Я уже упомянул венгров, поляков, чехов и словаков. Могу также назвать Болгарию и Румынию, где совершаются чудовищные зверства, о которых мир еще не слышал — и, возможно, никогда не услышит. Еще можно сказать о семи миллионах бездомных беженцев в Корее. И на все это вы можете ответить: это все одно, это коммунизм. И вы будете правы, дружище.
Но что вы скажете, если я напомню вам о бесчинствах в фалангистской Испании, о Бухенвальде и Бельзене, о газовых камерах Освенцима, о японских лагерях, о железных дорогах смерти, существовавших в не столь давние времена? И снова у вас будет готовый ответ. Все это расцветает при тоталитарных режимах. Но я также сказал, что бесчеловечность не имеет границ во времени. Давайте вернемся на столетие или два назад. Вернемся в те времена, когда два великих оплота демократии еще не были столь зрелыми, как сейчас. Вернемся в те дни, когда британцы создавали свою империю, когда они проводили самую безжалостную колонизацию, которую когда-либо видел мир, вернемся в те дни, когда они отправляли рабов, упакованных, как сардины в консервной банке, через океан, в Америку, а сами американцы изгоняли индейцев с земель их родного континента. И что же, мой друг?
— Вы сами дали ответ: мы тогда были молоды.
— Вот и русские сегодня тоже молоды. Но и сегодня, даже в нашем двадцатом веке, происходят вещи, за которые должно быть стыдно любому уважающему себя человеку.
Именно это и говорят во всем мире — давайте забудем. Давайте не будем думать об этом — размышлять об этом слишком страшно, невыносимо. Давайте не будем отягощать наши сердца, умы и нашу совесть, потому что тогда добро, которое в нас есть, добро, которое есть в каждом человеке, может побудить нас что-нибудь с этим сделать. Но мы ничего не можем с этим сделать, скажут во всем мире, потому что мы даже не знаем, с чего начать и как начать. А начать нужно вот с чего: перестать думать, что бесчеловечность присуща только какой-то отдельной части нашего страдающего мира.
избитые лозунги изжившего себя национализма, затасканные фразы ваших пустоголовых ура-патриотов рассчитаны только на «сынов века сего»
Чем шире и серьезнее становился мятеж, тем страшнее должны были быть репрессии — чтобы сохранить кордон, отбить охоту у других сателлитов и у своего народа, который могли захватить подобные идеи.
Но этим их страхи не исчерпываются. Они боятся тех, кто пытается все истолковать в ограниченном свете своей собственной культуры и считает, что все люди в мире в принципе одинаковы. Распространенное мнение — и при этом глупое и опасное. Разрыв между западным и славянским складом ума и мышления, различия между их культурными особенностями колоссальны и, увы, не осознаются людьми.
И наконец, что, пожалуй, самое главное, они боятся проникновения в свою страну западных идей. Именно поэтому им так нужны страны-сателлиты — это санитарный кордон, барьер, выставленный против опасного влияния капитализма. И именно поэтому бунт в одном из их сателлитов, такой, как в этой стране два года назад в октябре, выпускает наружу все самое худшее, что есть в руководителях России. Они подавили будапештское восстание с такой невероятной жестокостью, потому что увидели в нем кульминацию, исполнение одновременно трех своих кошмарных страхов — что вся их империя, состоящая из стран-сателлитов, может развалиться и они навсегда лишатся своего санитарного кордона, и что даже незначительный успех может вызвать такое же восстание в России, и — что самое страшное — большой пожар, если он разгорится от Балтийского до Черного моря, предоставит американцам все необходимые основания для того, чтобы дать зеленый свет командованию стратегической авиации и авианосцам Шестого флота. Мы с вами понимаем, что это фантастическая идея, но мы имеем здесь дело не с фактами, а только с тем, что считают фактами руководители России.
— Их зверства, превращение людей в рабов, массовые убийства нужны им не для того, чтобы завоевать мир? — Рейнольдс чуть приподнял брови, как бы не веря произнесенным им же словам. — Вы это хотите сказать?
