища в кирасу стражника. Все трое, кряхтя и бранясь, завозились на земле, пытаясь подняться — двоим мешали связанные руки, третий хоть и был свободен, но опешил больше остальных.

За проемом калитки с воплями и грохотом неслась толпа.

— Слава святому Георгию! — выдохнул Вальехо. — Вырвались! Хуже быков, разрази меня гром! Будет проход поуже — как есть задавят!

— Тут еще слава тебе, — перевел дух кабальеро. — Ты хоть и не святой, но спасти умеешь. Слышишь? — Он обернулся к запыхавшемуся, потерявшему копье и шлем альгвазилу. — Этот сеньор спас тебя. Запомни его!

— Эм-м-м, — только и промычал тот.

— Режь веревки. — В голосе дона Карлоса зазвенела рыцарская сталь. Он выпрямился и оказался на голову выше стражника.

— Эм-м…

— Режь веревки! — Дон Карлос сдобрил приказ полудюжиной слов, заменявших боевой клич в самых отчаянных делах.

Альгвазил, не переставая мычать, повиновался. Руки плохо слушались его, тряслись от волнения. «Не воин, сын лавочника», — догадался дон Карлос — и, освободившись, вырвал дагу из рук альгвазила.

— Заруби себе на носу, стражник, — назидательно сказал он. — Чужое брать незаконно.

Парень отшатнулся, упершись спиной в стену, попытался схватиться за меч, но кабальеро опередил его — шагнул следом и сам вытянул оружие из ножен.

— Но без меча меня не признают рыцарем, — пояснил он. — Честь имею!

Разъяренная толпа уже пронеслась по улице, но тише не сделалось. Подобно тому как осенний вихрь мчит по полю отжившие стебли трав, сгребая их в лохматые комья и разбрасывая повсюду семена и сухие обломки, так и летящий куда глаза глядят погром оставил за собой множество мелких стычек. В дома врывались мародеры, хлопали двери и ставни, кричали женщины. То тут, то там вспыхивали, прекращались и снова завязывались драки, звенело оружие.

Дон Карлос выглянул из калитки. Пабло нетерпеливо толкнул его в спину — просил подвинуться.

— Что будем делать, сеньор? — спросил грахеро, в свою очередь осмотрев улицу.

— Воля твоя, амиго, а я уже по горло сыт этим городишкой, — повернулся к нему дон Карлос. — Слишком много развлечений для трех дней отлучки из дома.

— И то верно, — согласился Пабло. — По-хорошему, сеньор, нам бы найти наших лошадей и повозку. Мне повезло сохранить кошелек. — Он хлопнул себя по бедру, в ответ из-под штанины глухо звякнуло. — Но без лошади пахать будет не на чем.

Вдвоем приятели шли по улице — спешно, избегая встречных толп и не ввязываясь в драки. Дон Карлос сжимал в правой руке отнятый у альгвазила меч, в левой — верную дагу. Вальехо подобрал на мостовой брошенный кем-то протазан. Никто не преграждал им дорогу — вид двух суровых вооруженных мужчин не сулил ничего, кроме решительного отпора. Быть может, их попытались бы задержать альгвазилы, но всю городскую стражу как ветром сдуло — по пути попались лишь двое, уже убитые и обобранные. В одном из них идальго признал рябого лейтенанта, еще утром возглавлявшего конвой.

— Мы оставили их возле той злополучной таверны, — вспоминал Пабло. — Там, помнится, была конюшня для лошадей посетителей. Карамба, найти бы дорогу раньше, чем толпа разнесет таверну по камешку!

— Таверна в нижней части города, ближе к въезду. А мы сейчас чуть не у самой ратуши, — ответил кабальеро. — Неблизко.

Впрочем, отыскать дорогу к таверне им не довелось — из калитки ближайшего дома внезапно выбежала растрепанная девушка. Она подлетела к двоим друзьям и намертво вцепилась в рукава обоих, уставила в лицо идальго расширенные от ужаса глаза.

— Сеньоры!.. — задыхалась она. — Сеньоры, спасите!

Раздумывать было некогда — следом за девушкой на улицу выскочили двое махос. Оттолкнув девушку в сторону, дон Карлос сделал глубокий выпад и сразу же насадил первого на меч — бандит настолько ошалел от погони, что не подумал защититься. Второй, охнув, неловко развернулся и нырнул назад, в калитку. Вальехо бросился за ним с протазаном наперевес.

— Пабло, куда?! — Помянув разом Матерь Божью и чью-то распутную матушку, дон Карлос поспешил следом — кабальеро не мог бросить товарища, хотя слепо врываться в чужой двор показалось ему дрянной затеей.

Из раскрытых настежь дверей и окон небольшого двухэтажного дома доносились шум и крики. Было ясно: в дом пожаловали непрошеные гости и сейчас осваиваются — как есть, при хозяевах.

Из дому высыпали еще пятеро махос. Схватка в тесном дворике была жаркой, но недолгой — двоих заколол протазаном Пабло, с тремя разделался дон Карлос. Бандиты сноровисто орудовали кинжалами и отмахивались плащами, намотанными на левую руку, но они привыкли драться с себе подобными или брать на испуг застигнутых врасплох обывателей. Рыцарь с эспадой и дагой оказался для них слишком грозным противником. Он нападал первым, не давая опомниться, деловито колол и рубил двумя руками. Последний оставшийся махо, получив рану во все лицо, с воплем исчез за калиткой.

Во дворе сделалось тихо. Девушка, крадучись, прошла до крыльца и скрылась в доме.

— Смотри-ка! — Дон Карлос толкнул носком сапога одно из тел. — Ведь этот негодяй — наш старый знакомый из таверны!

— Тот самый! — присмотрелся Пабло. — Такую рожу не забудешь. Пил наше вино, махал на нас чинкуэдой. Наконец-то расплатился за свою наглость.

— Это Эль Перро. — На крыльце появился пожилой мужчина степенного вида — не иначе хозяин дома. — Право, сеньор, в спокойное время вы могли бы требовать у коррехидора награду за голову этого мерзавца.

— Боюсь, сударь, что коррехидор скоро назначит награду за мою голову, — отозвался дон Карлос. — Быть может, и к лучшему, что время сейчас неспокойное.

— И все же могу ли я узнать ваши имена? — полюбопытствовал хозяин. — Я не служу коррехидору, но вам кое-чем обязан.

Друзья назвались.

— Глаза не обманули меня, — кивнул незнакомец. — Я сразу разглядел в вас дворянина, дон Карлос. На махос вы и ваш спутник не похожи.

— Увы, не все в этом городе могут похвалиться подобной проницательностью, — покачал головой кабальеро. — Даже те, кому следовало бы.

— О, сеньор! — Хозяин улыбнулся в кудрявую седую бороду. — Я глубоко убежден, что этим даром обладает каждый не обделенный глазами и умом человек. Просто не каждый использует его. Глаза всегда опережают мысли, они первыми схватывают то, что творится вокруг. Достаточно слегка задержать взгляд, чтобы ум успел угнаться за глазами. Однако я держу вас за порогом! Прошу вас в дом, господа! Вы окажете честь моему семейству, разделив с нами пищу.

Друзья охотно приняли приглашение — притихшее от всего пережитого чувство голода наконец напомнило о себе. Но прежде они выволокли за калитку, подальше от дома, трупы разбойников — оставлять их во дворе было ни к чему.

— Прежде тела пригодились бы мне для науки, — проворчал хозяин. — Преступников все равно не хоронят по-христиански. Но не сейчас, нет… Что за времена, ученому человеку стало не до изысканий! Я Хосе Морено, лекарь, — объяснил он. И тут же уловил настороженные взгляды своих новых знакомых, но лишь задумчиво покачал головой: — Я вас понимаю. Мои собратья по ремеслу нередко отнимают работу у самой смерти, отправляя больного в лучший мир. Хочу сказать вам, сеньоры, что вы совершенно точно прибыли издалека и в этом городе недавно. Будь вы местными жителями, вы бы знали, что Хосе Морено не из тех мошенников, что сыплют латынью и режут больного наобум! И все же хочу пожелать вам, дон Карлос, и вам, сеньор Вальехо, чтобы вам никогда не требовались услуги лекаря — даже мои.

В доме Морено не было ни единого человека, кто смог бы дать отпор разбойникам: только жена, две совсем юные дочери, девушка-служанка — та самая, что сумела вырваться наружу и привести подмогу. В придачу мальчишка — помощник лекаря и священник из ближайшей церкви — падре Бенедикт, высокий худой старик с обширной лысиной, орлиным носом и колючими глазами. Строгие черты лица падре смягчала добрая, чуть усталая улыбка. Морено как раз занимался его больным коленом, когда в дом ворвались махос.

— И эти свиньи посмели напасть на тебя в присутствии священника? — удивился дон Карлос.

— Не на меня. Скорее на мое богатство. — Морено кивнул на женщин. — Этим негодяям не указ ни святой отец, ни даже Отец Небесный. — Лекарь истово перекрестился. — Вдобавок марранов 4 погромщики не считают единоверцами! Страшно подумать, что учинили бы здесь молодчики Эль Перро, не окажись поблизости вас.

Гостей усадили за стол, принесли еду и вино. Мысль о том, что опасность позади, а в доме остановились два воина, быстро успокоила хозяев.

— Да, семья — мое истинное богатство, — повторил лекарь. — А о прочем здесь и мечтать не стоит.

— Отчего же? — не понял Вальехо. Неграмотный солдат полагал, что любой образованный человек непременно получает высокое жалование — не меньше командира терции.

— Видите ли, мой друг, — хозяин без слов понял мысли Пабло, — чтобы кормиться каким-либо ремеслом или искусством, нужен не только тот, кто им владеет. Нужны и те, для кого старается мастер, нужны люди, готовые оплатить его труд. Так, лекарь не может жить без больных. От них в Эль Мадеро отбоя нет, но большая часть жителей — торговцев ли, ремесленников или окрестных земледельцев — последние пятнадцать лет стремительно разоряются. Дворяне здесь — редкие гости, все больше случайные, а богатые купцы хоть и держат в городе дома и лавки, но сами не живут — предпочитают Восточный или Срединный уделы.

— Но почему ты не уедешь хотя бы в Восточный удел? — удивился дон Карлос.

— Собирался, честное слово, собирался! — закивал Морено. — Но позже подумал — зачем? Ну кому там нужен пожилой бакалавр медицины? Поверьте, сеньор, в других уделах довольно своих лекарей. Я уроженец Эль Мадеро, я вернулся сюда, закончив обучение в столичном университете. Город знавал лучшие времена, и я вместе с ним. Но и сейчас мое место здесь. Я не откажу в помощи никому — это не только ремесло, но и долг лекаря. И люди не дадут мне умереть с голоду… а король не даст разбогатеть, — вполголоса закончил он.

— Здесь это хорошо заметно, господа, — вступил падре Бенедикт. — Стоит кому-нибудь приподнять голову над постоянной нуждой, как люди короля или алькальда поспешат сделать все, чтобы вогнать его обратно, точно гвоздь в доску. В ход идут налоги или поборы иного рода.

— Так и есть, — подтвердил лекарь. — Даже для людей искусства исключений не делают. Порой мне кажется, что королевские слуги подобны неразумным детям — они охотно едят фиги, но при этом готовы изрезать ножами ствол дерева, на котором эти фиги произрастают.

За столом воцарилось тяжкое молчание.

— Наше Древо, — падре намекал на название города, — похоже, вознамерились срубить. Едва собрав ежегодный налог, королевские посланцы объявили о немедленном введении нового.

— Куда им столько? — удивился дон Карлос.

— На новую войну, куда же еще! — угрюмо ответил священник. — На Материке в ненасытности всегда обвиняли служителей церкви. На нашем благословенном Острове они научились умеренности. Роль ненасытных едоков взяли на себя вояки.

— Это неправда, святой отец! — Дон Карлос выпрямился, упершись руками в стол. Падре встретил его гневный взгляд с самым невозмутимым видом. — Я знаю, о чем говорю! — продолжил идальго. — И если твой упрек справедлив, то лишь для короля и его присных, затевающих войны! Только туда, на самый верх, идет добыча, та самая, которую сулят новобранцам! Те же, что сражаются за нее на Материке, получают только сталь в печенку. А кто, ответь мне, благословляет отряды, отправляющиеся за море?

— А они бы предпочли идти на смерть без Божьего благословения?

— Они предпочли бы жить! — вспыхнул дон Карлос. — Королевская и церковная ложь обещает лучшую жизнь за морем! Позже, под мечами и стрелами, те, что умнее, тешат себя новой надеждой — прославиться, возвратиться на Остров, будь он неладен, занять высокую должность! Это удается одному из тысячи. Примерно половина гибнет, прочие торчат в гарнизонах, шалея от скуки и пьянства, либо скитаются с наемными отрядами! Эту участь готовит им церковь вместе с королем?!

— Господа, я прошу вас… — произнес хозяин.

Падре Бенедикт с усилием поднялся и, припадая на больную ногу, приблизился к дону Карлосу.

— Если мне и случается отправлять моих прихожан на войну, — строго проговорил он, — я не лгу им о чудесной земле, где жареные гуси сами падают на стол, а реки текут вином! Я лишь пытаюсь по мере сил укрепить их дух! Поверь мне, сын мой, духом здесь пал каждый второй! Ложью и лицемерием было бы уговаривать людей остаться там, где нет надежды. Они получают ее, пусть хоть слабую, в стремлении за море!

Взгляни, сеньор. — Падре кивнул в сторону двери — там Вальехо сложил в кучу кинжалы, собранные с убитых во дворе разбойников. — Вот во что превращаются жители наших городов! Они не хотят мирного труда — зачем, если из десяти монет пять заберет король? Немногие отважатся на поиск лучшей доли, остальные со временем дичают, пополняя ряды махос! Сейчас они подняли бунт, громят дома и дерутся с альгвазилами и со всеми подряд. У них не осталось надежды, только бездумная ярость! И дело церкви — не давать людям звереть!

И, точно в ответ на его слова, издалека донесся удар пожарного колокола.

---

Глава 5

Углям не позволено остыть

Багровый, дрожащий в дыму шар солнца как будто и не уходил за горизонт — казалось, он вдребезги разбился о черную кромку дальних гор и осыпался на город тысячами раскаленных трепещущих осколков. Эль Мадеро охватило пламя множества пожаров.

В день, когда в городе вспыхнул бунт, люди дали волю гневу. Стихийная ярость носилась повсюду, подобно смерчу. Она требовала лишь уничтожения, мести всему, что угнетало людей долгие годы. Она упивалась огнем — и сама извергала огонь. Неизвестно, кто высек первую искру, но к полуночи единственным владыкой Эль Мадеро сделался пожар — великий, ненасытный и безжалостный.

