Глава _вторая

Восемь лет назад

Рори

Я прислоняюсь спиной к отцовскому надгробию. Вырвав пару травинок, подкидываю их в воздух и смотрю, как они плавно приземляются на мои заляпанные ботинки. Звонят церковные колокола, солнце заходит за зеленые горы.

– Знаешь, мог бы и подождать. Завязать с выпивкой на месяц-другой, чтобы я успела с тобой познакомиться, – бурчу я и выдергиваю из ушей наушники. Сворачиваю приложение на телефоне, в котором еще глухо играет песня «One» группы U2, а потом бросаю его на землю.

– Извини. Вышло грубо. От усталости я обычно бываю капризной и… Да ведь ты и сам бы это знал, реши познакомиться со мной лично. Господи, пап, ну и гад же ты.

Но, даже выдав такое признание, я все равно в него не верю. Он не гад. Отец наверняка был замечательным человеком.

Я резко опускаю голову на каменную плиту и закрываю глаза.

Стоит середина лета, я привычно мерзну и выжата как лимон после долгого перелета из Нью-Йорка в Дублин. А еще – после сорокапятиминутного спора с регистратором хостела, потому что с сайта моя бронь пропала, а свободных номеров у них не осталось. Закинув свой небольшой чемоданчик в отель около Темпл-бар, я приняла душ, съела полпачки засохших чипсов из мини-бара и ужаснулась счету, который мне придется оплатить за непредвиденную смену жилья, что, несомненно, на корню пресечет мою мечту обновить камеру перед отъездом в колледж.

А потом еще мама позвонила, сообщив в своей фирменной тактичной манере, что после поездки в Ирландию домой я могу не возвращаться.

– Что это вообще такое? – потребовала она объяснений. – Во-первых, он умер. Во-вторых, жила ты без него и прекрасно жила бы дальше. Уж тут поверь мне на слово, солнышко.

– Легко тебе говорить. Ты так и не позволила мне выяснить это самой.

– Он был пьяницей, дармоедом и жутким бабником.

– А еще талантливым и смешным и каждый год присылал мне подарки на Рождество и дни рождения. И его презенты были занимательнее твоих подарочных сертификатов в «Сефору» и сыворотки для роста бровей, – буркнула я.

– Прошу прощения, я хотела, чтобы у тебя были полезные вещи. На них ты могла приобрести отличный тональник, чтобы замазать родимое пятно. Легко быть прикольным родителем, не участвуя в воспитании дочери! – фыркнула мать. – Ты ищешь свою сводную сестру? Спорим, она живет в расфуфыренном доме? Деньги ведь кому-то достались.

Так она намекала, что деньги наверняка достались не мне.

Я хотела найти сводную сестру, но не знала, с чего начать. Если честно, поездка вообще вышла спонтанной. Мне вдруг захотелось побывать в стране, где похоронен папа. И чего я ждала? Некой мистической связи с этим холодным камнем под головой? Возможно. Но вслух никогда не признаюсь.

– Все сказала, мам?

– Попрошу не разговаривать со мной в подобном тоне, юная леди. Я жизнь положила на твое воспитание, пока он лишь пропивал твое наследство.

Я фыркнула.

Деньги, деньги, деньги. Все всегда сводится к деньгам.

– Поверить не могу, что его похоронили рядом с церковью, – задумчиво произнесла мама. – Надеюсь, трава, как его сердце, не почернеет.

Пожаловавшись на свои слишком заметные недавно окрашенные пряди и выжав из меня обещание купить в дьюти-фри на обратном пути блок «Парламента», мать повесила трубку.

И вот я здесь, сижу на кладбище посреди Дублина и пялюсь на серую белку, которая глазеет на пачку чипсов, торчащую из моего рюкзака. Завидую меховому покрову зверька. Я всерьез подумываю, что с удовольствием бы ходила в меховой шубке, только бы спрятаться от вечного холода.

– Да они даже невкусные. Зачем мариновать чипсы? Дикость какая-то. – Я вытаскиваю пачку из рюкзака, достаю кусочек и бросаю белке. Испугавшись, она отпрыгивает, но через секунду робко крадется к угощению. Животное нюхает пластинку, хватает крохотными коготками и удирает на ближайшее дерево.

– Там, откуда я родом, тебя бы арестовали за пособничество убийце, – раздается за моей спиной дребезжащий голос.

Я резко оборачиваюсь. В нескольких шагах от отцовской могилы стоит священник: черная ряса, большой крест, выражение лица, словно говорящее «все грешники обречены на муки». Все как положено. Я вскакиваю, хватаю сумку с телефоном и поворачиваюсь к нему.

Ладно, не такой уж он и пугающий, но из-за скитания по чужой стране в круглом одиночестве я остро ощущаю, насколько сейчас уязвима.

– Ну-ну.

Спрятав руки за спину, мужчина медленно спускается по зеленому холму, в котором захоронен мой отец. Священник выглядит так, словно пережил обе мировых войны, эпоху Ренессанса… и вторжение Ганнибала в Италию.

– Не бойся, в этом нет необходимости. Полагаю, ты совсем не осведомлена о серых белках и их тайных замыслах.

Он встает за отцовским памятником и долго смотрит на выделяющееся родимое пятно у меня на виске. Ненавижу, когда люди так делают, откровенно пялятся. Именно потому, что родинка больше похожа на шрам. Она в форме полумесяца и почему-то бледнее моего привычного мертвенного оттенка кожи. Мама постоянно предлагает избавиться от пятна.

«Давай замажем. Удалим лазером».

Священник смотрит на родимое пятно, и в его глазах появляется странный блеск. У мужчины пышные белые волосы и лицо, на котором отпечатался возраст. Веки такие морщинистые, что сложно даже понять, какого цвета у него глаза.

– Серые белки представляют угрозу для рыжих, потому что выживают их с собственной территории. Рыжие обосновались здесь первыми. Но серые более выносливые. Опытные. А еще являются источником заразы, которой заболевают только рыжие белки.

Мужчина снимает очки для чтения и протирает их кромкой рясы.

Я неуверенно переминаюсь с ноги на ногу. Он надевает очки обратно.

– И, конечно, серые сжирают еду рыжих и быстрее размножаются. Рыжие белки не могут заводить потомство под принуждением.

Я молча смотрю на священника, гадая: то ли он страстный защитник окружающей среды, то ли странный любитель поболтать, то ли просто больной на голову. Почему он рассказывает мне о белках?

А главное – почему я его слушаю?

– Я… э-э-э, спасибо за информацию, – тереблю кольцо в носу.

Сваливай, Рори. Уходи отсюда подальше, пока он не начал читать лекцию о муравьях.

– Просто занимательный рассказ о белках. А может, о том, как непрошеные гости порой захватывают территорию, только потому, что они сильнее местных. – Священник улыбается и наклоняет голову. – А ты?..

Сбита с толку и безмерно взволнована.

– Рори, – кашлянув, отвечаю я. – Рори Дженкинс.

– Ты не местная, Рори.

– Я из Америки. – Я пинаю камешек под ногой и ни с того ни с сего чувствую себя нашкодившим ребенком, хотя особых причин тому нет. – Приехала из Нью-Джерси.

– Вот почему ты кормила белку. – Он понимающе кивает. – Мне догадываться о цели твоего визита или готова рассказать сама?

Я очень стесняюсь признаться, что перед отъездом в колледж приехала в Ирландию с целью обрести успокоение, а по факту попросту спустила в загаженный сортир все деньги, что скопила за два года работы в забегаловке.

– Ни то ни другое. – Я забрасываю рюкзак на плечо. Пора возвращаться в отель. Эта дурацкая поездка ни к чему не привела. – Но все же спасибо за интересные сведения о белках.

Они точно стоили путешествия за океан.

Я начинаю шагать к воротам кладбища, как вдруг слышу за спиной голос:

– Ты дочь Глена О’Коннелла.

Замираю и чувствую, как напряжены мои плечи. Тело словно обращается в камень. Я медленно разворачиваюсь, мышцы буквально застыли.

– Откуда вы знаете?

– Ты третий отпрыск, посетивший его могилу. Слыхал, младший был из Америки. Мы тебя ждали.

– Мы?

– Ну я.

– А где другие? – Я оглядываюсь. Можно подумать, они прячутся за надгробиями.

– Дочь живет здесь, недалеко. Знаю ее с пеленок. До сих пор каждое воскресенье приходит с мамой на службу. Глен старался всячески участвовать в ее воспитании, насколько это было возможно при его… эм, недостатках.

Поясню: при его алкоголизме. Странно, но я ей завидую.

– А второй?

– Жил на севере. В графстве Антрим.

– Почему «жил»?

– Несколько недель назад он скончался. Лейкоз, можешь себе представить? Такой юный парнишка. Он встречался с отцом пару раз, но ближе познакомиться так и не довелось.

Сердце ухает вниз будто якорь, и внизу живота появляется тяжесть. У меня был брат, который умер, и я уже никогда с ним не встречусь и не познакомлюсь. В Ирландии у меня могла быть семья. Этот юноша… я могла бы обнимать, утешать его в последние дни жизни.

Я ничегошеньки не знаю о своем отце. Только то, что он умер в пятьдесят лет от ожидаемого сердечного приступа, учитывая его привязанность к скоростным тачкам, шустрым дамам, курению, алкоголю и калорийной пище. Глен, сын учительницы и мясника, родился в Толке и резко прославился, написав рождественскую песенку «Колокольчики Белль», взорвавшую чарты Ирландии, Британии и Америки. Мэрайя Кэри и Джордж Майкл хорошенько на нем заработали. Эта рождественская песня стала первой и последней потугой к работе или отдаленно напоминающей попыткой сделать карьеру, но хотя бы снабдила его домом в Дублине и годовым запасом пищи и выпивки.

Глен был бабником. Спал со всем, что движется. В попытках снова обрести музу он познакомился в парижском баре с мамой, которая путешествовала с друзьями. Они переспали, и отец оставил ей свой адрес, чтобы мама написала ему, если надумает отдохнуть в Ирландии. Когда она написала ему, что ждет ребенка, Глен пригласил ее переехать к нему, но мама отказалась. Тогда он стал каждый месяц отправлять ей алименты. А мне – подарки, письма… Но все тщательно проверяла мать. Меня бесило, что она пытается контролировать мои отношения с отцом.

Поэтому я стала бунтаркой. С младых ногтей.

На протяжении долгих лет я пыталась связаться с отцом.

Писала ему письма, о которых не знала мама, отправляла фотографии, электронные сообщения, стихи, которые вырывала из библиотечных книг. Выпрашивала у мамы мало-мальские сведения о своем загадочном родителе. От него я так и не получила ни весточки. Думаю, ясно почему. Отец знал, какой властной стервой была моя мать, и боялся, что она полностью лишит нас общения, узнав, что мы втайне от нее контактируем.

Папа согласился общаться только через маму, из уважения к ней ни разу не поговорив со мной по телефону. Однажды он написал, что стыдится собственной речи, того, какой она стала. Отец признался, что теперь даже в трезвом состоянии у него все время заплетается язык и дрожит голос.

Меня это не волновало. Я просто хотела услышать его.

Просто хотела папу.

Совсем необязательно хорошего.

Серьезно, сошел бы папа любого пошиба.

Отец умер за два месяца до того, как я окончила школу. Я как раз шла на кухню за стаканом воды и услышала, как мама отвечает на звонок. Чтобы она меня не заметила, я прижалась в коридоре спиной к стене.

Она не грустила. Не злилась. Не плакала. Просто взяла винтажный проводной телефон, зажгла сигарету и присела на обеденный стол, тряхнув волосами.

– Выходит, он все-таки сыграл в ящик? – Мама закашлялась. – Грустно лишь, что мне придется сказать Рори. Она не заслужила таких страданий.

Не знаю, с кем она разговаривала, но меня затошнило. Глен был моим отцом и частью меня – вероятно, той, которая не бесила мою мать.

Потерпи Глен еще немножко, мы бы познакомились лично. А теперь я стою у его могилы и узнаю от священника об отцовском наследии из внебрачных отпрысков.

Молодец, пап.

– Отец?.. – Я пялюсь на гигантский крест на груди священника.

– Доэрти, – отвечает он.

– Отец Доэрти, он упоминал что-нибудь обо мне?

В ту короткую паузу между моим вопросом и его ответом я почувствовала непосильное бремя на своих плечах.

– Да. Разумеется. Глен постоянно говорил о тебе. Ты была его отрадой. Он хвастался твоей фотографией. Если доводилось выходить из дома, он совал людям в лицо твои снимки и говорил: «Вот, гляньте, это моя дочка».

Если доводилось выходить из дома.

В какой страшной ситуации он находился. А мама ни разу не пыталась ему помочь. Почему?

– Почему же так и не захотел повидаться?

Не знаю, зачем я решила загрузить этими вопросами незнакомого человека. Может, он совсем не знал папу. Вряд ли Глен имел привычку регулярно посещать церковь… Во всяком случае, сомневаюсь.

– Он отправлял тебе каждый месяц деньги и любил на расстоянии, понимая, что тебе будет лучше его не знать, – увиливает от горького вопроса отец Доэрти. – Есть слабые люди, но это не значит, что они плохие. Глен боролся с депрессией и алкоголизмом. Он был не в состоянии растить ребенка.

Может, папа спасал меня от себя. Самое главное, что он говорил обо мне, правда? Что оберегал таким странным, но свойственным ему способом? Да, с таким ответом я могу примириться. Но избавиться от мучительного чувства, что к нашей несостоявшейся встрече приложила руку мама, не получалось.

В груди разливается тепло.

– Могу я познакомиться с сестрой? Вы знаете, где она живет?

Сейчас я буквально хватаюсь за соломинку. Слышу отчаяние в собственном голосе, и оно мне дико не нравится. Возьми себя в руки. Перед смертью он даже письма тебе не оставил.

– Ох, бедняжка еще скорбит. Боюсь, она не захочет ни с кем общаться. Однако… – Священник задумчиво потирает подбородок. – Я знаю, кто тебе поможет. Пойдем за мной.

Тенью бреду за отцом Доэрти в церковь до тусклого рабочего кабинета, где мужчина садится за массивный дубовый стол и пишет на обрывке бумаги адрес, попутно рассказывая:

– Мой внук поет на Друри-стрит. Он прекрасно знал твоего папу. Глен научил его играть на гитаре. У Мэла полно историй о Глене. Разговори его за парой пинт. Но много не наливай, если не хочешь, чтобы эти истории приобрели неожиданный и фантастический оборот, – смеется священник, протягивая мне адрес вместе с купюрой номиналом в пятьдесят евро.

– Благодарю, но денег я ваших не приму. – Не притронувшись к деньгам, я забираю бумажку с адресом и засовываю ее в карман вельветовых джинсов.

– Почему?

– Потому что вы мне ничем не обязаны, – пожимаю плечами. – Вы и без того помогли.

Священник поднимает на меня взгляд, и от нежности в его глазах в голову лезут глупые мысли: вот бы он принял меня в свою семью. Вот бы оказался моим дедушкой. Нет ничего ужаснее чувства, что ты никому не нужен. Блуждания по планете без корней, близких, которые бы за тебя боролись. Хотя у меня есть мама, но свою любовь она показывает довольно странным способом.

– «Покуда я жив, яви мне неисчерпаемую милость подобно милости Господа, дабы я жил вечно». Рори, мы все должны друг другу немного милосердия. Милосердие имеет большую ценность.

Зубы у него желтые, как обломки света, что пробиваются сквозь окна высокой церкви. Я проглатываю ком в горле, но к деньгам не притрагиваюсь.

– А теперь иди, пока мой внук не закончил выступление. Мэлаки редко задерживается на одном месте. Рядом всегда скрываются подружка-другая – того и гляди, уволокут не пойми куда.

Я отлично себе представляю, о чем он говорит. Но разговаривать в церкви о сексуальной жизни его внука-повесы мне не хочется. Да вообще-то совсем не хочется.

– Как я его узнаю? На Друри-стрит наверняка не один певец.

– О, ты узнаешь. – Отец Доэрти сворачивает деньги и протягивает их мне.

Я колеблюсь, но все же беру купюру.

– А если нет? – хмуро спрашиваю.

– Просто выкрикни его имя. Он сразу остановит выступление. Мэлаки не в силах устоять перед красивой девушкой или крепким напитком.

Мне уже не нравится этот Мэлаки, но если он в состоянии дать ответы на мои вопросы, то я забуду о том, что он, судя по всему, похож на моего отца: бабник, пьянчуга и мужчина, бегающий от ответственности как от бубонной чумы.

– Можно перед уходом сделать пару снимков могилы отца?

Священник кивает и смотрит на меня с неприкрытой жалостью – той, что заползает под кожу и поселяется там навеки. Той, что определяет твою сущность.

– Ты добьешься своего, Аврора.

Аврора. Я не называла ему своего полного имени. Только Рори.

– Аврора? – приподнимаю я бровь.

Улыбка меркнет, и мужчина прочищает горло.

– Твой отец рассказывал мне, забыла?

Да. Конечно. Но почему он тогда выглядит таким… виноватым?

Я смотрю на отца Доэрти, и в ту же секунду меня посещают две мысли.

Первая: у мужчины завораживающие глаза – удивительного фиолетового цвета с голубым переливом. Под таким взглядом душа тотчас наполняется теплом.

И вторая: однажды мы встретимся вновь.

И в следующий раз он изменит мою жизнь. Навсегда.

Я протискиваюсь мимо женщин, плотно обступивших полукругом уличного певца. Друри-стрит представляет собой буйство цвета, запахов и зрелищ. Здания с облезшими до кирпича стенами, разрисованными яркими граффити. Азиатский рынок за углом, парковка, автобусная остановка и винтажные магазинчики – все это так и просится на фото, и я не могу удержаться, потому останавливаюсь на полпути и делаю снимок, запечатлевая своей старой камерой красоту этой улицы.

Размытое очертание промчавшегося мимо автобуса, как будто мазнули цветной кисточкой.

Клик.

Двое мужчин, идущие мимо надписи на стене «Долой капитализм!».

Клик.

Одиноко лежащая на асфальте бутылка среди оберток от фастфуда, напоминающая унылого пьянчугу.

Клик, клик, клик.

Оказавшись наконец напротив уличного певца, стоящего на краю тротуара у раскрытого чехла от гитары, что полон свернутых записок и мелочи, понимаю, почему его дед с самоуверенностью истинного христианина уверял, что я узнаю его внука.

В жизни не видела мужчины вроде него.

Он красивый и искренний, но вовсе не поэтому выделяется среди остальных. Он ослепителен.

Словно его обаяние обладает чарующей силой. Парень будто высасывает кислород из всего, что находится поблизости, и тем самым приковывает к себе взгляды. Мэлаки словно нарочно создан, чтобы самым чудовищным и поразительным способом разбивать сердца. Неприятности сулит в нем буквально все: потрепанные джинсы, грязные ботинки, белая футболка и кожаная куртка, изношенная десятилетием ранее. Он напоминает повесу из семидесятых. Кумира. Музу Терри Ричардсона[5]. Предшественника Брюса Спрингстина[6].

Его голос льется медом и согревающими специями. Он уносит меня мыслями туда, где я никогда не бывала, хотя этот голос отнюдь не прекрасен. Он мрачный, хриплый и прокуренный. Когда кто-то случайно задевает мое плечо и подталкивает ближе к Мэлаки, я покидаю свои грезы и понимаю, что за песню он поет.

«One» группы U2.

Странное совпадение. Стараюсь убедить себя, что это ничего не значит. Я в Ирландии. U2 – достояние нации.

Мэлаки поет, крепко зажмурившись. Словно во всем мире существуют только он и его гитара. Жаркой волной по коже пробегает тепло, и я вздрагиваю от удовольствия.

Тепло.

Я всегда находила в уличных исполнителях некую меланхолию. Ведь люди проходят мимо, не слыша их музыку, их искусство, их страсть. Но сейчас именно этот парень никого не замечает. Роли поменялись. Зрители готовы есть с его ладони. Все женщины под сильными мелодичными чарами. Мэлаки как Гарри Стайлз: девушки мечтают затащить его в койку, а старушки – усыновить. Мужчины испытывают противоречивые чувства: нетерпение, раздражение и зависть. Это заметно по тому, как они притоптывают ногами, смотрят на часы и, подталкивая, уводят своих жен и девушек.

Песня заканчивается, Мэлаки Доэрти медленно открывает глаза и смотрит прямо на меня, будто знает, что я здесь. Будто видел меня закрытыми глазами. Растерявшись, я, желая сделать хоть что-то, кидаю купюру в его гитарный чехол и отвожу взгляд, с ужасом осознав, что бросила те пятьдесят евро, что дал его дедушка. Люди вокруг шепчутся и присвистывают. Думают, что я сделала это умышленно. Чувствую, как пылает лицо. Он наверняка считает, что я хочу с ним переспать.

Хочу ли я? Наверное. Но стоит ли ему знать? Черта с два.

Слишком поздно забирать деньги, потому что иначе я буду выглядеть чудачкой. А между чудачкой и девицей легкого поведения предпочту прослыть последней.

Сгорая от стыда, я делаю шаг назад. Мэлаки наклоняется, хватает меня за запястье и тащит на себя. По венам мигом распространяется волнующий жар. Я охаю.

Смотрю вниз на свои ботинки, но парень, присев, заглядывает мне в лицо и ухмыляется.

– Есть у вас пожелания, баронесса Ротшильд счастливого случая? – протяжно спрашивает он.

«Можно забрать деньги? Мне нужно угостить тебя выпивкой, чтобы ты рассказал о моем отце». Елейным, но, честно говоря, безумным взглядом пытаюсь передать эти намерения.

– Ничего не могу придумать. – Кошусь в сторону, притворяясь невозмутимой, а втайне мечтаю провалиться сквозь землю.

Есть плюс: я больше не думаю о своем мертвом отце. Вот и прогресс намечается.

– «Копакабана»! – поступает предложение.

– «Девушка из Кавана»! – кричит кто-то другой.

– «Член в коробке»!

Мэлаки оглядывает толпу и смеется. В ту же секунду, как он отводит взор от моего лица, у меня словно отбирают тепло. Однако от его раскатистого смеха возникает ощущение, будто в животе разливается горячий воск.

Мэлаки выпрямляется.

– Что за звонкий болгарин это предложил?

Парень в зеленом берете и оранжевом твидовом пиджаке поднимает руку и машет.

– Не болгарин, а англичанин, – самодовольно усмехается он.

– Господи, это еще хуже, – невозмутимо заявляет Мэлаки, и все заливаются смехом.

Я пользуюсь передышкой, чтобы замедлился пульс, и улыбаюсь вместе с остальными. Ха-ха, как смешно.

Мэлаки возвращается на место и перекидывает через плечо ремень от гитары. У него стройное, но мускулистое тело человека, работающего не в спортзале, а на поле. Мэлаки показывает гитарой на меня, и все поворачиваются в мою сторону.

– Я не в восторге от девушек, которые не знают, чего хотят. – Он поднимает темную густую бровь. – Однако нутром чую, что ты заставишь меня передумать.

Мэлаки начинает играть. Я – может, потому, что пристыженная, ранимая и грустная, – капитулирую перед его мелодией, закрываю глаза и отпускаю все плохое. И кажется, эту песню сочинил он сам, потому что слова незнакомы, но настолько хороши, что вполне могут стать хитом. Теперь Мэлаки поет совсем иначе, не так, как исполнял «One». Каждое отдельное слово прорывает ему плоть. Волдырем, шрамом, ожогом.

 

Слабость, ненависть, страсть,

Как бы хотелось твою душу пламенем объять,

Среди потерянных девочек и скверных мальчишек в гóре,

Ты найдешь меня, окунешь в лед и заглушишь фурором.

Хочу видеть мир твоими глазами и влюбиться,

Но больше всего на свете боюсь, что ты не остановишься,

Потому что в моей сказке нет красавицы,

Только одинокое печальное чудовище.

 

Я двигаюсь, хотя этот парень и не дотронулся до меня, и чувствую его прикосновения, хотя он даже пальцем меня не задел. Его дед прав. Мэлаки – проблема.

Зрители так притихли, что я начинаю сомневаться в том, что все это происходит на самом деле. Перестаю покачиваться и открываю глаза. С изумлением вижу, что вся улица смотрит на него. Даже официантки в ресторанах и кафешках стоят на пороге и с восхищением слушают его голос.

А что до Мэлаки? Он смотрит на меня.

Я подхватываю камеру и делаю фото, как он поет.

Закончив, Мэлаки делает легкий поклон и ждет, когда стихнут аплодисменты и выкрики. Он игриво шевелит бровями, не сводя с меня глаз, словно обещает, что мы переспим. Это глупо, потому что мне восемнадцать и я не сплю с кем попало.

Пока я спала только с одним человеком – с выпускником Тейлором Киршнером, потому что мы долго встречались и не хотели уезжать в колледж, неся бремя неудобной девственности.

Но Мэлаки я верю. Мы переспим.

Верю, потому что он как раз такой. Таким, полагаю, был и мой папа. Совершенно безбашенный, духовно страдающий, морально надломленный Ромео, который сломает вам кровать, разобьет сердце и сломит силу воли с вашего позволения.

Без злого умысла. И не потому, что хочет. Просто такой уж он по натуре. Он рушит все на своем пути. Этот недооцененный, красивый и гениальный парень наделен талантом, о котором никогда не просил, но он умело им пользуется. Его дарование, обаяние и красота – оружие, и в эту секунду оно направлено против меня.

Я вижу, как он зачерпывает деньги из чехла и засовывает их себе в карман. Толпа вокруг начинает расходиться. К Мэлаки приближаются две девицы-студентки, заправляя волосы за уши. Он напропалую флиртует с ними, то и дело поглядывая на меня, чтобы убедиться, что я никуда не ушла.

Я хочу объяснить, что не ухожу только из-за своего отца. Скажу ему сразу, как он закончит.

И, поскольку Мэлаки не претит заставлять меня ждать, я не чувствую вины, когда снова вытаскиваю камеру и делаю фото, как он закидывает гитарный чехол себе на плечо и удостаивает одну из девушек поцелуем руки.

– Польщен, но, видите ли, я обещал разрешить этой щедрой, пусть и немного навязчивой девице угостить меня пинтой пива.

Я опускаю камеру и смотрю на него, изогнув бровь. Он расплывается передо мной в улыбке, а девушки, мечтательно хихикая, несутся к автобусной остановке и на ходу подталкивают друг друга.

– Учитывая произошедшее, думаю, ты и сам в состоянии угостить бокалом эту щедрую, пусть и немного навязчивую девицу. – Я засовываю камеру обратно в рюкзак и набрасываю капюшон куртки на голову.

– Только если она отправит мне копию этого снимка. – Мэлаки кивает на мой рюкзак и блаженно улыбается.

– Чего ради?

Он подцепляет большим пальцем ремень на чехле и неспешно подходит ко мне. Останавливается так близко, что мы можем вдыхать запах друг друга.

– Чтобы у меня был ее адрес.

– Ну и кто теперь навязчивый?

Я скрещиваю на груди руки.

– Я, – ухмыляется парень. В его завораживающих глазах броского фиолетового цвета словно отражается весь мир. – Определенно, я. Ты американка?

Я киваю. Он обводит меня взглядом.

У него такие же фиолетовые глаза, что и у его деда. Но немного другие. Яснее. И такие глубокие, что утащат на самое дно, если не проявлять осторожность.

Я разворачиваюсь и иду в обратную сторону, зная, что он пойдет за мной. Так и происходит.

– Что за история? – Мэлаки засовывает руки в передние карманы.

– Давай где-нибудь присядем? – Я пропускаю его вопрос мимо ушей и оглядываюсь по сторонам.

Хотелось бы выпить и что-нибудь съесть. Полагаю, у любого нормального парня возникнет куча вопросов, что мне от него надо, но, похоже, Мэла нельзя отнести в эту категорию. Он кивает в обратном направлении, и мы разворачиваемся. Теперь я иду за ним.

Пользуется ситуацией. А уличный певец в этом мастак.

– Есть у тебя имя? – спрашивает он.

Я иду за ним. Едва поспеваю.

– Аврора.

– Аврора! Принцесса Аврора из?..

– Нью-Джерси. – Я закатываю глаза. Ну что за кривляка.

– Нью-Джерси. Ну конечно. Известный обработанным мясом, чижом[7] и Джоном Бон Джови, хотя последним попрекать тебя не стану.

– Какая невероятная забота.

– Что сказать? Я тоже щедрая душа. Имей в виду: все, известное мне о Нью-Джерси, я почерпнул из реалити-шоу «Пляж». Мама безнадежно влюблена в того, у кого геля на волосах столько, что можно заполнить им бассейн.

– Поли Ди, – я улыбаюсь и киваю.

Внезапно мне становится жарко. Нужно снять камуфляжную куртку. А может, и толстовку. Расчехлиться. Стащить с себя слои одежды.

– Он самый. – Мэлаки щелкает пальцами. – Но я уверен, что ты и твоя семья совсем не похожи на него и его пережаренных на солнце друзей.

Я кусаю большой ноготь.

– Вообще-то моя мама была бы там практически королевой. Она на двадцать пять процентов состоит из автозагара, на двадцать пять – из лака для волос и на сорок – из тесной одежды и краски для волос. Она крайне огнеопасна.

– А куда делась оставшаяся десятка? – смеется он и смотрит на меня непонятным взглядом.

– Она не очень хороша в математике, – невозмутимо отвечаю я.

Мэлаки запрокидывает голову назад и так громко хохочет, что от его смеха у меня внутри что-то трепещет. В моем городе парень вроде него обязательно выгодно воспользовался бы своей внешностью: стал бы актером, моделью, медийной персоной или занялся бы еще какой-нибудь мнимой работенкой. Маму хватил бы удар, если бы она услышала смех Мэлаки. Он буквально смеется каждой морщинкой. Сплющивается каждый миллиметр его плоти.

– Я – Мэл, – говорит он.

Мы еще идем, и он не может пожать мне руку, поэтому просто пихает плечом и стягивает с моей головы капюшон, открывая лицо.

– А ты? Разрушишь какие-нибудь стереотипы об ирландцах? – спрашиваю я.