— Да.
— Тогда для чего же...
— Это все, мистер Рейнольдс, из страха, — перебил его Янчи. — Из страха, почти ужаса, подобного которому в современном мире не испытывает ни одно из правительств. Они боятся, потому что позиции, утраченные ими в руководстве, практически невозможно вернуть: уступки Маленкова в пятьдесят третьем году, знаменитая речь Хрущева в пятьдесят шестом, разоблачающая культ личности Сталина, и принудительная децентрализация им всей промышленности противоречили всем заветным, казалось бы, незыблемым коммунистическим идеям и принципу централизованного управления, но они были необходимы для повышения эффективности строя и производства — и люди почувствовали запах свободы. Они боятся и потому, что власть их тайной полиции пошатнулась, и пошатнулась порядочно: Берии больше нет, НКВД в России боятся совсем не так сильно, как ДГБ в этой стране, так что вера в силу власти, в неотвратимость наказания тоже пошатнулась.
Это страх перед народом своей страны. Но этот страх — ничто по сравнению со страхом перед внешним миром. Незадолго до смерти Сталин сказал: «Что будет без меня? Вы слепы, как новорожденные котята, и Россия погибнет: вы не умеете распознавать ее врагов». Но даже Сталин не представлял, насколько верными окажутся его слова. Они не умеют распознавать врагов и чувствуют себя в безопасности только тогда, когда все народы за пределами их страны рассматриваются как враги. Особенно Запад. Они боятся Запада и, с их точки зрения, у них есть на то все основания.
Они боятся западного мира — по их мнению, недружелюбного и враждебного, который только и ждет удобного случая. Разве вам не было бы страшно, мистер Рейнольдс, если бы вас, как Россию, окружили кольцом военных баз с ядерным оружием в Англии, Европе, Северной Африке, на Ближнем Востоке и в Японии? И разве вам не было бы еще страшнее, если бы каждый раз, когда напряженность в мире возрастает, эскадрильи иностранных бомбардировщиков таинственно появлялись на краю экранов ваших радаров дальнего обнаружения, если вы знаете — и у вас нет никаких оснований сомневаться в этом, — что всякий раз, когда возникает такая напряженность, в любой момент дня или ночи от пятисот до тысячи бомбардировщиков американской стратегической авиации, каждый с водородной бомбой, летят с крейсерской скоростью высоко в стратосфере, только и ожидая сигнала, чтобы устремиться к России и уничтожить ее. Вам нужно, мистер Рейнольдс, держать огромное множество ракет и быть почти сверхъестественно уверенным в их надежности, чтобы забыть об этой тысяче самолетов с водородными бомбами, уже поднятых в воздух, — а чтобы прорваться, нужно всего пять процентов из них, и этот прорыв неизбежен. Или как бы вы, британцы, чувствовали себя, если бы Россия накачивала оружием Южную Ирландию, или как бы себя чувствовали американцы, если бы русские авианосцы с водородными бомбами на борту бесконечно долго крейсировали в Мексиканском заливе? Попробуйте представить себе все это, мистер Рейнольдс, и вы, возможно, начнете догадываться — только начнете, ибо воображение может быть лишь тенью реальности, — что чувствуют русские.
— Наши правительства?
— Ваши правительства, — кивнул Янчи. — И конечно, национальная пресса — она всегда формирует образ мыслей народа. Но в первую очередь правительства.
— У нас на Западе бывают плохие правительства, часто очень плохие, — медленно произнес Рейнольдс. — Они то и дело ошибаются, просчитываются, принимают несуразные решения, в них даже есть своя доля пройдох, карьеристов и просто отъявленных властолюбцев. Но все это происходит только потому, что в них работают люди. У них благие намерения, они стараются сделать что-то хорошее, и их никто не боится — даже дети. — Он с любопытством смотрел на старшего собеседника. — Вы сами только что сказали, что руководители России за последние несколько лет отправили буквально миллионы людей в тюрьмы, лагеря и на смерть. Если, как вы говорите, наши народы одинаковы, почему же правительства так сильно отличаются друг от друга? Единственное объяснение — коммунизм.