Ничто не могло устоять перед пламенем — у каменных домов, окруженных деревянными, занимались двери, ставни и балки, у глинобитных осыпались стены, обнажая для огня деревянные каркасы. Ветер, разъярившись к вечеру, крутил и хлестал из стороны в сторону, разбрасывая повсюду горячий пепел и искры. В узких прямых улицах ветер усиливался, и пламя мчалось по ним, словно по трубам, пробираясь все дальше, охватывая все новые и новые дома.

Горели, с треском взрываясь и испуская удушливый черный дым, огромные кувшины оливкового масла; синий огонь взлетал над кладовыми, где хранились запасы «Пламени Юга». По водосточным желобам струился расплавленный металл — от чудовищного жара потекло убранство храмов и дорогая церковная утварь. Все колокола города надрывались, призывая жителей на помощь, и отчаянный звон разносился над треском и гулом пожара, воем ветра и криками людей.

Жителям города поневоле пришлось забыть о схватках друг с другом — огненный хищник напал на всех сразу, грозя пожрать всё до единой щепки и всех до последнего младенца. Торговцы, мастеровые, прибывшие на торг и застигнутые в городе пожаром крестьяне из предместий, даже бродяги и разбойники бросились тушить пожар.

На городскую стражу так и сыпались приказы — коррехидор повелевал защищать от мародеров богатые кварталы, получасом ранее посланцы алькальда примчались с приказом — атаковать толпу восставших и подавить ее силой оружия. Оглядевшись вокруг, бравый Мигель Эрнандес — капитан альгвазилов — послал все приказы к черту. Он собрал всех своих подчиненных — чуть более сотни человек — и повел их на борьбу с пожаром, по пути зовя в помощь себе попавших навстречу жителей.

— Вы что, издеваетесь? — взвизгнул очередной посланец из ратуши, мелкий чиновник, щуплый наглец с заносчивостью герцога. — Неповиновение королевскому слуге! Знаешь, чем это пахнет, Эрнандес? — И тут же получил от капитана увесистую оплеуху.

— Понюхай это, недоумок! — бросил альгвазил в ответ.

Два дня бушевал пожар, два дня люди сражались с прожорливым пламенем. Там, где хватало рук и воды, отваги и умения, огонь отступал, в прочих местах он одерживал верх, душил в дыму и с жадностью пожирал обессиленных противников и все, что те пытались защитить. На третий день над городом сжалилась сама природа — ветер, до сих пор раздувавший пламя, принес с моря тяжелые тучи. Холодный ливень не прекращался больше суток; он пересилил пламя и склонил чашу весов в сторону людей.

* * *

— Сеньор, я нашел наших лошадей. — Слова Вальехо прозвучали для дона Карлоса звуком из прошлой жизни. Сейчас уже казалось странным, что отовсюду не пышет жаром, никто не вопит от боли и не зовет на помощь. Нет нужды хватать и передавать дальше всё новые и новые ведра с водой — вода теперь везде. А еще обугленные развалины, запах гари и закопченные, измученные лица.

Пламя облизало квартал, окружавший площадь Трех Сеньоров, со всех сторон, пожгло крайние дома, но вглубь не прорвалось — то ли чудом, то ли отчаянными усилиями горожан. Снова гудели колокола главного собора, на этот раз в их звуках не было призыва на помощь — только печаль. Колокола то ли оплакивали сгоревший город и сгинувших в огне жителей, то ли сетовали на постигшее Эль Мадеро бедствие, то ли вопрошали небо: за что? Что будет с нами теперь?

На площади собирались люди — утомленные и растерянные, лишившиеся крова жители. Хосе Морено с семьей и еще двумя горожанами, сведущими во врачевании, пропадал в ратуше — туда относили раненых и обожженных. Туда же ушел падре Бенедикт — одним требовался лекарь, другим — священник, еще большим — тот и другой по очереди. Дон Карлос слышал обрывки разговоров — один тревожнее другого:

— Шестьдесят бочек, все, что сделала наша гильдия! Это конец!

— Зато все ваши живы. Диас потерял всю семью…

— Надолго ли? Разориться перед самой зимой!

— Как вышло?

— Доконали! Люди короля не знают, чем бы еще развлечься!

— За что с торга прогнали художников?

— Кто?

— Слуги алькальда. Двадцать лет гильдия выставляла свой товар напротив ратуши! А теперь гнали их оттуда, как бродяг! Именем короля… Позор!

— Я же говорил, столице нет дела до нас! Королевские посланцы вещали целый час, я смотрел по солнцу! Пара слов о бедности, торговле и хозяйстве в четырех уделах королевства, о дорогах и новых постройках в городе — и того меньше! Обо всем вместе — четверть часа!

— А остальные три четверти?

— О! Они похвалялись новыми бомбардами королевского войска. Будто один их гром может повалить целую терцию, а ядра способны разнести стены самого Константинополя!

— Так поганые язычники уже разнесли их лет двадцать тому назад!

— А королю что? Он и про бомбарды пять лет тому вещал.

— Ой ли? Имей ядра 5, Хулио!

— Не сойти мне с этого места! Я помню. Мы тогда слушали и ликовали, как дураки.

— Все из-за вас! Королевские прихвостни! — Человек в обгоревшей одежде, с ожогами на руках и безумными глазами вопил в лицо капитану альгвазилов Эрнандесу. Тот — рыжеусый, шесть футов ростом, могучий и толстый как бочка — нависал над спорщиком и гремел в ответ:

— А что мы? Мы обязаны беречь Эль Мадеро, и от пожаров тоже! Не можем мы спасти сразу всех! Нас сто двадцать человек на город, только мы и не обгадились, когда запылало!

— Что же не уберегли? Ихос де путас!

— А что же поджигали?!

— Да ведь тут, по всему, началось народное собрание! — Вальехо кивнул в центр площади. — Вон, сеньор, видишь?

— Это туда нас вели несколько дней назад? — присмотрелся дон Карлос. На площади все еще возвышался эшафот. — Я и сейчас не жажду завершить ту прогулку!

— Кому теперь есть дело до нее!

И правда, сейчас на эшафот взбирались, чтобы обращаться к людям. Несколько человек горячо спорили друг с другом на помосте, толпа то стихала, то гомонила в ответ на их речи.

Судьбу города обсуждали теперь предводители тех, что остались на его руинах. Присутствовали здесь и цеховые старшины, и священники, несколько купцов и другие, о чьих званиях можно было лишь догадываться.

— Довольно с нас, сеньор, — угрюмо произнес Вальехо. — Поехали отсюда. Я лошадей нашел, даже телега уцелела.

— Погоди. — Дон Карлос прищурился, глядя на эшафот, который возвышался совсем близко.

— О, господа, вы здесь! — Рядом внезапно оказался Морено. Лекарь как будто постарел лет на десять, но черные глаза смотрели острее прежнего. К тому же пожилой марран не растерял слово­охотливости. — Я хотел бы знать: к чему мы пришли? Город разрушен, власти нет. Вчера отсюда сбежал алькальд со своими слугами, до коррехидора и судьи махос добрались чуть раньше. И кормить бы им ворон, но даже вороны отказываются-таки кушать подгорелое мясо! Недавно у людей была крыша над головой и много недовольства, теперь только обугленные камни и много-много работы могильщикам! Сначала они устроили бунт, а теперь думают повиниться перед королем и еще хотят просить у него помощи!

И только тут Вальехо заметил, что дона Карлоса рядом нет. Старый солдат выругался, ища приятеля глазами, но тут же услышал его резкий голос. Тот уже звучал с эшафота. Да, так и есть — идальго успел взобраться на помост и присоединиться к спору. Он требовал слова, прочие смотрели на него с недоверием.

— Кто ты такой? — донеслось сверху.

— Тот, кого ты будешь слушать сейчас! И слушаться после! — В голосе дона Карлоса слышались знакомые стальные звуки. Это значило только одно: сеньор знает, чего хочет, и на попятную идти не намерен.

Старый солдат, устало вздохнув, принялся протискиваться ближе к помосту.

— Добрые люди! — Идальго тем временем добился слова. — Вы думаете, что беда вашего города миновала. Но поверьте слову кабальеро — худшее впереди. Я говорю не о скорой зиме с холодом без крыши и голодом без запасов. Нет! Город ожидает королевская кара.

— Наш город уже сгорел! Чего еще? — раздалось из толпы.

— А разве дома взбунтовались против короля? — Идальго высмотрел в толпе крикуна и обратился прямо к нему. Тот мгновенно стих. — Разве ослушники королевской воли сгинули в пламени? Нет, их час еще не настал! Ими займутся люди короля. Власть слышит и защищает лишь тех, кто служит ей самолично, — продолжал дон Карлос. — Взгляните, что сделалось с королевскими слугами в Эль Мадеро! Стражи закона убиты мятежниками. Алькальд Южного удела бросил людей на произвол судьбы, а сам сбежал. Поверьте мне, он направится ко двору с вестью о бунте во вверенном ему городе! Люди короля явятся из столицы вершить суд и расправу! Сначала две-три терции королевского войска, затем — судьи и палачи, а после того — новые налоги и запреты для уцелевших! Впрочем, новые мужья для ваших вдов найдутся раньше.

На площади воцарилось напряженное молчание.

— Подняв бунт, вы объявили королю войну, — сверкнул глазами идальго. — И расправа в назидание другим будет свирепой. Знайте, что государство на деле — всего лишь шайка разбойников, присвоившая власть. По-вашему, им нужна справедливость? Черта с два! Наказание для них — это не защита себя, но повод разгуляться для отъявленных негодяев и хищников! Считайте, что все, кто оказался в Эль Мадеро или его предместьях, отныне вне закона.

— А верны ли твои слова? — выступил вперед один из купцов. — Люди при дворе хищники, но не глупцы. Станут ли они разорять улей, из которого сами же привыкли брать мед, примутся ли истреб­лять собственных пчел? Или они не ценят золота и от них нельзя откупиться?

Народ зароптал — большей части откупаться было нечем.

— А хоть бы и вышло откупиться и уцелеть, — ответил дон Карлос. — Что ты получишь, кроме негодной жизни? Негодной — ибо вокруг твоего дома раскинется пустошь, разоренная дважды — сначала огнем, затем королевской карой. Здесь удвоят налоги, запретят ковать железо, а то и упразднят удел. Ты согласен купить такую жизнь?

— Почему мы должны верить тебе?

— Мне незачем лгать вам. Или я один знаю, какова королевская справедливость?

— Он прав! Прав! — раздались голоса из толпы.

— И чего ты хочешь?

— Совсем немного. Я хочу, чтобы вы не вздумали молить о пощаде, когда разбойники придут за вашими жизнями!

— Что же нам делать?

— Бороться!

— Люди! — Рядом с доном Карлосом оказался тучный человек в дорогих одеждах. Среди толпы погорельцев он казался выходцем из какого-то другого мира — похожего на обычный, но точно не тронутого нуждой и пожаром. На мощной шее красовалась тяжелая цепь — знак службы алькальду. В руке человек сжимал свиток пергамента. — Люди, опомнитесь! — загремел чиновник. — Или мало бедствий и гибели выпало на вашу долю? Неужто вы решили преумножить все это?

В гомоне множества голосов послышалось былое раздражение. Тучный по-хозяйски приосанился — лицо его раскраснелось, рыжая бородища встопорщилась.

— Кому вы позволяете смущать ваши умы? — надрывался он, воинственно потрясая свитком. — Вам известно, откуда взялся этот оборванец? Быть может, он обезумел от ужасов последних дней и возводит напраслину на нашего благословенного государя! А может, вздумал скрыть свои злодеяния? По какому праву он называет себя кабальеро — кто подтвердит дворянство?

Лицо дона Карлоса потемнело. Он сделал шаг навстречу тучному — тот и ухом не повел:

— Откуда ему знать о королевских карах? Истинно говорю вам — перед вами разбойник, убийца! Альгвазилы, взять…

Тут чиновнику пришлось прерваться — на плечо ему легла рука дона Карлоса. Идальго казался вдвое тоньше своего противника, но тот поневоле умолк — железные пальцы рыцаря сомкнулись на плече чиновника так, словно хотели нащупать под мясом и вытащить на свет божий кость.

— Не. Смей. Называть. Меня. Разбойником, — проговорил дон Карлос.

В следующий миг опешивший чиновник полетел с помоста — прямо в толпу. Внизу завязалась потасовка, послышался лязг, раздался прерывистый вопль…

— В прежние времена слову кабальеро верили, — сурово произнес дон Карлос. — Благородному не пристало лгать о своем происхождении. Поверите мне на слово или же потребуете доказательств? Но рыцари защищают себя не свитком бумаги!

Из толпы кто-то бросил яблоко. Дон Карлос выхватил меч и рассек яблоко на лету, а затем молниеносным движением поймал его половинку на острие. Откусил и сплюнул — яблоко оказалось гнилым.

— Вы справились с огнем, вам под силу одолеть и врагов. Начало над вами я приму. Я научу вас сражаться и побеждать. Сам поведу вас в бой, — как ни в чем не бывало проговорил идальго. — Больше десяти лет я служил в королевских войсках. Мне известны их сила и слабость. Я воевал на Материке, сражался в горах и пустынях, в поле и на стенах замков. Сам маршал Ихо-де-Леон посвятил меня в рыцари.

— Неужто Ихо-де-Леон? Ты воевал под его знаменами?

По толпе пронесся вздох изумления. О первом маршале королевства ходили легенды. Все солдаты и рыцари называли его не иначе как отцом, истории о его победах, отваге и остроумии переходили из уст в уста. Люди свято верили в неуязвимость маршала для оружия. Ихо-де-Леон, Сын Льва — почетное прозвище, данное народом, было известно больше, чем подлинное имя полководца. Маршала по праву называли вторым Сидом, и весть о кончине престарелого героя повергла Остров в многодневный траур. Сейчас к оружию звал рыцарь Ихо-де-Леона!

— Истинно так. Я кабальеро дон Карлос де Альварадо. Я сказал свое слово. Решайте!

Старейшины переглянулись между собой.

— Мы примем решение, сеньор! — сказал один из них, начальник гильдии виноделов. — Ожидай.

Старейшины спустились с помоста и ушли в толпу — каждому предстояло выслушать своих людей.

* * *

Дон Карлос остался один. Он вынул из-за пазухи брусок и от нечего делать принялся править лезвие меча, и без того довольно острое.

— А ты все не навоюешься. — Вальехо уселся рядом, протягивая дону Карлосу кожаную флягу с вином. Тот пригубил.

— А что еще мне делать? Я не вижу иного прока от своей жизни. Дворянин, солдат, рыцарь, снова солдат и снова рыцарь пополам с грахеро. Что дальше? Тосковать о том, чего нет, и пьянствовать на досуге? Но мне не удовольствоваться этим. Я умею только воевать, другого дела мне просто не дано. И я с радостью обнажу меч сам, не по приказу сверху ради безразличных мне господ. Я сражаюсь не во имя, но наперекор.

— По мне — это самоубийство!

— Эти люди обречены. Но и самая негодная жизнь стоит того, чтобы продать ее подороже!