Мэл резко поворачивает за угол. Я за ним.

– Боюсь, что нет. Я католик, маменькин сынок и вполне работоспособный алкоголик. Мой дед… вообще-то формально он мне не дед. Отец Доэрти – католический священник, но мамин папа умер совсем молодым, и отец Доэрти, его брат, был так добр, что растил ее как собственное дитя. Короче, он научил меня делать рагу, и оно по сей день единственное блюдо, которое я умею готовить. Я живу на ферме с непомерным количеством овец, и они все тупицы. Светлому пиву я предпочту темное, позу не сзади, а миссионерскую, считаю Джорджа Беста[8] богом и уверен, что коричневый соус лечит все, кроме рака, включая похмелье, несварение желудка и, вероятно, гепатит С.

– Мы… поразительно шаблонные для наших родных краев персонажи. – Я перекатываю кольцо через дырочку в носу. Постоянно так делаю, когда нервничаю, чтобы хоть чем-то занять руки.

– Стереотипы существуют, потому что в них есть зерно правды. – Мэл останавливается, поворачивается и стучит по крыше старого «форда» цвета гнилых зубов. – А теперь пошли. Нам есть куда пойти, есть что посмотреть, и, боюсь, придется тебе сесть за руль.

– А?

– Принцесса Аврора из Нью-Джерси, ты не смотрела ни одной старой доброй мелодрамы? Где в самых лучших в истории кинематографа сценах первой встречи женщина куда-то везет мужчину? «Когда Гарри встретил Салли», «Поющие под дождем», «Тельма и Луиза»…

– В последнем не было сцены первой встречи. И Джина Дэвис не мужчина.

Я не могу удержаться от смеха. Как он осмелился растопить мое сердце до того, как я оказалась готова оттаять?

– Да что ты говоришь. – Он кидает мне в руки связку ключей, и я инстинктивно ее ловлю. – Карета подана, мадам придира.

Этот парень утонченный, обаятельный. Худшая разнотипность сердцееда – тот, кто не настолько сердоболен, чтобы сразу дать понять, какой он козел, хотя на самом деле так себя и ведет. Бьюсь об заклад, куда бы он ни пошел, за ним тянется дорожка из кровоточащих, разбитых и едва бьющихся сердец. Так Гензель и Гретель оставляли следы из хлебных крошек, чтобы найти путь домой. Вот только я знаю, куда ведет эта дорожка – к уничтожению.

– Подожди. Пока мы еще здесь, хочу кое-что у тебя спросить. – Я поднимаю руку. Лучше сразу обозначить намерения.

– Согласен. – Мэлаки распахивает пассажирскую дверь и садится в машину. Я продолжаю стоять на тротуаре, а он захлопывает дверь, опускает стекло и кладет на него руку, надев темные очки-авиаторы. – Ты сядешь?

– А до этого ты не поинтересуешься, что я хочу спросить? – хмуро смотрю я.

Он приподнимает очки и дарит мне улыбку, способную охватить своей мощью целую вселенную.

– А смысл? Я в любом случае подарю тебе все, что нужно. Будь это деньги, поцелуй, секс, почка, печень. Господи, надеюсь, тебе не нужна моя печень. Она, к несчастью, поизносилась. Живей, Аврора.

– Рори.

– Рори, – соглашается он, покусывая нижнюю губу. – Так лучше. Ты совсем на принцессу и не похожа.

Я выгибаю бровь. Не знаю почему, но его заявление меня бесит. Он прав. Я совсем не похожа на принцессу вопреки желанию моей матери. Лучшая подруга Саммер утверждает, что я смахиваю на эльфа с суицидными намерениями.

– Ты скорее напоминаешь мне самую красивую сводную сестру из диснеевского мультика. Неудачницу, которая в финале получает принца. Ту, которая рождена без титула, но заслужила его, – объясняет Мэлаки.

Я заливаюсь краской и думаю над иронией судьбы, ведь и впрямь только что узнала о существовании сводной сестры.

– Ого, она покраснела. – Он победоносно вскидывает кулак в воздух. – Не все потеряно. У меня еще есть шанс.

– Вообще-то нет, – остужаю я его пыл. Парень заливается смехом, потому что и так знает исход. Ублюдок знает, что все равно меня уломает.

– Секса у нас не будет, – предупреждаю его.

– Конечно, не будет, – спокойно соглашается Мэл. Легко. Не веря ни единому моему слову.

– Я серьезно, – предупреждаю я. – Только через мой труп.

Рассмеявшись еще громче, парень постукивает по двери.

– Шевелись, принцесса.

Мэл довольно эксцентрично показывает, как выехать из Дублина: «Налево. Нет, другое “налево”. Ничего, налево, как в первый раз». Я хоть и в ужасе от левостороннего движения, да и международных прав у меня нет, но все равно оказываюсь за рулем.

Может, сама атмосфера лишает меня остатков логики. Может, дело в Мэле. Знаю лишь, что мне восемнадцать лет и я только что потеряла отца, которого никогда не знала. Ощущение, будто я зависла в воздухе, как марионетка. Между небом и землей. Нечего терять, нечего и приобретать.

Мы въезжаем в небольшую деревню, притулившуюся между зелеными холмами в двух шагах от Дублина. Белая деревянная табличка сообщает, что мы прибыли в Толку, графство Уиклоу. Справа видна река, через которую перекинут каменной аркой старый мост, а на въезде в город стоят обветшалые домики с ярко-красными дверьми. Эти разбросанные то тут, то там здания, как волосы на лысой голове, похоже, стоят на главной улице. Мы проезжаем по Мэйн-стрит мимо ярко-голубого дома, церкви, гостиниц, пабов и маленького кинотеатра, в котором, по словам Мэла, действительно есть отдельные места, а работающие в нем люди до сих пор используют классические киноленты.

Дорога довольно извилиста, и когда я, следуя инструкциям Мэла, паркуюсь недалеко от паба под названием «Кабанья голова», то чувствую, как мое сердце переполняют странные эмоции.

Мы выходим из машины, и я останавливаюсь, достав камеру. Паб выкрашен в простой белый цвет, зеленые окна украшены цветочными горшками, из которых торчат бархатцы и васильки. Возле двери стоит шест, на нем висит ирландский флаг.

Это здание будто ожившая картинка из фольклора, из сказки, которую мой почивший отец рассказывал мне в другой жизни.

– Что тебя останавливает, Рори? – На полпути к пабу Мэл поворачивается и видит, что я, присев на одно колено, щурюсь и наставляю на него камеру.

– Покажи камере свою любовь, красавчик, – говорю я жутким дребезжащим голосом и жду, что он меня пошлет.

Но Мэл широко улыбается, хватает воображаемое раздувающееся на ветру платье и, как Мэрилин Монро, шлет камере воздушный поцелуй. Только благодаря своей искрометной мужественности он выглядит на сто процентов забавно и на ноль процентов женственно.

Клик. Клик. Клик.

Я встаю и подхожу к нему. Он протягивает мне руку. Устав от споров, я не отказываюсь.

– Здесь ты живешь? – Я обвожу руками. – В этой деревне?

– Прямо за тем холмом. – Мэл проводит пальцами по моим волосам, убирая их от лица. От неожиданного удовольствия по спине бегут мурашки. Парень улыбается, потому что замечает. – Со всеми этими придурочными овцами, о которых я тебе уже рассказывал. Скоро с ними повидаешься.

– Завтра я улетаю. – Я прочищаю горло, которое предательски сжимается от нахлынувших эмоций.

– И что?

– Не могу задержаться.

Мэл смотрит на меня со смесью непонимания и радости. Думаю, возможно, сейчас ему впервые отказали. А потом он делает невероятное: протягивает руку и ведет большим пальцем по моему родимому пятну, зачарованно на него глядя.

– Как это случилось? – спрашивает он настолько тихим голосом, что я едва его слышу.

Я чувствую жгучее тепло, словно кожу действительно греет солнце, хотя погода стоит холодная и пасмурная.

– Оно не случилось. Я родилась с ним.

– Ха, родилась? – Его палец опускается с виска на мои губы. Он ждал безумную историю с аварией или жутким инцидентом?

Я отстраняюсь.

– Я все равно не могу остаться. У меня в Дублине забронирован номер.

– Я отвезу тебя, чтобы ты расплатилась в гостинице. – Он приходит в себя, вынырнув из странного транса. – Сегодня ты остаешься у меня.

– Я не буду с тобой спать. Только через мой труп, помнишь?

Он обхватывает мои щеки руками. Эти руки артиста шероховатые и уверенные, и мое сердце грохочет от впервые пережитой жалости к маме. Теперь я понимаю, почему она переспала с папой. Не все бабники мерзкие. Мэл не такой.

– Не позволяй чувствам помешать фактам.

– То есть? – хмурюсь я.

– Пусть тебе не нравится заявление, что мы переспим, поверь, это случится. – Он проводит пальцем по моим губам. – Пусть мы и встретились только что, но это не значит, что мы незнакомы. Похоже, что мы незнакомы? – спрашивает он, резко прижав меня к себе.

Нет. Нет, непохоже. Я чувствую, будто он всегда находился подле меня. Словно с самого рождения я несла в себе частичку его, и теперь он здесь, и я обрела его полностью, как будто закончила пазл.

Я глотаю комок в горле, но молчу.

– Вот именно. А сейчас ты рушишь нашу идеальную первую встречу. Джина Дэвис в гробу переворачивается.

– Мэл, Джина Дэвис жива!

– Идем, мадам придира. Накормлю тебя.

Слопав три порции солонины и один пастуший пирог, Мэл салютует мне наполовину выпитой четвертой пинтой «Гиннесса». А я тем временем еще канителюсь с первым стаканом водки с диетической колой.

– Ты хотела о чем-то меня спросить. – Парень слизывает с верхней губы белую пивную пенку и прищуривает один глаз, как будто прицеливается в меня пистолетом.

Была не была…

– Я пришла на Друри-стрит по совету твоего деда. Он знал, что я дочь Глена О’Коннелла. Сказал, что ты можешь рассказать мне об отце. – Затаив дыхание, я всматриваюсь в его лицо. Мэл берет мою руку, переворачивает ее и пальцем выводит линии на ладони. По шее бегут мурашки.

– В детстве я каждое воскресенье ходил в церковь к деду. Глен жил за ней. Он разрешал слушать его записи. Научил меня нотной грамоте и помогал с текстами, когда я начал писать песни. Обучил меня изливать душу на бумагу. Так что да, мы отлично друг друга знали. Настолько, что он угрожал прикончить меня, если я хоть пальцем коснусь его дочери.

Что?

– Другой. – Мэл смеется, заметив мою реакцию, и качает головой. – Не тебя. Господи, да Глен пал бы замертво, познакомившись с тобой лично. Он бы армию снарядил, чтобы защитить твою честь.

– От тебя?

– И от всей Европы в целом, – ухмыляется он.

Таким извращенным способом Мэл пытается сказать, что я красивая?

– Почему дед не отправил тебя к Кэтлин, дочери Глена? Она же живет на этой улице. – Мэл хмурится и допивает пиво.

Кэтлин.

Мою сестру зовут Кэтлин.

До него доходит, что я не знала ее имени.

– Но ты ведь знала, что у тебя есть сестра?

Я задумчиво киваю.

– Мама отказывалась называть ее имя. Говорила, что это бессмысленно, потому что здесь никто не хочет меня знать. Почему вся деревня ходит в церковь в Дублине, если вы живете здесь? Странно как-то. – Я вожу соломинкой в бокале.

Мэл откидывается на спинку стула.

– Не вся деревня. Только мы. По выходным мама работает в супермаркете, поэтому мама Кэтлин таскает нас на воскресную мессу, чтобы поддержать дублинское представление моего деда, а по сути, присматривает за мной. Обычно домой я возвращался с дедом, но иногда оставался с Кэтлин у Глена.

– Каким он был ей отцом?

– Хорошим, – отвечает он, но хмурится и добавляет: – Но недостаточно хорошим тебе.

– А сколько Кэтлин лет? – Я пропускаю мимо ушей его попытку поднять мне настроение.

– Моя ровесница. – Мэл продолжает изучать мою ладонь, словно это самое интересное, что он видел в своей жизни. – Нам по двадцать два года, – добавляет он.

– Похоже, вы хорошо знакомы.

– Мы вместе выросли. – Он со стуком ставит пустой стакан на липкий деревянный стол. – Странно, что дед отправил тебя не к ней, а ко мне.

– Он сказал, что она скорбит и никого не хочет видеть.

– Ерунда, Кэтлин не такой уж пингвин-социофоб.

Как он любопытно выражается. Я пытаюсь не улыбаться от его выбора слов. Все в нем такое… другое.

– Какая она? – Чувствую себя агентом ФБР, но как же трудно сдерживаться, когда хочется узнать о папе все. О своей сестре. К тому же если я продолжу беседу, то не придется подвергать анализу ту нотку ревности, что проскочила в моем тоне. Кэтлин столько лет жила с папой. И рядом с Мэлом.

– Милая. Добрая. Святая. Сама увидишь. Пойдем знакомиться. У нее много снимков Глена.

– Сомневаюсь, что это хорошая идея.

– Ну а я – нет. С пустыми руками ты отсюда не уйдешь. Вставай.

Он берет меня за руку и рывком поднимает со стула. Бросает несколько купюр на стол, а я даже не покушаюсь оплачивать свой обед, поскольку моя поездка сильно сказалась на кармане после накладки с отелем.

Зажав мою ладошку, Мэл пулей мчит по главной улице. Льет дождь, и я пригибаю голову, пытаясь спрятаться от ливня.

Мэл смеется, его голос заглушает гроза:

– Поверить не могу, что летом идет дождь. Рори, ты словно привезла с собой зиму.

Странно, но благодаря дождю мы ближе и касаемся друг друга, поэтому мне все равно.

– Почему пешком, не на машине? – кричу я.

– Дело в том, что машину-то мы оставили прямо у ее дома. Да и она сжалится, увидев нас промокшими до нитки и жалкими.

– Ты вроде говорил, что она святая.

– И у добрых христианок возникают претензии, особенно учитывая, что я пренебрегал ею три месяца подряд, – фыркает он.

– Мэл! – ору я, но он хохочет еще громче.

Мы подходим к дому в викторианском стиле из белого кирпича и с черными ставнями. Мэл стучит в дверь и ведет пальцами по мокрым волосам. Они торчат в разные стороны, и я с досадой отмечаю, что выглядит он очаровательно. Через несколько секунд открывается дверь и на пороге появляется девушка, напоминающая более упитанную, не такую угловатую версию меня. У нее ярко-рыжие волосы, несколько светлее моих, но те же большие зеленые глаза, резко очерченный нос и пухлые губы с опущенными уголками. У девушки тоже есть веснушки и родинка над верхней губой.

Но на этом сходства во внешности заканчиваются. Девушка одета в длинное трапециевидное платье синего цвета и подходящий к нему белый кардиган. Легинсы на ней безупречно белого цвета, как кости. Я в своих ботинках и толстовке нервно переминаюсь с ноги на ногу и, спрятав руки в карманах, сжимаю их, чтобы не начать теребить кольцо в носу.

– Мэл! – завидев друга, вскрикивает она и бросается ему на шею, спрятав на плече лицо. – Что ты тут делаешь? Господи, да ты же промок до нитки!

– Кэт, познакомься с моей подругой Авророй из Нью-Джерси. – Он широко и бесхитростно улыбается ей и показывает на меня так, словно я его приз за телевикторину.

Мы так и стоим на пороге, дождь бьет в лицо. Но даже это не останавливает Кэтлин от резкого вдоха, когда она с вытаращенными глазами наконец замечает меня. Мэл слишком занят тем, что стряхивает капли со своих ботинок и трясет головой как пес. Он не осознает, в каком затруднительном положении мы все оказались по его вине.

– Ты всегда говорила, что хотела с ней познакомиться, а она сказала, что у нее нет ни одной фотографии Глена. В общем, мы столкнулись в Дублине, и я решил, что сейчас самое время для воссоединения. Поблагодаришь меня после. – Пряча руки в карманах куртки, Мэл подмигивает и подталкивает ее плечом.

Насчет одного моя мама была права. Уровень эмоционального развития у мужчин на нуле.

Я хлопаю глазами, стараясь не вспоминать, как отец Доэрти говаривал о ее желании побыть одной, однако Мэл упоминает, что она ужасно хотела со мной познакомиться. Только одно из этих утверждения правдиво, и я догадываюсь какое.

Кэтлин оценивающе смотрит на меня, и я не виню ее за это: я свалилась на нее как гром среди ясного неба. Однако чувствую вину за то, что не прислушалась к совету отца Доэрти. Сестра качает головой, приходит в себя, улыбается и решительно бросается ко мне с объятиями под дождь. Я пошатываюсь и обнимаю ее в ответ.

– Господи. Господи. Господи. – Ее объятия такие крепкие, что у меня трещат кости.

Я оттаиваю в ее руках и разражаюсь смехом и слезами одновременно. Эмоции плещут через край, но не каждый же день я знакомлюсь со своей сводной сестрой.

– Да вы оба промокли до нитки! Заходите в дом! Заварить чай? – Кэтлин размыкает объятия, дергает меня за руку и заводит нас в дом. Она бежит в ванную и выходит с двумя теплыми полотенцами. Мы с Мэлом с удовольствием в них заворачиваемся.

– Чай! – восклицает Мэл, словно лучшего предложения в жизни своей не слыхивал. – Какое чарующее слово. Рори, ты знала, что Кэт здорово заваривает чай? Лучший в графстве. Без шуток.

По пути на кухню Кэт хлопает Мэла по груди и хихикает как школьница. Мы бредем по узкому коридору, где на крючках висят пальто и шарфы. Все такое маленькое, аккуратное и уютное. Дом наполнен духом семидесятых благодаря зелеными обоям, деревянной мебели и теплому свету. Он буквально напитан любовью. Видно, что тут живут люди в отличие от маминого дома в Нью-Джерси, который скорее напоминает помещение с мебелью.

– Не в графстве – в стране, – поправляет себя Мэл.

Кэтлин хлопает Мэла по плечу и властно кладет на него руку. Вздохнув, как будто это привычное дело, он хватает ее за запястье, разворачивает и проворно прижимает к коридорной стене. Я резко останавливаюсь, наблюдая за разворачивающейся на моих глазах сценой. Мэл держит ее так, как фермер держит скот: грубо и равнодушно, но Кэтлин тяжело дышит. Полуприкрытыми глазами, в которых плещется похоть, она пытается вывести его на решительные действия. Сестра тихо стонет, вздрагивает оттого, что потеряла контроль на собой, и густо краснеет. Мэл глядит на нее как на погрызенную игрушку. На знакомую старую игрушку, которую жалко выбросить из-за воспоминаний, но играть с ней дальше уже неинтересно.

– Как учеба, Кики? – с горечью в голосе спрашивает он, словно ему претит морочить ей голову.

Тогда почему он все-таки морочит?

Он прекрасно понимает, какие вызывает у нее чувства, и меня это волнует, потому что я вижу, сколько он имеет власти. Кэтлин сейчас в клетке, но Мэл – соглядатай, сторож, удерживающий ее в глупых мечтах и не дающий ключ.

– Отлично, – у нее дрожит голос. – Я… я пыталась до тебя дозвониться. Приходила после воскресной мессы. Твоя мама сказала, что ты занят.

– Так и есть.

– Но, вижу, для Авроры у тебя время нашлось. – Она снова алеет. В ее голосе нет ни капли злости. Только отчаяние.

Моя преданность разрывается между парнем, которого она любит и который пытается мне помочь, и сестрой, что сходит из-за него с ума.

– Она предпочитает имя Рори. – Мэл убирает от лица Кэтлин локон и прячет его за ухо.

Я хочу надавать ему по яйцам, чтобы защитить ее чувства, а потом стукнуть по колену, чтобы защитить свои.

– Извини, Рори. – Она встревоженно мне улыбается и тут же переводит взгляд на него, словно боится, что он растворится в воздухе. – Я скучала по тебе.

Она по нему скучала.

Она любит его.

Я не могу так с ней поступать. Не смогу целовать его, спать с ним или делать с Мэлом все, что заблагорассудится. Потому что я уеду, а она останется. Потому что Кэтлин славная, но даже не будь она славной, все равно остается моей сестрой.

Я бреду на цыпочках на кухню, не показывая вида, как от их вроде бы дружелюбной беседы в груди минута за минутой что-то рушится.

– Останься, – приказывает Мэл у меня за спиной. Тон его голоса уже не такой любезный.

Я замираю, но не поворачиваюсь. Видно, что у Кэтлин к нему сильные чувства, а я хочу показать, что не представляю для нее угрозу.

– Ребят, вы вроде… – начинаю я.

– Ничего. – Мэл вносит ясность: – Мы просто друзья. Верно, Кэтлин?

Она прочищает горло, разглаживая платье. Мое сердце рассыпается на части. Бедняжка.

– Конечно.

Ну какой кретин. Не успеваю опомниться, как Мэл оказывается подле меня и кладет руку на мою поясницу. Он подталкивает меня к кухне, оставив Кэтлин одну. Я на ходу поворачиваюсь к сестре, и она вяло улыбается, жестом показывая идти без нее.

– Я только умою лицо, – бормочет она. – Может, выключу радиатор. Немного взбудоражена.

Я сажусь за обеденный стол и жадно рассматриваю висящие на стенах семейные фотографии. Но на них нет никого, похожего на Глена. Только Кэтлин и ее мама, Кэтлин и их собаки, Кэтлин целует в щеку юного Мэла, на лице которого ужас и самое искреннее отвращение, как у всех мальчишек его возраста. Даже ребенком Мэл вызывает у меня трепет. Что, черт возьми, со мной не так?

Очевидно, все. Он копия моего папы.

Моя сводная сестра наливает нам чай и угощает песочным печеньем, пытаясь завести беседу. Она рассказывает, что учится на ветеринара, и шутит, что Мэл наймет ее, когда в будущем возьмет на себя бразды правления семейной фермой.

– На самом деле это Мэл посоветовал мне стать ветеринаром. Помнишь, Мэл? Тот день, когда я пыталась спасти голубя? По-моему, это случилось под Рождество, когда нам было одиннадцать.

Мэл глядит на меня.

– Да. Точно.

Он не помнит. С лица Кэтлин не сходит нетерпеливая улыбка.

– Он просто скромничает. Мэл, погоди, пока я получу диплом. У тебя столько овец и коров. Если постараешься, от них будет много пользы. Сдача земли в аренду другим фермерам не самое удачное вложение денег. Я могу помочь.

– Я музыкант. – Он выливает в чай полкоробки молока и пристально смотрит на чашку. – Ферма меня не интересует.

– И все же иногда ты помогаешь Бойлесам.

Мэл пожимает плечами.

– Да, когда им нужна помощь. А еще я иногда хожу посрать. И это вовсе не означает, что я хочу становиться сантехником.

Я прыскаю и чудом не разливаю по столу чай. Чудом.

– Ну какой из тебя музыкант, Мэл? Ты не хочешь быть певцом и не продаешь свои песни, даже когда тебе поступают предложения. – С красными щеками она хлопает ресницами.

Пару минут они пререкаются на эту тему, как вдруг Мэл прерывает поток вопросов Кэтлин, ее аргументов и говорит:

– Мы вообще-то хотели спросить, не могла бы ты поделиться с Рори воспоминаниями о Глене. Она ведь никогда с ним не виделась. Разумеется, если ты не против.

– О, конечно. Я не хотела сама поднимать неудобную тему. – Она улыбается, повернувшись на стуле ко мне. – Конечно, Рори, спрашивай что хочешь. Что тебя интересует?

– Хм… – Я хлопаю под столом себя по коленке. – Каким он был?

Вспоминал ли меня?

Скучал по мне?

Интересовался мной?

– Лучшим человеком на свете, Рори. У нас были замечательные отношения. Папа славился язвительным чувством юмора и огромным музыкальным талантом. На самом деле я знаю только одного парня, который оказался талантливее его. Это Мэл. Папа привык называть меня наггетсом, потому что в детстве я была низенькая и пухлая. Мэл, ты помнишь? Я еще долго на него обижалась.

Кэтлин протягивает руку и сжимает плечо Мэла. Он в то время смотрит на меня. Кэтлин разговаривает со мной немного отчужденно, но я списываю это на ее огорчение, потому что Мэл заявился к ней со мной.

– У него были веснушки, как у нас? – спрашиваю я. Теперь вопрос кажется тупее, чем звучал у меня в голове.

Дело в том, что я никогда не видела своего папу. Совсем. Мама рассказывала, что у него темные волосы, светлые глаза и три подбородка. Да, из этой женщины вышел бы великий поэт.

– Нет, – посмеивается Кэтлин. – У него было бледное и гладкое лицо. Веснушки у меня от мамы.

Очевидно, мои мне тоже достались от мамы.

– А у тебя есть его фотография? – Я нервно перебираю пальцы под столом.

– По-моему, нет. – Сестра морщит нос. – А ты ни разу его не видела?

Я качаю головой, пытаясь проглотить ком в горле от подступающих слез. Наверное, я зря приехала повидаться с настоящей семьей, которая у него осталась.

Мэл хмуро смотрит на Кэтлин.

– Кики, пара снимков Глена у тебя точно найдется.

Она прикусывает губу.

– Мне жаль. Несколько недель назад мама затеяла генеральную уборку и все перенесла на чердак. Думаю, ключ у нее, но ее нет дома. Рори, знай я о твоем приезде, попросила бы ее оставить ключ.

– Он вспоминал меня? – спрашиваю я, уткнувшись в чашку чая. Не хочу видеть на ее лице жалость, когда она ответит.

Смотря вниз, краем глаза я все равно вижу, как Кэтлин ставит чашку на стол и тяжко вздыхает. Почти наигранно. Не понимаю, зачем я так жестока к себе. С каждым вопросом я вбиваю очередной гвоздь в гроб своей самооценки.

– Ох, Рори, мне правда жаль.

Я беру чашку и подношу ее к губам. Горячее пойло жгучим потоком спускается с языка по горлу, но я практически залпом допиваю его, потому что желаю почувствовать хоть что-то – даже боль, – чтобы отвлечься от того, что происходит у меня в голове. В итоге Мэл опускает мою руку с чашкой.

– Уверена, иногда он вспоминал. Он бы полюбил тебя! – отчаянно старается Кэтлин. – Папа всех любил. Правда, Мэл? Даже того придурка Джареда, который каждое воскресенье продавал на углу подделки Burberry.

Мэл загадочно смотрит на нее, потом на меня. Под его взглядом я чувствую себя голой, будто меня лишили одежды, кожи и костей. Он словно глядит мне прямо в душу и препарирует ее ножом и вилкой.

Он приходит в себя, потягивается.

– Прошу прощения, дамы. Зов природы – три галлона мочи призывают меня отлучиться в сортир.

Мэл встает и не спеша идет в ванную. Я понимаю, что он знает этот дом как свои пять пальцев. Он бывал здесь тысячу раз. У них с Кэтлин своя история, свои отношения. Я должна радоваться, что Кэтлин может выйти замуж за такого парня, как Мэл, если она умудрится его приручить. Такого смешливого, очаровательного и красивого.

Однако я почему-то совсем за нее не рада.

Стоит Мэлу скрыться с глаз, я качаю головой и улыбаюсь.

– Он такой непредсказуемый, правда?

Приторная улыбка Кэтлин тут же исчезает. Она выуживает из лежащей на столе сумочки блеск для губ и обильно намазывает им поджатые губы.

– Не твое дело, какой он на самом деле. Он мой. – Ее дружелюбный голос теперь холодным острым клинком проходится по моей шее.

Я резко вскидываю голову.

– Не поняла?

Она чмокает губами, берет чашку, оттопырив мизинец, и медленно делает глоток.

– Проблема в том, что Мэл падок на бродяжек. Какими бы грязными и бешеными они ни были. – Она угрожающе щурится. – И опасными.

Раскрыв от удивления рот, я замечаю, с каким отвращением она на меня смотрит и как меняется ее лицо.

Притворство.

Все сплошное притворство.

Моя сестра не милая растерянная скромница. Она дьявол.

Она меня ненавидит. И всегда ненавидела. Вот почему отец Доэрти не хотел нашей встречи. Вот почему он отправил меня к своему славному внуку. Кэт просто носит маску для Мэла.

– Знаешь, вернувшись из Парижа, папа признался, что совершил ужасную ошибку, когда стало известно, что он обрюхатил американскую шалаву. Но лично я всегда хотела познакомиться со своей младшей сводной сестрой. Потом он умер, и стало ясно, что ты прискачешь за его деньгами. Я не хотела в это верить. Искренне не хотела. Даже собиралась тебе написать.

– И все же не написала, – смело смотря ей в глаза, процеживаю я сквозь зубы. – Удобно говорить, что хотела со мной связаться, но так этого и не сделать.

Я снова чувствую холод. Хочу, чтобы Мэл вернулся и напитал комнату своим теплом.

Она язвительно улыбается.

– Забавно, что ты заявилась сразу же после его смерти.

Дыхание ускоряется, сердце сбивается с ритма. На что бы она ни намекала, все это полная чушь, далекая от правды.

– Я приехала не за деньгами, – прищурив глаза, шиплю я и молю бога, чтобы вид у меня был такой же свирепый, как хочется передать. – Я приехала посмотреть на его могилу, город, где он жил и вырос. Сделать пару снимков, чтобы смотреть на них и вспоминать, что была здесь и обрела корни. Обрела половину себя, которую не знала. Ради бога, да во мне гены незнакомого мне человека!

Она закатывает глаза и саркастично улыбается.

– Тогда почему не приехала раньше?

– Я не могла принимать такие решения, потому что была несовершеннолетней!

– Поэтому твоя мать отправила письмо моим дедушке с бабушкой с просьбой увидеть завещание? Чтобы ты могла обрести не только наследие, но и хорошую сумку от Gucci?

Удивительно, как моя челюсть не поздоровалась с полом. Хочется придушить маму. Во всяком случае, стоит. Не знаю, на что имею право, мне все равно. Не хочу его дурацких денег. Поездка планировалась не ради них.