Янчи покачал головой:
— С коммунизмом покончено, и покончено навсегда. Сегодня он остается всего лишь мифом, пустым словом из лозунга, которым циничные и безжалостные кремлевские реалисты прикрывают и оправдывают любые злодеяния, которых требует их политика. Некоторые представители старой гвардии, все еще находящиеся у власти, возможно, и лелеют мечту о построении коммунизма во всем мире, но их немного: сейчас их целей можно достичь, только развязав мировую войну, а эти самые прожженные реалисты в Кремле не видят никакого смысла и никаких перспектив в том, чтобы проводить политику, которая несет в себе семя их собственного уничтожения. Они, мистер Рейнольдс, по сути, дельцы, а кто же будет закладывать бомбу замедленного действия под свою фабрику.
— А еще они звери и варвары, и человеческую жизнь ни в грош не ставят, — заметил Рейнольдс.
— Кто же это отрицает? Но не забывайте: так же дело обстояло и с западным миром, когда он был в политическом смысле так же юн, как сейчас народы России. Они отсталые, примитивные и легко поддаются влиянию. Они ненавидят Запад и боятся его, потому что им велят ненавидеть его и бояться. Но ваши демократии иногда ведут себя точно так же.
— Господи! — Рейнольдс раздраженно затушил сигарету. — Вы хотите сказать...
— Молодой человек, не будьте таким наивным и выслушайте меня. — Улыбка Янчи сделала его слова совсем не обидными. — Я лишь хочу сказать, что неразумные взгляды, продиктованные эмоциями, возможны как на Востоке, так и на Западе. Вспомните, к примеру, как менялось отношение вашей страны к России за последние двадцать лет. К началу последней войны Россия пользовалась большой популярностью. Но вот подписан пакт Молотова—Риббентропа, и, помните, вы фактически были готовы послать армию из пятидесяти тысяч человек, чтобы сражаться с русскими в Финляндии. Затем последовало наступление Гитлера на восток — тогда пресса вашей страны запестрела славословиями в адрес «старого доброго Джо», и во всем мире полюбили русского мужика. Теперь колесо снова совершило полный оборот, и от массового уничтожения людей нас отделяет всего лишь один необдуманный или предпринятый в панике шаг. Кто знает, может быть, через пять лет все снова расплывутся в улыбке. Вы — флюгеры, и русские — флюгеры, но я не виню ни тот народ, ни другой: флюгер ведь не сам поворачивается, его поворачивает ветер.
— Вам нравятся русские. Русские даже братья вам? — Как ни старался Рейнольдс замаскировать недоверие вежливостью, он не смог его скрыть в вырвавшемся у него вопросе. — После того, что они сделали с вами и вашей семьей?
— Я чудовище и подлежу осуждению. Любовь к своим врагам должна оставаться там, где ей место, — на страницах Библии, и только у безумца хватит смелости, высокомерия или глупости открыть эту книгу и воплощать ее принципы в жизнь. На это способны сумасшедшие, только сумасшедшие, но без них нас неминуемо ждет Армагеддон. — Тон Янчи изменился. — Мне нравится русский народ, мистер Рейнольдс. Когда их узнаёшь поближе, видишь, что это милые, веселые, жизнерадостные люди, и нет на земле народа более дружелюбного. Но это молодая нация, очень молодая, они — как дети. И, как дети, они очень капризны, своенравны, примитивны и немного жестоки — как все маленькие дети; они забывчивы, и их не очень трогают чужие страдания. Но не забывайте, что, несмотря на свою молодость, они страстно любят поэзию, музыку, танцы, песни и народные сказки, балет и оперу, и по сравнению с ними средний западный человек в культурном отношении мертвец.
И у меня нет ненависти к русским, они мне даже нравятся. Не забывайте, мистер Рейнольдс, я сам русский. Украинец, но все равно русский — что бы там ни говорили многие мои соотечественники.
- Басты
- ⭐️Триллеры
- Алистер Маклин
- Последняя граница
- 📖Дәйексөздер