Вот послушай меня, грахеро. Представь себе: в поле пасется могучий бык-торо с парой острых рогов на голове. Его конец известен — люди убьют его, набьют его мускулами его же кишки, чтобы на досуге закусить колбасой «Пламя Юга». Бык не волен изменить такую участь.

— Это ясно, — согласился Вальехо.

— Но бык волен выбрать то, что случится прежде. Смирного торо отправят на бойню. Он быстро и безропотно отведает мясницкого топора, так и не осознав силы и буйства, отпущенного ему природой. Но другой, наделенный боевым нравом и проявивший его, умрет в бою, успев постоять за себя напоследок. Он еще нагонит страху на толпу зевак, опрокинет боевого коня и достанет рогами разнаряженного сеньора с пикой! И толпа будет рукоплескать ему! Таких быков называют отважными, торо браво. Те, что мнили себя хозяевами, окажут быку почет как равному. Даже животное может встретить неминуемое достойно. Отчего люди должны отказывать себе в том же?

— Бык может проявить силу, помогая хозяину.

— Да, но прежде его оскопят, превратив в вола. Хозяевам не по нутру своевольное имущество, им претит сама мысль об этом. От участи вола люди уже отказались.

— Скоро увидим, — вздохнул Вальехо.

— От участи имущества следует отказываться! — с жаром произнес идальго. — Тем яростнее, чем сильнее навязывают ее те, что возомнили себя хозяевами! К чему сословные различия, запреты на имущество, пищу, одежду? Деление на благородных и подлых от рождения? Имеющие власть стремятся подавить волю тех, что оказались ниже! И смеют подавать это как должное, даже как благо!

— Ушам не верю! — усмехнулся старый солдат. — Дворянин против сословных привилегий?

— Мне противна ложь, что застилает глаза целому народу. Дворяне считаются лучшими, достойнейшими людьми королевства. Вот только кого считает достойнейшими наш государь…

— Кого же?

— Преданных лично ему. Так и выходит, что дворянство получают генуэзские наемники, прибрежные корсары и прочие мерзавцы, вовремя признавшие главенство короны. Они и теперь не изменили своих низменных нравов, но набрались спеси. Сейчас дворянство можно даже купить. Хватило бы золота — и это позволят и язычнику-мавру. Молниеносный поощряет свою знать и потакает ей во всем, что не вредит ему напрямую. Старые семьи идальго королю как кость в горле — те помнят, как он получил корону. И король избавляется от не­угодных. Во время войны на Материке он пустил на убой свою Сотню — ту самую, из которой посчастливилось выпасть мне, — а затем набрал новую, из своих людей. После войны не просто разрешил, а вменил в обязанность офицерам дуэли в армии, якобы для поддержания боевого духа. Он рассчитывает, что офицеры-идальго в скором времени перебьют друг друга.

— Поэтому ты отказался от военной службы?

— Так точно.

— И поэтому решил стать грахеро?

— Что дворянин, что крестьянин — сейчас всем приходится солоно. Только дворяне осознают, что так быть не должно. И они привыкли защищать себя с оружием в руках. Наше королевство не примет вызов от одного рыцаря, даже от десяти — хотя бы они перешвыряли в его подлое лицо все свои перчатки! Однако с целым городом придется считаться даже королю. Еще три дня назад я думал, что подобное невозможно, но сейчас сама судьба дает мне в руки эспаду, подходящую для схватки с королевством!

— А ведь эта эспада заточена с двух концов 6. Горожане могут согласиться с тобой или отказаться. А могут схватить тебя и выдать людям короля как зачинщика бунта.

— Это вряд ли, — прищурился дон Карлос.

К полудню поднялось солнце, начало припекать.

— Ты не слышал о герцоге Оливаресе? — спросил Пабло.

Идальго кивнул в ответ.

— Герцог из старого дворянства. Его владения лежат между Северным и Восточным уделами. Он в близком родстве с Молниеносным, но тот избегает даже упоминать его. Я слышал речи сторонников герцога — они рассуждают так же, как ты.

— Да, мне известно о герцоге, — подтвердил идальго. — Он себе на уме и не пляшет под королевскую дудку — тем и не угоден двору. Весной я встретился с посланцами герцога, они предлагали мне службу. Что задумал герцог — мне неизвестно. Но Оливарес далеко. Мы же здесь.

В это время к помосту приблизились старейшины. С ними вместе — капитан Эрнандес в сопровождении альгвазилов и несколько священников с падре Бенедиктом во главе. Вокруг снова собралась разошедшаяся толпа.

— Дон Карлос де Альварадо! — торжественно произнес падре. — Подтвердишь ли ты перед лицом Господа нашего и народом города Эль-Мадеро-пара-эль-Виахеро истинность своих слов? Верно ли, что ты — рыцарь маршала Ихо-де-Леона, верно ли, что ты готов бросить вызов войскам Островного Королевства?

— Слова мои истинны. — Дон Карлос выпрямился, обратив лицо к крестам собора. — Бог свидетель мне, честь мне порукой.

— Клянешься ли ты сражаться бок о бок с нами, разделить труды и раны горожан?

— Клянусь!

— Будь нашим командором, сеньор! Прими под свою руку наши мечи и копья, и да будет с тобой благословение Господа! In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen 7.

---

Глава 6

Перед бурей

— Не мне учить тебя, сеньор. — Вальехо запрягал лошадь в телегу. — Но дело твое опасно. Двадцать лет назад мы затевали подобное. У нас была терция королевской пехоты, тысяча двести воинов. Мы приняли бой с наемниками Молниеносного.

— Как вы сражались? — спросил идальго.

— В поле, как на учениях. Его генуэзцы задавили нас числом. Пленные потом висели вдоль дорог, кормили воронов. Я легко отделался — со своей раной сошел за убитого. Выступая навстречу врагам, мы написали на воротах удельного города: «Не пройдут!» Позже я видел их надпись: «Прошли!» Раз уж взялись за оружие, не повторяйте наших ошибок, сеньор!

— Мой тебе совет, — ответил дон Карлос. — Собирай семью, припасы, все имущество, что сумеешь унести, и ступай подальше от дороги.

Земля и дом Вальехо располагались прямо на королевском тракте — а значит, на пути королевских войск. Всегда словоохотливый и неунывающий старый солдат-грахеро сделался угрюмым и задумчивым; двигался он торопливо, словно сердился на что-то, поминутно бранился сквозь зубы. Идальго подумал, что его друг опасается разорения. На войне не разбирают правых и виноватых, при подавлении восстаний — и подавно.

— Лучше бы вам до поры покинуть удел, — предложил дон Карлос. — Вам эта война ни к чему. Родные за пределами есть?

— Решим, — проворчал Пабло, взгромоздившись на повозку.

Каково же было удивление дона Карлоса, когда через несколько дней Вальехо вернулся, и не один — вместе с ним пришли домочадцы, кто на телеге, кто пешком, погоняя скот.

— Никуда без меня, — пожал плечами бывший пикинер. Он старался казаться равнодушным, но идальго заметил и веселую усмешку под густыми усами, и довольный взгляд — такой присущ человеку, сбросившему давнишнее бремя или принявшему решение после тяжких раздумий.

Дон Карлос с неодобрением покачал головой.

— Ты говорил им, на что мы идем? — спросил он.

— Место жены при муже, а детей — при обоих родителях, — ответила Инесса, жена Пабло, полная невысокая женщина с по-детски широко открытыми глазами и круглым лицом. — Кто-то должен штопать его дырки. Еще кто-то должен смотреть, чтобы он не напивался с благородным сеньором при каждом удобном случае, как весь прошлый год, — с притворной сварливостью добавила она.

— Что ты берешь с собой, сеньор, когда уходишь из дому насовсем? — Пабло держался непривычно строго.

Кабальеро указал на доспехи и оружие:

— Еще боевой конь и рабочая лошадь для грузов. Все, чем я богат.

— Вот и я так же, — кивнул Вальехо. — Моя Инесса может заштопать не только одежду. А уходить нам некуда. Я из Западного удела, жена из Северного, и вся родня там. Но наша земля здесь. И защищать ее лучше под вашими знаменами. Моя вой­на с Молниеносным началась двадцать лет тому назад, — продолжал грахеро. — Видно, до сих пор не кончилась, тем паче что я жив, а он — все еще на троне. Примешь ли меня в свое войско, командор?

— Приму, — согласился дон Карлос. — Мне нужны опытные солдаты.

* * *

Едва приняв благословение и сойдя с помоста, дон Карлос начал обсуждать со старейшинами положение горожан. Затевать войну следует, лишь убедившись, что готов к ней. Но что поделать — многое в этом мире происходит не так, как велит здравомыслие, однако же происходит! Тогда главное — не обратиться к здравомыслию слишком поздно.

Вокруг командора собрались все цеховые старшины, купцы и священники.

— Первый бой мы примем здесь, — сказал идальго. — Выбирать сейчас не приходится.

— Сколько у нас времени?

— Недели три. Если повезет — четыре. Вести идут не так уж быстро — ведь их несут люди. Пешие солдаты движутся еще медленнее, а морем до нас не добраться. Кроме того, нужно дождаться ауди­енции государя, а после снарядить и направить войско. Времени немного. Но оно есть.

— Работы у нас — хоть отбавляй, господа, — взял слово Гарсия, старшина гильдии виноделов. — Если людей не занять, они поддадутся унынию и страху и разбегутся в конце концов.

— Золотые слова, — поддержал дон Карлос. — На войне нельзя без порядка — хаос повергает армии сильнее всякого оружия. Нам теперь нужно стать армией — иначе не выстоим. Я сумею воодушевить солдат. Ты с нами, капитан? — обратился он к Мигелю Эрнандесу.

— Так точно, — отозвался альгвазил. — Я и мои ребята служим не королю, но родному городу и будем защищать его — неважно, от бандитов ли, от пожара или враждебного войска.

Подобное было на руку повстанцам — один вооруженный и обученный отряд среди них уже появился. Дона Карлоса капитан зауважал, узнав, что тот убил Эль Перро.

— Вам есть чем гордиться, сеньор, — сказал он. — Видит Бог, мы третий год не могли взять этого мерзавца за задницу. Значит, верно, что любому разбойнику рано или поздно приходит конец.

Эти слова альгвазилу вскоре довелось подтвердить делом. Среди руин во множестве бродили люди: одни искали, оплакивали и предавали земле погибших родных и близких, другие пытались найти свое уцелевшее добро, третьи вздумали поживиться чужим. Снова пришлось бороться с махос — самые бессовестные из них после пожара родного города принялись за старое.

— Закона больше нет! — кричали они. — Теперь прав тот, кто сильнее!

Сильнее оказались альгвазилы, перешедшие на сторону повстанцев. Горожане, и прежде не жаловавшие махос, не намерены были щадить их теперь.

— Воров и насильников — в петлю, — распорядился дон Карлос.

Жизнь людей пришлось обустраивать заново, на что бы ни упал взгляд — все требовало крепкой руки. Лишь немногие пожелали уйти — им не чинили препятствий. Мысль о том, что с опостылевшим бременем столицы, уже ни один год изруганным в каждом доме и в каждой таверне, наконец-то можно по-настоящему сразиться, воодушевила народ.

Люди заняли уцелевшие дома, ратушу, даже храмы — холодная осень вступала в свои права, а возводить новые жилища было некогда. Теснота вмиг обернулась бы недовольством многих — но только не теперь. Старейшины нашли дело всем и каждому — роптать стало некогда.

Нужны были припасы; по счастью, их в городе оказалось достаточно — при ратуше уцелели склады продовольствия. Более того, при ней во время мятежа остался обоз сборщиков податей, прибывший из столицы. Самих сборщиков теперь не нашли бы всем городом, но груженные зерном, оливковым маслом и винными бочками телеги и рабочие лошади при них остались на месте. По слову старейшин люди принесли сюда же то, что сохранилось у каждого из них. Склады взяли под охрану — учитывать и распределять провизию принялся уже сложившийся совет старейшин. Дон Карлос мысленно не раз поблагодарил судьбу за людей, на которых можно оставить ведение хозяйства.

* * *

— Я говорил, сеньор, что вы впишете страницу в мою книгу. — Мятежный книжник Алонсо де Вега, к удивлению дона Карлоса, не покинул город после бунта и пожара.

— Вижу, друг мой, что мне впредь не доведется писать книги, — отозвался дон Карлос. — Я и раньше брал в руки меч много чаще, нежели перо. А теперь мне и вовсе ни к чему расставаться с мечом хотя бы на день, даже ради писания книг.

Алонсо промолчал в ответ.

Дон Карлос окинул юношу взглядом. Одежду Алонсо во многих местах продырявил огонь, но заветную котомку с недописанной книгой странник уберег и теперь прижимал к себе, словно боялся потерять.

«Сейчас он видит, как его мысли обретают жизнь, — подумал идальго. — Что сказал бы об этом его Ученый? Что напишет он сам?»

— Тебе лучше покинуть удел, пока есть время, сеньор де Вега, — произнес идальго. — Война не место для книжников.

— Я не настолько наивен, сеньор, как может показаться! — вскинул голову задетый Алонсо. — Не нужно быть ученым, чтобы понять, что восстания не обходятся без пролития крови! Я путешествовал в одиночку, многое видел! Я готов сражаться вместе с вами, ибо признаю, что ваша цель благородна!

— Оружие держать доводилось? — строго спросил дон Карлос.

— Я брал уроки фехтования в университете, — не смутился Алонсо.

— Уроки в университете… — вздохнул идальго.

Он только что хотел спросить, видел ли Алонсо насилие и смерть. И тут же ответил сам себе, что видел. «Он же был здесь, когда начался бунт! Потом тушил пожар вместе со всеми, даже лез в огонь… Черт возьми, не струсил! Любопытный мальчишка. Сгинет здесь впустую со своим образованием!» Дон Карлос вспомнил свое первое настоящее сражение. Первого убитого собственными руками человека и ужасное чувство тошноты после… И тут же подыскал нужное решение.

— Что тебе известно о герцоге Оливаресе? Ты не бывал в его владениях?

— Земля Оливарес-де-Исла, что лежит между Северным и Восточным уделами Острова, — кивнул Алонсо. — Я не бывал там, сеньор. Задумав путешествие, я приберег поездку во владения благора­зумного герцога напоследок, как самое интересное.

— Ты называешь герцога благоразумным? — продолжил расспросы дон Карлос.

— В этом нет сомнения. Ученый находил покровительство у предков герцога, даже попав в немилость при дворе, — уверенно ответил юноша. — Сейчас герцог не участвует в военных авантюрах короля. К Оливаресу тянутся люди, прямо скажу, не последние люди Острова. Это делает честь герцогу и его двору.

— Я намерен послать к Оливаресу гонца с письмом, — отвечал командор. — Чем скорее, тем лучше. Письмо нужно написать грамотно — я не силен в переписке с вельможами.