– Послушай… – начинаю я, но Кэтлин прерывает меня.

Она наклоняется вперед, вцепившись в мою лежащую на столе руку. Кэтлин сжимает ее до боли. Неожиданно она снова наигранно улыбается. Теперь я понимаю: обнимая меня на пороге, она действительно хотела причинить мне боль. Кэтлин похожа на девчонку, которая утопит своего старого пса, чтобы уговорить родителей на покупку нового щенка.

– Нет, это ты слушай. Ты ни пенни не получишь из папиных денег. Он все завещал мне, и неспроста. Я его законное дитя. Ты и тот несчастный придурок, что сыграл в ящик, всего лишь досадные ошибки. И, раз уж ты здесь, можешь трахаться с Мэлом сколько влезет, но женится он на мне. Помни об этом, когда будешь извиваться под ним и отдавать свое тело. Он, конечно, не упустит возможности тебя трахнуть, но именно я до конца наших дней буду согревать ему постель. О тебе в двух словах, Аврора: ты дешевая версия меня. В папиной жизни. И в жизни Мэла.

Она еще крепче сжимает мою руку. Я пытаюсь вырваться, но Кэтлин сильная, а я слишком потрясена, чтобы сопротивляться. Ее губы подергиваются, когда она расплывается в улыбке:

– И, пожалуйста, не постесняйся использовать уловку своей матери, чтобы залететь. Ты, безусловно, понимаешь, что он не помчит за тобой в Америку. А если ты собираешься заявиться со своим выродком ко мне домой, то тебя постигнет жестокое разочарование.

Я смотрю на нее, удивляясь, как такое возможно, что меня связывают кровные узы с этим огнедышащим зеленоглазым монстром в кардигане.

– Ты все неправильно поняла. – В очередной раз пытаюсь вырвать руку, но сестра дергает сильнее и впивается в нее накрашенными в нейтральный оттенок ногтями.

Обычно меня не так легко запугать, но сейчас, находясь в шоке и в чужой стране, услышав такое от единственного оставшегося у меня в живых родственника, кроме мамы, я замираю на месте. Значит, я не борец, не тот человек, что может за себя постоять. Я трусиха, которая сидит тут как истукан и ждет, как все обернется.

– Держись подальше от Мэла. Он мой. Деньги тоже мои. Все, что ты здесь видела, с кем познакомилась, принадлежит мне. Уезжай.

– Думаешь, я приехала за деньгами? За предметом твоего обожания? – последнее я буквально выплевываю.

Несколько минут назад я лучше бы умерла, чем пальцем притронулась к Мэлу. Но теперь? Я с радостью завалила бы его на ее обеденный стол, и лучше бы она обедала напротив.

– Я думаю, что ты жадная до денег шлюха, как и твоя мать. Она уничтожила моего отца и все, что я знала и любила. По твоей вине я уже давно его потеряла.

Давно? О чем она? Спрашивать нет смысла, потому что Кэтлин точно не собирается идти со мной на контакт.

– Ну ты и сука, – резко произношу я.

Не самая красноречивая реплика, но зато от чистого сердца.

Кэтлин улыбается.

– Да, я та сука, которой принадлежит все, что ты хочешь, и я с радостью буду носить это звание. Ну-ну, не надо так злобно на меня смотреть. Мэл любит меня больше собственной жизни. Если ты передашь ему все, что я сейчас сказала, он выкинет тебя на улицу.

В ту же самую секунду в дверях появляется Мэл и плюхается на стул. Он замечает руку Кэтлин на моей. Она заботливо похлопывает меня и выпрямляется.

– Родственные узы. Мне нравится. – Он переводит взгляд то на нее, то на меня и зевает. – Что я пропустил?

– Ничего особенного, – вкрадчиво произносит она и бросает в мою сторону приторную и многозначительную улыбку. – Я просто делилась информацией с Рори, чтобы она быстрее вошла в курс дела.

Глава третья

Восемь лет назад

Рори

– Знаешь, в чем ирония? – спрашивает Мэл, как только мы покидаем дом Кэтлин.

Меня до сих пор тошнит и трясет от нашей встречи. Когда я сообщила Мэлу, что хотела бы закругляться с дружескими посиделками, Кэтлин благородно вызвалась отвезти меня в Дублин. Поистине святоша. Нет уж, Мэл, с присущим ему тактом обкакавшегося младенца уведомил ее, что мы собирались провести ночь вместе.

В первый – и, надеюсь, в последний – раз в жизни я получила удовольствие при виде чужого горя. Да пусть Кэтлин хоть в аду горит, я не подам ей и лосьон для загара.

Небо напоминает бархатное одеяло голубых и оранжевых оттенков. После дождя от асфальта и деревьев исходит свежий землистый запах.

Голова до сих пор идет кругом от тех злобных слов, что Кэтлин гранатами бросила мне в лицо.

Жадная до денег.

Бродяжка.

Шлюха.

– Прием-прием, вызываю Рори. – Мэл обхватывает рукой фонарный столб и кружит вокруг него, как в сцене из фильма, а потом прыгает в лужу и расплескивает на меня воду. – О чем ты думаешь? Если бы обо мне, ты бы сейчас улыбалась.

– Не смешно, – огрызаюсь я на ходу.

Он хватает меня за запястье и разворачивает к себе. Мы стоим у его машины. Я не в настроении садиться за руль. И говорить. И дышать. Хочется, поджав хвост, просто вернуться домой, в Америку, и зализать раны. В Джерси из близких у меня только мама, а здесь ни одного чертова родственника. Вся надежда только на Саммер.

– Что произошло? Кэтлин тебя чем-то огорчила? – хмуро интересуется Мэл, положив руку на мое плечо.

Разум велит держать язык за зубами и молчать насчет речи Кэтлин в духе дона Корлеоне. Вовсе не потому, что я желаю ей лучшего, просто не хочу расстраивать Мэла. Необязательно ему знать, что подруга детства – стерва. Срок моего пребывания в Ирландии – ровно сутки. Я банальное чернильное пятно на сложном полотне под названием «Жизнь Мэла». К чему вмешиваться в их отношения, если он все равно мне не поверит? Я ведь видела, как он смотрит на Кэтлин. Без капли влечения. Да, она его забавляет, но с ней он никогда не будет.

Сущее безумие – я делаю то, на что еще никогда не решалась. Бегло бросаю взгляд на дом, убедившись, что Кэтлин стоит у окна и следит за нами.

Она следит.

Кэтлин теребит верхнюю пуговку на кардигане. Застегивает, расстегивает. Застегивает, расстегивает. Губы плотно сжаты, острый, как у ястреба, взор подмечает каждое мое движение.

Я медленно встаю на цыпочки.

«Все – мое. Твоего тут ничего нет».

Посмотрим, сестренка!

Я прижимаюсь к Мэлу губами. Осторожно. Робко. Неуверенно. Раньше я никогда не проявляла инициативу в поцелуях с парнем. Всегда было наоборот. Но я делаю это не ради удовольствия. Я целую его, чтобы позлить сестру.

Мэл нежно присасывается ко мне теплым мягким ртом. Парень явно не ожидал поцелуя. Но он так оплетает мое тело, что мы прижимаемся друг к другу каждым миллиметром. Время идет. Я вижу, как Кэтлин наблюдает за нами. Мои глаза широко распахнуты, а глаза Мэла закрыты. Я мучительно долго упиваюсь страданиями Кэтлин, а потом опускаюсь на тротуар и размыкаю объятия. Опять выглядываю из-за его плеча. Ее алые губы сжаты в такую тонкую полоску, что их почти не видно.

– Нет, – слышу хрип Мэла.

Смотрю ему в лицо, и что-то вакуумом выкачивает из моих легких кислород. Пока я целовала Мэла, его лицо стало мрачным как черная туча. Сейчас он совсем не похож на того лукавого и очаровательного парня. Он напоминает алчущего крови демона: густые брови сведены вместе, глаза мечут молнии, рот искривлен и подергивается, как ледяной шторм.

– Нет? – шепчу я.

– Нет. Ни черта на поцелуй не похоже, и это точно не наш первый поцелуй.

Не успеваю я опомниться, как он хватает меня за талию и резко прижимает спиной к машине. Я выгибаюсь дугой и издаю стон, когда его руки находят мои щеки, шею, волосы. Они всюду. Он осьминогом оборачивается вокруг меня: теперь не оплетает, а обуздывает. Безумие, но внезапно дождь заканчивается и сквозь облака пробивается солнце.

Мою холодную кожу согревает солнечный свет, а остальное довершает Мэл, излучая тепло, от которого к низу живота приливает жар.

Когда наши губы снова встречаются, это не просто касание – это нападение. Мэл проталкивает мне в рот язык и испускает рык. Языки сплетаются, рыщут, изучают, дерутся. Он животное, ведомое плотским инстинктом, и по-звериному жадно меня пожирает. Мы целуемся, целуемся и целуемся. Господи, и как же невероятно он целуется. Мэл восхитительно пахнет, на вкус божественен, а когда опускает голову на мою шею, оставляя на ней засос, я округляю глаза и вспоминаю, что Кэтлин еще здесь.

Она бдит за нами через окно. По ее щекам бегут слезы, ладонь прижата к стеклу, на котором отпечатался белый след. Я практически ощущаю силу ее прикосновения, словно моя кожа и есть то стекло.

Мы с Мэлом уже не целуемся. Мы фактически занимаемся любовью посреди улицы. Он обхватывает губами мой язык и засасывает в рот.

– Господи, – шепчет он, опуская губы на чувствительную плоть моего плеча, поднимается вверх к подбородку, а потом возвращается к губам. Мэл до сих пор не подозревает, что за нами наблюдают. – Рори, ты горишь под моими пальцами. Как же мне тебя отпустить?

«Горишь». Непривычные слова, учитывая, что мне всегда холодно. Но я чувствую то же самое. Притяжение. Ноющую боль. Это ощущение не такое уж и нежное, приятное и желанное. Я, рыжеволосая ведьма, объятая пламенем у позорного столба, смотрю, как меня испепеляет огонь Мэла.

Я резко отстраняюсь от него и бормочу:

– Здесь не стоит.

Мэл снова целует мои губы. Потом нос. Потом лоб. Он не может остановиться. Совсем себя не контролирует.

– Давай заберем твои вещи из того дорогущего отеля и вернемся домой. Хочу провести в тебе каждую оставшуюся минуту до твоего отъезда.

– Что?

– С тобой. Что за пошлые у тебя мысли, девочка.

– В этом ты сам виноват! – смеюсь я.

– От перемены мест слагаемых сумма не меняется. Почему мы до сих пор здесь и обсуждаем эту тему?

В смятении сажусь на пассажирское сиденье и пристегиваюсь. Мэл размещается за рулем и заводит машину. Несколько часов назад он выпил довольно много пива, но все равно выглядит трезвым. Я смотрю на дом напоследок и ловлю на себе взгляд Кэтлин. Ее глаза мокрые от слез и припухшие. Я не люблю выглядеть стервой, но и не люблю сдаваться без борьбы.

Не оглядываясь и не замечая Кэтлин, Мэл выезжает на дорогу и резко разворачивается назад, в Дублин. Наши руки соприкасаются, и я чувствую то, что не могу объяснить словами. Словно нас связывает не только плоть. Я убеждаю себя, что это чувство не значит ровным счетом ничего, что чувствую это только я, но потом убираю руку, зажав ее бедрами, и мы с Мэлом вздрагиваем, будто кто-то отключил нас от электричества.

«Гореть под твоими пальцами все равно что вернуться к жизни», – думаю я.

По пути я понимаю, о чем толковал отец Доэрти. Я – серая белка, непрошеный вредитель, который ворует у местных. Хитрая, умеющая выживать и пораженная болезнью крыса. Но злодеи – это всего лишь неверно понимаемые герои. Я узнала это в тот день, когда поняла, что заклятый враг моей матери – Глен – был героем, с которым я хотела познакомиться всю свою жизнь.

Я устраиваюсь поудобнее и, когда Мэл тянется взять меня за руку, не противлюсь, переплетая наши пальцы поверх коробки передач.

Жизнь слишком коротка, чтобы не целовать того, кого хочешь.

На полпути к Дублину я кое-что вспоминаю.

– Мэл?

– Принцесса? – отвечает он так естественно, словно мы отлично поднаторели в беседе друг с другом.

– Ты упоминал какую-то иронию, но так и не дошел до сути.

– Я? – делано-простодушно уточняет парень.

– Скажи же.

– Даже если это уже неправда?

– Тем более.

– Ну мое имя, Мэлаки, означает «ангел», но в подростковом возрасте Кэт всегда утверждала, что я дьявол, потому что однажды обязательно ее уничтожу. Уверен, в большинстве случаев она шутила. Я всегда был зачинщиком какой-нибудь проделки. Лазал по деревьям, зажигал самодельные факелы, пытался объездить корову…

Судя по его подергивающимся губам, я понимаю, что он пытается сохранить лицо, что он предчувствует готовящееся произойти бедствие.

– Но все же я чувствовал, что отчасти она искренне в это верит. Вот почему я всегда держал дистанцию. Подсознательно всегда боялся ее обидеть.

Я сжимаю его плечо.

– Ирония в том, что ангел – чей-то дьявол.

– Моя фамилия Доэрти означает «неудачник». Впрочем, мама утверждает, что ирландское везение всегда при мне.

– Так в чем ирония? – спрашиваю я.

Мэл отводит взгляд от дороги и смотрит на меня.

– Потому что отныне я не чувствую себя неудачником.

От такого заявления у меня сбивается дыхание. Ты нравишься мне, Мэлаки Доэрти. Сильнее дозволенного. Однозначно сильнее, чем разрешила мне сводная сестра.

Я отворачиваюсь к окну и прочищаю горло.

– Она тебе нравится? Поэтому ты опасаешься ее обидеть?

– Конечно. Она вполне мне нравится.

– Ты играешь с ее чувствами.

– Она получает удовольствие.

Не веря своим ушам, я удивленно смотрю на него.

– Удовольствие от того, что ей сердце разбивают?

Я обеспокоена сложившимся от этих слов впечатлением, что отношения с Кэтлин для Мэла сродни охоте. Какими бы ни были мои чувства к сводной сестре, но она не заслуживает такого от своего лучшего друга.

Мэл снова смотрит на дорогу, кусая нижнюю губу.

– Кэтлин скорее по душе быть одураченной, чем обделенной вниманием. Вот почему дважды в неделю она оказывается на пороге моего дома. Слушай, я пытался убедить ее в том, что ей не на что рассчитывать. Она плакала. Ломала мебель. А одним зимним вечером уснула у двери моего дома. Вот чего она хочет. Ей хватает и клочка надежды. Я считаю Кэтлин прекрасной девушкой, но не боюсь, что она имеет надо мной власть. Разве не в том вся суть любви? Найти ту, ради которой можно и убить? Ту, что обладает силой, возможной тебя сокрушить?

Между нами повисает молчание. Я всегда считала любовь чем-то милым и веселым. И в голову не приходило, что любовь может быть депрессивной, порочной и всепоглощающей. И все же раньше у меня и в мыслях не было влюбляться.

– Ты же, с другой стороны… – Мэл постукивает по рулю. – Тебе подвластно уничтожить меня в любое время.

– Значит, ты можешь уничтожить Кэтлин, а я – тебя? – спрашиваю я, наблюдая за пролетающей за окном картинкой. – Убийственный взгляд на ситуацию.

Под темнеющим небом поля простираются как простыни. Завтра я увижу их при дневном свете, а потом не увижу вовсе. Ловить здесь нечего. Ирландия обернулась приятной, но несбывшейся надеждой.

– Так ведь и жизнь убийственна. Внимание, спойлер: в итоге мы все умрем, – пожимает плечами Мэл.

– Я пацифистка, так что за меня не волнуйся. Я никогда тебя не уничтожу, – повернувшись к нему, признаюсь я.

Мэл грустно улыбается, чего я прежде за ним не наблюдала, берет меня за руку и, устремив взгляд на дорогу, целует мои пальцы. Я снова чувствую ту энергию, что ощущалась, когда касались наши руки. У меня нет названия для этой эмоции, но она волнует. Она осязаема. У нее даже вкус есть.

– Уже уничтожила.

Мэл относит мой чемодан в машину, а потом битый час тратит на споры с администратором отеля, пытаясь убедить ее отпустить меня без платы за номер, который я забронировала на ночь. Терпение у администратора лет пятидесяти с мешками под глазами на исходе. Они забрасывают друг друга доводами, пытаясь победить в споре. Я беру Мэла за руку и тяну на себя, умоляя его прекратить. Я заплачу. Меня не волнуют деньги. (На самом деле волнуют, но мне совсем не хочется провести оставшиеся в Ирландии минутки, наблюдая за пререканиями Мэла относительного моего счета.)

Мэл отмахивается от меня и продолжает перебранку с женщиной. Он говорит ей забраться в мою шкуру и пройтись в ней, цитируя «Убить пересмешника». Я не шучу. Одновременно хочу и спрятаться под столом, и зацеловать его до смерти.

– Эта девушка проделала долгий путь из Нью-Джерси, чтобы как следует оплакать отца, с которым никогда не встречалась. – Он тыкает в меня пальцем. – В хостеле накосячили с бронью, и она зарегистрировалась у вас только для того, чтобы было где оставить чемодан.

– Сэр, я прекрасно вас понимаю, но не в наших правилах… – возражает она.

Мэл испускает сердитый вздох и вытаскивает из заднего кармана кошелек. Бросает на стойку кипу банкнот.

– Вы победили. Надеюсь, теперь довольны и ваш босс на эти деньги купит себе виллу на Ибице для своих трех незаконнорожденных детей от секретарши.

Женщина опускает взгляд на раскиданные по столу бумажки.

– Сэр, вообще-то ночь в нашем отеле стоит триста евро.

– Ох… офигеть. – Мэл втягивает в грудь воздух, кидает еще несколько купюр, несколько оберток от жвачки, пригоршню мелочи и что-то похожее на предсказание из печенья. Он поворачивается и хватает меня за руку.

Мы выскакиваем на холодную улицу. В груди гулко стучит сердце.

– Необязательно было платить за меня. Я верну тебе деньги.

– Отстань, дорогая.

Мэл поворачивается ко мне, и я с изумлением отмечаю, что он весь сияет. Он держится так, словно ничего не случилось. Словно обо всем забыл.

– Ты не сердишься? – таращусь я на него.

– На что?

– Э-э-э… на то, что потратил ради секса заработанные за неделю деньги на номер, которым мы даже не воспользуемся.

Он отмахивается от меня и теперь смеется.

– То было минутой ранее. Пора забыть. Не волнуйся по пустякам, ладно?

Звучит безумно, но я понимаю, что он имеет в виду. Жизнь слишком коротка, чтобы париться из-за всякой ерунды.

Мы садимся в машину и возвращаемся в деревню. По пути на ферму, проезжая мимо дома Кэтлин, я все же бросаю взгляд на окно. Она ушла.

Мы подъезжаем к коттеджу в стиле Тюдоров: белого цвета с черными балками, темной крышей и массивной дверью, на которой уже появились сколы. Домик кажется небольшим, но очаровательным и самобытным – во всяком случае, в темноте. На пути к нему мы пробиваемся через кусты и неподстриженную траву, которая бьет хлыстом по лодыжкам.

– Мама гостит в Килкенни у моего старшего брата Дезмонда, так что здесь только ты и я, – рассказывает Мэл.

– Так круто, что у тебя есть старший брат. – Я пялюсь ему в затылок, когда он, приложив усилия, толкает плечом старую дверь. Она со скрипом отворяется, и мы вваливаемся в гостиную. Крепкий дощатый пол, кованые светильники и мебель из переработанной древесины наглядно демонстрируют, что я уже не в Америке. Если не обращать внимания на потертый желто-оранжевый диван и плоский телевизор, этот дом можно принять за жилье эпохи Регентства.

– Шесть, – бросив ключи в вазу рядом с дверью, добавляет Мэл, поворачивается и притягивает меня к себе.

Я таю в его объятиях.

– У тебя шесть братьев?

Я прижимаюсь к его горячему телу, терзаемая удивлением и завистью.

Мэл пожимает плечами:

– Нас семеро. У меня пять братьев и сестра. Мы же католическое семейство. Дез – старший. Еще у меня пять племянниц и четыре племянника. Не заставляй меня пересчитывать домашних питомцев.

Я откашливаюсь.

– А твой папа?

– Скончался совсем молодым. В сорок лет от сердечного приступа. Я был мальчуганом, когда он помер. Ему же хуже, потому что я слишком плохо его помню, чтобы скучать.

– Мне жаль, – все равно произношу я.

Мэл берет меня за руку и ведет на узкую старую кухню с желтым ветхим уголком. Парень толкает очередную дверь, и мы оказываемся на заднем дворе. Даже в темноте я вижу, какой он огромный. Здесь есть несколько раздельных выгонов, где их семья наверняка держит скот.

Не представляю Мэла фермером. Очевидно, как и он сам, ведь в качестве заработка выбирает уличное пение. Мэл ведет меня к газону и велит ждать здесь. Он исчезает в доме и выходит с одеялами, бутылкой виски и оранжевой пачкой какого-то печенья. Мы ложимся рядышком на траву и смотрим, как прячутся за облаками звезды.

– Ты веришь в Бога? – Я жую печенье с шоколадной глазурью. Намного проще задавать странные вопросы, когда тебя поглощает темнота. Краем глаза вижу ослепительную улыбку Мэла.

– Когда мне удобно.

– А когда тебе удобно?

– Когда нужно перекинуться с Ним словом или перед чемпионатом мира по футболу, когда Ирландия нуждается в молитвах. Моя очередь задавать вопрос.

Я уже закатываю глаза, поражаясь своим телепатическим способностям.

– Почему тебе не нравится шрам?

«Родимое пятно», – так и тянет поправить.

– С чего ты взял, что мне он не нравится?

– Ты не хочешь о нем говорить, – отвечает Мэл.

Я вздыхаю:

– А за что его любить? Он уродливый. Заметный.

– Это самое красивое, что в тебе есть. Благодаря шраму ты не просто красивая мордашка, – признается он.

Я качаю головой. Не хочу даже думать об этом.

– Моя очередь. Чувствовал ли ты когда-нибудь, что все мы просто горим в одиночку?

– Постоянно, – хрипло говорит Мэл. – Но с тобой меньше. Моя очередь: ты когда-нибудь кончала с парнем?

Я давлюсь крошками от печенья и хмуро гляжу на него. Он все так же невозмутимо смотрит на звезды.

– Мэл, какого хрена?

– Прости, но, по-моему, твой вопрос, верю ли я в Бога, такой же личный. Да ведь ты больше никогда меня не увидишь, забыла? Кому я скажу? Своей придурочной овце?

Он прав. У нашего небольшого мирка есть срок годности.

– Нет. То есть я не девственница. Просто я… все же нет. Думаю, в постели с парнем я слишком погружена в свои мысли. Моя очередь, – быстро говорю я.

Меня бесит, что он улыбается. Бесит, что из-за его улыбки покалывает каждая клеточка. Но сильнее всего бесит, что он, как наркотик, обостряет все мои чувства, а вскоре мне придется его бросить.

– Ты правда ненавидишь деньги? – спрашиваю я.

– Терпеть их не могу, – подтверждает он. – Я никогда их не копил. Во всяком случае, сознательно.

– Выходит, Кэтлин права? Ты можешь продавать песни, но не хочешь?

Он наклоняет голову и обхватывает рукой мою щеку. Я чувствую опаляющие живот языки пламени.

– Деньги не сделают тебя богаче, Рори, или лучше. Чем меньше ты зависишь от них, тем меньше препятствий у тебя по жизни. Моя очередь: как думаешь, став старше, ты выйдешь за богатого парня с вареными яйцами?

– Вареными яйцами? – смеюсь я.

Он делает большой глоток виски, но на полном серьезе смотрит на меня.

– Да. Богатеям нравится брать уроки пилотирования, так у них нагреваются яички. А потом они чморят жен за то, что те не смогли залететь, хотя у мужиков все сперматозоиды подохли. Читал об этом в журнале, пока сидел в очереди к дантисту на чистку зубов.

– Спасибо за анекдот. – Я пытаюсь подавить смешок. – Нет, я не собираюсь выходить за богатея. А что?

– А то, что я не хочу для тебя такого будущего и есть в тебе что-то, сводящее парней с ума.

– И что же? – Я пожираю его взглядом.

Мэл пожимает плечами, берет меня за руку и целует ладошку.

– Ты классная.

– Ты любил когда-нибудь? – облизываю я губы.

– Спроси завтра перед вылетом. Моя очередь. Ты когда-нибудь испытывала оргазм от поцелуя?

– Чего? – Брови у меня взлетают на лоб.

На лице Мэла появляется проказливая ухмылка, которая озаряет своим светом весь двор. Она отсвечивает и на меня, даря тепло.

– Ты слышала.

– Нет, – недовольно посмотрев на него, ворчу я. Он серьезно? Я же только что сказала, что с парнем никогда не кончала.

Мэл наклоняется и ведет большим пальцем по моей щеке, положив остальные пальцы мне сзади на шею. Он легонько, как перышко, ведет губами по моим губам. Я уступаю, не закрывая глаза и настороженно выжидая. Неожиданно он высовывает язык и облизывает кончик моего носа.

Разомлев, я фыркаю от смеха.

– Это никак не…

Мэл накидывается на мои губы, и не успеваю я опомниться, как он оказывается на мне и, закинув мои руки за голову, придавливает запястья к мокрой холодной траве. Я исторгаю ему в рот стон, чувствуя, как идеально его тело накрывает мое, потому что он весь крепкий и горячий в противоположность моей холодной мягкотелой натуре. Мы словно даже слеплены из совершенно разных материалов.

Он касается языком моего языка, и как-то – как-то – они сливаются в чувственном безукоризненном танце, словно мы уже однажды практиковали подобное. Мэл превосходно целуется, затягивая меня в водоворот страсти, что я почти слепну от возбуждения. Я чувствую, как трусики намокают и прилипают к телу. Этот поцелуй – вот этот – я чувствую всюду, вплоть до поджавшихся пальчиков на ногах. Только я начинаю верить в то, что он выполнил обещание доставить оргазм поцелуем, как Мэл освобождает мои запястья и отстраняется, вытерев рот тыльной стороной кисти.

– Я не кончила, – скрипучим голосом говорю я, еле шевеля припухшими онемевшими губами. Это скорее обвинение, чем издевка. Почти жалобное хныканье.

– Мы переспим сегодня, Рори? – смотря в сторону, без дураков спрашивает он.

– Это… сейчас моя очередь задавать вопрос, – неуверенно произношу я.

Мэл – самый прямолинейный человек, которого мне доводилось встречать, и я совершенно не понимаю, что с этим делать.

– Задашь потом два. А сейчас отвечай.

Теперь он смотрит на меня, и наши взгляды встречаются в темноте. Даже через одеяло я чувствую, что свежая трава покрыта росой. Прохладно, но в кои-то веки по всему моему телу мурашки бегут не от студеного воздуха. Становится трудно дышать. Господи.

– Я хочу, – признаюсь я.

Мэл глотает, и я вижу, как двигаются мышцы его шеи.

– Но нам нельзя, так ведь? – шепчу я. – Теперь нет, ведь мы очень уж друг другу нравимся.

– Не знаю, – хрипло отвечает он. – Не хочу провести остаток жизни, гадая, как бы это было.

Он ведет рукой вниз по моей шее, обхватив ее ладонью, и наклоняется вперед, так ласково целуя меня, что я начинаю дрожать от нежности его прикосновения. Он проскальзывает языком в мой рот и перекатывается, ложась на меня сверху. Ладони ласкают каждый уголок моего тела: руки, плечи, талию, живот… грудь. Он задирает вверх мои куртку и толстовку и через футболку щелкает пальцем по напряженному соску. На мне спортивный лифчик, но от холода и этих переживаний каждый волосок на теле встает дыбом от невообразимого напряжения и желания.

Мы одновременно стонем, и он снова щелкает пальцем. Потом Мэл опять целует меня, и мы улыбаемся. Не понимаю, как выходит, что вся моя одежда выше пояса – куртка, толстовка, топ – оказываются лежащими рядом с нами. Мэл одной рукой расстегивает лифчик, а другой ныряет в мои вельветовые джинсы.

– Тебя здесь кто-нибудь трогал? – спрашивает он, водя средним пальцем между складок. Я резко вздрагиваю от удовольствия и вся сжимаюсь от напряжения.

– Да. – Рот наполняется слюной.

– А так? – Он вводит палец, и мы оба слышим, как сильно я возбуждена. Я краснею как маков цвет в его объятиях.

– Хм-м. Мой бывший, Тейлор.

– А так Тейлор делал? – Мэл ведет мокрым пальцем к моему клитору, медленно поглаживая его круговыми движениями.

Я запрокидываю голову и закрываю глаза. Нет, Тейлор знал, как касаться моего тела. Просто я всегда казалась слишком отстраненной, чтобы полностью отдаться удовольствию. Словно воображала половой акт. Но сейчас? Я чувствую. Всюду. Под Мэлом я в исступлении, горячая и мокрая. Он обхватывает губами мой левый сосок и посасывает его. Перед глазами вспыхивают фейерверки и звезды. Я напрягаюсь от удовольствия. Мне нравится, что Мэл сначала думает обо мне. Нравится, что он полностью одет. Нравится, что он четко знает, что делать, даже если практиковал это на других девушках. На многих девушках, конечно же.

– Господи, – стону я.

– Забудь о нем, слышишь? – шутит Мэл, покрывая поцелуями мою грудь, плечи и шею. Он дразнит меня, покусывая, и я начинаю дергать бедрами, вжимаясь в его руку, которая оказывается у меня в трусиках. Он быстро трет клитор, и я готовлюсь к оргазму. Мэл вводит в меня два пальца и громко стонет. А потом, когда от экстаза меня пробивает дрожь и я кончаю, он засовывает руку в мой рюкзак, вытаскивает камеру и делает фото моего лица.

Он запечатлевает меня в самую беззащитную минуту. Я хочу наорать на Мэла, но он бросает камеру на плед и смотрит вниз, я отпускаю обиду. Он не выглядит самодовольным, радостным или бесцеремонным. Он выглядит… измученным.

– Рори?

– А?

– Я все же заставил тебя кончить.

Я моргаю, смотря на свои скрученные вокруг бедер штаны.

– А теперь ты заставишь кончить меня, – говорит он. – Надеюсь, после того, как в тебе окажется мой член. Черт, не могу на тебя наглядеться. Ты прекрасна.

Он расстегивает ремень, спускает штаны, открывает кошелек и начинает натягивать презерватив. Я скидываю ногой брюки, отчаянно стараясь не думать о том, что у Мэла в любой удобный момент всегда наготове презервативы.

Мне не удается хорошенько разглядеть его пенис. Я намеренно избегаю зрительного контакта с его членом. Пенисы меня пугают. Особенно необрезанные. Они напоминают вывернутые рукава свитера после дикой скачки в стиральной машине.

Подготовившись, Мэл смотрит на меня, поставив обе руки рядом с моей головой.

Я краснею, закрыв лицо руками.

– Хватит так на меня смотреть.

– Как?

– Ухмыляясь, как будто ты нассал в джакузи, где все балдели, и удрал. Ты подарил мне оргазм, а не изобрел лекарство от рака.

– Еще вся ночь впереди, – шутит Мэл, чмокнув меня в голову. – Готова? – спрашивает он, примостившись между моих ног.

Господи, да. Я киваю.

Он входит в меня, не отводя глаз, а когда начинает двигаться почти смущенно и совсем не так плавно и искусно, как я представляла, то оказывается, что Тейлор не до конца исполнил задачу по лишению меня девственности.

Я морщусь. Мэл охает. Он целует меня с такой страстью, что я чувствую, как от его поцелуя внутри все приятно сжимается.

Он замирает, без предупреждения кладет руку на мою левую грудь, хмурится и смотрит в небо.

– Что?.. – Я осекаюсь, поняв, что он делает.

Сразу вспоминаю свои слова, что пересплю с ним только через свой труп. Лежа под ним, не могу сдержать смех.

– Еще дышит, – подтверждает Мэл и бросается на меня с очередным жадным поцелуем. – И живее всех живых под моими пальцами.

– Мне больно, – издаю стон в его раскрытый приветливый рот и цепляюсь за его плечи.

– Не волнуйся, принцесса Аврора, – рычит парень: горячий, мягкий и живой. – Я обязательно покачну твой замок, даже если это будет последний подвиг в моей жизни.

Два часа утра

Я резко просыпаюсь в постели Мэла. В комнате сплошная темнота: нет света ни от фонарных столбов, ни от проезжающих мимо машин, ни от электронных приборов. Что открывай глаза, что нет – разницы никакой. Я чувствую, как его горячий мокрый язык ненасытно кружит у меня между ног.

– Что ты делаешь? – стону я.

– Пробую тебя. – Мэл глубже зарывается языком, и я извиваюсь под ним от удовольствия. – Святые угодники, Рори. Ты божественна на вкус.

– Мэл, что ты…

Но затем он касается моего клитора и, смыкая на нем губы, засасывает в рот. Я стискиваю бедрами его лицо, хватаю за волосы и, прижав его голову к себе, выгибаю спину на подушке, издавая стоны.

– Дорогая, ты разбудишь Англию. – Мэл погружает в меня палец и тут же щелкает языком по клитору.

– А тебе какая разница? Ты же на них зуб точишь.

Мэл смеется и опускается с французским поцелуем; согнув пальцы, он находит эрогенную точку, и от восхищения у меня поджимаются пальчики на ногах.

Я снова кончаю с его именем на своих устах.

Три часа утра

– Важна не техника, а энтузиазм, – объясняет Мэл, его член направлен в мою сторону.

Он толще и длиннее, чем у Тейлора. С выпирающими венами и грозного вида. Наконец-то мне удается найти в Мэле что-то несовершенное, хотя чувствовать его в себе очень приятно.

– Просто покажи все, на что способна. Честно говоря, я все равно кончу секунд через двадцать. Рори, ты дико возбуждаешь.

Я обхватываю губами его член, а спустя пятнадцать секунд, когда Мэл кончает мне на грудь, понимаю, что он был прав. Мы падаем с кровати на пол, сплетясь ногами и безудержно хохоча.

– Рори! – грохочет он. – Я скорострел! Теперь придется тебя убить, чтобы сохранить свою тайну.

– Успокойся, я тебя не выдам. – Зевнув, я перекатываюсь на полу и ударяюсь о дверь. Во рту вкус его соленой плоти. До сих пор чувствую его на своем языке. – Да и скоро мы окажемся по разные стороны океана, помнишь? Кому я скажу? Своей аквариумной рыбке?

– У тебя есть рыбка? – Мэл впадает в ступор, словно ему горько, что он так мало обо мне знает.

– Заведу несколько, чтобы поднять тебе настрой.

– Просто признай, что я тоже могу тебя уничтожить, – вдруг говорит он с другого конца комнаты. Мы лежим на полу и пялимся в потолок.

– Почему?

– Потому, что от тебя у меня дыхание спирает, так что ты уже наполовину выполнила план по уничтожению.

Я качаю головой, проводя пальцами по губам так, словно застегиваю молнию.

Мэл поднимает с пола медиатор и кидает его мне.

– Пока не стану отнимать у тебя твое сердце. Только не привязывайся.

Я смеюсь, но он замирает и глядит на меня. Клянусь, у него на лице выражение необычайной скорби.

– Простишь меня? – спрашивает он.

– За что? – морщусь я.

Он отводит глаза и глотает.

– Хороший вопрос. Полагаю, раз не дал тебе то, за чем ты приехала.

Четыре часа утра

– Иногда ты создаешь музыку. Иногда музыка создает тебя, – объясняет Мэл. Мы сидим на его кровати, делим пачку сладостей, которые он называет сахарными кругляшками, и пьем молоко из картонной коробки. – А когда музыка тебя создает, ты меняешься и потом знать не знаешь, как из этого выпутаться.

– С фотографией точно так же, – киваю я. – Я чувствую себя режиссером и показываю то, что мне заблагорассудится тебе показать. Могу представить фон за твоим домом прекрасным или зловещим, печальным или счастливым. Все дело в ракурсах, фильтрах и композиции.

– Я не хочу петь. Внимание меня не заводит.

– Знаю. – Я улыбаюсь. – Как раз поэтому я тоже прячусь за камерой. Ну… Полагаю, внимание и меня не заводит.

Я краснею.

– Выходит, ты понимаешь. – Мэл радостно улыбается. – Я не продам свои песни. Они – мои.

– Делай то, что приносит тебе счастье. Общество поймет. А если нет, это проблема общества, не твоя.

Тишина.

– Рори, выходи за меня. – Он поворачивается ко мне. – Давай останемся тут, будем трахаться, создавать музыку и делать фотографии.

Я смеюсь и закидываю конфетку в рот. Но Мэл выглядит серьезным и ждет ответа.

– Мэл… – произношу я.

Господи. Он до сих пор глядит на меня и ждет ответа.

– Меня ждет учеба. Через несколько недель я уезжаю в колледж.

– У нас тоже есть тут колледжи.

– Я уже зачислена. Оплатила учебу. Получила комнату в общежитии. Еду со своей подругой Саммер.

– У меня есть некоторые сбережения, – убеждает он. – Я хорош в своем деле. Смогу нас обеспечить.

– Ты не в себе.

– Я никогда и не утверждал обратное. – Мэл мрачнеет, и по его сердитому тону я понимаю, как трудно ему сохранять терпение. Потом он качает головой, улыбается, ложится на меня и покрывает мое лицо горячими влажными поцелуями.

Мэл шарит по тумбе, пытаясь нащупать еще один презерватив. Но его нет. Мы все использовали. Он перестает меня целовать и молча просит разрешения. Каждой клеточкой чувствую груз принятого мной решения. Особенно памятуя о том, как я появилась на свет. В эту секунду я становлюсь своей матерью. В эту секунду мои желания и похоть превыше логики.

Я киваю ему.

– Только не мешкай, пожалуйста. Сложно растить ребенка во время выпускных экзаменов.

– Иди на хрен, Рори.

– О, пожалуйста, Мэл.

Утром, перед отъездом в аэропорт, я настойчиво угощаю Мэла завтраком. Он и так заплатил за мой номер и еду. Завтрак – меньшее, что я могу для него сделать.

Мы оказываемся в «Кабаньей голове». Видимо, местные едят только в этом заведении. Туристы со всех уголков мира приезжают в Толку, чтобы напитаться ирландским духом маленького городка, поглядеть на сельское хозяйство и побывать в местной пивоварне. Я узнала, что это место славится и своим маслом. Когда мы заходим, в пабе полным-полно народу, но, заметив Мэла, красивая светловолосая барменша находит нам столик.

– Я соскучилась, жулик, – подмигивает она ему.

Без труда можно понять, что между ними что-то было.

Мэл щелкает ее по уху.

– И минуты не прошло.

– Позвонишь мне на выходных?

– Смотря чего хочет красавица, – отвечает Мэл. Она может позвонить ему просто так, или пригласить на свидание, или предложить перепихнуться. Но ведь мое имя тоже означает «красавица». Вряд ли он в курсе.

Прошлой ночью я пять раз занималась сексом с Мэлом, и теперь у меня ноет все тело. И я не говорю уже о дополнительных упражнениях. Мы не обсуждаем тот раз без презерватива, потому что он успел выйти. Я убеждаю себя, что все будет хорошо, но ради собственного спокойствия решаю купить в аэропорту таблетку экстренной контрацепции.

Сделав заказ за барной стойкой, я сажусь и морщусь. Мэл хватает меня за руку и прижимает ее к своим губам.

– Давай попробуем еще раз при белом свете. – Он откашливается. – Останься.

Я разрываю пачку чипсов и, закинув пластинку в рот, пережевываю ее, но не тороплюсь с ответом.

– Я ведь уже говорила, что через две недели уезжаю в колледж.

– На хрен колледж.

– А как же моя мама?

– Ее на хрен не надо. На такие выкрутасы я не очень-то падок. Но ты ее ненавидишь, Рори. Будем каждый месяц посылать ей лак для волос. И билеты на самолет каждое Рождество. Если хочешь, и на Пасху. – Мэл протягивает руку к «Гиннессу»[9] – утром, да – и делает большой глоток. – Останься, Рори. Это судьба. Только не говори, что не заметила, как перестал вчера идти дождь, когда мы поцеловались.

Я открываю рот, чтобы возразить, как вдруг отключается электричество. В пабе светло, но мне все равно не по себе, когда гаснет экран висящих телевизоров, умолкает песня «Lord of the Dance» и останавливается гул технических холодильников.

Между нами повисает молчание. Все как-то резко стихли. Не уверена, но кажется, некоторые смотрят на нас. Наверняка услышали последнюю фразу, когда музыка смолкла, и теперь ждут моего ответа.

Они знают, что Мэл сделал предложение?

Я чувствую ком в горле, смотря на свои лежащие на столе руки.

– Рори? – настаивает он.

– Я не верю в судьбу, – тихо признаюсь я, не сводя глаз с открытой пачки чипсов. – Тебе двадцать два года, мне – восемнадцать. Мы оба знаем, что наши отношения не продлятся долго.

А не спорю ли я с собственной судьбой?

Снова включают электричество. Эта дурацкая случайность за пределами человеческого понимания. Раздосадованная, я нахожу утешение в том, что по телевизору показывают футбол, музыка заглушит наш разговор, а местные вернутся к своему трепу.

Мэл ничего не говорит. У него вытягивается лицо, словно он только сейчас понял, что я права. Я сжимаю пальцами колечко в носу и вожу его туда-сюда.

– Эй, а что думаешь об отношениях на расстоянии? Я планирую учиться и устроиться на работу, так что следующим летом могла бы приехать. Может, получится и на Рождество. Зависит от цен на билеты.

Проговаривая эти мысли вслух, я пытаюсь убедить себя, что дело выгорит. Нужно лишь оплатить билеты. У Мэла есть машина и дом.

Но он трясет головой, откидывается на спинку стула и начинает раскачиваться.

– Рори, либо все, либо ничего. Черт подери, расстояния я не вынесу.

Его ответ чуточку меня злит. Значит, он хочет меня, но только на своих условиях. Это нечестно. Если человек не желает ждать, значит, он тебя не заслуживает.

Я не могу сорвать его из родного дома и попросить переехать в Америку, просить оставить братьев и сестру, племянников и племянниц, мать, пожилого приемного деда и скорбящую подругу детства, которая испытывает к нему чувства и наверняка хочет занять мое место.

И даже пытаться не буду после бесцеремонного ответа на мое предложение поддерживать отношения на расстоянии.

– Мы можем подписаться друг на друга в соцсетях… – начинаю я, но Мэл меня перебивает:

– И смотреть, как ты встречаешься с другими парнями? Нет уж, благодарю покорно. Я и так стараюсь не наложить на себя руки из-за ненависти к себе. И мы оба знаем, что ослепительно глупо наблюдать, как мы трахаемся с другими.

Я сурово гляжу на него, скрестив на груди руки.

– Ладно. Тогда оборвем все здесь и сразу.

– Я не могу так резко все оборвать, – возражает он.

Боже, как же с ним сложно.

– Ты не оставляешь нам другого выбора, – скрежещу я зубами.

– Ложь, – парирует он.

– Что ты предлагаешь?

– Договор. – Мэл торопливо подвигает стул и наклоняется ко мне. – Вы, янки, обожаете всякую хрень юридической силы, правда ведь?

Он тянется к сумке рядом со мной и открывает ее. Вытаскивает мою камеру и ручку, выбрасывает приборы из свернутой салфетки и разглаживает ее на столе.

– Согласен, сейчас неподходящее время для женитьбы. Но если мы встретимся снова, при любых обстоятельствах, в любое время, мы будем вместе, Рори. К черту супругов. К черту парней и девушек. К черту весь мир. Если судьба позволит, мы не встанем у нее на пути, несмотря ни на что. Слышала?

Я смотрю на него так, словно он с дуба упал. Что он курит и как сделать так, чтобы это вещество никогда не попало в руки нашей молодежи?

– Вероятность встретиться снова меньше нуля.

– Бзз, опять ошибаешься. Немногим больше нуля. Я бы ставил от нуля до пятнадцати процентов, – жизнерадостно заявляет Мэл.

Не понимаю, как ему удается быть таким беспечным, но жаловаться не смею. Мэл сделал мне предложение, и я почти уверена, что он не шутил. Я ему отказала. Вообще-то при всем честном народе.

– А если один из нас будет искать другого? – спрашиваю я.

– Это мухлеж, – качает головой Мэл. – Встреча должна случиться сама по себе. Искать друг друга нельзя.

– И все же? – Есть у меня ощущение, что этим человеком окажусь я.

– Тогда договор прекращает действие, и тебе не придется выходить за меня замуж.

– Мне придется выйти за тебя, если мы встретимся вновь? – Таращусь я на него, но улыбаюсь.

Мэл пожимает плечами.

– Ставки высоки, но из них получаются отличные истории, принцесса Аврора из Нью-Джерси.

– Сколько же у меня власти, чтобы прикончить тебя. А ты даже не дашь мне свой номер, – бурчу я и делаю глоток диетической колы.

– Я не даю тебе свой номер, потому что не хочу, чтобы это прикончило и меня, – с мрачным взором цедит он сквозь зубы.

Я пытаюсь не злиться на него, потому что понимаю: все, что он говорит, правдиво и искренне. Мы не можем быть вместе, а поддерживая связь, вожделеть будем еще больше. Мэл бегло корябает условия договора на салфетке. Потом подписывает его и двигает ко мне.

– Когда будешь готова.

Сначала я читаю.

Настоящим договором мы, Мэлаки Исаак Доэрти и Аврора (как там тебя дальше зовут?), обещаем друг другу: если случится чудо и наша встреча состоится, у нас все получится при любых обстоятельствах, правилах и условиях. Невзирая на потери и последствия. Мы поженимся. Мы будем жить долго и счастливо. С детьми, собаками и придурочными овцами.

Правила: не искать друг друга в интернете. Не искать друг друга вообще. Но если это случится – договор обязателен к исполнению.

Мэлаки

Мэлаки Исаак Доэрти и Аврора МакСупер О’Классная

Если случится чудо.

Он знает. Я знаю. И все же нельзя силой удерживать человека. Нельзя вынудить человека совершить обреченный на провал поступок. В мои планы не входит переезд в Ирландию после окончания колледжа, а жизнь Мэла целиком и полностью тут.

Я заменяю свое имя на «Аврору» Белль «Дженкинс», чтобы Мэл понял: я уже хочу, чтобы он сжульничал, – и ставлю подпись. В голове проскальзывает мимолетная мысль, что я никогда не называла ему свое второе имя, а он на него намекал.

Мэл фотографирует салфетку и передает мне камеру.

– Твоя копия соглашения. Для сохранности.

Он засовывает салфетку в задний карман и снова принимается за «Гиннесс».

– Я серьезно, – дергает он плечом. – Заверю ее у нотариуса и проставлю апостиль.

– Знаю. – Делано беззаботно бросаю в рот пластинку чипсов.

– Остается лишь надеяться, что я не успею скончаться от разбитого сердца. – Мэл допивает пиво.

Я размышляю о Кэтлин и толпе девушек, что всюду за ним таскаются и готовы утешить в своих объятиях.

– О, думаю, ты переживешь.

ПРИМЕЧАНИЕ ОТ САЛФЕТКИ

Знаете, я не возлагаю высоких надежд на этот наспех написанный договор. Думаете, это мое первое родео? Ребят, я сделана из вторичного сырья.

Я много чего повидала и знаю, как это обычно бывает. Они подержат обещание несколько недель. Может, месяц, если действительно влюбились. Потом я стану мятой, вонючей, надорванной. Или меня найдет его мать и выкинет в мусор, браня на чем свет стоит своего безалаберного сыночка, который не сейчас, конечно, но к тому времени уже будет пялить другую девицу.

Я – жертва их спонтанного решения. Я могла бы скончаться красиво, уютно притулившись в мусорной корзине среди других салфеток, пластиковых бутылок и остатков еды, которые ленивые работники могли бы отскрести и выбросить в другое ведро.

И не в тему будет сказано, на слове «потери» пятно от кетчупа размером с горошину, и оно адски зудит.

Какая же чушь тут написана.

Мы подъезжаем к дублинскому аэропорту, и я закидываю на плечо рюкзак, достаю из багажника чемодан и настаиваю, чтобы Мэл не провожал. Он припарковался двойным рядом перед другой машиной.

– Ненавижу сцены из фильмов, где действие происходит в аэропорту. Они патологически безвкусные. Это не про нас, Мэл.

Я убираю волосы за уши и, уткнувшись носом в землю, хихикаю.

Дело в том, что я уже уничтожена. Если мы проведем вместе еще несколько душевных минут, я проплачу весь путь домой, а это очень щекотливая ситуация.

Мэл водит большим пальцем по моей нижней губе и улыбается.

– Счастливого пути.

– Спасибо. – Но продолжаю стоять как истукан. Жду… чего, хотелось бы знать?

Я не хочу уезжать. Не хочу тебя покидать.

Вспоминаю кое-что важное. Расстегиваю чемодан и шарю в нем в поисках «Полароида». Найдя, вскакиваю и делаю наше совместное фото. Отдаю Мэлу.

– Нечестно, что у меня останутся все наши снимки, а у тебя ни одного.

– Это не так, – улыбаясь, поправляет меня он. – У меня останутся воспоминания.

– И наш договор. – Я сжимаю его плечо, но уже чувствую, как мы отдаляемся друг от друга. Словно мы опять незнакомы. – Он тоже у тебя остается.

Мэл закатывает глаза.

– Надеюсь, я не задрочу его до смерти в первую же неделю после твоего отъезда.

Я смеюсь и внимательно смотрю на салфетку, утешая себя тем, что она неодушевленный предмет, но смех у меня нерадостный.

Мэл обхватывает мое лицо ладонями и так крепко целует, что я теряю равновесие. Его сердце бьется быстро и гулко, словно вот-вот вырвется из груди. «Возможно, – безнадежно думаю я, – это было бы к лучшему». Я хочу схватить его и забрать с собой туда, где Кэтлин не сможет до него добраться.

Мы медленно отодвигаемся друг от друга, словно наши тела склеены.

– Не будь с Кэтлин, – шепчу я, поднимая взгляд на его лицо. – Она тебя не уничтожит.

В голову приходит цитата Буковски: «Найди то, что любишь, и пусть оно убьет тебя». Думаю, именно это со мной и приключилось.

– Не буду. А ты не будь с туповатым пижоном с вареными яйцами. Ты рождена для величия, прин-цесса.

– Не буду, – улыбаюсь я.

Мэл пальцем приподнимает мой подбородок, чтобы наши взгляды встретились, и произносит:

– Спроси меня еще раз.

Мне не нужно признание. Я и так знаю. Знаю, потому что чувствую то же самое, и моя сила воли теперь трещит по швам. Я прижимаю ладонь к его груди и считаю удары сердца.

– Любил ли ты когда-нибудь? – Я не могу подавить эмоции, что прочно обосновались у меня в горле.

Мэл усмехается, глядя на меня.

– Прощай, Рори.

Взглядом готова его прибить, но сама ухмыляюсь.

– Подонок!

– Что? – смеется он.

Я тоже смеюсь. Теперь по-настоящему. Я понимаю, что нам обоим это нужно. Нужно снять напряжение.

– Зачем велел спросить, если ответ отрицательный?

– Я не говорил, что ответ отрицательный. – Мэл ведет руками по моим плечам. – Но, признавшись тебе, признаюсь и себе. Потом придется тебя искать, а тем самым нарушу и договоренность. Рори, пойми наконец: при следующей встрече я заберу тебя с собой. Мне плевать, если у тебя будет парень, муж или гарем из мужчин, сражающихся за твою любовь. Если к тому времени ты родишь детей, я воспитаю их как своих. Так что, полагаю, извинения уместны.

– За что? – непонимающе спрашиваю я.

Мэл поворачивается, собираясь уходить. Я понимаю, что вообще не готова прощаться.

– За то, что при следующей встрече обязательно вмешаюсь в твою жизнь и переверну ее с ног на голову. В любви и на войне все средства хороши, да?

Но Мэл не ждет ответа. Он залезает в машину и уезжает, оставив меня в аэропорту, где я до сих пор чувствую ладошкой ритм его сердца.

Глава четвертая

Наши дни

Мэл

Здесь, на балконе, Аврора смотрит на меня так, будто я нагадил ей в суп.

По правде сказать, после всего, что приключилось со мной за эти восемь лет, я так бы и поступил, подвернись мне подобная возможность. Как обычно бывает, возможность не подвернулась. Так что ума не приложу, почему Аврора охвачена таким ужасом и удивлением.

Между тем годы, что мы провели порознь, были к ней благосклонны, чего нельзя сказать обо мне. Ее волосы того же причудливого цвета и чудненько бы смотрелись намотанными на мой кулак. В носу колечко, которое она наверняка и по сей день теребит не переставая. Длинные ноги в чулках в сеточку и одежда пятнадцатилетней малолетки, фанатеющей от Yungblud и 5 Seconds of Summer. Над ее верхней губой родинка в стиле Мэрилин Монро, на виске выступающий шрам в форме полумесяца, историю которого она, уверен, до сих пор не знает. И такие густые ресницы, что на щеках Авроры появляется тень, когда она опускает глаза.

Хороша, без сомнений. Как и большинство женщин.

Большинство женщин, ради которых я не стал губить свою жизнь.

Сейчас мысль о том, как я мучился виной из-за того, что не все рассказал ей – не смог, потому что дал клятву, – вызывает у меня смех.

Да, я многое скрыл от Авроры.

Но она поступила куда хуже и многого меня лишила.

Спроси вы сегодня, что привлекло меня в ней в тот судьбоносный день на Друри-стрит, я не смогу дать точного ответа. Она милая, но слишком зациклена на себе, как и все якобы понимающие в искусстве девицы, которые прекрасно орудуют как камерой, так и ртом на членах богатеньких мажоров.

Я давал себе слабину. Промежуток с шестнадцати до двадцати двух лет прошел в тумане беспробудного пьянства. Такая, как Аврора, с легкостью проникла в мое безнадежно жизнелюбивое сердце.

Однако к тридцатнику сердце мое покрылось ледяной коркой, как деревья в зимнем саду. А еще я давным-давно перестал укладывать к себе в постель роковых барышень и обещать им вечную любовь.

Рори оказалась непревзойденным учителем, так что урок усвоен.

Да, Аврора Белль Дженкинс ни капли не изменилась.

А я? Совершенно другой парень.

Она поворачивается ко мне лицом и тянется неуклюже и неуверенно, желая меня обнять. Я тоже разворачиваюсь, но за спиной цепляю руки в замок. Когда Аврора понимает, что теплого приветствия ей не видать, я протягиваю руку и, приподняв ее подбородок большим пальцем, закрываю удивленно раскрытый рот.

– Ты здесь, – шепчет она.

– Всегда наблюдательная и смышленая Аврора. – Я порывисто улыбаюсь. Мое пальто до сих пор у нее на плечах, ведь я помню, что ей всегда холодно. Как-то не довелось признаться, что мне, напротив, всегда невыносимо жарко.

Нам правда было очень хорошо вдвоем. Во всяком случае, те двадцать четыре часа.

Настороженно и удивленно глядя на меня, она делает шаг назад, как перепуганный зверек, услышавший смертоносный щелчок курка. Напрасно, не стоит. Я никогда не причиню ей боль. В физическом смысле точно. Разве не я тот самый тупица, что потратил на нее все свободное время, когда она была в Ирландии? Да-да, вот он я.

В воздухе так и висит очевидная тема, но если Аврора считает, что я сжалюсь и первым заговорю о прошлом, то ей еще предстоит познакомиться с обновленной версией Мэла. Он очень отличается от того парня, что она оставила в Ирландии.

– Почему… как… зачем ты здесь? – удивленно хлопает она глазами.

Ее обескураженный и растерянный вид не приносит мне тот моментальный восторг, какой я ожидал прочувствовать все эти годы, не зная, суждено ли нам снова встретиться. Если Аврора не изменилась, то это ее состояние продлится недолго. Скоро она вновь адаптируется.

Я имел удовольствие заметить ее сразу, как вошел этим вечером в зал. Узнал ее в ту же секунду. В конце-то концов, Аврора навечно и мучительно въелась в мое сознание.

– По работе, – отвечаю. – А ты?

– Аналогично. – Аврора прочищает горло и выпрямляется, вернув привычное хладнокровие. – Ты теперь певец? Мэл, это чудесно.

– Я пишу песни, – возражаю я и делаю глоток виски. Заметно, как она потрясена и обижена тем, что я не бросаюсь ниц к ее ногам с признаниями в любви. Да я и сам в шоке. Спросите двадцатидвухлетнего Мэла.

– А ты? – киваю я в ее сторону.

– Я фотограф в «Блю Хилл Рекордс». – Она улыбается, пытаясь разрядить обстановку. – Боже, Мэл, не представляла, что снова с тобой увижусь. Судя по всему, мы все так же предсказуемы, как и наши родные края.

– Говори за себя. – Я окидываю взором ее тело, стараясь не задерживаться на том, что раньше вызывало интерес. – Может, ты и предсказуема. У меня же припасена пара новых трюков.

Улыбка сходит с ее лица. Аврора открывает рот, собираясь ответить. Наверняка хочет дать достойный отпор, она всегда была боевой, и сомневаюсь, что это изменилось. Но вдруг открывается дверь, и на балкон вваливается Джефф Райнер.

Джефф Райнер – то, что случается с каждой чертовой книгой, когда в ней появляется банальный герой с ничтожной индивидуальностью, толстым кошельком и внушительным наследством. Его словно специально создали в подвале низкобюджетной голливудской киностудии. Потрепанный, зависимый от наркоты и гнусный продюсер.

Несколько лет назад он получил в наследство от отца небольшую студию звукозаписи «Блю Хилл» и решительно намерен ее угробить. Его недавнее приобретение – контракт с Эштоном Ричардсом, сольным исполнителем, таланта в котором столько же, сколько в полупустой бутылке смазки. Ричард являет собой плачевную помесь бомжа, модели и изгнанного участника группы One Direction. Певец из него такой же, как из меня фараон. Ему, наделенному вокальным диапазоном забитого кита, остается полагаться на автотюн и свои ярко-синие глаза.

Второе приобретение Джеффа Райнера – я, ваш покорный слуга. За скромную сумму в один миллион евро мне полагается написать песни для следующего альбома Ричардса. Скромную, потому что моя гордость бесценна. И все же во имя всеобщего блага я отказываюсь от прежних принципов. И за это тоже ответственна она.

Благодарю покорно, Аврора.

– Дженкинс! Вижу, ты уже познакомилась с героем дня, – язвит Райнер, зигзагами петляя к нам, изо рта у него торчит сигарета. Он похож на Шалтай-Болтая в пестром костюме, мокрая верхняя губа омерзительно блестит. – Это Мэлаки Доэрти. Мэл, это Рори, наш младший фотограф. Рори снимала обложку для нового альбома «Фиона в Стране чудес».

Та обложка великолепна. Принцесса поп-музыки в противогазе и пышном свадебном платье стоит в открытом поле.

На секунду становится интересно, не Аврора ли предложила этот образ, но тут же решаю, что мне до лампочки. Значит, эта вероломная девица оказалась профи. Звоните чертовым репортерам.

– Рори, Мэл – один из величайших поэтов нашего времени. Он продал несколько классных песен, в том числе «Найти тебя, потерять себя», «На Друри-стрит», «Под звездами» и «Принцесса из Нью-Джерси».

Если она понимает, что значат эти мучительно очевидные названия, то виду не подает. Я этому рад. Тупая или бессердечная? Учитывая, что мне о ней известно, уверен: последнее.

– Как здорово, – насмешливо огрызается она, пытаясь взглядом просверлить дырку у меня в черепе.