— Я готов служить! Но позволь мне остаться при твоем войске. Мне бы хотелось написать о том, что я увижу здесь.

— Быть по сему, — уступил дон Карлос.

«Похоже, мне будет трудно уберечь этого мальчишку», — подумал он, а вслух добавил:

— Ты сможешь остаться здесь, вести хронику нашего войска. Нам пригодится грамотный человек.

Втроем с падре Бенедиктом составили послание герцогу, затем все предводители восстания скрепили его своими подписями: кто-то вывел имя, кто-то поставил размашистый крест. Внушительный отпечаток пальца капитана Эрнандеса сошел бы за гербовую печать. Из числа горожан выбрали двоих, лучше всего подходящих на роль гонцов. Их снабдили деньгами на дорогу и дали лошадей.

— Спешите покинуть удел как можно скорее, берегитесь встречи с людьми короля, — наставил посланцев дон Карлос. — Миновав Сьерра-де-Эстатуа, можете умерить опасения, но и там храните в тайне, откуда и куда направляетесь. И помните — письмо должно попасть герцогу в собственные руки. Не иначе!

Гонцы отправились в путь немедленно.

— Люди надежные, — еще раз заверил командора Эрнандес. — Я знаю их много лет. Тем паче здесь остались их семьи с женами и детьми. Дорогу найдут легко. И за тайну не беспокойся — читать оба не умеют.

* * *

Сам рыцарь приступил к подготовке всех мужчин, способных держать оружие, к грядущей битве. От прежней сердитой тоски идальго не осталось и следа — привычно суровый, он оживился, в словах и движениях проявилась необычайная бодрость.

Среди горожан оказалось немало тех, что когда-либо служили в королевском войске, иным даже довелось воевать на Материке. Набралось также полтора десятка военных моряков — те ничего не смыслили в сухопутной войне, но драться умели. С предложением своих мечей к командору явилось без малого двадцать человек обедневших идальго. Прежде они влачили в городе довольно жалкое существование, пьянствуя, скучая и кормясь чем ни попадя. Сейчас они вызвались обучать новобранцев владению оружием — с мечом, щитом и дагой дворяне обращались отменно.

Войско предстояло вооружить. Капитан альгвазилов принес из ратуши ключи от арсенала и передал их дону Карлосу.

Снаружи арсенал казался маленькой крепостью, окруженной невысокой зубчатой стеной. Она не удержала бы натиск настоящей армии, но для воров была неприступной — даже случись кому преодолеть стену и оказаться внутри, он нипочем не сумел бы незаметно вынести покражу, минуя ворота. Тяжелые, окованные железом створки поддались с трудом — видно было, что их давно не тревожили. За воротами оказались еще одни — вход в низкое и длинное здание, похожее на конюшню без окон.

— Вот городское хранилище, — сказал Эрнандес, осветив арсенал фонарем. — Кто бы знал, что пригодится! Не зря мы его стерегли столько лет.

Отблески огня заплясали на длинных рядах мечей и пик, выстроившихся вдоль стен, точно солдаты во время смотра, на полках с разложенными на них шлемами и кирасами. Под потолком, подобно летучим мышам в пещере, висели арбалеты и колчаны с болтами, внизу на стену опирались две пары тележек — на таких прислуга подвозила стрелкам новые болты во время боя.

— Еще подвал есть, — указал альгвазил на лестницу, ведущую вниз. — Но лучшее — перед тобой.

— Лет пять тому в городе держали терцию, — пояснил дону Карлосу один из старейшин, начальник гильдии оружейников. — Потом солдаты ушли, а забрать свое оружие не торопились.

Оружия и доспехов хватило бы на отряд в тысячу двести пехотинцев — пики и алебарды, мечи и щиты, готовые к бою арбалеты с запасом болтов.

— На одну терцию. — Дон Карлос еще раз окинул взглядом арсенал. — На всех не хватит, но лучше чем ничего. Что ж, часть нашего войска вооружена не хуже королевского. Нужно позаботиться о снаряжении остальных. И обучении всех, сколько есть.

— Сеньор, тут вот… — Один из подмастерьев кузнеца протянул дону Карлосу только что найденное оружие — короткую железную трубу на деревянном древке. — Странная палица. Легкая. Свинца бы в нее налить — глядишь, сгодится, и доспех не спасет.

Идальго взял оружие в руки. Он готов был расхохотаться.

— Ты прав, — сказал он, не сдерживая улыбки. — И про свинец, и про доспехи. Только не заливать расплавленным, избави бог! — И повернулся к начальнику гильдии: — Соберите вместе все ручные бомбарды, которые найдутся. Зелье для них есть?

— Бомбард немного, сеньор. В подвале десятка два, не больше, — кивнул тот. — Там же четыре бочонка зелья и свинец есть. Странное оружие, никто как следует не знает, куда его.

— Кто воевал, знает, — отвечал дон Карлос.

Кузнец не забыл послать подмастерью гневный взгляд:

— Хулио, бестолочь, ты у меня до конца войны гвозди ковать будешь! Прости, сеньор. — Он снова повернулся к идальго. — Мой подмастерье вовсе не глуп, просто привык работать с конской сбруей.

Выбрав день, дон Карлос добрался до дома, где раньше жил, и унес оттуда собственное оружие и доспехи. Не забыл прихватить и небольшой ларец, который обычно держал в изголовье, — идальго решил, что с грамотой, пожалованной ему Ихо-де-Леоном, впредь не расстанется. Все имущество дона Карлоса смогла увезти на себе одна рабочая лошадь. Здесь были зимний плащ, совсем немного одежды и главное: пара мечей, два щита — широкий боевой, с изображением фамильного герба, и маленький кулачный, для поединков, — длинное копье для конного боя, арбалет и колчан с болтами. Был чекан, способный проломить любые доспехи. Были надежные латы и шлем-салад, а трофейную арабскую кольчугу идальго надел сразу же.

Боевого коня командор получил у альгвазилов — в подчинении у капитана Эрнандеса числилось два десятка всадников, и несколько лошадей держали про запас.

— Конечно, наши кони — не то что кони рыцарей, — развел руками Эрнандес. — Но они не уступят коням хинеты 8.

Из мужчин, способных держать оружие — их набралось чуть более трех тысяч, дон Карлос сформировал военные отряды — терции по тысяче человек в каждой. По образцу королевского войска терции делились на роты по сто человек с капитаном во главе, а роты — на отделения по десять человек. Не для каждого отделения нашелся опытный командир — пришлось наскоро определить наиболее храбрых и смышленых людей. Большинству не хватало вооружения — взяли то, что осталось: короткие мечи-чинкуэды и большие луки. Кузнецы трудились не покладая рук, спеша изготовить достаточное число пик и наконечников для стрел, едва ли не вся выделанная кожа, какая нашлась в городе, пошла на доспехи.

И все же одной как следует вооруженной терцией повстанцы уже располагали. На поле вблизи города начались учения — дон Карлос спешил как следует подготовить к бою своих людей, особенно лучший отряд.

Пикинеры учились двигаться и сражаться, сохраняя строй, арбалетчики — стрелять залпами. Здесь же упражнялись меченосцы, вооруженные мечами и щитами. Командор жалел, что в арсенале нашлось не слишком много пороха, а изготовлять его горожане не умели — при невеликих запасах зелье приходилось беречь. Поэтому обучение стрелков из ручных бомбард оказалось совсем коротким — лишь бы привыкли заряжать оружие, наводить на цель да притерпелись к грохоту. Конный отряд из двадцати альгвазилов не сумел бы серьезно угрожать королевским пехотинцам — командор решил, что прибережет легких всадников для разведки.

Усердия новоиспеченным солдатам было не занимать — учеба продолжалась от заката до рассвета. Дон Карлос и его капитаны успевали повсюду и к концу дня едва не валились с ног от усталости. И все же командор понимал, что для подготовки настоящего войска у него слишком мало времени. Он ждал, что со дня на день расставленные по дороге до самого Сьерра-де-Эстатуа конные разведчики примчатся с вестью о том, что королевское войско приближается. Но вестей все не было, и каждый не встревоженный ими день дон Карлос принимал как дорогой подарок.

Собрав офицеров, командор устроил военный совет.

— Те парни, что упражняются дольше прочих, уже годятся для боя, — доложил Вальехо. Бывший рядовой теперь справлялся с должностью капитана, благо служил он с тринадцати лет, и военная наука пропитала его насквозь. — Те самые тысяча двести, наша Первая терция.

— Со Второй и Третьей еще работать и работать, — говорили капитаны оставшихся терций. — Они многое усвоили и держатся молодцами, но в открытое сражение им пока рано.

— Об открытом сражении речи нет. — Дон Карлос мог только гадать, каким числом нагрянет враг. Наверняка не меньше двух терций. — Так мы потеряем слишком много людей, и воевать будет некому. Нам следует занять выгодную позицию и обороняться.

— Не в городе. — Дон Эстебан Гомес прежде служил на Материке в чине капитана. Теперь он возглавлял Вторую терцию. — Мы не успеем укрепить его.

— Укреплять там нечего, — согласился дон Карлос. — Город строили в спокойные времена, об обороне тогда думать не приходилось. Мы выберем природную крепость.

В сопровождении Гомеса, Вальехо и еще нескольких человек дон Карлос объехал окрестности города — выбирал лучшее место для встречи королевских войск. Внимание командора привлекла гора Торо Браво — невысокая, длинная, пожалуй, даже не гора, а большой холм с обрывистыми склонами. Только северный отрог полого спускался вниз, у самого подножия расходясь на две стороны. Моряк или рыболов сравнили бы такую гору с тушей кита или дельфина, но ни моряков, ни рыболовов поблизости не случалось. Поэтому название горе присвоили местные пастухи-льянерос, что пасли стада вокруг. А льянерос видели в горе быка, склонившего перед броском рогатую голову. Вытянутая с юга на север вершина горы была способна вместить небольшую деревню. Или военный лагерь. Единственным местом, где на гору могли подняться, оказался северный отрог. Прочие склоны были круты, почти отвесны; местами сквозь траву и колючки, увившие гору, виднелись каменные столбы, прорастающие из недр. Посреди Южного удела они поднялись над землей только здесь, но так высоко и часто, что срослись в гигантскую быкоподобную фигуру. По обрывам кое-где петляли тропинки, пригодные разве что для горных коз.

— Настоящая крепость, — кивнул дон Карлос, обогнув Торо Браво кругом. — Здесь можно укрепиться и держать оборону, только воды и прочего запасти побольше.

— Подготовимся, — кивнул Гомес.

— Еще одно дело, командор, — приблизился Вальехо. — Нашему войску нужен боевой клич. Не схожий с королевским. Мы перепутаем своих и чужих, если с обеих сторон начнут призывать святого Георгия.

— А как же «Де пута мадре»? — усмехнулся дон Карлос. Мысль о собственном боевом кличе посещала и его, но до сих пор терялась в заботах о насущном.

— Тогда придется изобразить пута мадре на знамени. — Вальехо не был расположен шутить, но все, кто оказались рядом, разразились хохотом — не удержался даже суровый Гомес.

— Что ж, ты прав, — согласился идальго. — Клич должен воодушевлять. А святых мы поминаем слишком часто. Каталонские наемники на Материке, бросаясь в бой, кричат: «Пробудись, железо!» Что скажете?

— Пробудись, железо! — повторил Вальехо. — ПРОБУДИСЬ, ЖЕЛЕЗО! — рявкнул он так громко, что конь под ним испуганно заржал.

— Годится, — улыбнулся дон Карлос. — Звучит грозно, произнести легко.

Офицеры закивали в знак согласия.

* * *

Поздним вечером старейшины и офицеры собрались в ратуше — они завершили дневные дела и уже закончили обсуждать работы, предстоящие назавтра. По рукам пошли стаканы подогретого на огне вина со специями — осень выстудила стены ратуши, мог ли тягаться с ее промозглым дыханием крохотный камин в углу? На белых стенах и сводчатом потолке караульной комнаты дрожал неровный свет масляных ламп, в деревянные ставни на маленьких окошках колотил, набрасываясь раз за разом, холодный ветер, домчавшийся от самого моря, — октябрь близился к концу.

Дон Карлос в одиночестве прохаживался взад-вперед по полутемному коридору. Здесь не было людей — они заняли лишь комнаты и залы, пригодные для жизни, от подвалов до чердака. В коридоре же гулял сквозняк, и идальго сердито мял плечо — на холоде заныла рана, оставленная мавританской стрелой семь лет назад.

Командор гнал прочь нахлынувшие к ночи мрачные мысли — те упорствовали и прочь не уходили. Дон Карлос не мог понять, где их источник. Отсутствие вестей? К концу шла третья неделя от провозглашения дона Карлоса командором, а неприятельское войско еще не показалось на границах удела. Где-то сейчас встали на ночлег солдаты короля? Сколько их? Какие приказы получили начальники королевских терций? Не случилось ли чего с дозорными? Нет, их проверили всего пару дней назад. К лучшему, промедление врагов в пути добавляет времени восставшим.

Тогда в чем же дело? Он поднял оружие, как подобает рыцарю, поднял во имя… Во имя чего? Не все ли равно! Наперекор врагу — и этого довольно! В кои-то веки дон Карлос де Альварадо воюет по собственному почину.

Его терции продолжают осваивать военное дело и уже достигли некоторых успехов. Каждый воин теперь имеет достаточно оружия, чтобы сражаться в строю. Дон Карлос не сомневался ни на миг, что король примет вызов Эль Мадеро — невыплата податей сподвигнет монарха обрушить гнев на строптивый город. Когда из столицы прибудет войско, командор даст ему бой у горы Торо Браво — на ее вершину уже подвозят припасы, готовясь к обороне.

Сейчас дон Карлос силен и свободен и нет в нем сходства с безумцем, что в одиночку на всем скаку пытается поразить пикой целую башню. Даже если он сложит голову… Черта с два! Идальго обнажил меч ради победы. Пусть сложат головы те, кто встанет на его пути. Королевские отряды будут разбиты, и дальше… А что дальше?

— Дальше будет видно, — сказал себе дон Карлос. — У государя много терций. Для начала разгромим ближайшие из них.

* * *

Утром к дону Карлосу явился начальник дозора, стоявшего на окраине города — теперь выжженном пустыре с парой уцелевших домов.

— Ваша милость, у нас гость, — доложил он.

— Кто?

— Какой-то благородный господин. Просит принять, — ответил дозорный. — Я провел его сюда. С ним вооруженный отряд, но мы не позволили им войти в город.

— Он назвался?

— Дон Родриго Хуан Суарес, граф де Агилар.

— Придется оставить на улице, — проворчал Гомес. — Здесь тесновато для стольких благородных сеньоров!

Дозорные, расставленные по королевскому тракту, не сообщили о подходе военного отряда; прийти по другой дороге войска из столицы не могли. Дон Карлос понял, что граф не явился в удел извне.