Она отлично приспосабливается к меняющейся обстановке. Аврора ни капли не рада нашей встрече. Не страшно. Не хочу, чтобы она была добровольной участницей этой игры. Хочу, чтобы она просто внесла свою лепту. Так выйдет намного сумбурнее, а сумбур – это весело.

– Рори, я позвал тебя, чтобы сделать выгодное предложение. Джейк, наш старший фотограф, сейчас с Cold Blaze в их последнем туре. Закончив, он на какое-то время осядет в Нью-Йорке, его девушка ждет ребенка. Так что для следующего проекта нам нужен фотограф.

– Я к вашим услугам, – кивнув, поворачивается к нему Аврора.

Я поджимаю губы, стараясь спрятать довольную ухмылку. Райнер не спеша встает между нами, поворачивается и облокачивается на перила балкона, смотря то на меня, то на Аврору.

– Это ценное предложение, Дженкинс.

Она кивает, направив все внимание на него.

Она по-прежнему убийственно красива. Ее привлекательность больше всего меня беспокоит. Но зря. Это всего лишь значит, что мне не составит труда ее трахнуть, что я само собой и сделаю, а потом выкину ее обратно на родину, в этот раз без чувств и без обещаний.

– Подробнее, Райнер. Расскажи в деталях. – Аврора снова трогает колечко в носу.

Глупая предсказуемая девчонка.

– Два месяца в деревне недалеко от Дублина. Токио, да? – Райнер озадаченно смотрит на меня.

– Толка. – Я запихиваю сжатые в кулак руки в карманы.

– Почти угадал, – ржет он.

Конечно. Просто перепутал город, страну и континент, дебил.

– Доэрти будет сочинять песни, а Ричардс записывать их в домашней студии, пока что акустическую версию. Эдакая художественная мастерская в старых добрых традициях. В марте Ричардс вернется в Нью-Йорк и запишет песни заново.

Райнер имеет в виду, что певец вернется, а профессионалы переделают его голос так, чтобы он не ломал своим звучанием стекла, бетон и силу человеческого духа. Я вижу, как за долю секунды лицо Авроры из раздраженного становится испуганным. Ее губы плотно сжаты.

– Дженкинс, на два месяца уезжаешь в Ирландию, все расходы беру на себя. Не благодари, – подмигивает Райнер.

– Погоди-ка, – поднимает Аврора руку. – Для чего это мне оставаться в Ирландии? Недельку поснимаю, а потом уеду, чтобы никому не надоедать.

Райнер качает головой.

– Это что-то типа документального репортажа. Нам нужны материалы за несколько часов кряду. Сотни фотографий. У нас масштабная рекламная кампания. Маркетинг предстоит такой жесткий, что деньги хлынут из задницы. Нужно как можно больше данных.

– Ты же не думаешь, что я буду жить в Ирландии целых два месяца? – натянуто улыбаясь, произносит Аврора.

Я знаю, почему ее ненавижу, но мне интересно, чем заслужил такую кислую мину. Помимо того, что сейчас веду себя как козел.

Если подумать, этого, наверное, достаточно.

А тут еще в дело вступает ее парень.

Богатый пижон, с которым она зарекалась встречаться. Однако в банкетном зале я заметил, что Аврора прицепилась к его руке в костюме от Brioni, как затхлое дыхание к чертову алкашу.

Как же мы разочаровали друг друга, принцесса.

– Я могу наездами работать в Ирландии, – предлагает Аврора, кусая губы. – Это не проблема, к тому же, уверена, здесь я тоже понадоблюсь.

Райнер качает головой; его терпение, как и мое, на исходе.

– У Ричардса хаотичное расписание, поскольку он часто встречается в Лондоне с той телочкой, второй кузиной королевской семьи. Я не знаю, насколько часто он собирается туда мотаться. Тебе нужно быть на месте постоянно.

– В отеле? – с надеждой спрашивает она.

Настает мой черед улыбаться. Что сказать? Даже меня задела конкретно фиговая ситуация, в которой очутилась Аврора. Пусть на собственной шкуре прочувствует, как сильно я ее отымел.

– А в чем смысл? Мне нужно, чтобы ты жила с ними под одной крышей. Дженкинс, это проблема? – Райнер недовольно щурится. – Мне передать это задание другому фотографу? Может, более опытному?

Аврора хмуро смотрит на него и качает головой. Нет, уж она-то не из тех, кто пасует перед трудностями.

– Я выполню это задание так, как тебе и не снилось, – выдыхает она.

– Не сомневаюсь, крошка.

Какая мерзость. Он не мир просил ее спасти, а просто сделать несколько фоток Ричардса, имитирующего трудовую деятельность.

Аврора переводит внимание на меня. Я готов к общению, самодовольно ухмыляясь, будто не только нассал ей в джакузи, но и до кучи утопил ее парня.

– Мэл.

Выгибаю бровь.

– Аврора.

– Для сведения: у меня есть парень, – сухо говорит она, сбросив с плеч мое пальто и швырнув мне.

Я ловлю его и ненароком поднимаю левую руку, повернув ее к Авроре тыльной стороной, чтобы она заметила золотой ободок на моем безымянном пальце.

– Рад за тебя, милая, – невозмутимо отвечаю ей, крутя на пальце кольцо. – Уже целовались? Вырезали на дереве свои инициалы? Может, подарили друг другу кольца непорочности? – перечисляю я варианты, а потом качаю головой. – Не-а. Для этого уже слишком поздно.

Однако сомневаюсь, что она слышит мой монолог. Аврора целиком сосредоточена на обручальном кольце, следя за каждым моим движением. Я вижу в ее взгляде удивление и с радостью делюсь информацией, ведь я тот еще сострадательный ублюдок.

– Кэтлин. – Я засовываю руку в карман, заметив, что в обморок девушка не рухнула, хотя лицо ее стало белым как полотно, а пальцы вцепились в перила. – Вскоре после твоего отъезда. Красивая церемония, проведенная отцом Доэрти. Мои искренние извинения за то, что не отправил тебе приглашение.

Я вижу, как дрожит у Авроры шея, и вспоминаю, какой хрупкой она была в моих пальцах. Девушка поднимает подбородок, отказываясь склонить передо мной голову.

Еще вся ночь впереди, дорогая.

– Продаешь песни и женился на Кэтлин? – Ее лицо становится каменной маской, за которой не видно ни единой эмоции. – Ты прав, Мэл. Теперь у меня нет ни малейшего понятия, кто ты такой.

Райнер смотрит на нас, пытаясь оценить ситуацию. Он знает, что мы с Авророй знакомы, потому что я сам ему об этом рассказал. Но я представил нас старыми друзьями, а не настоящими извергами, что ближе к правде.

– Ребят, оставить вас наедине? – Он шмыгает крючковатым носом, докуривает сигарету и тушит ее о растение.

Господи, он только бесполезно тратит кислород. За каждый прожитый им день его мать обязана сажать дерево.

– Да, – отвечает Аврора.

– Нет, – одновременно отрезаю я.

На несколько секунд повисает молчание, а потом я слегка пожимаю плечами Райнеру и поворачиваюсь к перилам, облокотившись на них и пренебрегая Авророй.

– Ну тогда ладно, голубки, – чешет Райнер подбородок.

Краем глаза я вижу, как этот идиот танцующей походкой возвращается в зал.

Как только мы остаемся одни, Аврора говорит тихим голосом:

– В договоре ты утверждал, что тебе будет плевать, если у нас будут пары или супру…

Я резко ее перебиваю:

– Ты про события восьмилетней давности, когда мы оба только из люльки выползли? Да брось, Аврора. Мы влюбились в образ, а не друг в друга.

Для чего она вообще подняла эту тему после всех ее слов и поступков? Это как опасаться результатов анализа крови, когда тебе отрезали обе руки и отрубили голову, выкинув куда-то в Средиземное море.

Поезд ушел, милая.

Я даже смотреть на нее не могу. Вместо этого я пялюсь на уродливые бездушные небоскребы Манхэттена, напоминая себе, как сильно их любит Аврора. Как и все поверхностные девушки, которые согревали мне постель до и после нее, она полна вдохновленными соцсетями идеями и отфотошопленными мечтами. Она живет идеальной жизнью, как в «Пинтересте», а фильтра, который сделал бы мою жизнь пригодной для ее реальности, попросту не существует.

– Ладно… – задумавшись, протяжно произносит она. – Просто хотела довести до твоего сведения, что я не буду выполнять условия договора.

– Я подумаю об этом, пока буду вытирать слезы тем миллионом евро, ради которого согласился на эту работу. – Одним глотком допиваю виски и ставлю стакан на широкие мраморные перила. Поворачиваюсь к ней, наклеив искусственно вежливую улыбку на лицо. Не хотелось бы, чтобы она считала, будто меня волнует, приедет она в Ирландию или нет.

– Кэтлин не будет возражать против моего присутствия? – Аврора крутит кольцо в носу. – Учитывая наше прошлое. Да и вообще.

– Кэтлин не будет возражать.

– Отрадно, что за это десятилетие хотя бы один из нас стал зрелым человеком. – Она вертит кольцо еще сильнее. – И еще я бы хотела, чтобы Кэллам мог навещать меня, пока я буду жить в твоем доме. Безусловно, мы будем прилежными гостями и постараемся не попадаться вам на глаза, насколько это возможно.

– Отлично, – огрызаюсь я.

Она смотрит на меня, я – вперед. Не собираюсь облегчать ей жизнь. Да и зачем? Это ведь она пустила все коту под хвост, и не единожды.

– Ты по-прежнему живешь в своем коттедже? – спрашивает Аврора.

– Да.

– У тебя есть дети?

– Нет.

– А…

– Я похож на кусок мяса? – снова не даю ей договорить.

Она качает головой и смотрит на меня с еще большим смятением и возмущением.

– Тогда хватит меня терзать – я поворачиваю голову и испепеляю ее взглядом.

Ее лицо искажается от обиды. Уверен, она поняла не столь уж тонкий намек на те времена, когда забрасывала меня вопросами о своем папаше. Я тут же припоминаю, что мне пришлось пережить по ее милости, и давлю в себе чувство вины. Давлю в себе мысль, что каждую проведенную с ней минуту мучился, потому что не рассказал ей правду.

О ней.

О ее отце.

Мой план нанесет Авроре лишь кратковременный ущерб. Она снова оправится. Когда-нибудь. А я? Я облажался и в этой жизни, и, наверное, в следующей.

– Послушай, – вздыхаю я. – Райнер намерен отправить тебя в Ирландию. Не вижу смысла с ним спорить, учитывая чек и то, что мне на тебя совершенно плевать. Ты приедешь, сделаешь свою работу и уедешь. Хочешь притащить с собой своего пижона – валяй. Нам вовсе не обязательно опять становиться закадычными друзьями. – Я показываю пальцами кавычки в воздухе, приправив оскорбление фальшивым протяжным американским акцентом, просто чтобы мое поведение выглядело еще омерзительнее. – Не дергайся по пустякам.

– Почему ты так зол? – шипит она, скорее ошарашенная, чем задетая за живое.

– Зол? – Я смотрю на Аврору так, словно она сошла с ума. – Просто мне уже неинтересно, что у нас там было. Восемь лет минуло. Годы не прошли даром.

Но не настолько, чтобы я сказал ей прямым текстом то, что она хочет услышать.

Я занят. Ты занята. Это банальная коммерческая сделка.

Я не стану тебя отбивать.

Не стану вмешиваться в твои отношения.

Не буду добиваться мести.

Всего этого я не говорю. Не упоминаю. Именно этих слов она могла бы требовать прямо здесь и сейчас.

К счастью, Аврора слишком взволнованна, чтобы заметить подтекст. Она навеки рыжеволосая сорвиголова.

– Понимаю. – Она напрягает подбородок и плечи. – Я с уважением отнесусь к твоему решению, если ты так хочешь. – Аврора кивает и делает шаг в сторону.

Я хочу ее придушить. Сказать, что она сама виновата. Аврора живет будущим, а я застрял в прошлом. Теперь я сердитый, злопамятный и отчаянно желаю во что-нибудь вляпаться.

– Когда начинаем? – Аврора кладет руки на талию.

– Примерно после Рождества и до Нового года. Ричардс затевает вечеринку у меня дома, Райнер что-то такое упоминал. – Я почесываю щетину. – Подробности узнаю у него.

– У тебя есть планы на Рождество? – Она нетерпеливо смотрит на меня.

Бедняжка так старается. У нее биполярное расстройство? Я довольно ясно дал понять свое отношение к ней после того, как разошлись наши дорожки, так что ее старания ни к чему не приведут.

– Опять ты это делаешь, – прямо говорю я.

– Что?

– Пытаешься завести разговор по душам. Аврора, я не собираюсь с тобой любезничать.

Она отворачивается и идет к двери. Я решаю, что недостаточно сломил ее дух.

– Кэтлин, – говорю ей в спину. – Я встречаю Рождество с Кэтлин.

Аврора замирает, но ничего не отвечает. Мне удается хорошенько рассмотреть ее круглую маленькую попку.

– А ты? – не могу удержаться. – Проведешь Рождество в Англии с будущими свекрами?

Она поворачивается и спокойно улыбается мне.

– Я тоже не намерена любезничать с тобой, Мэлаки Доэрти. Хочешь знать, в чем мы абсолютно различны? В отличие от тебя, своему слову я верна.

Я облокачиваюсь о перила и, улыбаясь, наблюдаю, как она уходит.

В любви и на войне все средства хороши, а к войне-то я полностью готов.

ПРИМЕЧАНИЕ ОТ ДЖЕФФА РАЙНЕРА

У истории и истерии из общего не только несколько букв.

Эти двое? Есть у них какая-то неприятная история, а увиденное мной на балконе не что иное, как истерика.

В нашей индустрии я не раз такое наблюдал.

Бывшие работают вместе, думая, что они зрелые люди, которые давно забыли о прошлом и могут стать друзьями.

Бред.

Я мог бы сказать им, что отныне все будет только хуже. Предупредить их не утруждаться. Что деньги того не стоят, а опека говнюка вроде Эштона Ричардса только добавит им неприятностей, вынудит нарушить правила и доведет их до беды.

Я мог бы…

Но будем реалистами. Я – сорокалетний торчок, зависимый от секса. И у меня нет ни тени сомнения, как они ко мне относятся и что обо мне думают. Теперь не так уж и больно наблюдать, как другие ломают себе жизни. Смею сказать, что это даже исцеляет. Как вязание.

И сейчас вяжется катастрофа.

Ведь потому люди и сплетничают.

Чтобы получать удовольствие от чужих проблем. А когда у других нет видимых или осязаемых трудностей, о которых можно бы посудачить, то создают проблему за них.

Анализируя каждый их шаг, стараются почувствовать удовлетворение.

Так что здесь однозначно произойдет катастрофа. Кто я такой, чтобы предотвращать ее?

К тому же мне по-настоящему интересно, чем все выгорит. Вспоминая прошлое Мэлаки Доэрти, не знаю, получится ли ему испоганить свою жизнь еще сильнее. Парень настолько по уши в дерьме, что попади он в какой-нибудь скандал, это, прямо скажем, будет что-то новенькое.

Я кидаю в рот две таблетки и возвращаюсь на вечеринку, зная, что похож на завсегдатая Евровидения, вот только мне плевать.

Потому что это так.

Мне правда пофиг.

Пусть люди судачат. Они ничем не лучше. Единственная разница между нами: я знаю, что думают обо мне Мэлаки и Рори. Но они не знают, что думаю о них я.

Глава пятая

Рори

– Ты чего так рано? – Саммер высовывает голову из-за пухлых подушек на диване, а потом снова отворачивается к телевизору, засунув в рот очередную полную ложку мороженого. Подруга смотрит «Красотку».

Она замахивается ложкой на экран и орет:

– Как же меня бесят романтические комедии! Втюриться в миллиардера, а в конце выйти за него замуж – бред с большой буквы «Б», а если ты проститутка – и подавно. Он бы скорее прибил тебя, ведь у проституток обычно не бывает родни. И название нужно другое: «Мертвая красотка: поучительная история».

– Из Голливуда звонка не жди.

Я вешаю пальто возле двери, скидываю ботинки и бреду к кухонному уголку, который на самом деле находится в нашей крохотной гостиной. Наливаю нам обеим по большому бокалу дешевого вина.

Кэллам предлагал заночевать у него, но завтра я должна рано встать. Да и по секрету могу сказать, что встреча с Мэлом выбила меня из колеи.

– По какому поводу мороженое? – Стоя спиной к подруге, ставлю пустую бутылку из-под вина в раковину. Я стараюсь держаться как обычно, больше убеждая себя, что мне не грозит грандиозный нервный срыв. Конечно же, нет. Уверена, совершенно естественно, что у меня голова сейчас лопнет.

– Я тут просто размышляла о любви всей своей жизни. – Саммер сердито вздыхает.

– И что тут плохого? – Я приподнимаю бровь, поворачиваюсь и плюхаюсь на диван, протянув подруге бокал белого вина.

– Ничего, Рори, учитывая, что я его еще не встретила, и очень вероятно, что, пока мы разговариваем, он спит с другой девушкой. Субботний вечер за окном, все надрались и ковыляют с рождественских корпоративов. Как он мог так со мной поступить? – шмыгает носом Саммер. – Он в эту минуту наверняка трахает другую. Сексапильную девчонку из отдела кадров. Похотливый ублюдок.

Я подавляю улыбку, пытаясь разобрать по полочкам ее странную логику. Блестящие светлые волосы Саммер собраны в большущий взъерошенный пучок, а вчерашняя подводка до сих пор не смыта. Подруга одета в серые треники и черную толстовку. Ее нынешний облик мало напоминает привычно гламурную актрису с Бродвея. Саммер временно отдыхает от проектов и репетирует свое следующее выступление, которое должно стартовать в середине февраля. Мы собирались провести это время вместе, но теперь я вынуждена ехать в чертову Ирландию и работать бок о бок с Мэлом, которому за эти десять лет произвели замену личности, и он умер на операционном столе, а потом воскрес в облике Сатаны.

Саммер делает звук потише и поворачивается ко мне на диване.

– Что стряслось, Рори? Судя по твоему виду, ты отсосала Люциферу и наглоталась его пепла и лавы.

Я отставляю бокал.

– Не угадала, но близко.

Саммер – моя лучшая подруга с самых пеленок. Мы вместе закончили школу и колледж. Живем в одной квартире. Она знает обо мне буквально все.

– Сегодня на балу я встретила Мэла.

Она хлопает глазами.

– Мэла?..

– Ирландца Мэла.

Она делает удивленные глаза и показушно бьет себя по лбу. Саммер шокировать проще, чем случайно оказавшуюся в борделе герцогиню из семнадцатого века.

– Скажи, что пошутила.

Я киваю.

– Это правда, и все вышло хуже, чем ты можешь себе представить.

– Не понимаю, как такое возможно. Разве что он теперь любовник Кэллама и явился по его задницу. В кои-то веки ты оправилась, Рори. Ты несколько лет была зациклена на нем.

Самое главное, чему меня научила жизнь: найди друзей, которые любят твои победы и поддерживают в случае проигрыша. Все это про Саммер.

– Он женился, – признаюсь я.

– Ауч.

– На моей сестре Кэтлин.

– Вот урод! – Саммер вскакивает с дивана, уронив на пол плед, и сотрясает кулаком в воздухе. – Я его придушу.

– И самое ужасное даже не то, что сказанное Кэтлин оказалось правдой. Мэл по какой-то причине на дух меня не переносит. Он зол и не признается почему.

Я беру декоративную подушку и прижимаю ее к груди.

– Какая разница, почему он стал ублюдком? Радуйся хоть, что отвертелась. Вспомни, как он обращался с твоей сводной сестрой. Этот негодяй пудрил ей мозги у тебя на глазах. Руку готова отсечь, но их брак точно сплошная катастрофа.

Саммер плюхается на диван, хватает мой бокал вина и подносит ко мне, убеждая сделать глоток, словно это лекарство.

– К тому же ты теперь с Кэлламом, он дико сексуальный, не презирает деньги и положение в обществе и… ну и жизнь в целом.

– Мэл не презирает жизнь. Он ее обожает.

Вот вам основная причина, почему он такой, какой есть. Потому что он горячо любит жизнь. Но я вспоминаю юного Мэла. Текущая его версия так же полна оптимизма, как и собрание ку-клукс-клана.

Саммер фыркает:

– Что он вообще тут забыл?

– Теперь Мэл сотрудничает с Джеффом Райнером. – Я подкладываю подушку под голову и откидываюсь на нее. – Мы будем работать вместе. В Ирландии. Два месяца. Я буду жить с ним. – Я глотаю комок в горле. – И с его женой.

Саммер глядит на меня так, словно я только что заявила о своем намерении выступать в цирке с часовым номером, где верхом на слоне стану делать акробатические трюки в одних леопардовых стрингах. С повязкой на глазах.

– Чем ты, черт возьми, думала, когда соглашалась?

– Я думала о продвижении на работе. И о том, что встреча с Мэлом случилась восемь лет назад и теперь совсем ничего для меня не значит.

– Ничего не значит? – Саммер вскакивает с дивана и, сцепив руки за спиной, начинает расхаживать взад-вперед по нашей крохотной гостиной. – Ничего не значит?! Ты была одержима им так, словно во всем мире не осталось мужиков со стоячим членом. Прошло несколько лет – не недель, не месяцев, лет! – когда ты наконец согласилась на свидание с Кэлламом. Мэл снился тебе по ночам. Я просыпалась от твоего плача. Он грезился тебе на перекрестках, фестивалях и в аэропортах. Помнишь, как однажды ты погналась за бедной азиаткой, потому что приняла ее за него?

Еще бы. Пытаясь прогнать, она побила меня сумочкой.

– Она была высокой и с такими же иссиня-черными волосами, – бурчу я, уткнувшись носом в бокал.

– Да дело в том, что ты помешалась на нем. В колледже нам по очереди приходилось следить за тем, чтобы ты не нарушила ваш дурацкий договор на салфетке и не стала искать его в интернете. Рори, это не шутки. Все очень серьезно.

Я тру глаза, делая глубокий вдох. Саммер права. Тупица Мэл и тупица Кэтлин поженились и вдруг пришли к общему мнению (такому же тупому), что я – причина их бед. Вот только я не переставала по нему тосковать.

– Ты не поедешь. – Саммер перестает ходить по комнате и резко останавливается. – Я не разрешаю.

– Я уже приняла решение.

Избегая ее взгляда, я смотрю на экран телевизора. Джулия Робертс и Ричард Гир ругаются. Вспоминаю, как отреагировал Кэллам, когда я вернулась с балкона и все ему объяснила. Он тут же отделался от Уитни, встал и отвел меня в небольшой бар. Там он сказал, что не стоит отказываться от предложения, а иначе из-за бывшего любовника я упущу новый отличный проект.

Кэллам обмолвился, что неизвестно, сколько мне вообще осталось там работать. Сделав мне предложение, он будет рассчитывать на мою помощь в подготовке свадьбы и организации общественных мероприятий.

Я, так сказать, отгородилась от всего, кроме его фразы «Дерзай». В мои планы не входило становиться домохозяйкой, но поднимать эту тему еще рано.

– Ты станешь трахаться со своим зятем. – Краем глаза вижу, как Саммер скрещивает на груди руки. – Подумай хорошенько, похотливая извращенка. Все еще хочешь поехать?

– Ни с кем я не собираюсь там трахаться. Ну может, с Кэлламом. – Точно, с Кэлламом. И, вне всякого сомнения, очень громко. – Мэл четко дал понять, что у него счастливый брак. И еще кое-чем поделился: он презирает меня до глубины души.

– Между любовью и ненавистью – очень тонкая грань. И вы скоро ее пересечете, а в итоге поддадитесь любви и испоганите отношения со своими партнерами. Помяни мои слова. – Саммер трясет пальцем перед моим носом и падает рядом на диван. – Кстати, что думает Кэллам о твоем отъезде?

Саммер вступила в команду Кэллама задолго до того, как я вообще согласилась с ним на свидание. Она что-то лопотала о его порядочности, хорошо оплачиваемой работе и адекватности. Я решила не упоминать, что в минуту, когда Мэл вышел на балкон, шел снег. Саммер поднимет меня на смех.

– Вообще-то он полностью меня поддерживает, – оживляюсь я.

Ну как будто. На самом деле он сказал так: «Считай это последней попыткой. Придется принять нелегкое решение по поводу работы в баре и шатания с камерой круглыми сутками. Тебе представилась отличная возможность развеяться и поразмыслить над нашим совместным будущим».

– Правда?

Клянусь, она смотрит на меня как на кошку, которая вот-вот отрыгнет перышко.

– До Англии не так уж долго лететь, а Рождество и Новый год Кэллам приедет встречать с семьей. Он рад. К тому же два месяца – ерунда.

– Два месяца – это на один месяц и двадцать девять дней больше, чем ты провела с Мэлом. А если я правильно помню, тогда ты пообещала отказаться от отношений, трусиков и гипотетической семьи, чтобы в любой момент упорхнуть с ним.

– Если я правильно помню… – Я допиваю вино и ставлю бокал на кофейный столик. – Мне было восемнадцать, я оплакивала отца и верила в оргазм чуть меньше, чем в Зубную фею. С тех пор я повзрослела.

Саммер кидает в мою сторону недоверчивый взгляд.

– Слушай, я хочу повышение, – признаюсь я, пробуя другую тактику. – Ведь все хорошо. Этот проект откроет передо мной множество дверей. Кэллам не верит в мою карьеру, а эта работа поможет доказать, что я могу сама зарабатывать на жизнь. Поддержи меня, пожалуйста.

Подруга тяжко вздыхает и щурится.

– Ты правда хочешь повышение или думаешь, что хочешь?

– В чем разница?

– Разница – твое счастье.

– Я хочу повышение, – рявкаю я.

– Не порти отношения с Кэлламом, Рори.

– Не буду. Если уж на то пошло, чтобы избавиться от неловкости, я, наверное, побуду сначала с Кэлламом. Встречи с Кэтлин я желаю меньше, чем ужина с Гитлером, Сталиным и Владом Цепешем, вместе взятыми.

– Эй, не сравнивай Влада с этими сволочами! Он был верен своей стране, но его просто неправильно поняли, – сопит Саммер.

Я толкаю ее плечом.

– Знаешь, каждая минута там вселяет в меня ужас. Между женатым Мэлом и мной ничего не случится.

– Звони мне каждый день.

– Вот тебе крест!

– А если вдруг захочешь с ним чпокнуться, сразу вспоминай, что он трахает твою сестру, а я после сюжета из шоу Джерри Спрингера совсем не хотела бы с тобой больше дружить.

– Я не стану подвергать нашу дружбу такому риску, – соглашаюсь я.

– Ведь если он дважды окунет свою сосиску в семейный соус – это… отвратительно.

– Благодарю за кулинарную аналогию, – бурчу я. – Теперь ты реально добилась желаемого.

Она не сводит с меня взгляда.

– Пообещай, Рори.

– Боже, Луиза. Обещаю.

Она смотрит на меня еще какое-то время, двигая челюстью взад-вперед. На экране Ричард и Джулия закругляются. Что-то о том, что любовь все победит, бла-бла-бла. Мне всегда не особо нравилась «Красотка».

А потом я вспоминаю разговор с Мэлом восьмилетней давности о том, что в классических мелодрамах женщины всегда куда-то везут мужчин. Джулия Робертс так делала. Спорю, Мэлу нравится этот фильм.

Не думай про Мэла. Мэл – козел.

Саммер пихает ложку в мороженое и зачерпывает половину бадьи, помахав перед моим лицом.

– Нажрись углеводов, подружка. У тебя есть реально достойное оправдание, а иначе не знаю, что еще придумать.

Неделю спустя

Рори

Таксист высаживает нас с Кэлламом у дома Мэла и резко уезжает обратно в город, оставляя после себя грязные брызги.

В голове не укладывается, что после восьми лет навязчивых воспоминаний о том, что произошло в стенах этого дома, я снова здесь. Место кажется неимоверно запущенным. Если раньше внешний вид дома пленял своей потрепанностью, то теперь он прогнивший и ветхий. Крыша ободрана и разваливается, трава с кусками грязи стала еще выше. Не знаю, что я ожидала увидеть. Может, след женской руки Кэтлин, этой дьяволицы, обожающей кардиганы и светские беседы? Увы, этому жилищу явно не хватает хорошей помывки, газонокосилки и тепла. Во всяком случае, так кажется с улицы.

– Вот же черт, – бормочет за моей спиной Кэллам.

Мы собирались в Англию, чтобы навестить его семью, – я впервые должна была познакомиться с его родителями. Но вместо этого он решил пробыть со мной целый день, чтобы помочь обжиться. Завтра утром ему придется улететь в Англию, и я уже в ужасе жду его отъезда.

– Я могу забронировать нам номер в гостинице в центре города, – предлагает он. Так Кэллам дает понять, что это место пригодно для проживания только охотнику за привидениями.

– Райнер велел оставаться здесь, – мягко возражаю я и иду по мощеной дорожке к сколотой деревянной двери.

Сердце так гулко бьется, что меня начинает поташнивать. Я вынуждена встретиться с Мэлаки и Кэтлин в качестве пары. Они будут играть в любовь-морковь на моих глазах, а мне придется работать под крышей их дома.

Я стучу в дверь.

– Они знают о нашем приезде? – спрашивает стоящий за спиной Кэллам.

– Да. Уитни сказала, что отправила Мэлу электронное письмо с расписанием нашего рейса.

Полагаю, вряд ли Мэла это интересует. Начинает крутить живот. Мэл устроит мне веселенькую жизнь?

– Написала бы ты своей маме, – замечает Кэллам.

Я даже не смотрю в его сторону.

– Угу.

– Она жутко переживает, что ты не заскочила попрощаться.

– Мы же отметили с ней Рождество, – бурчу я.

Я была не в настроении слушать ее очередные просьбы замазать мое родимое пятно, мольбы не ехать в Ирландию, самую презираемую ею страну во всем мире, и вообще слушать сплетни о людях, которых я даже не знаю.

Нам никто не открывает, поэтому я стучу снова и настойчивее. На улице морозно. Кэллам переминается с ноги на ногу. На нем бушлат, а под ним светло-голубая рубашка.