Принять графа решили в караульной комнате, где привыкли ночевать офицеры, — в торжественных залах ратуши, где прежде алькальд собирал старейшин города, сейчас расположились женщины и дети погорельцев.

Вошедший смело, даже весело переступил порог, словно шел званым гостем на праздничный пир. Он широко расставил ноги в высоких сапогах — длинные рыцарские шпоры приветственно звенели при каждом шаге. Шлем работы генуэзских мастеров, украшенный перьями, с радостью примерил бы Ахилл или Гектор. Лучи утреннего солнца, скользнувшие в окна, заблестели на чеканных латах и эфесе дорогого меча, но даже они тускнели в сравнении с улыбкой, игравшей на гладко выбритом лице графа. За ее сиянием почти не заметен был снисходительно-высокомерный взгляд, которым рыцарь окинул собравшихся с высоты своего шестифутового роста. Граф подбоченился, небрежно бросив свой роскошный шлем в руки слуги, и только тут заметил в стороне от входа дона Карлоса. Идальго ровно сидел в высоком резном кресле, опираясь на длинный меч. Взгляд графа упал на черный берет командора с длинным алым пером — знак родовитых воинов, отличившихся в битвах на Материке. Изумление стерло с лица гостя его лучезарную улыбку.

Дон Карлос поднялся навстречу рыцарю.

— Мы рады приветствовать вас в нашем городе, граф! — учтиво произнес идальго. — Я кабальеро дон Карлос Диего де Альварадо-и-Вальдес, военный командор вольного города Эль Мадеро. Что привело благородного дворянина в наш славный город?

Граф ответил галантным поклоном.

— Доброго дня вам… сеньоры. — Наконец опомнившись, рыцарь снова засиял улыбкой. — Я прибыл в Эль Мадеро не из праздного любопытства и желал бы беседовать с господином военным командором с глазу на глаз.

— Здесь собрались исключительно верные и отважные люди, — отвечал дон Карлос. — Я не держу секретов от своих офицеров. Поэтому прошу вас, сеньор, не скрывать своих намерений. Ибо я уверен, что граф де Агилар не предложит вольному городу что-либо недостойное.

— Что ж, я уступаю вашему благородству, командор, — согласился граф. — Полагаю, господам офицерам известно, что владения Агилара лежат на расстоянии пяти миль от границ Эль Мадеро. От своих людей я узнал о плачевном положении города…

— Плакали мы прежде, — перебил его грубоватый Эрнандес. — Впредь не придется!

Граф смерил альгвазила взглядом.

— Не стоит удивляться дурным манерам человека, всю жизнь воевавшего с пьяными бродягами, — небрежно бросил он.

Глухо кашлянув, Эрнандес начал медленно подниматься с сундука, на котором сидел. Дон Карлос жестом приказал ему сесть, капитан нехотя повиновался.

— Продолжайте, граф, — кивнул идальго.

— …О положении города и решимости его жителей оказать сопротивление королю, в том числе силой оружия.

— Ваши люди сказали правду. Что привело сеньора в лагерь мятежников? — Дон Карлос почувствовал, что высокопарная речь, изысканные манеры и весь облик этого сказочного рыцаря не действуют на него как должно, кажутся неестественными.

— Я не могу оставаться безразличным, когда рядом со мною происходят великие дела! — продолжал улыбаться граф. — Меня беспокоит, что многие бесстрашные люди обречены на гибель без хорошего войска и умелого военачальника!

Дон Карлос как будто невзначай поправил берет, перо качнулось в воздухе — его алый цвет означал пролитую на Материке кровь. Жест идальго не скрылся от глаз графа — тот понял, что увлекся и сказал лишнее.

— Впрочем, я рад, что ошибался в вас, сеньоры, — торопливо продолжил он. — И могу быть уверен в успехе вашего дела…

— Чего вам угодно? — пресек новую цветистую фразу дон Карлос. — Идет война, граф, со дня на день мы ожидаем битвы. Сожалею, но сейчас не время упражняться в красноречии.

— Я надеялся, что вольный город не откажется принять помощь графа де Агилара! Однако, если пополнение в виде тридцати всадников и стольких же пеших латников, вооруженных алебардами, а также провизия и часть моего состояния в пять сотен золотых покажется вам излишним… — Граф заломил бровь.

— Предложение мечей на войне не может быть излишним. Однако война — не рыцарский турнир, сударь. Никто не обещает нам славы и наград за победу и вряд ли дарует пощаду в случае поражения. Как военачальник города я обязан знать, что приводит людей под его знамена.

— Полагаю, сеньор, я не первый дворянин в этих стенах, желающий бросить вызов короне, — гордо произнес де Агилар. — Вы окажете уважение старой ране моего рода, боль которой поныне остается неотмщенной, приняв в свои ряды меня и мой отряд!

* * *

После захода солнца дон Карлос отыскал пустовавшую каморку, единственное окно которой выходило в сторону Торо Браво. Ему хотелось подумать о грядущей битве. Снаружи снова разбушевалась непогода — ветра скорой зимы изо всех сил нагоняли тучи, и холодные ночные ливни делали даль непроглядной. Идальго, как сумел, начертил острием ножа на доске гору-крепость, угольком обозначил отряды там, где их следовало бы расставить.

— Вы позволите мне войти, сеньор? — В дверях появилась женщина.

— Ни к чему запирать дверь перед тем, кто уже вошел, — не поднимая головы, отозвался дон Карлос.

Быстрым шагом она приблизилась, встав перед столом.

— Я хочу говорить с вами, господин командор, — сказала она.

— Я слушаю.

— Вы не сможете увести с собой на Торо Браво женщин и детей — гора не вместит всех. Я не раз поднималась на нее, проводила там дни и ночи! А оставаться здесь для них подобно смерти! — Женщина говорила решительно, в ее голосе звучал напор. — Вы так увлеклись мечами и пиками, что забыли о женах и детях своих солдат! Кто защитит их, когда вы уведете мужчин на битву?

— Я поведу мужчин на битву именно затем, чтобы защитить женщин и детей!

Требовательный тон незнакомки не понравился дону Карлосу. «Того и гляди, потребует оружие! — подумал он. — Нет, в моем войске такого точно не будет. Еще одну воительницу я не вытерплю». Идальго хорошо помнил тот бой с маврами, что приключился шесть или семь лет назад.

…Мавры обрушились на лагерь с тыла, именно оттуда, откуда терция не ждала атаки. Не было времени строиться, давать залпы из арбалетов и выставлять стену пик — лагерь захлестнул хаос. Островитянам хватило мужества дать отпор — вой­ска Дальних земель его величества недаром славились дисциплиной. Вдобавок они набирались из самых закаленных воинов и попросту головорезов, всегда готовых драться. Врагов встретил не единый строй, но множество небольших отрядов. Маленькие — порой не более десяти человек — горстки людей бились отчаянно, старались прорваться друг к другу и таяли, таяли неумолимо под натиском мавров.

Рядом с доном Карлосом свалился пронзенный дротиком лейтенант; строй рассыпался, и враги с криками бросились дальше, на ходу рубя бегущих. Проткнув чернолицего великана в кожаном панцире, идальго огляделся по сторонам — и увидел невысокого юношу в закрытом шлеме; на юношу наседали трое. Смельчак отбросил разрубленный щит и выхватил дагу, сразу же заколол наскочившего мавра, увернулся от второго — и, внезапно споткнувшись, упал навзничь. Над ним сверкнули кривые лезвия сабель, но подоспевший дон Карлос двумя короткими выпадами уложил обоих мавров. Идальго протянул руку лежащему.

— Я сама, — донеслось из-под забрала; дон Карлос расслышал островной акцент незнакомца и лишь после заметил, что голос принадлежит женщине…

…Командор окинул взглядом непрошеную гостью. Небольшой фонарь в ее руке вступил в спор с двумя свечами на столе — света прибавилось, но тем гуще сделались тени, и поначалу идальго смог рассмотреть лишь широко раскрытые глаза на круглом лице женщины. Что необычного в ее облике? Так точно. Одежда. Юбка незнакомки высоко закатана и заправлена за пояс, под ней — кожаные мужские штаны и высокие кавалерийские сапоги вроде тех, что носил сам дон Карлос. Так избегали греха женщины, ради удобства облачившиеся в мужское платье. Мужская одежда еще четче обозначила крутые бедра и стройные, сильные ноги женщины.

— Как ваше имя? — спросил командор.

Женщина слегка отклонилась назад, скрестив руки на груди, и подняла брови. Она казалась задетой тем, что рыцарь не знает ее имени.

— Донья Лаура де ла Сьерра, — с достоинством произнесла она.

— Донья Лаура, вы пришли упрекать меня или учить военному делу? Не лучшее время для первого, во втором я не нуждаюсь!

— Ни то ни другое, сеньор! Я хочу поделиться своими мыслями и предложить помощь!

— Я слушаю.

— Я могла бы увести людей в горные долины к югу от Эль Мадеро. — Донья Лаура смягчила голос; он зазвучал удивительно мелодично и по-женски мягко. — Это укромные и необитаемые места, там даже скот пасут редко. Я много путешествовала по уделу и знаю его горы лучше иного охотника. И я прошу вас, командор, прикажите людям покинуть город до прихода войска из столицы!

— Вы полагаете, они обрадуются такому приказу?

— Но ведь это лишь на время битвы. Я уже говорила с людьми, они не станут спорить. Нам не потребуется много телег, чтобы вывезти все нужное. И совсем немного людей для охраны. Если солдаты короля окажутся в городе, пусть не найдут ничего!

— Благоразумное решение, — после короткого раздумья ответил дон Карлос. Мысленно он отругал себя за то, что не подумал об этом раньше. — Завтра мы начнем готовить людей в путь.

— Благодарю вас, сеньор. — Донья Лаура изящно поклонилась. — И простите меня за резкость.

Оставшись один, дон Карлос прошелся взад-вперед по комнате. Мысли, ради которых командор уединился, покинули его — теперь их придется собирать заново. Дон Карлос взял со стола небольшой кувшин яблочного сидра и, не найдя стакана, отпил через край, разом уполовинив содержимое (став командором, идальго избегал вина, по опыту зная, что не сможет остановиться, если начнет пить). Затем сердито вытер длинные усы.

Впервые за долгое время дон Карлос обратил внимание на женщину. В многочисленных торговках и служанках из таверн, женах и дочерях горожан и крестьян он привык видеть просто людей другого пола. Они попадались на глаза и исчезали, разом стираясь из памяти, подобно спелым колосьям во время жатвы — бесчисленным и безликим. Сейчас же…

Стоило закрыть глаза, как перед ними возникал образ доньи Лауры — снова и снова идальго видел ее зеленые глаза под бровями вразлет, светлую кожу, оттененную черными локонами… Каким чудом здесь, среди грубых жителей Южного удела, расцвела столь необычная красота?

…Отправляя горожан в безопасное место, командор осматривал длинную вереницу людей — все больше женщин, детей и стариков. Кто пешком, кто на повозке, почти без слов люди покидали то, что осталось от их дома. Что поделать, на войне даже верное решение оборачивается печальным зрелищем, но печальное зрелище намного лучше, чем зрелище ужасное. На мгновение дон Карлос представил, что бы учинили над детьми повстанцев столичные солдаты, — и поспешил отогнать эту мысль.

На противоположной обочине дороги показалась донья Лаура верхом на статной черной кобылице. Женщина сидела в седле по-мужски и что-то говорила другим проводникам. Двое льянеро, похожие на горных духов, с косматыми седыми бородищами, в широкополых кожаных шляпах, внимательно слушали спутницу. Дон Карлос невольно задержал взгляд на всаднице дольше, чем следовало бы. Та, заметив его издалека, приветственно кивнула. Нечто длинное, завернутое в ткань у седла женщины дон Карлос поначалу принял за оружие, однако, приглядевшись, распознал лютню. Чего только не берут с собой люди, которых гонит с места внезапное бедствие!

Вместе со всеми дон Карлос намеревался отправить в горы и лекаря Морено. Старый марран охотно согласился отослать свою семью, но сам уйти наотрез отказался.

— Что вы, что вы, сеньор! От Торо Браво до горных убежищ путь неблизок. Я полагаю, вы будете не рады посылать за лекарем за много миль, когда Хосе Морено потребуется вашим раненым солдатам. Я прошу вас, разрешите мне остаться при войске.

— Ты знаешь сеньору де ла Сьерра? — спросил командор. — Ту, что в числе проводников?

— О, сеньор! Кто же не знает донью Лауру Кампана де ла Сьерра! Нет, вы совершенно точно никогда не жили в Эль Мадеро и не бывали в его окрестностях, иначе вы не задавали бы вопросов! — Старик разулыбался в кудрявую бороду, устремив глаза к небу. — Это удивительная женщина! Мы, люди наук и искусств, держимся друг за друга, особенно здесь, где науки и искусства не в чести, нас мало и делить нам нечего! Мы подобны большой семье и, уверяю вас, сеньор, знаем друг о друге все!

Вы можете представить, что женщина не удовольствовалась обыкновенной ролью жены и хозяйки, пускай и в доме дворянина? Донья Лаура получила прекрасное образование, знает историю, сочиняет стихи и песни — как она поет, о небо, вы бы слышали, сеньор, как она поет! Даю вам честное слово, она лучшая бардэсса Южного удела! Она была замужем за рыцарем из Королевской Сотни. Тот почти не появлялся в уделе, все время проводя на службе. И донья Лаура не желала сидеть взаперти, а овдовев, не пожелала снова выходить замуж. Когда пять лет назад в нашем городе пытались создать школу, она охотно обучала детей поэзии и всему, что знала сама. Донья Лаура редко сидит на месте, часто путешествует по уделу. Она всей душой любит горы и небо, она видит красоту, мимо которой прочие привыкли проноситься не глядя. Она сама свобода! Ее невозможно не уважать, сеньор!

Дон Карлос смутно помнил фамилию де ла Сьерра. Рыцарь дон Гонсало служил в Королевской Сотне и мало чем отличался от собратьев по оружию — разве что более буйным нравом и тягой к вину. Дон Карлос почти не знал его. Знал лишь, что дон Гонсало де ла Сьерра пал на Материке среди прочих, когда по воле короля Сотня пошла на верную смерть.

Дон Карлос поднял глаза в поисках бардэссы — черная кобылица, дорожный плащ и длинные волосы доньи Лауры мелькнули у поворота дороги. «Храни ее небо!» Идальго нахмурился — он невольно произнес эти слова вслух… Пришпорив коня, дон Карлос направился обратно в город.