Он обнимает меня и трет мое плечо.

– Успокойся, любимая. Все будет хорошо. Восемь лет минуло, он женат, да и ты безумно влюблена.

Кэллам произносит это в шутку, но я-то слышу вопросительный тон в его голосе. Перед тем как подписать официальный договор, я рассказала Кэлламу, что произошло между мной и Мэлом восемь лет назад. Я жутко надеялась, что он примет решение за меня и выразит недовольство сложившейся ситуацией. Я не та кукла, которой нравится подчиняться, но такой подход был бы правильным. Беда в том, что Кэллам настолько самодоволен, что считает себя самым умным.

Хорошо, возможно, все же я не была с ним откровенной на все сто.

Одну деталь я забыла. Маленькую кроху. Настолько крошечную, что она поместилась бы в маленький кармашек. А именно – салфетку. Договор. Но обоснованно: теперь он не имеет значения. Мэл точно не сдержал обещание. Он в счастливом браке. К тому же это оставляет сильное чувство неловкости.

Я стучу в дверь еще несколько раз, но становится совершенно понятно, что дома никого нет. Очень хорошо, что Мэл отсутствует и он не будет выражать свою враждебность. Кэтлин бы ему, конечно, подыграла. Понятия не имею, что они там затеяли, но я отказываюсь ждать на улице, рискуя подцепить пневмонию, из-за какой-то противоречивой мести Мэла. Центр города далеко, и нам придется вызывать такси, чтобы погреться в пабе или гостинице, дожидаясь возвращения его величества. Да и околеем мы раньше, чем такси сюда доберется.

Я приваливаюсь плечом к двери и делаю глубокий вдох.

– Рори? – спрашивает Кэллам, в его голосе слышится тревога.

– Обещаешь не осуждать меня, Кэл?

– Обещаю.

Я резко толкаю дверь, чертовски хорошо зная, что она не заперта, потому что в последний раз – восемь лет назад – так и было.

Мы входим в дом, который изнутри выглядит в тысячу раз хуже, чем раньше. Кэллам с поджатыми губами расхаживает по коттеджу, созерцая старую обшарпанную мебель и разбросанные газеты, диски и виниловые пластинки. На диване валяются сборники стихов и свернутые рулоном мятые тетрадки, а кофейный столик и барная стойка завалены горой хлама, пыли и грязи.

Я в изумлении осматриваюсь, пытаясь разглядеть хоть один сантиметр пола, который бы не был покрыт чем-нибудь подозрительно липким.

Я поворачиваюсь в Кэлламу и вижу, как дергается у него кадык, но сам он молчит.

– Извини, что сегодня тебе придется спать здесь. – Я покусываю нижнюю губу.

Это настоящая дыра. И дело не в том, что дом маленький и ветхий, а в том, что он грязный и замусоренный. Как будто здесь давно никто не живет. Каждый угол в комнате оплетает паутина. Несмотря на уличный холод, я все равно приоткрываю окно, чтобы выветрить затхлый запах от кучи оставленных гнить коробок еды.

– Все нормально. – Кэллам пытается говорить спокойно и сдержанно, но я-то знаю, что он приплачивает уборщицам, чтобы те каждый день приходили в его пентхаус на Манхэттене и вычищали все до блеска. – Старомодно и мило. Самое главное, что есть крыша над головой. И те, кто рядом с тобой под этой крышей. Ты здесь. Большего мне и не надо.

Следующие двадцать минут мы изучаем дом. Начинаем с кухни, где находим источник тошнотворной вони – оставленный под раковиной мусорный пакет, над которым летает рой мух. Мне из принципа не хочется вычищать этот свинарник, но и подступающая рвота тоже не радует, поэтому пакет я выбрасываю.

Я иду по узкому коридору. В хозяйской спальне, где раньше, до того, как сюда въехала Кэтлин, спала мать Мэла, стоит одна неприбранная двуспальная кровать. Подушки подозрительно грязно-желтого цвета, а одеяло давно пора постирать. Перехожу в ванную, которая тоже видала лучшие дни, а потом в бывшую комнату Мэла и, полагаю, в гостевую комнату для нас. Здесь одна-единственная кровать и небольшой шкаф. Я поворачиваюсь к Кэлламу, но он только ухмыляется:

– Чем меньше места, тем больше объятий. Не самое плохое воскресенье.

Мне стоило бы любить этого мужчину.

Стоило.

И сейчас я чертовски близка к этому иллюзорному чувству.

– Ты тут вообще ни при чем, – добавляет он. – И не смей извиняться.

Мы бредем по коридору в последнюю комнату, но она заперта. Наверное, это студия, о которой говорил Райнер. Тогда понятно, почему на двери засов, замок и табличка «Не входить».

Кэллам сразу же переходит к делу и катит мой чемодан в нашу комнату, а я открываю ржавую дверь во двор, чтобы взглянуть на овец и коров.

Овец нет.

И коров тоже.

Здесь вообще… больше ничего нет.

Я делаю шаг вперед, и под ботинком что-то хрустит. Опускаю глаза и, нахмурившись, поднимаю сережку. Только одну. Наверное, это Кэтлин обронила. Сережка с розовым бриллиантом в форме капли. Похож на фальшивый, как и она сама. Может, у них туго с деньгами. Иначе непонятно, зачем Мэл взял эту халтуру. Я поднимаю взгляд и смотрю на зеленые холмы.

За спиной шелестит голос:

– Взлом и проникновение в Ирландии противозаконны.

От неожиданности я подскакиваю и поворачиваюсь. Мэл стоит на пороге, прислонившись к дверному косяку и засунув руки в передние карманы выбеленных джинсов. Ноги, обутые в ботинки, скрещены. Его красота секунд на пять застает меня врасплох, но я принимаю невозмутимый вид.

– Славная лачуга.

Оттолкнувшись от косяка, он спускается по двум ступенькам во двор и подходит ко мне.

– Захламил специально для тебя.

– И предположу, что Кэтлин с удовольствием подсобила. Лишь бы только я чувствовала себя незваным гостем.

Мэл весело улыбается и повязывает на лбу красную бандану, как будто к чему-то готовится. Он опять напоминает мне прежнего Мэла – неугомонного и ребячливого парня, перед которым невозможно было устоять.

– Кстати, где она? – оглядываюсь я.

Хочется уже поскорее пережить это моральное унижение при виде их вместе как пары и снова свободно дышать.

– В Дублине.

– И когда собирается почтить нас своим присутствием?

Мэл присвистывает, а потом издает мрачный смешок. Ну разумеется, Кэтлин как никогда вовремя самоустранилась. Не понимаю, почему она затаилась. Моя сводная сестра из той породы женщин, что с гордостью, как на собачьей выставке, будет хвастаться своим чудесным мужем. Думаю, Мэл не собирается отвечать на мой вопрос.

Я обвожу руками опустевший двор.

– Где скот?

– Продал.

– Отец Доэрти? Как он поживает?

Мэл садится на корточки и стряхивает с ботинка ошметок грязи.

– Жив-здоров.

– Как твоя мать?

Он перестает возиться с ботинками, поднимает глаза и смотрит на меня так, словно я перестала говорить по-английски.

– Я не кусок мяса, Аврора, – сердится он.

– Тебе нужно открыть студию. Я хочу сделать несколько снимков до приезда Ричардса.

– Здесь нет студии, – отвечает Мэл, внимательно наблюдая за моей реакцией.

Тогда что это за треклятая комната? Но, разумеется, не спрашиваю.

– Тогда как ты собираешься записывать песни?

– Мы не будем их записывать. Я просто буду их сочинять.

– Райнер соврал, – бормочу себе под нос.

И чему я удивляюсь? Я бы не доверилась спросить у этого мужчины время в комнате, полной часов.

Мэл пожимает плечами.

– Тебе правда стоит прибраться в доме. Ричардс ни за что не станет жить в таких условиях. Он привык к красоте и уюту.

– Как и ты, принцесса.

Так и тянет спросить, что это, черт возьми, значит, но мне должно быть все равно. Я не сделала ничего дурного. Я уважала наш договор, несколько лет ждала его и пыталась жить дальше. Чего он ожидал? Что я буду сидеть и ждать, когда вмешается судьба, а он в это время женился на моей сестре?

Мрачно хохотнув, Мэл качает головой, видимо приняв мое молчание за признание. Он поворачивается и идет в дом, оставляя меня на улице.

В голове не укладывается, что после того, как мы пошли каждый своей дорожкой, я еще долго чувствовала ладошкой ритм его сердца.

А сейчас я готова вырвать его из груди Мэла, чтобы посмотреть, бьется ли оно еще.

Есть ли оно там вообще.

И не почернело ли, как предупреждала меня мать.

Мэл

Когда я возвращаюсь в дом, Пижон Авроры встает с дивана и протягивает мне руку, одарив заискивающей банкирской улыбкой.

Я неторопливо фланирую мимо него к себе в комнату и хлопаю дверью. Бросаюсь на грязную кровать и пялюсь в потолок, не обращая внимания на вибрирующий телефон.

Может, это один из привычных звонков.

Может, это мой агент.

Может, Ричардс.

Может, Райнер.

Не знаю, мне плевать.

Аврора, Аврора, Аврора. Что же мне делать с тобой, Аврора?

Трахать тебя я не буду. Пока. Ты еще не готова, да и вообще стоит для начала разобраться с твоим парнем. Завтра он уезжает. Я знаю, потому что прочел письмо, отправленное неграмотной помощницей Райнера, хотя, разумеется, на него не ответил.

Возможно, стоит просветить тебя, как сильно ты разрушила мою жизнь?

Нет. Еще слишком рано.

Объяснить, как восемь лет назад я пытался защитить тебя, скрывая правду, а ты в ответ изрубила мне душу, скормив ее волкам? Хм. Это тоже обождет.

Дом похож на бордель. Он не всегда такой, но мне хотелось испортить ей настрой. Я все пытаюсь расковырять ее душу и посмотреть, осталась ли у нее совесть.

Я закрываю глаза, и очередной звонок переключается на голосовую почту.

– Любимая? – слышу, как за дверью английский вариант американского психопата зовет Аврору. – Мэл прилег отдохнуть. Давай я вызову такси, и съездим купить банные принадлежности? Я их тут не вижу.

Во-первых, Мэл? Я ему не дружок по колледжу, мастурбирующий по кругу. Для тебя я – Мэлаки. Спасибо большое.

Во-вторых, он ожидал «Ритц»? Я ему ничего не должен.

В-третьих… Нет никакого «в-третьих», но уверен, что к его отъезду обязательно найду повод взбеситься.

Видишь, Кики? Ты всегда говорила, что мне стоит мыслить позитивнее.

Через несколько минут слышу тихий стук в дверь. Мне неприятно, что я узнаю ее манеру стука по брусу, было бы приятнее, если бы этот брус имел отношение к моему паху. Но все же я понимаю, что это она.

– Мэл? – зовет она.

– Уходи.

– Мы уходим.

Я не отвечаю, потому что именно это и велел ей сделать. Убираться.

– Тебе привезти что-нибудь? Еду? Молоко? Хлорку? Хорошие манеры?

Засунув руки за голову, я ухмыляюсь в потолок. Вот так. Она на месте, и она сердитая и смешная, и она целиком принадлежит мне. Милая, внимательная и бойкая – идеальное сочетание. Пижону остается только усесться поудобнее и наблюдать.

– Нет, – огрызаюсь я.

– Когда планируешь начать работу?

– Когда меня посетит муза.

– А можно поконкретнее? Мне нужно знать, когда распаковать технику.

– А мне нужно почувствовать вдохновение, – произношу я снисходительным тоном, который вдруг откуда-то перенял. – Легко щелкать камерой. Мне же нужно творить слова. Это немного сложнее, чем просто иметь палец.

Удар ниже пояса, но на что она рассчитывала, когда искромсала мне сердце и, раскидав его обломки, удрала обратно в Америку? По ту сторону двери – молчание.

– Я могу написать Уитни, помощнице Райнера, чтобы она прислала кого-нибудь убрать в доме перед тем, как Ричардс…

– Ты теперь Джоанна Гейнс[10]? Может, займешься своими делами и перестанешь критиковать чужие дома?

Мысленно молюсь, чтобы ее парень-пижон обиделся, как я разговариваю с его любовницей, ворвался в комнату и набил мне морду. Я настроен на хорошую драку. К сожалению, судя по удручающей тишине по ту сторону двери, Мистер Банкир не намерен в ближайшее время портить себе маникюр.

– Откуда ты знаешь, кто такая Джоанна Гейнс? – помолчав, с улыбкой в голосе спрашивает Аврора.

Мама Кэтлин, Элейн, постоянно смотрит шоу этой женщины и ее мужа. Иногда даже плачет. Я тоже бы заревел, если бы мне битый час пришлось смотреть, как люди выбирают обои в дом, к тому же в чужой.

– Да. Ладно. Я поняла. – Аврора бьет ладошкой по двери.

Через две минуты слышу, как хлопает входная дверь. Я закрываю глаза. Снова начинает трезвонить телефон. Я открываю один глаз, убедившись, что это не номер Кэтлин. Увидев американский, убираю звук на телефоне и решаю вздремнуть.

Когда я просыпаюсь, поют сверчки. Я лежу, привыкая к темноте, потягиваюсь. Спешить мне некуда. А потом сажусь на край кровати и вдавливаю ладони себе в глаза.

В гостиной внезапно раздается грохот. Затем со скрипом открывается входная дверь. Я переворачиваю телефон и смотрю на время. Полночь. Они не только за тампонами и шампунем ездили, это точно.

Аврора хихикает, ее Пижон что-то кряхтит, и вдруг оба стонут.

Кто-то со стуком врезается в мебель. Аврора хрипло смеется. Ненавижу ее смех. Он гортанный и низкий, и – черт меня раздери – чем я думал, что это хорошая идея? Я был тогда пьян или просто я мазохист?

Мстить, насильно притащив ее сюда, и заставить проводить со мной время все равно что заниматься сексом, обернув промежность наждачной бумагой, и уйти в монастырь.

Я слышу мокрые слюнявые поцелуи. Стоны, смех и оханья. Судя по этим звукам, ее тупой парень целуется как мерзкая борзая. Слишком. Много. Языка. Но Авроре нравится. Я знаю, поскольку она стонет так же, как стонала со мной.

Он стонет.

Она охает.

Он рычит.

Она хихикает.

Мои обкусанные ногти впиваются в ладони. Славный здравый способ удержаться от того, чтобы не придушить их обоих.

– А как же наш хозяин? – шепчет Пижон.

Его хозяин готов вытащить из-под деревянного пола ружье и прострелить ему голову. Единственный пробел в этом плане заключается в том, что ружья-то у меня и нет. И пол накрыт ковром. Проехали! План все равно неосуществим.

– Спит, наверное. Дверь закрыта, – отвечает она.

Я слушаю, как они пытаются пройти в свою комнату, которую я так и не удосужился им показать, и по пути натыкаются на каждый угол. Слюна в их поцелуях сочнее, чем в энчиладе. Дверь со щелчком закрывается, но нас разделяет всего одна тонкая стена, через которую слышно абсолютно все.

Поцелуи прекращаются, но начинается кое-что похуже. Теперь Аврора стонет, и она точно не притворяется, потому что я знаю, какие она издает звуки, когда кончает.

– Любимая, – хрипит Пижон.

Слышу звук расстегивающейся молнии. До крови впиваюсь пальцами в кожу. Ощущение, будто в каждый сантиметр моего тела вонзаются шипы.

– Ухвати зубами платье. Он нас услышит.

Он уже тебя слышит, ты, бесполезный придурок.

Я вскакиваю так, словно кровать охвачена пламенем, резко открываю дверь и в два шага оказываюсь возле их комнаты. Не собираясь стучать, как делают все нормальные люди, я толкаю дверь, как тот невоспитанный мудак, с которым Аврора уже хорошо знакома.

Стоя в дверях, я вальяжно скрещиваю на груди руки и смотрю на них. Аврора распластана у стены, а Пижон стоит на коленях и делает ей куннилингус. На ней только черный кружевной лифчик, а он лижет ее идеальную, красиво выбритую промежность, как вдруг я прочищаю горло и поудобнее прислоняюсь к косяку. Оба резко открывают глаза.

Аврора визжит, ну а он прикрывает ей пах, вставая на защиту ее чести.

Не трудись, приятель. Я видел все так близко, что узнаю и в толпе.

– Ей нравится, когда ей сосут клитор и одновременно ласкают пальцами. – Я просовываю кулаки в карманы и сонно зеваю. – А еще она весьма неравнодушна к щипкам. Прикинь?

Не оценив по достоинству мои полезные подсказки, Аврора наклоняется, поднимает ботинок и, издав утробный рык, швыряет его в меня. Я уворачиваюсь и заодно зеваю. Надеюсь, фотографирует она лучше, чем целится, иначе у Райнера появится проблема.

– С пользой вечер провели? – Я оглядываюсь.

И правда, с этой комнатой стоит что-то сделать. Может, сжечь дотла, чтобы им вообще не удалось уединиться.

– Пошел вон отсюда! – кричит Аврора.

Она багровеет от злости, белый шрам сияет ярко, как луна. Ее бесхребетный парень суетливо поднимается, протягивает ей платье и поправляет в штанах стояк.

– Думаю, тебе стоит выйти. – Умник подходит ко мне, но я уверен, что он скорее подаст иск, чем набросится на меня с кулаками.

– Аврора. – Я игнорирую его, смотря на нее с леденящей кровь скукой.

Она быстро натягивает черное платье, бурча себе под нос сомнительную похвалу в адрес моего гостеприимства.

– Я готов.

– К чему готов? К достоверным фактам из жизни? Так вот, ты сволочь, Мэл. И еще: нет ни одной черты в твоем характере, которая бы мне хоть отдаленно была по душе.

В груди щемит, но, скорее всего, потому, что с Нью-Йорка я ни капли в рот не брал. И до Нью-Йорка тоже. Несколько месяцев. Лет. Я намеренно завязал с алкоголем с той самой ночи, что все уничтожила. Я не хотел становиться Гленом, отцом Авроры.

– К работе. – Я поднимаю ее ботинок и подкидываю ей. Она ловит, недоуменно подняв брови.

– Мэл, уже полночь.

– Она умеет определять время, ты умеешь определять обстановку. – Смотря на Пижона, я с восторгом поднимаю большие пальцы вверх. – А вместе вы редкая пара, сочетающая в себе ум и талант.

– Я серьезно, – мрачнеет Аврора.

– Вдохновение накрывает меня в странное время суток, – я пожимаю плечами.

– Не могло бы оно накрыть тебя в более приличное время? Например, завтра утром? – с порозовевшими щеками осведомляется она.

Как я и думал, Аврора обувается. Истинные художники попросту не могут пожертвовать искусством. Даже – и особенно – когда им больно.

Явно незнакомый со всем спектром человеческих эмоций, хахаль-пижон смотрит на нас, словно впервые выступил свидетелем брани. Он немного выше меня ростом и очень похож на Брэда Питта времен девяностых с этим взглядом, говорящим: «Это твоя жизнь, и она закончится в любую минуту». Но его отличие от Тайлера Дердена в том, что даже при помощи увеличительного стекла я не смогу найти в нем ни капли мужественности. В балетной пачке и то феромонов больше.

Разочаровавшись в конкуренте, я поворачиваюсь к Авроре и щелкаю пальцами.

– Сейчас, пожалуйста. И захвати куртку. Я пишу на улице, а ты, как известно, холоднее айсберга, уничтожившего «Титаник».

Аврора недовольно топает к двери.

– Не айсберг вини. Вини ирландцев, которые построили корабль… – бурчит она.

– Черт, все с ним было нормально, когда он прибыл в Саутгемптон. За брак мы не виноваты.

Я еле сдерживаю улыбку. По секрету признаюсь: Аврора не жуткая зануда.

– К тому же что ты такое? Вроде в последний раз мы установили, что твой отец не был викингом.

Она открывает рот, несомненно готовая нанести мне словесную оплеуху, как вдруг вмешивается ее недоумок.

– Любимая? – окликает ее Пижон.

Меня буквально корежит от этого прозвища. Любимая. Он так небрежно кидает это слово, что дико хочется пихнуть его голову в полное ведро хлорки.

Аврора поворачивается.

Он протягивает ей камеру с тумбы.

– Наверное, захочешь взять с собой, – подмигивает он.

Ее румянец становится гуще, насколько это возможно. Сгорая от стыда и трепеща, она вырывает камеру из его руки.

– Спасибо.

– О, и ты уронила салфетку из паба, которую так упорно уговаривала забрать. – Он наклоняется, подняв салфетку из «Кабаньей головы», и подает ей.

Знаете, я реагирую. Да, в моей голове – импульсивная красноречивая мысль: «Брось своего парня сию же минуту, потому что мне скучно».

В конце-то концов, я живой человек, хотя в последнее время таковым себя не чувствую.

Но не подаю вида, даже когда она берет салфетку, комкает ее в кулаке и выбрасывает в ведро под тумбой.

– Очень странно забирать такое из паба. – Я постукиваю пальцем по нижней губе, ой как заинтересовавшись таким поворотом событий. – Ты подцепила грипп в самолете? В ванной в шкафчике есть салфетки и жаропонижающее.

– Нет-нет, – смеется Пижон, очень довольный резкой сменой моего настроения, и закладывает свою подружку: – Рори что-то вроде эксперта по салфеткам. Она собирает салфетки везде, где мы бываем. На самом деле порядком глупая привычка.

– Порядком, – передразниваю его аристократичный акцент.

До сих пор поверить не могу, что она трахается с парнем, считающим коллекционирование сентиментальных вещей глупой привычкой, и что она не рассказала ему о нашей сделке. Хотя нет, в это как раз поверить могу. Она всегда была лживой штучкой.

– Не потрудишься уточнить насчет ее одержимости салфетками?

Аврора хватает меня за запястье и тянет к двери.

– Хватит валять дурака. Давай закончим с работой.

– Уф, не помню, чтобы раньше она была такой бойкой. Чем ты ее кормишь? – Я стряхиваю ее руку и улыбаюсь Кэлламу.

Тот смеется. Он думает, мы друзья. Боже ты мой, у этого парня ни одной извилины в голове.

В коридоре я решаю совершить сраную неловкость. Я поскальзываюсь и пригвождаю Аврору к стене. Она отпихивает меня, но ее толчок едва ощутим. Наши тела тесно-тесно прижаты друг к другу, в воздухе чувствуются страсть, феромоны и прошлое, которое принцесса Аврора не в силах стереть, сколько бы лягушек она ни перецеловала.

Я прижимаюсь грудью к ее плечу и шепчу на ухо:

– Попалась.

Выйдя из дома, я усаживаюсь на траву, положив перед собой раскрытый блокнот, и притворяюсь, что пишу. Вероятность стать слепой итальянской монашкой выше вероятности, что сегодня я сочиню хоть слово. Но если Рори займется под крышей этого дома сексом, то только со мной. Или не займется совсем.

И, боюсь, никаких компромиссов.

– Темно. – Накинув кожаную куртку, Аврора трет руки, рыская взглядом по дворику.

– Ты сегодня на высоте в своих расследованиях. Не задумывалась поступить на службу в ЦРУ? Нельзя терять такие ценные кадры с пытливым умом. – Не глядя на нее, засовываю за ухо ручку и хмуро смотрю на пустую страницу.

Я хоть член с бабочкой могу нарисовать в блокноте. Стоит кромешная тьма, и никто из нас не заметит.

– Suí síos le do thoil. – «Садись» на гэльском языке.

Она не обращает внимания на мой портящий все веселье комментарий.

– Извини, я не разговариваю на мертвых языках. Подожди, пожалуйста.

Аврора бросается в дом и возвращается с пластиковым пакетом. Она вытаскивает два фонарика, кучу свечек и коробку спичек. Я невозмутимо наблюдаю за тем, как выпадают из ее хрупких ручек свечи. Аврора смущается и суетливо пытается их собрать.

– Собираешься вызвать свою давно утраченную душу на спиритический сеанс? – громко спрашиваю я.

Она напряженно хихикает.

– Просто вспомнила, какой темной была ночь в твоем дворе, когда… – Включает фонарики, поставив один за мной, а другой – напротив, а потом качает головой.

Когда я невольно лишил тебя девственности, потому что твой бывший не удосужился закончить свою работу, а взамен подарил тебе кучу оргазмов. Да.

– В общем, я притащу сюда что-нибудь из мебели, чтобы зажечь свечи. Без света мне не удастся сделать приличную фотографию.

– Ура, Капитан Очевидность. – Я внимательно разглядываю ее лицо, ища крупицы эмоций.

Аврора молчит. Когда она снова заходит в дом, я бреду за ней. Конечно, я веду себя как козел – и, по моему скромному мнению, мои попытки не остаются незамеченными, – но и не могу смотреть, как она посреди ночи будет таскать тяжелую мебель.

Я несу кофейный столик, на который она указала, и ставлю его во дворе. Она выстраивает вокруг него свечи и зажигает их. Я возвращаюсь на прежнее место между фонарями, вытаскиваю из-за уха ручку. Насупившись, смотрю в блокнот. Краем глаза вижу, как Аврора настраивает фокус камеры.

Она приседает на одной ноге и делает снимок. Я стискиваю зубы, вспоминая, что она сделала с предыдущими моими фотографиями. Вспоминаю ее жестокие признания. Ее красивое ледяное сердце.

А теперь вдруг она коллекционирует салфетки, и спрашивает, не привезти ли мне что из магазина, и интересуется, как поживают мама и отец Доэрти. Что-то не вяжется.

– Салфетки, – задумчиво говорю я, поднимая голову. Одно слово, в которое втиснуты пять тонн воспоминаний.

– Разве не ты установил правило: «Никаких разговоров»? – Аврора невинно хлопает ресницами и делает очередное фото.

Она встает и меняет местами фонари, теперь они светят мне прямо в лицо. Я даже не морщусь. Меня и так выматывает сидеть тут, в саду, с блокнотом.

– Это заявление, а не предложение мировой.

– В таком случае я не принимаю это заявление и топчу твое «непредложение мировой», – со злостью отвечает она.

Я получаю извращенное удовольствие, зная, что задел за живое. Ненависть – самое похожее на любовь чувство, которое только можно выжать из недостижимого.

Мне тоже удалось ее расстроить!

Я поднимаю глаза, и наши взгляды встречаются – как встретились много лет назад на Друри-стрит. Даже тогда я без тени сомнений знал, что этой девушке суждено изменить мою жизнь. Тогда я не ведал, что она предпочтет пустить мою судьбу под откос и приведет к череде несчастий, затронувших всех, кто мне дорог.

– Рано или поздно, но нам придется играть по правилам. Твой Пижон завтра уедет, – фыркаю я.

– У него есть имя. – Аврора опускает камеру и недовольно смотрит.

Кен. Как пить дать, Кен.

– Да плевал я. – Не сводя с нее взора, я вжимаю ручку в страницу, пока она не начинает рваться.

– Кэллам. – Она кладет камеру. – Его зовут Кэллам Брукс.

Я дергаю плечом.

– А я слышу: «Пижон».

И царапаю мысль в блокноте.

Хватит быть такой красивой и настоящей и перестань вести себя так, словно ты у себя дома.

Это возможно?

Может ли она любезно просветить меня, чем я думал, когда разрабатывал этот план? Чего собирался добиться, кроме как протащить ее по дороге несчастий, по которой и сам прошел не одну милю?

Рори делает еще несколько снимков. Я покусываю кончик ручки. Не понимаю, как авторы так делают – как они изливают слова на равнодушную пластмассовую клавиатуру. Все это бесчувственно и безлико. Я могу писать только на бумаге. Сдается, Рори могла бы стать автором. Сдается, она могла бы писать с помощью макбука, прародителя всей стильной технозаразы. Мне тошно только при мысли об этом.

Да и вообще, с каких пор я перестал называть ее Авророй и снова стал звать Рори?

– У тебя есть макбук? – вырывается у меня.

Она качает головой, но не смотрит на меня как на психа. Я всегда обожал это в ней.

– А что?

– Забудь. Итак, салфетки, – повторяю я.

Она вздыхает.

– Пустяки.

– Пустяк так пустяк, в противном случае его бы не существовало.

– Кто-то собирает подставки под стакан, открытки, марки. Я собираю салфетки. Ничего особенного.

Молчание.

Я смотрю в блокнот. Потом на нее.

– Просто кажется странным, ведь у меня сложилось впечатление, что ты меня ненавидишь.

Она перестает смотреть на сделанные снимки. Сводит брови.

– Зачем мне ненавидеть тебя?

Действительно, зачем.

Зачем?

Я миллион раз задавал себе тот же вопрос, размышляя, не купить ли билет в Америку, не отправить ли ей билет в Ирландию, не вырвать ли из груди собственное сердце и подбросить к ее двери.

– Тогда я не ненавидела тебя, – шепчет она. – Но теперь начинаю.

Аврора смотрит мне в лицо, напоминая, почему я не смог забыть про нее даже после того, как мой мир разбился вдребезги. Некоторые люди возвышают тебя, а некоторые тянут вниз. А Рори? Она тянет меня в разные стороны и рвет на части.

Я вспоминаю о Кэтлин.

О наших семьях.

О своем главном обязательстве, которое к Рори никакого отношения не имеет.

Рву бумагу и сминаю ее.

– Погоди-ка, дай сделать снимок. – Аврора движется в мою сторону, но слишком поздно. Я бросаю бумагу в рот и проглатываю. С горящими глазами она останавливается. Оранжевое свечение от обилия свечек делает ее похожей на ведьму из Средневековья.

– Ты сумасшедший, – шепчет она.

Я знаю.

Записываю другое предложение.

Куда ни посмотри, везде жизнь. Даже в неодушевленных предметах. И в смерти тоже.

– Подойди, сними это.

– Твои отредактированные мысли? – Она качает головой. – Нет, спасибо.

Аврора Белль Дженкинс меня ненавидит.

Но эта ненависть лишь слово.

А я намерен доказать, что ненавижу ее гораздо сильнее.