Карамба, а ведь как долго ни одна женщина не разделяла его общество! С тех пор как рыцарь оставил службу на Материке, вернулся на Остров, купил крестьянский дом и снял участок земли у графа де Лейва, прошло почти полтора года. Все это время он знал только работу в поле и пьянство в компании Пабло Вальехо. Изредка случалось пить с распутными девицами, но радость подобных утех покидала идальго вместе с хмелем. Сколько раз за бутылкой «Пламени Юга» дон Карлос ругал весь женский род — на то были причины! Похоже, судьба — мастерица на разные шутки — не придумала ничего лучше, как послать ему страсть к женщине. Сейчас, когда на пороге битва. Что ж, выходит, что судьба неимоверно глупа, если за тридцать с лишним лет не изучила нрав дона Карлоса и его способность сопротивляться чему бы то ни было.

* * *

Утром следующего дня примчались дозорные.

— Войска на дороге, — сообщили они, едва спрыгнув с коней. — Вчера они прошли мимо Сьерра-де-Эстатуа. Пехотинцы и обоз.

— Сколько их?

— Двенадцать малых знамен, одно большое.

— Кавалерия?

— Сотня. Черные рейтары.

— Всего одна терция, — проговорил дон Карлос. — Негусто.

— Слава государю Островного Королевства, он остается верен себе, — сказал командор на военном совете. — До сих пор он скупился на милости для жителей Эль Мадеро, а ныне пожалел для них карающих сил. Из столицы на нас идет одна терция королевской пехоты и сотня кавалерии. Я ожидал вдвое больше. Они будут у Торо Браво через три дня.

— Если их так мало, стоит ли занимать оборону? — неторопливо поднялся граф де Агилар. — Встретим их грудью, наши люди рвутся в бой!

— Бык на арене тоже рвется в бой, — спокойно ответил дон Карлос. — Но попадает под удар пики в руках всадника. Потому всадником в этом бою лучше быть нашему войску. И бык у нас — на зависть королю: на его хребте уместятся все. Королевские солдаты вооружены и обучены лучше наших, так пусть штурмуют укрепленный склон и гибнут там, где уцелеют горожане. Что бы ни стояло за спиной столичной терции, им не за что сражаться здесь. А нам есть за что. Сохраняйте ясный ум, сеньоры, и помните, что к праотцам человека отправляет не битва.

— А что же?

— Пропущенный удар.

---

Глава 7

Битва у Эль Мадеро

— Что с тобой, дон Гаспар? Ты хмуришься с самого начала похода!

— Ты знаешь, дон Ромеро. — Первый помощник начальника терции, уже в летах, невысокий, с седыми усами, торчащими в стороны, угрюмо смотрел под копыта своего коня. — Мне не по душе воевать с собственным народом — за морем нет числа чужакам. Я солдат, а не палач.

— Полно, мы идем не воевать. Всего лишь вразумить кучку похмельных огородников, возомнивших о себе черт знает что и уже наказанных пожаром! Достаточно будет встать строем, сверкнуть доспехами и оружием, затрубить в трубы — и это отребье разом падет на колени, моля о пощаде. Они сами приволокут на правеж зачинщиков бунта, если такие найдутся.

Офицеры в войсках Дальних земель его величества мечтают попасть в столицу. Офицеры, несущие службу в столице и ее окрестностях, по себе знают, насколько незавидна их, казалось бы, почетная доля. Кто бы ни сидел на троне — мудрец или вояка, Альвар II Справедливый или Фердинанд I Молние­носный, офицеры и солдаты всегда остаются бедными. Поэтому приказ короля о наведении порядка во взбунтовавшемся городе полковник дон Ромеро де Фероса принял с чувством пусть мрачного, но все же удовольствия.

Без малого три года честолюбивый военачальник ждал случая отличиться. И, по всему видно, дождался. Любому ясно, что алькальд, упустивший Южный удел из рук и бежавший из мятежного города, теперь не получит должности даже простого писаря. Новым алькальдом станет тот, кто снова поднимет над Эль Мадеро королевское знамя. Пусть он будет военным — государь уважает силу. И хотя Южный удел — дыра из дыр, но и это к лучшему — его величество не часто жалует удел своим вниманием, дав его на откуп алькальду. Удел прокормит и обогатит и дона Ромеро, и его детей, и детей его детей. Дело за малым — стать властителем удела. Показать всем жителям, кто здесь хозяин! Для этого в обозе везут двадцать тысяч арбалетных болтов, а пеньковыми веревками нагружено три повозки.

— Конечно, две-три сотни придется отправить в преисподнюю, — рассуждал вслух дон Ромеро. — Но это всего лишь бездельники и смутьяны. Мы поставим их на место.

— Не по душе мне это, — повторил первый помощник.

— Мне не по душе ваше настроение, сархенто-майор 9. — Полковник пришпорил коня.

Дон Ромеро не мог понять беспокойства своего помощника. За долгие годы службы полковник так привык держать в своих руках чужие жизни, что теперь он говорил и думал о людях точно о монетах, которые предстояло пропить. Были бы монеты, а люди наберутся еще. Стоит ли жалеть о горожанах Эль Мадеро, которые будут перепороты и перевешаны именем короля, если они отказались платить налоги? Удел наплодит еще. Стоит ли жалеть солдат, которых, возможно, поубивают в стычке с бунтовщиками, — на Острове полно голодранцев, каковые сочтут военную службу за благо. И будут терпеть ее тяготы, пока их не перебьют, чтобы набрать новых солдат. Жалеть их нечего, тем паче терция состоит из островитян Срединного удела — известных гуляк и пьяниц, любителей веселой жизни. Его величество не пожелал направить на усмирение мятежников своих верных генуэзцев. Сам полковник — благородный уроженец столицы. Его отец перебрался туда из Южного удела — впрочем, не стоит об этом.

Рейтары на черных конях шли впереди королевской пехоты, следом — арбалетчики, пикинеры, знаменосцы и офицеры в окружении мечников и алебардщиков, снова пикинеры и снова арбалетчики. Позади тянулся обоз с припасами.

Миновав Сьерра-де-Эстатуа, полковник приказал замедлить движение, чтобы отставший обоз смог догнать войско. На ночь по сторонам колонны теперь расставляли факельщиков. Два десятка рейтар отправились вперед — на разведку. Попавшиеся навстречу деревни были пусты — люди ушли и затаились, не ожидая ничего хорошего от пришедших в удел с оружием в руках.

Вскоре рейтары заметили нескольких всадников на дороге, ведущей в город. Пустившись следом, разъезд обнаружил множество вооруженных людей возле высокого и длинного холма.

* * *

Повстанцы укрепили северный отрог Торо Браво — теперь гора сделалась самой настоящей крепостью. На вершине разбили лагерь. Ближе к середине склона, где спуск делался круче, его загородили вагенбургом — рядом повозок, на которые установили толстые деревянные щиты высотой в человеческий рост с проделанными в них бойницами. В ста футах за первой линией поставили вторую, еще выше и крепче, — туда следовало отойти защитникам, если бы пала первая линия. Мало того, за тридцать шагов до повозок в землю вкопали дюжину рядов кольев.

— Вы ждете конной атаки вверх по склону? — с сомнением спросил де Агилар, наблюдая за приготовлениями.

— Пехота тоже не обрадуется кольям, — ответил дон Карлос. — Терция сильна плотным строем. Колья помогут нам расшатать его как следует.

За щитами на повозках расположились воины. Первая терция заняла переднюю линию обороны, здесь же собрались стрелки остальных терций. Из идальго — мастеров фехтования и лучших бойцов дон Карлос собрал отряд в полсотни меченосцев — они могли бы быстро встать на защиту, если враги прорвут оборону.

Ротные знамена, сшитые женщинами из кое-как собранных тканей, чуть шевелились на вечернем ветру. Высоко в небе черными тенями кружили стервятники. Солнце заходило среди лиловых туч; край неба наливался кровью, словно призывая к тому же притихшую землю.

В лагере и за повозками потрескивали костры, часовые вглядывались в безмолвную даль, из которой тянулся мимо Торо Браво королевский тракт. Сегодня конные разведчики встретились с черными рейтарами монарха. К утру к горе подоспеет все столичное войско. Над лагерем нависла тревожная тишина, вечерний холод пробирал до костей.

Обходя позиции, дон Карлос в который раз видел знакомое ему зрелище — военный лагерь в ночь перед боем. Всегда одно и то же: угрюмые, притихшие люди, негромкие разговоры, молитвы полушепотом. У одного из костров молодой солдат надсадно горланил похабную песню, с десяток товарищей столпились вокруг, но веселыми они не казались. При виде командора все умолкли — нет, никто не пьян. Сказав несколько ободряющих слов, дон Карлос направился дальше.

На одной из повозок первой линии за край щита ухватился крепкими ручищами капитан — бывший мастер из гильдии плотников. Так и есть, он осматривал, хорошо ли сбиты доски. Заметив дона Карлоса, бывший плотник неловко вытянулся, задрав подбородок — даже в высоком шлеме он смотрелся на голову ниже командора.

— Не отпускает прежнее ремесло, капитан? — спросил идальго.

— Нет. То есть… кхм… Так точно! — Плотник еще не свыкся с ролью офицера.

— И что сказал бы плотник?

— О щитах? Сколочено на совесть. Доски толстые, арбалет не пробьет. Если только завалить щит туда, — мотнул головой капитан, указывая за ограду. — Потянуть, что ли. Много сил нужно.

— А что скажет солдат?

— Людям страшно, — сухо проговорил капитан. — Почти все отказались от обычной порции вина. И с полудня осаждают священников. Все хотят исповедаться.

— Это обычное чувство, капитан, — отвечал дон Карлос. — Неизвестное пугает. Страх уйдет, когда люди увидят своих врагов — тоже людей, с таким же оружием. Не испытывают страха лишь безумцы, но безумие не пристало хорошему воину.

— Истинная смелость — не в отсутствии страха, сын мой. — Падре Бенедикт подошел бесшумно. — Она в его преодолении. Vivere militare est! 10

* * *

Утром над долиной разнеслись звуки трубы. Шлемы и пики королевской пехоты тускло блеснули вдалеке, ответив на невеселое приветствие первых лучей осеннего солнца. Дон Ромеро, выехав вперед, бросил взгляд на склон горы.

— Ха! Эти бездельники не поленились укрепиться! — ухмыльнулся полковник. — Провалиться мне, на что они рассчитывают? Впрочем, сейчас увидим.

В сопровождении нескольких офицеров и знаменосца дон Ромеро приблизился к склону. Трубач заиграл сигнал королевского дома, призывая вождей противника для переговоров. Дон Карлос, де Агилар и шестеро капитанов выехали навстречу.

Полковник недобро покосился на рыцарские доспехи и осанку противников — он не ожидал увидеть во главе восстания дворян.

— Я полковник дон Ромеро де Фероса. Кто здесь достоин говорить с благородным кабальеро, военачальником войск его величества? — надменно произнес он.

— Дон Карлос де Альварадо, военный командор города Эль Мадеро, — представился командор. — Со мною дон Родриго Суарес, граф де Агилар. Довольно ли этого господину полковнику, чтобы утолить жажду беседы? Среди нас еще немало благородных сеньоров!

— Вполне! — Скрытая насмешка дона Карлоса попала в цель, полковник решил не оставаться в долгу. — Хотя что вы за рыцари, если связались с чернью!

— Узнаете в бою! — запальчиво воскликнул де Агилар.

— Я принял под начало людей, что доверились мне, — спокойно ответил дон Карлос. — Не вижу в этом ущерба для чести рыцаря. Но полно. Что за нужда повела господина полковника так далеко, да еще с войском? Неужели в благословенном Лас Агиласе сделалось тесно?

— Довольно шуток! — Полковник почувствовал нарастающий гнев — проклятые мятежники не выказывали ни страха, ни почтения. — Сейчас моими устами говорит король!

— Талантам его величества нет числа! — поддел один из капитанов.

— С чем вы пожаловали на нашу землю? — строго спросил дон Карлос.

— Его величество недоволен тем, что его владения оскверняют войной… — Дон Ромеро заговорил так, словно произносил речь перед всей армией Острова.

— …Без его участия! — не унимался все тот же шутник-капитан.

— Тихо! — бросил через плечо дон Карлос.

— И требует, чтобы вы немедленно сложили оружие, выдали нам зачинщиков мятежа и впредь исполняли указы его величества!

— Сожалею, полковник, но у того, что ты назвал мятежом, нет зачинщика, — спокойно ответил дон Карлос. — Здесь действует целый народ. Есть что-то еще?

— Да. Всем, кто сложит оружие добровольно, государь дарует жизнь!

— Передай государю, что он опоздал. Жизнь нам даровали чуть раньше наши отцы и матери. И мы постараемся, чтобы люди короля не смогли отнять ее.

Дон Ромеро побагровел.

— У меня четыре тысячи! — вскричал он.

— Одна, — осадил его дон Карлос. — И ни пикой больше.

— Даже этого хватит, чтобы уничтожить вас, — произнес полковник.

Переговоры завершились. Военачальники поспешили каждый к своему войску.

* * *

— Люди вольного города! — Дон Карлос стоял под знаменем, развевавшимся над повозкой первой линии укреплений. — Взгляните! Вы видите силу и спесь наших врагов. Они сыты и обуты, они закованы в сталь и вооружены. Откуда все это? Кто хлопотал об их снаряжении? Кто терпел нужду, чтобы в срок выплатить налоги на содержание королевского войска? На кого теперь поднимают оружие эти свиньи?! Взгляните — среди них нет наших братьев. Окажись любой из нас в столице — примут ли его как равного? На него станут смотреть свысока, насмехаться, продавать и покупать, как скотину! Лучшего из пришедших будут гнать до тех пор, пока нужда не приведет его на паперть или на виселицу! Кем они возомнили себя? Они жрут, пьянствуют и одеваются за наш счет и смеют презирать нас! Они не могут жить без нас — мы обходимся без них! Так кто же, выходит, сильнее?! В этот день мы служим истине и справедливости. Теперь нам не нужно скрывать свою ненависть и кланяться тем, кто пришел грабить нас! Не бойтесь ничего — истина с нами, а вам известно, что истина — мать отваги и силы! Пусть же сегодня чужаки отведают нашей стали и упьются своей кровью! Пробудись, железо!

— Пробудись, железо! — вскричали повстанцы, потрясая оружием. — Святой Георгий!

Воинственные кличи разнеслись над Торо Браво. Дон Карлос смотрел на лица своих людей и не видел в них страха — лишь яростную решимость победить или умереть. В этот миг сам идальго ощутил давно забытое чувство радостного воодушевления — подобное испытывает юноша, отправляясь на встречу с любимой. Дон Карлос улыбнулся, воздев клинок к небесам.

Перестроившись в боевой порядок, терция приблизилась к подножию.

Ряд повозок с деревянными щитами, перегородивший склон, не показался столичному войску грозным препятствием.

— Прикажете стрелять, господин полковник? — обратился к дону Ромеро капитан арбалетчиков.

— Два-три залпа для острастки будет достаточно, не стоит переводить болты, — отвечал полковник. — Пусть эта шайка узнает, что такое королевская пехота! Разгром завершим мечами и пиками.

Три шеренги арбалетчиков выступили вперед. Каждая из них по очереди выпустила болты, навесом перебрасывая смерть через щиты на повозках.