Глава шестая

Наши дни

Рори

Первые лучи солнца окрашивают небо в лиловый цвет и падают на Мэла, подчеркивая идеальные черты его лица.

Я делаю еще одно фото. Он мало пишет, но я здесь не для того, чтобы отслеживать подвижки в его работе или их отсутствие.

Понятия не имею, какую часть из этих снимков Райнер задействует для веб-сайта, обложки альбома или документального репортажа. Не знаю, какие у него вообще задумки по поводу этого проекта. Но мне не терпится загрузить отснятое в компьютер и начать работу. Я хочу рассматривать лицо Мэла в одиночестве. Не желаю, чтобы он оказался осведомлен, какое впечатление производит на меня его внешность.

Я встаю и обхожу двор в поисках следующего идеального ракурса. Мэл в своем прежнем стиле уже десять минут болтает о песне Ironic Аланис Мориссетт.

– …ни в одном из ее примеров не было настоящей иронии. Особенно с Мистером Веди-Себя-Осторожно, который боялся летать и все-таки погиб в авиакатастрофе. Это не ирония. Ладно бы он умер в автокатастрофе. Вот это и есть определение иронии. Выражение, которое стилистически дает обратное значение. Что, несколько человек сели работать над песней и никто – ни одна живая душа – не потрудился объяснить ей, что в песне нет ничего ироничного? С другой стороны, думаю, самая большая нелепица в том, что она написала песню об иронии, в которой нет ничего ироничного.

Я улыбаюсь, но ничего ему не отвечаю. Необыкновенно приятно лицезреть, что он в своей стихии. Сразу же вспоминаю, что под личиной желчного козла он все тот же веселый, неугомонный, очень творческий и остроумный мужчина.

И к тому же весьма опытный в постели.

– Ты любишь свою работу, – ни с того ни с сего констатирует Мэл.

Ночью мы немного разговаривали. Коротко и едва ли интеллигентно, но прогресс заметен. Еще рано радоваться, все может измениться, как только из Дублина вернется Кэтлин. Однако, как мне кажется, он немного оттаял, узнав, что я собираю салфетки. Я вообще не понимаю, зачем Мэл пытается выставить себя сволочью. У него ужасно выходит. Он один из лучших и самых вдохновляющих людей, что я знаю.

– Люблю. А ты? – Хмуро смотря на камеру, настраиваю фокус.

– Ты его любишь? – Он не обращает внимания на мой вопрос.

У меня перехватывает дыхание, большой палец замирает на кольце фокусировки. Я глубоко вдыхаю, подхожу к Мэлу, готовясь сделать снимок крупным планом. Мы так близко друг к другу, что я чувствую кожей его дыхание. Оно неспешное. Теплое. Возбуждающее.

– А ты любишь ее? – шепчу в ответ.

– Я люблю, – медленно произносит он, – и лелею мысль, что скоро ты будешь стоять передо мной на коленях, Аврора Дженкинс.

Сначала я думаю, что он шутит, но потом вижу в его взгляде решимость и замираю. Он серьезно. Он несчастлив с Кэтлин. По спине бегут мурашки.

– Ты не любишь ее, – закрыв глаза, проговариваю я на выдохе.

Он женат не по любви.

Мэл открывает рот, чтобы ответить, но я слышу стук по дверной раме.

Я резко поворачиваю голову и вижу на пороге Кэллама. Он помылся, надел костюм, уложил волосы и готов к отъезду. На плече висит кожаная спортивная сумка бежевого цвета. Кэллам похож на модель из рекламы Armani.

Он в замешательстве смотрит на нас. Когда я понимаю, как близко стою к Мэлу, и отпрыгиваю от него как от огня, мой парень расслабляется.

– Я уезжаю. – Согнув палец, он жестом велит мне подойти и попрощаться.

Я ставлю камеру на кофейный столик и приближаюсь к нему. Нутром чую: нужно убедить его, что увиденное им роли не играет.

Впрочем, он ничего такого и не увидел. Рука на плече была обыденным жестом, означающим «Ты в порядке?». Никакого тайного смысла типа «Я хочу сорвать с тебя одежду».

Я иду за Кэлом в дом, чертовски хорошо зная, что Мэл не фанат публичного проявления чувств. После его признания понимаю почему. Он несчастлив в браке, а жить под одной крышей с влюбленной парочкой при таких обстоятельствах – сущий кошмар.

Я закрываю за собой сетчатую дверь и, оглянувшись, убеждаюсь, что Мэл не смотрит. Только тогда обхватываю шею Кэллама руками и покрываю его лицо жаркими поцелуями.

– Приезжай на новогоднюю вечеринку, – прошу я. – Пожалуйста.

Он трется носом о мой нос и хмурится.

– Ночь была продуктивной? – Чувствую в его голосе тревогу.

Я киваю. Это правда. У меня продуктивная. А у Мэла же…

– Похоже, вы уладили разногласия. – Он проводит большим пальцем по моей щеке.

– Едва ли. – Я целую его подбородок. – Но, думаю, больше не хотим прикончить друг друга.

– Хорошо. Желаю, чтобы следующие семьдесят лет ты была живой и здоровой, – признается Кэллам.

– Ты по-прежнему не возражаешь, что я остаюсь здесь?

А сама-то я возражаю?

– Конечно, нет. Он не только женат, но еще и совершеннейший чудак. Вряд ли кто-то польстится на такого эксцентрика.

Кэллам фыркает, а я ловлю себя на том, что кусаю нижнюю губу, лишь бы не ляпнуть лишнего.

Пожав плечами, он оглядывается.

– Да и крыша немного подтекает. Любимая, ты не хуже меня знаешь, что с человеком вроде него не сладишь.

Кэллам тащит меня за руку к дверям. На улице его уже ждет такси. Из машины выходит водитель и закидывает в багажник сумку Кэллама. Я встаю на цыпочки и снова его целую, ожидая привычного легкого поцелуя на прощание. Однако, к моему изумлению, Кэллам хватает меня за шею, наклоняет голову и впивается губами. Я открываю рот, впуская его язык, и издаю стон. Поцелуй с каждой секундой становится более страстным и совершенно непохожим на наши обычные поцелуи.

Знать не знаю, сколько проходит времени, но водитель начинает сигналить и нетерпеливо машет рукой в окне.

Когда Кэллам наконец отстраняется, он смотрит не на меня. Он смотрит мне за плечо, и на его точеном лице появляется довольная улыбка. Я с ужасом поворачиваюсь.

Мэл.

Он стоит в дверях, как когда-то стояла Кэтлин и следила за тем, как мы целовались. Только он не кажется убитым горем.

Мэл кажется равнодушным, самоуверенным и очаровательным, и… он улыбается? Почему он улыбается Кэлламу?

Как будто не было того признания.

Как будто между нами не проскакивала искра.

Как будто он знает что-то, неведомое мне.

У меня внутри все переворачивается и скручивается в узлы, намотанные на колючки.

Мэл что-то выуживает из кармана и протягивает мне.

– Вот, вытри рот.

Я не двигаюсь. Вдруг это уловка. Ведь до того он изнывал от ненависти ко мне.

– Рори, перемирие? – уговаривает он.

Рори.

Мы снова в хороших отношениях? Я до сих пор не привыкла, что Мэл распоряжается мной как хочет. Я делаю несколько шагов в его сторону и, с подозрением щурясь, хватаю то, что он мне протягивает. Рот Мэла дергается, и это напоминает мне, что до того, как стать козлом, он был парнем, который целую улицу сводил с ума своей гитарой и шармом.

– Ого, поверить не могу. Там, где ты живешь, незаконно вести себя вежливо?

– Нет, но так тоже можно. Я ведь живу в Нью-Йорке.

Я беру эту чертову вещицу, вытираю мокрый рот и протягиваю ему обратно.

Мэл качает головой.

– Оставь себе. Твое.

Я оглядываюсь назад и понимаю, что Кэллам уехал. Я даже не попрощалась. Хочется как следует врезать себе, потому что понимаю, что он стал отчасти свидетелем этой беседы.

Я опускаю взгляд, осознав, что держу то, что и так мое. Ну, таковым оно было до того, как я выкинула в мусор.

Я стерла поцелуй своего парня салфеткой из «Кабаньей головы».

ПРИМЕЧАНИЕ ОТ КЭЛЛАМА БРУКСА

Сейчас вас интересует почему.

Почему я оставил их наедине, учитывая их прошлое? Девяносто восемь процентов здравомыслящих людей так бы не поступили. Это выдуманная статистика, так что не трудитесь искать ее в интернете. И все же.

Позвольте объяснить, почему я уехал.

Однажды отец поведал мне историю. Это случилось, когда дороги в Лондоне оказались перекрыты из-за снежной бури и я не попал на свидание с герцогиней в место, которое не имею права обнародовать. Герцогиня прибыла вовремя и, дожидаясь меня, познакомилась с другим мужчиной. Они поженились. Я упустил шанс стать членом королевской семьи.

Из-за снега.

Я думал, это худший день в моей жизни.

История такова: мальчик молит отца купить ему собаку. Просто собаку, подошла бы даже беспородная. Мальчик мечтает стать хозяином пса, живет этой мыслью, становится ею одержим. Идет время. Отец ставит перед мальчиком условие. Мальчик делает все, что скажет ему отец. Получает лучшие оценки, добивается успехов в спорте, не создает проблем. Он встает на путь истинный и всячески старается заслужить собаку.

Наконец под Рождество отец приносит ему пса.

Мальчик предан собаке, метко назвав ее Псом. Весь его мир крутится вокруг собаки. Мальчик кормит ее лучшей едой, долго выгуливает по зеленым пышным лугам. Ухаживает за шерстью и водит на осмотры к ветеринару. Однажды во время их прогулки начинается буря. Мальчик понимает, что им с Псом не попасть домой, поэтому ищет пристанище. Он находит в глубине леса пещеру и прячется там. Идет сильный дождь. Собака напугана и дрожит от холода. Мальчик не может свыкнуться с мыслью о потере своего любимого питомца, ведь, чтобы заполучить его и удержать, он потратил уйму сил. Все это время, пока не стихает шторм, он крепко обнимает собаку. Когда из-за туч появляется солнце, мальчик смотрит вниз и с ужасом осознает, что в попытке спасти собаку задушил ее.

Мораль истории: не стоит отчаянно хвататься за дорогое тебе существо, так ты его не удержишь. Ты можешь его попросту убить.

Да, называйте меня зазнавшимся сукиным сыном, но я правда не вижу в Мэлаки Доэрти соперника. Он безалаберный, дом его – настоящая дыра, а жизнь, кажется, и того хуже. Женщин такое обычно не привлекает.

А Рори пусть и дикого нрава, но ведь не дурочка же.

В такси я вытаскиваю из кармана телефон и свожу на нет мысль о том, что Рори и Мэлаки вместе.

Я удержу ее.

До сих пор ведь мне это удавалось?

И давайте признаем, что она никогда и против-то не была.

Еще немного – и я скреплю сделку. А потом долбанутый чудила снова станет воспоминанием из далекого прошлого.

Глава седьмая

Восемь лет назад

Мэл

Видимо, у того, кто придумал фразу «с глаз долой – из сердца вон», была память аквариумной рыбки. «С глаз долой – моему чертову сердцу нет покоя» звучит удачнее.

Мне ее не хватает.

О, мне не хватает ее, как цветку не хватает солнца. Как группе The Clash не хватило успеха с альбомом «Кончай трепать мозги». Я все время думаю о Рори, а наш договор, наверное, худшая моя идея со времен десятого класса, когда я подрочил в свежеиспеченный пастуший пирог.

За столиком в «Кабаньей голове» мой кореш Дэниел хлопает меня по спине, а Шон, его брат-близнец, подвигает пинту темного пива. Кивнув, они велят мне опустошить кружку до дна.

– Плевать на договор, – выпаливает Дэниел. – Бери телефон и звони девушке.

Я смотрю на густую белую пену в пиве. Все не так просто. Дело не только в договоре, но и в том, что будет после. Как мы обещали, что у нас все получится.

– А если она забыла меня? – спрашиваю я, уткнувшись носом в стакан.

– Через три недели? Вряд ли. – У Шона вырывается грубоватый смешок.

Дэниел и Шон похожи друг на друга, как и все близнецы. Коротко выбритые светлые волосы, зеленые глаза и нахальные улыбочки а-ля «Я трахнул твою женушку». Единственное различие между ними в том, что у Дэниела, когда он открывает рот, временами проскальзывает что-то дельное, а вот Шон – настоящая обезьяна. И я говорю это с большой любовью. Не к Шону. К обезьянам. Они славные разумные создания.

– Отношения на расстоянии не для меня.

Я опускаю палец в «Гиннесс» и слизываю горькую пенку. Слышу вздох от столика рядом с нами. Кэтлин. Сидит со своими подружками Хизер и Мэйв. Она взмахивает распущенными волосами, смущенно мне улыбается и поворачивается к Мэйв.

– Несомненно, тебе придется на это пойти, раз уж не получается перестать думать и говорить о ней. Ты совсем расклеился. – Дэниел запихивает в рот горсть чипсов.

– Вдвоем и дорога короче. – Шон стучит по виску. – Подумай над этим.

– Пословица не в тему, но мнение верное, брат, – смеется Дэниел. – Помню, как ты говорил, что не собираешься остепеняться, но именно это сейчас и происходит, а она даже не здесь. Вместо того чтобы попытать счастья, ты предпочитаешь упиваться страданиями. После ее отъезда ты ни разу не трахался. Хотя бы попробуй. Если не для себя, то ради нас. Ты нам обязан. Надоело слушать твое вечное нытье.

– Мэл? – спрашивает Шон.

– А?

– Кэтлин… свободна?

– Насколько я знаю, да.

– Как ты думаешь…

Он заканчивает вопрос, я уверен, но мысли мои снова уносятся в Рориленд. Я беру телефон и ввожу ее имя в поисковик. На свете, конечно, не одна Аврора Белль Дженкинс. Прежде чем добраться до важной информации, приходится пролистать кучу изображений с диснеевскими принцессами и статей о том, как сделать сказочный слайм.

На улице гремит гром, и вдруг начинает сыпаться град.

Совпадение или судьба? Порой кажется, будто мир издевается надо мной, как только я начинаю думать о Рори.

На сайте одной школы в Нью-Джерси я нахожу о ней статью двухлетней давности. Рори выиграла в каком-то конкурсе фотографий. Здесь есть снимок, на котором она держит дешевую статуэтку в форме пленки и с глумливым видом показывает камере средний палец. Неизменные подводка, чулки в сеточку и ботинки. Девушка, которая меня покинула.

Для чего мне пришлось узнать о твоем существовании?

– Да ладно… – Я качаю головой. – Даже если бы я собирался ей позвонить, у меня нет ни ее номера, ничего.

– Жалко, – бубнит Шон, держа у рта стакан и глазея на девушек за противоположным столиком.

Он кажется немного недовольным. Тут я вспоминаю, как он что-то спрашивал про Кэтлин. Шон и Кэтлин на разных уровнях умственного развития. Малость странная пара, но ведь и странности случаются.

– Погоди-ка, ведь твой дед знает ее маму? – щелкает пальцами Дэниел, в его глазах зажигается огонек.

Да-да, мой дед ее знает. И номер их телефона у него есть. Рори не дозволено быть в курсе ни о том, что он знаком с ее матерью, ни о том, что мне это известно, а я скрыл. Черта с два дед даст мне номер, но я ведь могу подсмотреть в его маленькой записной книжке. Проблема решена.

Конечно, есть вероятность, что Рори вернулась домой, уехала в колледж и уже встретила любовь всей своей жизни. Но если нет…

Если нет, я выдержу и отношения на расстоянии.

Или случайные встречи.

На самом деле все что угодно.

В один присест допив пиво, я встаю.

– Держи нас в курсе, – хлопает меня по спине Дэниел.

Шон расстегивает воротник рубашки, прочищает горло и пересаживается к девушкам.

Я выхожу из паба и пешком направляюсь к дому дедушки. Он живет не так уж далеко – на другом конце деревни, а мне нужен свежий воздух, чтобы привести мысли в порядок. Я слышу за спиной шаги, но темп не сбавляю. Сбоку появляется Кики. Она шумно дышит.

– Ты действительно это сделаешь?

– Почему бы и нет?

Стоило бы озаботиться, что Кэт подслушала мой разговор. Сколько себя помню, она всегда совала нос в мои дела. Я списываю это на ее характер. В людях нужно принимать как хорошее, так и плохое.

Хорошее: она отличный друг, чрезмерно заботливая и никогда меня не подводит.

Плохое: она бешеная, как коробка склизких лягушек, и обожает, когда я мучу ее, подавая двусмысленные знаки. Если я перестану это делать, она будет морально уничтожена и впадет в депрессию.

– Безумие: вы живете на разных континентах. Она никогда не покинет Америку и не переедет сюда насовсем. Какое у тебя с ней будущее?

– Разберемся.

Я заворачиваю за угол. Она идет за мной по пятам.

– Именно так и говорят люди, когда не могут понять, выгорит ли у них дело.

Кэт почти бежит, чтобы не отставать от меня. Вот мы и у дома моего деда. Я выуживаю из кармана ключи – у меня есть ключи от этого дома, потому что иногда, когда дедушка уезжает на неделю по своим церковным делам, нужно приглядеть за его кошкой Сиршей.

Кэт хватает меня за руку и дергает назад, в один прыжок закрывая собой дверь.

– Нет! – Она вздрагивает. – Не звони ей.

Я неспешно осматриваю ее. Господь всемогущий, сегодня эксцентричность Кэт зашкаливает.

С горящим взглядом она пихает меня в грудь, отталкивая от двери дедушкиного дома.

– Мэл, она тебе не подходит. А я – да. Я достойная девушка из семейства О’Коннелл. – Плача изо всех сил, Кэтлин бьет себя рукой в грудь. – И мне плевать, что ты наверняка переспал с моей сводной сестрой. И плевать, что у тебя есть чувства к ней. И плевать, что она говорила о тебе как о мимолетном увлечении. Я все равно тебя хочу, и мне осточертело ждать.

Всегда знал, что Кэтлин в меня влюблена. Я всячески не поощрял эти чувства, но не отвергал открытым текстом. Просто избегал ее и сокращал наше общение до пустого и приемлемого минимума. Но я всегда считал, что ее влюбленность похожа на ту, что была у меня к мисс Флинн, учительнице в средних классах, когда впервые узнал, что пенис годится не только для процесса мочеиспускания. Когда ты чувствуешь влечение к человеку, но вместе с тем осознаешь, насколько ненормальна идея действительно быть с ним.

Кэтлин – самый собранный, честолюбивый, уравновешенный и целеустремленный человек, которого я знаю. Я – уличный музыкант и бродяга, который по выходным напивается в хлам. У нас совершенно нет ничего общего, кроме того, что мы оба дышим. Но уверен, что даже в этом Кэтлин успешнее.

Погодите. Мимолетное увлечение?

– Замри. Что она тебе говорила? – поднимаю я ладонь вверх.

Мысленно признаю, что я бессердечный сукин сын, раз спрашиваю подругу о Рори, когда она только что бросила к моим ногам свое истерзанное сердце и призналась в вечной любви, но вернемся к этому немного погодя. Сразу же, как обсудим мое истерзанное сердце.

Видишь, Кэт? Я тоже эгоист. И правда, что ты во мне нашла?

Она смотрит вниз, закусив губу.

– Помнишь тот день у меня дома, когда ты вышел в туалет? Ты вернулся и увидел, как мы с Рори держимся за руки. Это было через минуту после того, как она сообщила, что планирует с тобой переспать. Я призналась в чувствах к тебе, а она сказала, что ей все равно. Сказала, что мне достались деньги, папа и наследство, а она получит парня. Что она помешает моим планам на тебя. Вот почему я не пыталась поддерживать с ней общение, Мэл. Меня ранили в самое сердце.

Переваривая услышанное, я делаю шаг назад.

Эти слова совсем не похожи на Рори. Она отнюдь не коварная змея, но еще и довольно сдержанная, чтобы произносить что-то подобное. Эти слова похожи на цитату из фильма «Жестокие игры», а не на фразу из уст диснеевской принцессы. Однако и Кэт не лгунья. Во всяком случае, раньше я такого за ней не замечал, а ведь знаю ее всю свою жизнь.

Я обхватываю Кэтлин руками и притягиваю к своей груди.

– Кэт?

Она вздрагивает в моих объятиях. Она знает. Она не может не знать. Я перетрахал, перецеловал, обласкал почти каждую девушку в этой деревне. Всегда был осмотрительным и не касался ее и пальцем, и не только потому, что меня припугнул ее папаша.

– Послушай меня. Ты красивая, умная, забавная и завариваешь чудесный чай. Но ты мне как сестра. Ты слишком важна для меня, поэтому я не стану лезть тебе под юбку. И не думаю, что мои чувства переменятся. Я лучше надеру кому-нибудь задницу за плохое к тебе отношение, чем сам стану уродом, который дурно с тобой обращается. Ты меня понимаешь?

Я чувствую, как она застывает. Легонько целую ее чистые и аккуратно уложенные волосы, скучая по разноцветному вороньему гнезду Рори: светлые корни, темная середина, обесцвеченные концы.

– Мне жаль, если она так тебе сказала, – добавляю я.

– Что значит «если»? Она так сказала. – Кэт задирает голову. Свет в ее глазах полыхает как затухающее пламя. – Ты же веришь мне, правда? Ты знаешь, что я говорю правду. – Она тянет на себя мою рубашку.

– Ты нравишься Шону, – меняю я тему.

– Правда? – Она куксится, словно я только что предложил ей встречаться с ведром смазки. – Ну а мне он не нравится.

– Ничего страшного, но, думаю, пора найти того, кто тебе понравится.

Я пытаюсь расставить все точки над «и». Лучше быстро и болезненно, чем медленно и мучительно. Если я разобью ей сердце разом, она склеит его заново и забудет. Если примусь терзать его постепенно, она будет лелеять свои глупые мечты в ожидании, что когда-нибудь те сбудутся. Ни за что. Не важно, хочет меня Рори или нет. Я никогда не буду с Кэт.

Я отхожу в сторону, вставляю ключ в замок и закрываю за собой дверь, оставляя Кэт на улице. Потом бреду в тусклую дедушкину гостиную, беру телефонную книгу с кофейного столика, сажусь на диван и набираю номер Дебби Дженкинс.

– Алло?

– Мисс Дженкинс?

– Кто это?

– Меня зовут Мэл. Мэлаки. Я внук отца Доэрти.

Я жду, что она сделает вид, будто узнала меня. Знаю, что она знакома с моим дедом. Но вместо того чтобы хоть как-то поздороваться, она просто молчит. Тишина как гвоздь, царапающий классную доску. Я заваливаю ее словами, лихорадочно пытаясь заполнить пустоту:

– Я звоню, потому что… ну, хотел узнать, как дела у Рори. Она приезжала к нам, и мы провели некоторое время вместе, и она была очень взволнована, и…

Недоумок, давай еще больше этих «и» в предложении.

За такую речь мне надо надавать по башке. Какого хрена со мной творится? Но Дебби до сих пор ничего не говорит, и теперь я пытаюсь понять, какого хрена творится с ней. Я подсчитываю, сколько глупостей сейчас произношу, и в голову приходит мысль, что я прохожу собеседование.

– В общем, она дома? – прокашливаюсь я.

– Нет, – отрезает Дебби Дженкинс.

Снова тишина. Рори Дженкинс презирает свою мать, и теперь я понимаю почему.

– Пожалуйста, не могли бы вы дать ее номер?

– Мэлаки… – Она громко вздыхает. – Послушай, я знаю, что у тебя и моей дочери… кое-что было. У нас не такие холодные отношения, как она обычно преподносит людям. Рори неопытна, впечатлительна и безнадежно романтична. Уверена, вы оба решили, что все это выльется во что-то грандиозное, но, только между нами, давай признаем, у вас совсем нет будущего, согласен?

Я разрываюсь между тем, чтобы грубо послать ее и умолять о пощаде. Я бы не стал звонить, если бы думал, что у нас нет будущего.

Дебби продолжает:

– Она переехала. Учится в колледже. Встречается…

– Встречается? – рявкаю я.

– Угу. – На том конце провода Дебби щелкает зажигалкой. – Кстати, с очень приятным парнем. На самом деле она точно не будет возражать, если я отправлю тебе сделанные ею фото. Они где-то валяются в ее комнате. Она так и не забрала их с собой. Хочешь? Для сохранности?

Я чувствую, как в заднем кармане джинсов выжигает дыру салфетка с нашим договором. Я всюду таскаю ее с собой, словно ожидаю увидеть Рори в Толке или в Дублине и помахать салфеткой у нее перед носом.

Видишь? Помнишь? Нам суждено быть вместе.

Гордость убеждает сказать Дебби, что она может засунуть эти нежеланные фото туда, куда солнышко не заглядывает, но самолюбие – это роскошь, которую не могут себе позволить разбитые сердца.

– Пришлите, пожалуйста, – бормочу я.

Я начинаю диктовать ей мой адрес, но она говорит, что отправит их отцу Доэрти. Вообще-то так даже лучше, потому что мой дом самый дальний в деревне и почта часто теряется в пути.

– Как она поживает? – снова спрашиваю я до того, как Дебби решает повесить трубку.

Ничего не могу с собой поделать, хотя начинаю верить всем этим словам Кэтлин о мимолетном романе. А то, что Рори сама предложила отношения на расстоянии? Так она поддалась моменту. Яснее ясного, что волшебство для нее быстро развеялось.

– Я же сказала, Мэлаки. У нее все прекрасно.

– Могу я иногда звонить вам, чтобы справиться, что у нее все хорошо?

Вешай трубку, жалкий кусок дерьма.

– Сомневаюсь, что это хорошая идея, – оправдывается Дебби. – Будет лучше, если Рори оставит Ирландию в прошлом.

– Ладно.

– Пока.

Сегодня я получил обещанные Дебби Дженкинс фотографии. После нашего телефонного разговора я каждый божий день забегал к деду домой и выжидал. Фотографии прибыли через два месяца. Два месяца я был идиотом на воздержании и в прескверном настроении. Два месяца я нарушал каждое правило нашего дурацкого договора.

Я искал Рори в социальных сетях, но у нее не было там аккаунтов. Или они были, но не под ее настоящим именем.

Я подписался на новостную рассылку ее колледжа, потому что иногда там упоминались студенты, и радовался, видя ее имя. Она выиграла два конкурса фотографий и помогла снять короткометражный студенческий фильм.

Однако я оказался совершенно не готов, когда перевернул фотографии (кстати, отличного качества) и увидел сделанные ею подписи.

Первый снимок, где я пою на улице: «Он жуткий бабник и тако-о-ой пошляк».

Второй снимок, где я стою на пороге «Кабаньей головы» и позирую как Мэрилин Монро: «Он болтливый и иногда несет какую-то околесицу».

Третий снимок, где мы лежим в кровати – в моей кровати – после того, как я подарил ей три сотни оргазмов и кусок своего сердца: «Он слишком старается в постели».

Самое ужасное, что вскоре после этого в «Кабаньей голове» я вытащил салфетку и сравнил ее почерк на договоре с надписями на обратной стороне фотографий. Шон, Дэниел и я пришли к общему мнению, что почерк одинаковый. Выходит, ее мать не могла его подделать.

Дэниел хлопает по столу.

– Ну теперь можно смело сказать, что ты в силах спокойно жить дальше. Похоже, она первоклассная шлюшка.

– Дело в том, что это не так, – заплетающимся языком возражаю я.

Я поднимаю свою пятую… шестую пинту пива и опустошаю стакан. Кэтлин снова сидит напротив со своими подружками. Шон пялится на нее, чахнет… опять. Кэтлин делает то же самое по отношению ко мне. Вот бы они уже просто перепихнулись и оставили меня горевать в одиночестве.

– Она вовсе не шлюшка.

Но чем дальше, тем сильнее начинают меркнуть яркие воспоминания о том, что Рори не была шлюхой. Подписи на снимках красноречивее ее невинной улыбки.

– Позвоню-ка я ее маме, – провозглашаю я.

– Самая тупая идея за все время. – Присвистнув, Дэниел опускает два больших пальца вниз и бьет кулаком по столу. – А у тебя их и так было много.

– На грани самоубийства. – Шон наклоняет голову, оторвав взгляд от Кэт.

После разговора у дома моего деда Кэт частенько заскакивала ко мне домой. Всегда в откровенной одежке, которая странно на ней смотрелась, и всегда с тарелкой чего-нибудь вкусненького и с бутылкой вина или банками «Гиннесса». Я приглашал ее в дом и ел, пока она рассказывала истории о том, что происходит в ее жизни, а потом отправлял домой. На первый взгляд она казалась довольной своим статусом подруги. Доминирующей подружки – в таких-то нарядах.

– Нет, мне нужно поговорить напрямую с Рори, – качаю я головой и встаю. Разумеется, я продолжаю держать салфетку и осторожно возвращаю ее в карман, но я нарушил каждое правило под этим солнцем.

И вот он я, набирающий номер Дебби. Опять.

Она поднимает трубку после третьего звонка. Из-за разницы во времени, знаю; я позвонил ей с утра пораньше.

– Алло?

– Дебби?

По ходу, пьяный Мэл решает обращаться к матери Рори по имени. Трезвый Мэл, в свою очередь, волнуется, какую чушь наговорит пьяный Мэл.

– Да? – раздраженно спрашивает она.

– Это Мэл, внук отца Доэрти.

– Что тебе нужно?

Ваша дочь. Что, неужели до сих пор не видно, насколько я жалок и измучен?

– Спасибо за фото, – икаю я в трубку. – Наша Рори очень талантливая, правда?

Я понимаю, что произвожу впечатление навязчивого ухажера. Первый звонок был выстрелом в темноту. Второй стал выстрелом в ногу. Совершенно очевидно, что для них я как бельмо на глазу, но все равно не даю им покоя.

– Что. Тебе. Нужно? – снова спрашивает она.

Теплое приветствие. Все правильно, зато сразу к сути.