— Поднять щиты! — прокричал дон Карлос, едва завидев приготовления стрелков.

Командиры повторили его приказ, горожане поспешно прикрылись наскоро сколоченными щитами — и тут же в каждом из щитов засело по нескольку железных наконечников. Где-то вскрикнул раненый.

— Не опускать!

Последовал новый град железа — страшное испытание для людей, ни разу не бывавших в бою. Злобное жужжание летящих болтов, тяжелый стук над самой головой, крики и стоны раненых — тут и самые смелые не смогли сдержать дрожи в коленях. Однако люди понимали — офицеры немало потрудились, заранее донося до них непривычную мысль, — что, как ни опасно стоять под обстрелом за повозками, на открытой местности гибель и вовсе неотвратима. Уцелевших под стрелами без труда затопчет строй пехоты. Щиты, усаженные болтами, враз отяжелели, часть из них уже невозможно стало удерживать.

— Не подпирать щиты макушками, черт подери! Приколет к голове — и крышка для гроба не понадобится!

— Командор, нужно ответить! — К дону Карлосу протиснулся капитан Эрнандес. На его начищенном шлеме появилась свежая зарубка.

— Сейчас сами перестанут, — присматривался через бойницу дон Карлос. — Пускай не думают, что у нас есть свои арбалеты.

И действительно, после третьего залпа шеренги королевских стрелков разошлись в стороны, пропуская плотные ряды пикинеров.

Склонив длинные пики, пять рот мерным шагом двинулись в атаку. Звенели доспехи, дробно стучали барабаны, сердито хлопали на ветру багровые знамена с золотыми королевскими львами. Навстречу не двигались пикинеры врага, не мчалась рыцарская конница — опасаться было некого. Сейчас пехота поднимется по склону, растолкает телеги, и меченосцы, высыпав из глубины строя, доберутся до дерзких мятежников. Уж тогда пощады не будет ни старому, ни малому.

Путь королевским пехотинцам преградили ряды острых кольев, на три-четыре фута торчащих над землей, — досадная, но преодолимая помеха для обученных солдат. Строй замедлил движение, колья вошли между рядами, как частый гребень входит в густую гриву волос, — ряды расступались, смыкались, снова расступались на следующем ряду кольев… Так строй поглотил шесть рядов из дюжины, когда дон Карлос приказал арбалетчикам первой терции:

— Залп!

Тут же стрелки повстанцев, поднявшись над щитами и встав у бойниц, обрушили на наступающего врага град болтов. Затем, приняв от стоявших сзади заряженные арбалеты, второй. И третий.

Латники первых рядов, с головы до ног закованные в броню, повалились наземь, роняя пики, повисая на кольях. Теперь обожженные на огне острия оказались самым настоящим оружием — они мешали заполнять бреши в строю, сбивали с ног, разили легко раненных, потерявших равновесие. Распятые на кольях люди сделались внезапной преградой на пути строя, разом сломав и нарушив его. Пехота замедлила шаг, стараясь сохранить строй, а восставшие сыпали болтами, не переводя духу.

Пикинеры бегом ринулись вверх по склону, стремясь скорее уйти из-под обстрела. Потеряв строй, рассвирепевшие солдаты бросились на врага — и лишь тут поняли, что никто не собирается сражаться с ними лицом к лицу.

В бою нет ошибки хуже, чем недооценивать противника. Повозки стояли не просто так — между собой их соединяли толстые железные цепи, колеса подпирали тяжелые валуны. О том, чтобы растолкать их в стороны или опрокинуть, не могло быть и речи. На повозках за деревянными щитами — выше всякого конного рыцаря — уместились защитники вагенбурга.

Им бы не поздоровилось, сохрани пикинеры строй, — длинные пики, выставленные сплошным лесом, без труда достали бы любого, показавшегося над щитами. Тогда на каждого защитника нацелилось бы по три-четыре острия. Но случилось непоправимое. Обстрел тому стал виной или колья, но, достигнув неприятеля, пехота лишилась всякого порядка. Задние ряды, рвущиеся в бой, напирали на идущих впереди, прижимая их к самым стенам укрепления, смешного издали, но неприступного вблизи. Латники бестолково топтались перед повозками, невпопад кололи пиками — теперь скорее помехой, нежели оружием. Сверху им на головы летели камни, сыпался слепящий глаза песок, разили пики и алебарды. С десяток меченосцев сунулись было под повозки — но полегли с другой стороны, даже не успев выпрямиться.

Передние шеренги, не в силах преодолеть стену вагенбурга, падали мертвыми, задние, еще не успев понять, какая смертельная ловушка их ждет, продолжали теснить передних.

Стоны и крики, проклятия и лязг железа поднимались над холмом, вблизи вагенбурга уже громоздились трупы, и всё новые пехотинцы короля взбирались на эту груду, чтобы своими телами сделать ее чуть выше.

— Беда, командор! — К дону Карлосу подбежал запыхавшийся юноша-солдат. — Они прорываются! На левом фланге!

— Вальехо, Санчес! — Идальго повернулся к капитанам рот, стоявших в резерве. — Две роты на левый фланг! Стрелков тоже! Меченосцы, за мной! — С этими словами он бросился к левому флангу первой линии во главе полусотни меченосцев.

Здесь, на самом краю склона, творилось страшное. Арбалетчики, войдя в раж, выпустили во врага все болты без остатка, и одна из рот, переждав обстрел позади прочих, атаковала вагенбург, сохранив боевой порядок. Здесь солдаты показали отменную выучку — не каждому доводилось видеть такую. Они построились прямоугольником, подняв три ряда семнадцатифутовых пик, и приблизились к повозкам. Медленно наводя пики на цель, солдаты резкими толчками выбрасывали острие еще на два-три фута вперед, нанося смертельные удары тем, кто, отбиваясь, высовывался из-за щитов. Повстанцы, стоявшие на телегах, не могли выставить пики столь же густо. Каждый из защитников с трудом отражал сыпавшиеся на него удары, отвечая одним уколом на четыре. Уже многие были убиты и тяжело ранены.

Хуже всего пришлось третьей от края повозке — здесь солдатам удалось подавить защитников. Три десятка человек навалились на один щит. Так прожорливая гадина с морского дна неторопливо и безжалостно наваливается на раковину мидии, силясь разжать створки и добраться до содержимого. Пикинеры держали свое оружие наготове, не давая никому поднять голову над щитом; восемь рослых латников, встав в первом ряду, зацепили крючьями алебард верхний край щита и изо всех сил раскачивали, стремясь повалить его.

— Дорогу! — Отряд дона Карлоса бегом бежал на помощь защитникам злополучной телеги.

Несколько солдат вцепились в опоры щита, стараясь удержать их, но рывки становились все сильнее. Меченосцы подоспели к тому моменту, когда щит поддался. Заскрипев, гвозди опор вылезли наружу, взметнув вверх пригоршни щепок; щит медленно и тяжко повалился вперед.

— ПРОБУДИСЬ, ЖЕЛЕЗО! — рявкнул дон Карлос, бросаясь к пролому.

Упавший щит заставил алебардщиков отступить, раздавшись в стороны. Собираясь врываться в вагенбург, они не ждали немедленной атаки изнутри. И первый удар нанесли меченосцы дона Карлоса. Они набросились на королевских солдат и принялись рубить и колоть, давить щитами, не позволяя противникам отступить достаточно далеко, чтобы работать алебардами и пиками.

— Тесните их, разрушайте строй! — крикнул дон Карлос. — Нас больше!

Схватка закипела. Меченосцы обступили пикинеров со всех сторон, не давая перестроиться. Те бросали пики и алебарды, хватались за мечи, но теснота мешала пускать их в ход. К тому же у солдат короля не было щитов, чтобы закрыться от ударов.

Дон Карлос схватился с капитаном — высоким черноусым красавцем в черненых латах, с алым шарфом через плечо и полуторным мечом в руках. Противники осыпали друг друга ударами — меч капитана был длиннее эспады дона Карлоса; чтобы достать противника, идальго бросился вперед, прикрывшись щитом. Капитан, опытный боец, сумел поймать клинок идальго изгибом гарды и, с силой отведя его в сторону, левой рукой потянул из-за пояса дагу.

Отступив на полшага назад, дон Карлос что было сил ударил противника краем щита в лицо. Капитан пошатнулся, выплюнув струю крови, его свободная рука, выронив дагу, взлетела вверх — к разбитым губам. Выдернув меч из захвата, дон Карлос коротким ударом вогнал острие под выступающий козырек шлема — в лицо врага.

— Де пута мадре! — Из-за опрокинутого щита на вылазку бросилась рота горожан с Пабло Вальехо во главе. Старый пикинер, спокойный и нерасторопный в жизни, сейчас был страшен: с мечом в правой руке и протазаном в левой, с широко распахнутыми глазами и оскаленным ртом, над которым встали дыбом рыжие усы, Вальехо походил на огромного разъяренного кота.

— Мечники, стройся! — скомандовал дон Карлос, созывая свой отряд.

Солдаты, наседающие на левый фланг вагенбурга, оборачивались навстречу атаке, но тут же попадали под удары сверху, — едва почувствовав, что натиск ослабевает, воспрянули духом защитники. Не прошло и четверти часа, как королевская пехота была отброшена.

— Они отходят! — радостно закричали за щитами.

— Отходят, отходят! — Из конца в конец первой линии прокатились ликующие крики.

— Ударить бы по ним, пока не опомнились. — Капитан Санчес утирал пот с раскрасневшегося лица.

— Не стоит. — Дон Карлос посмотрел в сторону подножия Торо Браво. Там выстроились к бою правильные, усаженные пиками прямоугольники королевских рот; с флангов длинными полосками растянулись отряды рейтар. — Терции сильны на просторе, здесь им тесно. Мы зря погубим людей и ничего не добьемся, если спустимся и вступим в бой лицом к лицу.

Командор понимал, как много времени займет выход войска из укрепления и построение для атаки — королевская пехота, даже та ее часть, что потрепана в бою и в беспорядке отступила, успеет собраться с силами. К тому же две трети войска горожан не облачены в доспехи — разве что прикрыты кожей или стегаными одеждами. Из оружия у всех, кроме первой терции, — наскоро изготовленные пики, кинжалы и луки. В придачу — решимость сопротивляться, но нападать самим на обученную пехоту сейчас не время. За холмом укрылся до поры конный отряд — полусотня хинеты под командой де Агилара, но сейчас их вмешательство ничего не решит. Досадно запираться в укреплении, имея троекратное численное превосходство, — но людей нужно беречь. Это сражение не последнее, к тому же оно еще не завершилось.

Дон Карлос вспомнил о знаменитой Косовской битве, отгремевшей далеко на востоке почти сто лет назад. Поле битвы тогда осталось за христианами, но потери их были столь велики, что следующее нашествие турок отражать оказалось некому. Сербские княжества пали. «У короля много терций, — напомнил командор себе. — У нас столько, сколько есть. Больше не будет».

— Выводите три роты за стену, дон Эстебан, — обратился он к командиру второй терции Гомесу. — Там сейчас много доспехов и оружия из столичных арсеналов, нам они нужнее, чем прежним хозяевам. И арбалетные болты — все до единого!

— Есть! — выпрямил спину Гомес.

* * *

Время близилось к полудню. Первая терция, принявшая бой, отдыхала. Часть людей из второй и третьей, взяв молотки и пилы, заново укрепили щиты и повозки, поврежденные во время приступа. Новые бойцы заступили на место убитых и раненых. У одного из костров Алонсо де Вега разговаривал с солдатами — те с любопытством слушали его речи о справедливом устройстве жизни и кивали. Бывший студент успел завоевать доверие среди соратников — он быстро научился обращаться с арбалетом и теперь вместе со всеми сражался в рядах первой терции.

— Стало быть, можно трудиться без податей? И каждый — сам себе господин?

— Именно так! Когда Адам пахал, а Ева пряла — кто собирал с них налоги?

— Вот так вывел! Ай да ученый! И правда! — загомонили люди.

— Посудите сами — для чего нужны налоги? Для государства. Но для чего нужно государство? Взгляните — за учебу, будь то университет в столице или ремесленная гильдия, мы платим сами. За услуги лекарей — тоже сами. Церковь, суд, любая надобность, кроме воздуха, — мы обеспечиваем ее за свой счет. Для чего нам может служить государство?

— Так оно же нас защищает, — несмело предположил кто-то.

— От кого? Сколько есть на свете Островное Королевство — ни один враг не вторгся в его пределы. Войны идут на Материке, и народу от них — один убыток. Если бы король хотел изгнать мавров из Испании — разве воевал бы он так, как сейчас? Ведь он не глупый человек и полководец умелый! Государство там. — Алонсо указал арбалетом в сторону королевских рот. — Сейчас оно соберется с духом и снова начнет стрелять в нас. А мы в него. Пусть же сгинет — без него жизнь станет легче!

Люди хмурились — они признавали правоту юноши.

— Мы верно поступили, взявшись за оружие. Без стрельбы свободы не достичь!

Алонсо продолжал вдохновенно рассказывать о том, что успел увидеть и осмыслить, странствуя по Острову. Отросшие черные волосы, выбившиеся из-под заломленного набок берета, клочковатые усы и борода, задорно горящие глаза придавали мягкому лицу юноши лихой, воинственный вид. Солдаты слушали, бережно передавая друг другу недописанную книгу Алонсо, перелистывали страницы, с любопытством разглядывали рисунки домов и людей.

— Тебя бы самого нарисовать, амиго! — весело прищурившись, сказал пожилой арбалетчик из городских художников. — Такого, как сейчас! Вышел бы образ мятежника для всех времен и народов!

— Пусть бы жили наши дела, — скромно ответил Алонсо. — А образ — бог с ним.

— Идут! — оборвал беседу крик часового. Все вскочили, хватая оружие, и бросились к повозкам.

* * *

Королевское войско снова приблизилось к подножию и двинулось вверх по склону. Две роты остановились чуть дальше расстояния прицельного выстрела из арбалета — никому не хотелось повторять бедствий первого приступа. Из-за них высыпало около сотни людей без оружия, но с топорами и заступами в руках. Они несли большие щиты-павезы, за которыми обычно укрывались арбалетчики. Построившись в шеренгу и закрывшись павезами, солдаты приблизились к рядам кольев. Из вагенбурга с удивлением следили за движением врагов — их замысел стал ясен не сразу.

Но замысел оказался прост. Дон Ромеро оценил, насколько опасны для наступающих отрядов колья, и приказал немедленно уничтожить препятствие. Загородив павезами ближайший ряд кольев, солдаты принялись споро выкорчевывать их из земли, расчищая дорогу для следующего приступа. В щиты застучали болты, но без толку — тяжелые павезы, изготовленные для защиты стрелков в поле, выдерживали прямое попадание из арбалета. Стрелять навесом, чтобы поразить кого-нибудь в узкой веренице людей, не целясь, смысла не было. Щиты сдвинулись вперед — солдаты занялись вторым рядом кольев.

— Нужно что-то предпринять, ваша милость! — Капитаны с досадой смотрели, как работают вражеские солдаты.

— Прикажите сделать вылазку, командор! Мои ребята справятся с этими ублюдками! — прогремел могучий Эрнандес.

— Там две роты прикрытия, — отозвался дон Карлос. — Вы сойдетесь с ними, затем разойдетесь. Будут потери, работы продолжатся. Они доберутся до нас, только чуть позже.

— Что же нам, так и сидеть сложа руки?

— Руки — не головы! Руки можно и сложить, чтобы успеть подумать. Кто сложил голову, тому и руки не в помощь. — Дон Карлос присмотрелся к шевелящимся рядам павез, прикидывая расстояние, после чего приказал: — Принести ручные бомбарды!

Двадцать стрелков с ручницами выстроились в ряд.

— Цельтесь как следует, спешка ни к чему, — наставлял их дон Карлос. — За каждой павезой — по одному человеку. Пусть каждый прицелится в своего — нас мало. А уважить следует всех! Стрелять разом, только по моей команде!

Грянул залп, щиты вагенбурга окутал густой дым. От павез полетели щепки, раздались нестройные крики. Несколько щитов, сбитых ударами пуль, повалились, и люди растерянно заметались, не понимая, что происходит. Иные остались лежать.

— Переход направо! — командовал стрелкам дон Карлос. — Перезаряжай! Готовьсь! Пли!

Второй залп растрепал еще десяток павез. Там, где их не успевали поднять, солдаты делались мишенями арбалетчиков. Совершив третий переход, стрелки дали новый залп. Сквозь дым было видно, что рабочие хватают павезы и, поднимая раненых, бегут прочь, что командиры даже не пытаются удержать их. Все спешили поскорее уйти от неожиданной напасти.

Дон Ромеро был в бешенстве. Полковник страшно ругался, мастерски перемежая святых чертями и шлюхами. Сколько раз он подавал прошения на имя короля, прося снабдить его терцию огненным боем! Сколько раз получал в ответ молчание, в удачном случае — витиеватые отписки, сочинения многочисленных дворцовых бездельников, годные лишь на то, чтобы подтереть задницу! В последний раз, когда государь сам отдавал ему приказ подавить восстание в Эль Мадеро, полковник повторил свою просьбу лично. «Зачем?» — удивился Молние­носный, тем самым показав, что разговор о ручных бомбардах окончен. Признаться честно, и сам дон Ромеро ожидал столкновения на равнине с толпой, вооруженной вилами. Теперь негодные мятежники били его людей бронебойным оружием, а лучшая пехота Острова не могла ответить тем же!

Рейтары двинулись в обход Торо Браво, чтобы обследовать склоны. С южной стороны холма они столкнулись с конницей де Агилара, но граф благоразумно не вступил в схватку — вместо этого хинетес метнули дротики и рассеялись, снова собравшись поодаль и осыпая королевскую конницу насмешками. Затем бросились в атаку, но вместо таранного удара опять метнули дротики и рассеялись. С обхода холма рейтары вернулись с десятью ранеными и тремя убитыми. Они доложили, что взобраться на холм или спуститься с него откуда-либо кроме северного отрога невозможно.

— Тем лучше, — решил полковник. — Мы берем холм в осаду. Посмотрим, как долго высидит этот сброд.

* * *

Дон Карлос собрал командиров терций и нескольких капитанов для военного совета.

— Уже часа три не подступают. Похоже, больше они на приступ не полезут, — сказал Гомес. — Только четыре сотни держат склон.

— Они не хотят попусту терять людей, — ответил командор. — Быть может, собираются напасть ночью, чтобы не нести урона от арбалетов. Или попытаются взять измором.

— Я бы поступил именно так. — Начальник третьей терции дон Иньиго задумчиво постучал по пустому бочонку, на котором сидел. — Знают ли они, что на горе негде взять воды? Наших запасов хватит самое большее на неделю осады.

— Может, перестроимся к бою да ударим по ним как следует? — Эрнандес уже начал скучать. Буйный нрав капитана альгвазилов не позволял ему сидеть взаперти.

— Ударим, когда придет время, — ответил дон Карлос. — Ты прав, дон Иньиго, сидя на месте, мы дождемся только нехватки припасов. А к господину полковнику может прийти подкрепление. В наших силах сделать так, чтобы время для удара настало скорее.

* * *

— Что они делают? — Дон Гаспар с удивлением указал полковнику на вагенбург. Защитники вышли из укрепления и принялись убирать колья!

— Клянусь ранами Христа, — обрадовался дон Ромеро. — Они выполняют за нас нашу работу! Не иначе решили сразиться в открытую! Перестроить терцию к бою! Все роты!

Столичные пехотинцы слегка отступили — так, чтобы противники не получили преимущества от атаки вниз по склону. С флангов построились рейтары, арбалетчики выдвинулись вперед, чтобы начать стрельбу. Капитаны спешно ровняли ряды, изготовились к бою меченосцы и алебардщики — когда три залпа из арбалетов проредят строй врага, они ворвутся в бреши, круша и рассеивая оставшихся — легкую добычу для наступающих пикинеров. Развернулись знамена — королевские орлы снова подняли клювы и когтистые лапы, грозя непокорным горожанам.

Тем временем повстанцы выходили из укрепления — все больше и больше. Густая толпа заполонила склон перед вагенбургом, люди строились для атаки. Даже издалека было видно, что городское ополчение во многом уступает королевской пехоте — теми же доспехами и оружием. Что ж, пускай нападают. Самое время поквитаться за недоброе утро!

— Издали не стрелять, — приказал арбалетчикам дон Ромеро. — Подпустим ближе, затем передавим на месте!

Горожане неровно затопотали вниз по склону. Они уже приблизились на расстояние полета арбалетного болта.

— Стрелки, готовсь!

— Назад! — закричали командиры повстанцев, заметив движение арбалетчиков. Прежде чем первые болты сорвались с тетивы, горожане развернулись и бросились вверх по склону.

— Бегут, ихос де путас! — выбранился дон Ромеро. — Обгадились, не усевшись!

Горожане оставались наверху — их снова строили. Терция терпеливо ждала новой атаки — полковнику не хотелось понапрасну переводить болты на бестолковую стрельбу издалека. Прошло больше часа — нападать мятежники не торопились. Полковник уже скомандовал отход для части терции, роты повернулись в сторону лагеря — как вдруг из вражеского построения во множестве высыпали лучники. Они выпустили тучу стрел — по большей части безвредных, затем вторую и третью. Строй горожан снова пришел в движение.

— К бою!

Кляня все на свете, капитаны бросились разворачивать свои роты, готовясь к столкновению. И снова мятежники не решились напасть, показав спину после первого залпа арбалетчиков. К тому же справа из-за склона показались всадники: в полдень к отряду де Агилара с вершины холма прилетела стрела с запиской — командор велел тревожить королевское войско, не вступая в бой.

Полтора часа спустя все повторилось снова. Терция не могла покинуть склон — многочисленный противник каждый час грозил нападением. Солдаты утомились напряженным бездельем, кое-где уже зароптали: иным стало неясно, кто кого держит в осаде. Солнце клонилось к закату. Горожане не вступали в бой — и не уходили в лагерь. Стоило только солдатам короля собраться на отдых — горожане с криками бросались в атаку, вынуждая противников оставаться на месте. Дважды арбалетчики завязывали ожесточенную перестрелку с лучниками — больших потерь не несли ни те ни другие, но у столичной терции заметно уменьшился запас болтов. В придачу докучали всадники повстанцев, что гарцевали поблизости. Ни рейтары, ни даже посаженные на коней арбалетчики не смогли надолго отогнать их — граф де Агилар показал себя умелым командиром отряда легкой конницы.

* * *

Дон Карлос заменил вторую терцию третьей — те в свой черед принялись удерживать королевскую пехоту, отпустив товарищей на отдых. К полуночи терции вновь поменялись местами.

— За ночь мы измотаем людей короля как сле­дует, — сказал командор начальникам терций. — Ударим перед рассветом. Первая терция свяжет их боем, вторая и третья зайдут с флангов — солдаты как раз уместились там, где отрог расходится надвое.

— Недурно придумано, командор, — одобрил Гомес. — Но терцию не так-то легко окружить. Они строятся в каре, фронт получается со всех сторон. После этого прорываются или держатся до последнего человека.

— Все равно полягут, — сердито проворчал Эрнандес.

— Но пусть заберут при этом поменьше наших людей, — ответил дон Карлос.

— Мы слишком осторожны, командор! — бросил один из капитанов. В первом приступе он потерял двух братьев и теперь рвался в бой.

— Осторожность — не проявление трусости, но оружие, доступное лишь победителям! Наших противников нужно будет ошеломить. Перед самой атакой.

— Чем же?

Эрнандес сгреб в пригоршню берет, стащил его с головы и смял, что-то неразборчиво проурчав в усы. Затем поднялся и ушел куда-то в сторону повозок.

Вскоре он вернулся и привел с собой худощавого пожилого человека с широкими плечами, черной повязкой на глазу и сбитым набок носом.

— Педро бывалый моряк, — представил незнакомца капитан альгвазилов. — Ему есть что сказать, сеньоры.

— Так точно, господин командор, — кивнул одноглазый. — Правда, таким способом воюют на море.

* * *

Дон Ромеро приказал не зажигать огней — подсвеченная факелами терция стала бы отличной мишенью для вражеских луков и арбалетов. Почти целую ночь солдаты простояли без отдыха, даже ели и пили, не расходясь. Хотя бы половине отряда следовало отойти на отдых под прикрытием другой половины. Полковник уже не раз пожалел о том, что не позаботился об укреплении лагеря, — он рассчитывал покончить со смутьянами до полудня, первым же ударом! Теперь отходить было некуда — едва терция приходила в движение, вагенбург грозил атакой, все наглее с каждым разом — казалось, мятежники в отдыхе не нуждаются. Перестроиться из боевого порядка при такой близкой угрозе было невозможно.

Сгусток темноты на вершине холма снова пришел в движение — теперь уже не каждый солдат повернул голову в его сторону. Стоит ли — эти мерзавцы опять одолеют половину пути, развернутся и побегут вверх по склону. Ночь не давала арбалетчикам целиться, к тому же болты почти закончились. Мерная поступь нескольких тысяч ног приближалась.

— К бою! Пехота, в строй, де пута мадре! Стрелкам отойти, пики вперед! За короля!

Раздраженные бессонной ночью, солдаты поднимались на ноги, с бранью и проклятиями надевали шлемы и хватали пики. В темноте уже стали различимы фигуры людей — образцовый строй вместо уже привычной толпы, ровные ряды пик, широкие полотнища знамен, черных на фоне ночного неба. Ряды расступились, в шести местах, пропуская…

Никто в королевском войске не сказал бы, что за огнедышащие чудища бросились на них из-за рядов мятежников. Нечто высокое, гремящее, объятое огнем и дымом вылетело вперед и понеслось в сторону королевского войска.

— Дьявольщина! — крикнули где-то. — Им помогают демоны!

Люди опешили, в передних рядах иные побросали оружие, помышляя только о бегстве.

Дон Карлос, выслушал старого моряка и, как сумел, перенес на сушу прием морского боя — напустил на врага брандеры. Шесть телег обмазали дегтем и осыпали опилками, нагрузили на каждую побольше горючей ветоши и кувшинов, полных дегтя и масла. Вдобавок спереди и с боков каждой телеги воткнули множество кольев, оставшихся от заграждения, а на длинных жердях подняли кверху промасленные тряпки. В нужный момент телеги подожгли и столкнули вниз по склону. Те понеслись в сторону королевского войска, набирая скорость и разбрасывая струи огня. Две телеги из шести достигли первых рядов терции и опрокинулись, обдав людей пламенем. Началась паника.

Не давая врагу опомниться, горожане бросились в атаку. Первая терция под началом самого дона Карлоса двигалась плечом к плечу, сохраняя строй. Пики и алебарды крушили дрогнувшие столичные роты — первые две смешались и бежали, но наткнулись на стоящие позади, мешая им вступить в бой, заражая страхом. В сумятице невозможно было сохранить хоть какой-то порядок — каждый отбивался наособицу и только погибал подобно прочим. С флангов ударили вторая и третья терции — они набросились на ту часть королевского войска, которая не готовилась к окружению, находясь далеко от фронта. Смятение охватило терцию дона Ромеро со всех сторон и понеслось вглубь построения впереди оружия повстанцев. Лишь немногим удалось ускользнуть — они бежали прежде, чем завершился охват. Прочие бились яростно, но недолго.

Первый луч рассвета осветил белую рубаху, поднятую на пике над оставшейся на ногах ротой.

Навстречу дону Карлосу и его офицерам вышел приземистый старик в изрубленных доспехах. Его длинные седые усы свисали до подбородка, делая усталое лицо еще более понурым, над гребнем шлема торчал обрубок алого пера. Старик шагал с трудом, опираясь на плечо юного мочилеро 11 — тот озирался по сторонам, плохо скрывая страх. Долговязый солдат, шатаясь на ходу, нес рядом с ними белое полотнище на обломке пики.

— Я сархенто-майор де Оро, — представился старик.

— Где полковник де Фероса? — сурово спросил дон Карлос.

— Он пал. Как и множество офицеров. Терцией теперь командую я. Во главе вас стоят идальго. Я хочу увидеть их.

— Я слушаю вас, сархенто-майор.

— Я пришел договориться о сдаче.

— Что ж, вот наши условия, — ответил дон Карлос. — Вы оставляете нам свое оружие, доспехи, обоз, а также все знамена и лошадей кавалерии. После этого покидаете удел.

— Что останется нам?

— Жизнь, — коротко произнес командор.

Отстранившись, де Оро отнял руку от плеча мочилеро, пошатнулся, но устоял. Он медленно вытянул из ножен иззубренную эспаду и переломил клинок, бросив обломки на землю.

— Принимаю! — решительно сказал он.

* * *

Перед выстроившимися горожанами росла груда оружия и доспехов — королевские солдаты спешили сбросить к ногам победителей их добычу и скорее убраться восвояси — многие повстанцы и сейчас смотрели на столичных воинов с ненавистью. Лишь приказ командора удерживал людей от того, чтобы перерезать вчера еще грозных врагов всех до единого. Дон Карлос также позволил сархенто-­майору забрать раненых солдат короля и взять из обоза столько телег, сколько потребуется, чтобы увезти их.

— Вас трудно понять, сеньор! — с неудовольствием сказал дону Карлосу де Агилар. — Прежде вы говорили мне, что война — не рыцарский турнир и нас не пощадят в случае поражения. Теперь вы сами проявляете великодушие, присущее рыцарям! Кого мы отпускаем? Для чего?

— Я отпускаю глашатаев нашей победы, — ответил идальго.

---