– Я хочу написать Рори письмо, но не желаю отправлять его вам. Хочу отправить ей напрямую. Я знаю, где она учится, так что я в любом случае выясню адрес. Вы мне либо упростите, либо усложните задачу. Чую, Рори не планировала, что я когда-нибудь увижу эти подписи, а я с радостью сохраню наш маленький секрет, если вы дадите мне ее почтовый адрес.

Я шантажирую свою будущую тещу. Данное Рори обещание приглашать ее мать на каждое Рождество становится все более проблематичным.

Дебби что-то бурчит под нос, но, к моему удивлению, диктует адрес. Я записываю его на тыльной стороне руки, потом на клочок бумаги, потом делаю заметку в телефоне. Знаете, на всякий случай.

– Ни к чему хорошему это не приведет, – жестко произносит она. – Мэлаки, моя дочь не хочет тебя.

– Увидимся в следующее Рождество, мисс Дженкинс.

Я просто веду себя как придурок, словно она мне подружка какая-то, но хочется верить своим словам. А это, безусловно, свидетельствует о степени моего опьянения. Увидеться с ней в Рождество? Ха.

– Всего хорошего! – напеваю я.

Она вешает трубку.

Надеюсь, на Рождество Дебби не планирует полакомиться особенными мясными пирожками моей мамы.

Она их не заслужила.

Глава восьмая

Наши дни

Рори

Вчера я весь день просидела в своей комнате, решительно увиливая от встречи с Мэлом.

На самом деле это неправда. Один раз все-таки вышла, когда затарахтела колымага Мэла и я поняла, что он уехал. Понятия не имею куда. Только тогда я покинула комнату, сунула ноги в ботинки и проделала немалый путь под дождем до Мэйн-стрит, топая по лужам и на ходу показывая средний палец овцам и коровам. В дорогу я припасла батончики мюсли и бутилированную воду, но все же порадовала себя в местной кофейне чашечкой кофе, шоколадным печеньем размером с мою голову и славными душевными переживаниями.

Когда я вернулась к коттеджу, машина Мэла стояла перед входной дверью. Повелитель бедлама был в своей комнате. Услышав за закрытой дверью шепот, я поняла, что он с женщиной.

Сердце, как резиновый мячик, запрыгало в груди. Кэтлин. Я подкралась на цыпочках к двери и прижалась к ней ухом. Разобрав несколько слов, я догадалась, что эта женщина не может быть Кэтлин. Во-первых, ее голос совсем не похож на голос моей сводной сестры. Во-вторых, у нее сильный акцент уроженки северной части Англии, а не Ирландии. В-третьих, вот что мне удалось выведать из их беседы:

Мэл: «Это лишь на несколько месяцев».

Женщина: «А что потом?»

Мэл: «Потом я заберу ее, и мы уедем. Она любит пляж, так что мы поедем туда, где очень солнечно. В Грецию или Испанию. Может, на юг Франции».

Женщина: «Она не злится, что здесь «эта»?

И гением быть не нужно, чтобы понять, что под «этой» подразумевают меня и мое пребывание желанно так же, как гонорея.

Мэл: «Она знать не знает о Рори, и я планирую так все и оставить. Так все гораздо проще. Мне нравятся простые решения».

Женщина: «Для тебя я тоже могу быть простым решением, Мэл».

Мэл: «Разумеется, и так оно и есть».

Кем бы ни была эта женщина, но оскорбление она спустила ему с рук. Какой стыд. Мэл заслуживает хорошего пинка по яйцам.

А потом послышался шум. Чмоканье, стук и громкие шлепки. Я сжала бедра, когда между ног заныло. Можно бы тоже ворваться к ним – око за око и все такое, – но я не хотела доставлять ему удовольствие новостью, что я все знаю.

Что меня это волнует.

Нет.

Я ушла в свою комнату, бросилась на кровать, закрыла глаза рукой и покачала головой.

Остынь, девочка.

Но звуки были слишком громкими, а я – слишком слабой. Я просунула руку в джинсы и, слушая, как Мэл занимается сексом с другой женщиной, стала себя ласкать.

Попутно внушая себе, что это не измена. Я ведь его не трогаю. Больше никогда не притронусь. Просто нам с Кэлламом так и не удалось завершить начатое вчера вечером.

Я решила не выходить из комнаты до тех пор, пока Мэл не позовет меня работать. Глупо было считать, что мы уладили разногласия. Он стал совсем другим человеком, и хватит придумывать ему оправдания.

Я отправила Кэлламу вереницу сообщений с заверениями, что уже скучаю по нему, включила ноутбук и принялась за работу. Дважды звонила мама, но ее звонки я перевела на голосовую почту. Мэл и та женщина закончили то, чем мы вчера вечером занимались с Кэлом, и делали они это очень громко – непременно для того, чтобы я их услышала.

Каким же беспощадным, жестоким, лишенным моральных принципов монстром надо быть, чтобы изменять своей жене и скрывать, что ее сводная сестра и по совместительству увлечение из давно ушедших времен проживет с ним два месяца?

Слушая, как он совокупляется с женщиной, которая ему не жена, я ставлю на Мэле жирный крест порицания, и это прекрасные новости.

Я больше не ревную к Кэтлин и не заинтересована сохранять нейтралитет с ее мужем.

В любом случае это случилось вчера, а сегодня я просыпаюсь от звучащей где-то в отдалении музыки и насыщенного запаха еды: бекон, яичница, свежезаваренный кофе и банановый хлеб.

Рот наполняется слюной, и я с трудом ее проглатываю. Убила бы за большую чашку кофе. И кстати, встретиться с Мэлом лицом к лицу не составит труда, ведь к нему у меня осталась только неприязнь.

Я тихонько открываю дверь и босиком захожу в гостиную. Моя красная пижама в клетку едва прикрывает ноги, а спутанные волосы, как одичалые ветки, свисают вокруг лица. Я замираю в укромном уголке между комнатой и коридором. С каждым моим шагом сердце замирает.

Эштон Ричардс (да, тот самый Эштон Ричардс), одетый в золотистый халат, на нагрудном кармашке которого вышиты его инициалы, сидит в гостиной Мэла в темных очках и курит. Он попивает кофе и что-то читает в блокноте Мэла, а на заднем фоне его команда носится с уборкой и готовкой. Так мультяшные животные помогали Золушке собираться на бал.

С прискорбием замечаю, что Ричардс, несмотря на его многочисленные и очевидные пороки, если верить тому, что говорят журналисты, без сомнений, шикарен. Он похож на поистине сексуальную вариацию Иисуса и на давно потерянного брата Хемсвортов, но с длинными волосами.

Мэл сидит в кресле напротив, положив скрещенные ноги на кофейный столик, пожевывает незажженную пряную сигарету и подкидывает в потолок мяч для регби. По портативному радио играет песня «Boys Don’t Cry» группы The Cure, но я не куплюсь на то, что Мэл хранит кассеты и старый добрый приемник. Он отнюдь не романтик.

В кухне-студии, на барной стойке и на столе куча тарелок: на одних – выпечка и фрукты, на других – полноценный английский завтрак, а еще – дурь.

А ну-ка притормозите. Это то, о чем я думаю?

Приглядевшись к серебряному блюду, я таращу глаза. Ричардс поднимает голову от блокнота, который читает, и машет руками в мою сторону.

– Кто-нибудь, дайте этой телочке соглашение о конфиденциальности. Я тут работать пытаюсь.

Ко мне подскакивает подозрительно похожая на Уитни, помощницу Райнера, блондинка с толстой кипой бумаг и ручкой.

Мэл делает вид, будто не замечает меня. Щеки его покрыты свежим легким румянцем. Интересно, это от холода или от полученных прошлой ночью оргазмов? Он выглядит как потерянный Питер Пэн, обаятельный, сдержанный, но вполне опасный. Как бы я ни старалась, все равно не получается его ненавидеть.

– Что за кисуля? – Ричардс пяткой пихает ногу Мэла и кивает в мою сторону.

– Моя секс-рабыня, – без обиняков отвечает Мэл и, поймав мяч, крутит его на пальце как профи, не сводя глаз с потолка.

Интересно, а что не умеет делать этот мужчина?

Ах, ну да. Хранить верность.

– Реально? – Эштон срывает очки и наклоняется вперед, разглядывая меня еще внимательнее.

Я скрещиваю на груди руки, понимая, что от холода соски встали торчком.

– Как-то она немного… не по форме одета? – Он приподнимает густую бровь над кристально-голубыми, как Карибское море, глазами.

Я все-таки убью Мэла.

Реально придушу. И даже не во сне. Хочу, чтобы он полностью осознавал происходящее.

Заметив, куда смотрит Ричардс, Мэл переводит взгляд на меня. Я продолжаю молчать, потому что жду, какую еще байку он расскажет.

– Она любит бродяжничать, поэтому я закрываю глаза на ее манеру одеваться, – поясняет Мэл, продолжая вертеть мяч. – Я ей уступаю, но писать и переодеваться на публике не разрешаю.

Я киваю и приторно улыбаюсь Эштону Ричардсу. Блондинка протягивает мне контракт и ручку, и я не глядя подписываю его, продолжая сверлить взглядом ее босса.

– Мэл просто скромничает, – завожу я. – Это у него страсть к бродяжничеству. Вообще-то мусор он о-о-обожает. Гляньте только на этот дом. – Я отдаю девушке ручку и обвожу руками комнату. – Порой мне кажется, он не успокоится, пока не превратит свое жилище в помойку. Однажды я застукала, как он занимается любовью с пустой банкой из-под консервированной фасоли.

– На самом деле это был томатный суп, – с невозмутимой миной поправляет Мэл, но в его фиолетовых глазах мелькает озорство. – И у той банки имя было. Лаура.

Эштон смотрит то на него, то на меня и разражается таким смехом, что по щекам у него текут слезы. Он напоминает молодого сексуального Большого Лебовски.

– Юные влюбленные. Чертовски вдохновляет. Как тебя зовут, милашка? – Эштон широко мне улыбается.

– Рори, – отвечаю я одновременно с Мэлом, вызвавшимся назвать мое полное имя.

– Аврора Белль Дженкинс. Похоже, все культурное образование ее матери свелось к «Диснею». Лично я считаю, что Круэлла Де Виль подходит ей больше.

– Лично я считаю, что мужчины, изменяющие женам и хранящие от них секреты, должны быть забиты до смерти толпой бейсбольных питчеров, – парирую я и иду на кухню, где наливаю себе чашку кофе из нового аппарата, установленного вчера.

Я хватаю с тарелки на стойке булочку и откусываю кусочек.

– Переезжай в Саудовскую Аравию, – предлагает Мэл. – Там прелюбодеяние карается смертной казнью. Хотя, безусловно, ты и сама оказалась бы под угрозой.

– Никогда не изменяла, – рычу я.

– Пока, – безучастно произносит он.

Сволочь.

– Почему не предупредили, что начали работать? – спрашиваю я с набитым ртом, делая вид, что не услышала колкость Мэла уровня третьего класса.

На данный момент Ричардс что-то считает по пальцам или, возможно, пересчитывает пальцы, но, судя по виду, он не с нами. Ясно одно: он на короткой ноге с дурью, под влиянием массы химических веществ.

Да поможет мне Бог. Я живу в доме, где ответственный за все человек – Мэл.

– Потому что здесь столько наркотиков, что хватит усыпить целый Китай, – смотря на меня с сомнением, отрезает Мэл. – Подумал, будет разумно не запечатлевать это на камеру.

– Мне нужно делать свою работу, – цежу сквозь зубы.

У Мэла глаза загораются.

– Серьезно? Ты имеешь в виду настоящую работу, а не ту, где с недовольным, задумчивым и глупым видом всюду шастаешь с камерой наперевес?

Наши взгляды скрещиваются, и как же хочется наорать на него.

Наорать потому, что он трахался в соседней комнате.

Потому, что он стал таким гадким.

Потому, что он изменщик, глупец и лжец.

Но больше всего хочется наорать за то, что он рушит предоставившуюся мне возможность, мешая выполнять свою работу.

– Нам надо поговорить. – Еле-еле держусь, чтобы не наброситься на него и не придушить. С трудом сохраняю хладнокровие.

– Я неоднократно пытался с тобой поговорить, но ответ всегда был отрицательным. Вкуси собственную пилюлю, Рори. На вкус как годовой давности презерватив, согласна?

О чем это он? Мэл пытался со мной поговорить? Когда? Где? Я здесь уже давно. Я бы знала, попытайся он постучать в мою дверь. Этот парень тронутый на всю голову. Может, он и сам что-то нюхнул?

– Мужик, а твоей секс-рабыне палец в рот не клади. – Ричардс растягивается на диване Мэла и хватает курево. Когда он сосредотачивает на нем взгляд, глаза у него косят. – Надеюсь, ты ей не платишь. – Эштон исторгает клубы дыма.

– Только комплиментами, – с каменным лицом отвечает Мэл.

– Слишком высокая плата за ее нахальство, – бормочет Эштон, бросив взгляд в мою сторону. – Хотя трахать ее наверняка приятно. Поделишься?

Мэл пожимает плечами, грызя зажигалку снизу.

– Определенными отверстиями.

– Спасибо, я обязательно отмечу эти слова похвалы в своем иске о сексуальном домогательстве, – с удовольствием сообщаю я.

От моих слов Эштон закашливается и наклоняется вперед. Он наконец-то приходит в себя.

– Да брось, секс-рабыня. Не будь такой вздрюченной. – Он хихикает над своими же словами. – Я только что сказал «вздрюченной».

Нужно отсюда сваливать.

Я должна. Не хочу провести остаток жизни в тюрьме, а они так и норовят довести меня до двойного убийства. Вокруг слишком много свидетелей. Нет уж, спасибо.

Я пулей возвращаюсь в комнату, одеваюсь, хватаю рюкзак с камерой и выхожу на ужасно холодную в конце декабря улицу. Эштон и Мэл валяются на диване и в кресле, где я их оставила. Выхожу к зеленым холмам, покрытым мхом и голыми деревьями, и направляюсь по каменистой тропке, ведущей от дома Мэла к Мэйн-стрит.

Вставив наушники, слушаю «Drunken Lullabies» группы Flogging Molly. По пути в деревню пинаю пустые пачки из-под чипсов и раздавленные банки от содовой. Ненавижу это место. Нужно просто купить билет и свалить в Англию к Кэлу.

От этой мысли на ухающем сердце становится легче. А вот это уже обнадеживающие перспективы. Остановлюсь в доме родителей Кэллама. Они живут в графстве Суррей, в деревушке под названием Вирджиния-Уотер. Я видела фотографии их поместья, по сравнению с которым Букингемский дворец выглядит так, словно это всего лишь студия в Уильямсберге[11]. Жаль, но мое присутствие там никак не поможет карьере.

Я разговаривала по телефону с его матерью. И с сестрой Лотти. Обе показались милыми, добрыми, жизнелюбивыми и психически здоровыми.

Психически здоровыми. На это и намекала Саммер, когда толкала меня в объятия Кэллама. Сделала мысленную пометку поболтать с ней. Я обещала звонить каждый день, но пока всего лишь несколько раз ей написала. Обещание свое я уже нарушила.

Я бы многое отдала, чтобы поговорить сейчас с кем-нибудь, но не хочу беспокоить Кэллама по пустякам. Нужно успокоиться, быстренько глотнуть кофе, а потом вернуться и поснимать тех клоунов. И убрать в фотошопе все доказательства того, что Ричардс употребляет наркотики.

В кармане вибрирует телефон, и, вытащив его, я вижу, что звонит моя мать. Вздохнув, убираю мобильник обратно. Я же доходчиво объяснила, что у меня все хорошо. Сообщила ей об этом, отправив два письма по электронной почте. Неужели она осуждает меня за то, что я не хочу с ней разговаривать? Мама только и делает, что внушает мне чувство вины за эту поездку в Ирландию.

Оказавшись в деревне, я покупаю в газетном киоске пачку жвачки. Засунув руку в карман, чтобы достать мелочь, слышу за спиной бормотание. Две девушки примерно одного со мной возраста, может чуть старше. Я не поворачиваюсь, даже услышав, что у одной из них акцент жительницы северной части Англии. Предполагаю, Ливерпуль, хотя из меня тот еще знаток.

– …вряд ли это она.

– Мэйв, посмотри на ее шрам. Это она.

– Она же вроде американка.

– Я слышала американский акцент.

– Не неси чушь! С чего бы ей…

Украдкой бросаю на них беглый взгляд, почти незаметно, только чтобы посмотреть, как они выглядят.

Наверное, это подруги Кэтлин. Возможно, они знают обо мне от Мэла, который рассказал людям о моем родимом пятне, хотя знал, как я его стесняюсь. Как бы то ни было, так обсуждать человека – признак дурного воспитания. Во всяком случае, одна из них – длинноногая блондинка со знакомым английским акцентом – не в том положении, чтобы бросать в меня камень, учитывая, что она спит с женатым мужчиной.

Хватаю салфетку с кассы, запихиваю ее в карман, поворачиваюсь и дарю им улыбку.

– Отвечу вам прямо: да, я – это она. Что вы обо мне слышали? Что я увела Мэла у Кэтлин? Что моя мама – стерва? Что мой почивший папа-алкоголик носа к нам не казал? Все это уже неинтересно, так что добавлю к изобилию слухов еще один. И тоже правдивый, слушайте внимательно: следующие два месяца я живу вместе с Мэлом. В одном доме. Но я не собираюсь трахаться с мужем вашей подруги. Не хочу иметь с ними ничего общего – так Кэтлин и передайте.

И, очевидно, всей деревне. Никуда не деться: благодаря премилому хозяину дома, в котором живу, я изгой в этом богом забытом городишке.

На их лицах истинное изумление: рты раскрыты, глаза забавно вытаращены. Блондинка одета в узкие белые джинсы и широкое розовое пальто из искусственного меха. Ее подруга – фигуристая брюнетка маленького роста – в фермерские ботинки и бомбер кислотно-зеленого цвета. Обе девушки держат в руках стаканы с дымящимся кофе.

– Да как ты смеешь так говорить о Кэтлин! – выйдя из ступора, с пафосом восклицает блондинка.

Забывая о том, что вообще-то она спит с мужем Кэтлин.

– Осмелюсь предположить, что ты приехала за наследством отца?

Что? Зачем приезжать сюда спустя восемь лет после его смерти?

– Меня не интересуют деньги умершего отца, – отрезаю я.

Лучше бы отец был без гроша в кармане, чтобы люди перестали обвинять меня в том, что я претендую на его состояние. Неудивительно, что Мэл так ненавидит деньги. Люди думают только о них.

– Ну конечно, – фыркает блондинка.

Брюнетка качает головой и тыкает свою подружку локтем в бок.

– Перестань, Мэйв. Думаю, она на самом деле не в курсе. Я Хизер, а это Мэйв.

Я без удовольствия пожимаю обеим руки. Мэйв, кажется, расстроена моим существованием, а я изо всех сил стараюсь не трепаться о ее вчерашних подлостях перед подругой.

– Рори.

– Мы знаем, – хором отвечают они.

– Я не знала, что она такая симпатичная. Кэтлин говорила, что она обычная, – бурчит Мэйв и прикусывает губу, понимая, что сказала это вслух.

– Вы здесь живете? – пытаюсь завязать разговор, смотря то на одну, то на другую.

Хизер кивает.

– Дальше по этой улице. На Крайстчерч-Гроув. Наши дома напротив друг друга: красный и голубой. Мы замужем за близнецами О’Лири. Она – за Шоном, а я – за Дэниелом.

Я такой подробной информации не просила. Улыбаюсь и делаю шаг в сторону.

– Зачем живешь с Мэлом, если между вами ничего нет? – Мэйв глядит на меня с подозрением.

Внимая, она вся подбирается, словно ее жизнь зависит от моего ответа.

– Мы вместе работаем. Я думала, он женился на Кэт.

– Женился, – вздыхает Хизер, словно все знают, как так вышло.

Ну а я не знаю. Убила бы за ответ. А может, и не убила бы, но серьезно покалечила. Желательнее – самого Мэла.

– Они развелись? – По-моему, я схожу с ума. Либо у Кэтлин с Мэлом очень свободные отношения, либо я упускаю какой-то ключевой момент.

– Мэл никогда бы с ней не развелся, – от меня не ускользает удрученный тон Мэйв. – Он верен до гробовой доски.

Ага. Верен. Очень-очень верен.

– Значит, Кэт его бросила?

Глаза у них лезут на лоб, боюсь, они вот-вот вывалятся из орбит. Поняв, что разговор зашел в тупик, я бормочу: «До свидания», и пячусь назад. Поворачиваюсь и сваливаю.

Точно нужно с кем-нибудь поговорить. С отцом Доэрти. Да, он прольет свет на эту чертову одержимость наследством и, может быть, на отношения Мэла и Кэтлин. Видит бог, Мэл мне в этом не помощник.

Я знаю, что отец Доэрти живет в этой деревне. Нужно просто найти его. Я обойду каждый дом, если придется.

Тащусь обратно к Мэлу, выбрав дорогу подольше – ту, что лежит между полями, засеянными ячменем и пшеницей. Воздух свежий, а побитая холодом коричневая пшеница шелестит на ветру как шелк. Когда я добираюсь до коттеджа, сердце бьется, как обычно, спокойно.

Открываю дверь и вижу, что Мэл сидит на заднем дворике, вокруг него куча мебели: шезлонги, обеденный стол, два биокамина и навороченный гриль. Дом выглядит совсем по-другому, появилось много новеньких дорогущих вещиц. Через окно в гостиной вижу, что Мэл, расположившись за одним из столов, заигрывает с двумя американками из команды Ричардса. Это снова прежний милый Мэл. Тот, в которого я втюрилась по уши. Я качаю головой, закатываю глаза и, вернувшись к своей комнате, перешагиваю через порог.

И столбенею.

Поворачиваюсь.

Шагаю обратно в коридор.

Убеждаюсь, что это действительно моя комната. Так и есть. Снова захожу и оглядываюсь.

Что, во имя всего святого, тут творится?

Кто-то убрал кровать, на которой я спала, и заменил ее огромным плюшевым матрасом королевских размеров на мягкой белой раме с инициалами «ЭР». Тут же две тумбочки, звуковая система, телевизор, все виды игровых устройств и напольная вешалка с балахонами, пафосными пальто и блейзерами всех цветов радуги.

Я вылетаю на задний двор, чувствуя, как парю над землей. Я не просто зла. Нет, я в бешенстве. Даже веками и кончиками пальцев чувствую, что пульс зашкаливает. В горле застревает истошный крик.

Я резко распахиваю дверь так, что от удара она бьется о стену.

– Да как ты посмел? – набрасываюсь я на Мэла.

Он отвлекается от того, что показывает ему одна из американок на своем телефоне. Ее задница восседает на краю стола, куда он положил ноги. Все трое смотрят теперь на меня.

Мэл тихо веселится.

– Конкретизируй, пожалуйста. На той неделе я бросил читать мысли.

Девушки давятся смехом и переглядываются.

– Моя комната! Мои вещи! Все пропало.

Мне с трудом удается не топнуть ногой и не закатить скандал, и Мэл это понимает, потому что чем больше я распаляюсь, тем спокойнее он выглядит. Облокотившись на спинку стула, он вызывающе зевает.

– А, ты об этом. После переезда Ричардса возникла небольшая проблемка со свободным местом, поэтому я перенес твои вещи в свою комнату. Привет, соседка! – с горящими глазами, в которых плещется озорство, подмигивает Мэл.

Девушки возле него громко вздыхают. Меня сейчас вырвет.

Я скрещиваю на груди руки.

– Я не стану делить с тобой комнату.

– А мне видится, что будешь. Но опять же, ты ужасно недалекая. Порой не видишь картину в целом.

Нет, это он не видит.

– А ты тешишь себя иллюзиями, если считаешь, что я стану спать с тобой в одной постели.

– Глупышка, никто тебе не говорил, что ты будешь спать в кровати. Тебе я приготовил спальный мешок на полу. Благородство еще в ходу, Рори. Я живое тому доказательство.

– Ты хочешь, чтобы я спала на полу?

Он пожимает плечами.

– Да хоть бодрствуй на полу. Меня не волнует, что ты будешь делать со своим местом на полу.

Снова смех.

Да он надо мной издевается.

– Вставай, – шиплю я.

Женщины обмениваются взглядом а-ля «вот же стерва психованная». Они не ошибаются. Во всяком случае, в эту минуту.

Мэл многозначительно смотрит на них, словно вопрошая, за что ему все это. Он встает и идет ко мне с важным видом. Когда он оказывается в зоне досягаемости, я хватаю его за ворот футболки и веду в дом. Там, кроме этих девушек, никого нет, место полностью подготовлено для Ричардса, но я не собираюсь рисковать, опасаясь, что нас услышат. Ричардс, наверное, гуляет в деревне, пробует местное пиво, масло и девок. Я заталкиваю Мэла в ванную и запираю дверь. Он опирается на туалетный столик и ухмыляется так, словно я его умиляю.

– Мэл, – сделав глубокий выдох, чтобы успокоиться, начинаю я, – нам нельзя спать в одной комнате. У меня есть парень. У тебя – жена. Тебе важно ее мнение. Знаю, что важно.

Не знаю, кого я пытаюсь убедить: себя или его.

– Вчера я слышала твой разговор с той английской дамой…

При упоминании о ней Мэл довольно ухмыляется. Ну разумеется, ведь так я призналась, что слышала, как он вбивает Мэйв в матрас, в пол и самые далекие круги ада, даря ей четыре оргазма и выудив из нее три молитвы за Иисуса, Господа, Марию и каждого святого из Библии.

– Ты говорил, что после, как все закончится, собираешься увезти Кэт в какое-нибудь солнечное место. У вас, наверное, не самые легкие времена…

– Да, – встревает он. – На деле ужасные.

Я киваю, горя желанием побыстрее высказаться.

– Да. У всех пар так бывает. Я понимаю. И может, у вас перерыв, и поэтому ты встречаешься с другой женщиной. Я не осуждаю. Но если мы будем спать в одной комнате, Кэтлин никогда, вообще никогда тебя не простит, и мы оба это понимаем. А я никогда не налажу отношения со своей сестрой.

Я и не стремлюсь их налаживать… но все же. Было бы приятно знать, что у тебя есть выбор.

Он надувает нижнюю губу и потягивает за нее. Его фиолетовые глаза изучают мое лицо. Мэл мучительно и несправедливо красив. Я хочу выплеснуть на него гнев за то, что он нечестно пользуется своей внешностью и такой невыносимый. Он облизывает губы, опуская взгляд на мой рот. Я знаю, о чем он думает, и бурлящая от гнева кровь в моих венах теперь стучит от чего-то иного. Это чудовищно похоже на предвкушение. Привычный мне холод снова сменяется жаром. Я знаю, Мэл – мой факел. Склонный воспламенить меня одним щелчком пальцев.

Я делаю шаг назад и прочищаю горло.

– Есть еще один вариант, – предлагаю я.

– Ты не можешь переехать в отель. На носу Новый год, все забронировано.

– Нет. – Я поднимаю глаза и смотрю на него. – В конце коридора есть еще одна комната.

Я не упоминаю, что умираю от желания узнать, почему та комната заперта. Просто смотрю, как спокойствие на его лице сменяется пугающей яростью. Он хмурит густые брови, взгляд затуманивается, скрежещут зубы. Ему даже не нужно открывать рот, чтобы я поняла: зря я подняла эту тему. И, чтобы у меня не оставалось никаких сомнений по этому поводу, Мэл отталкивается от столика и вторгается в мое личное пространство. Его шаги спокойные, неторопливые и внушающие страх.

Я глотаю комок в горле, но не вздрагиваю. Лишь гордо вскидываю подбородок, даже не моргаю, когда Мэл обхватывает рукой мою шею и наклоняет голову, взглядом прожигая мне душу и шаря в ней, как в стопке ношеной одежды из благотворительного магазина.

– Давай проясним одну вещь: тебе нельзя разговаривать, упоминать и даже думать о той комнате. На самом деле ты – основная причина того, что та комната существует. Ты будешь спать в спальном мешке или не будешь спать вообще. Забирай диван, если хочешь подцепить пневмонию. В доме нет центрального отопления, а обогреватели только в моей комнате и в комнате Эштона. После той небольшой выходки в гостиной сомневаюсь, что он позволит тебе лечь к нему в постель. И давай сразу все проясним: в моей постели ты тоже нежеланная гостья.

Я открываю рот, готовясь послать его к черту, как вдруг раздается стук в дверь. От неожиданности я подпрыгиваю, а Мэл отступает назад и елозит рукой по своим иссиня-черным волосам.

Я опускаю глаза и замечаю, что у него стояк. Мэл так возбудился, что член стал твердым как камень. Я густо краснею и тянусь к дверной ручке, отчаянно желая выбраться отсюда.

Мэл кладет руку поверх моей, чтобы остановить. Наши взгляды встречаются.

Щелчок. И, совсем как раньше, я пылаю.

– Мэл! Мы уходим! Обязательно разбуди Эштона через полчаса. В шесть вечера по местному времени у него запланирован звонок с Райнером. До завтра. Или увидимся раньше, если захочешь. У тебя есть мой номер, – хихикает одна девушка. – Чао, красавчик!

Хлопает входная дверь. Мэл оживает первым. Он открывает дверь, мы выходим из ванной и разбредаемся по разным комнатам. Я иду в комнату Мэла, чтобы перенести свои вещи в гостиную – к черту отопление. А Мэл идет в мою бывшую комнату, чтобы разбудить Эштона.

Я застилаю диван простыней, когда в комнату входит Мэл с посеревшим лицом. Даже спрашивать не собираюсь, что случилось, потому что, положа руку на сердце, скажу: мне просто плевать.

– Ричардс пропал, – сообщает он. – Его нет в комнате.

Мы смотрим друг на друга и в один голос произносим:

– Черт.

ПРИМЕЧАНИЕ ОТ МЭЙВ

Привет! Это я, Мэйв.

Скажу только одно, а потом можете возвращаться к своей ежедневной рутине.

Хочу внести ясность: когда спустя несколько лет молчания Мэл вдруг позвонил мне, я ужасно хотела отказать ему. И отказала. Последние годы он кошмарно ко мне относился.

Внезапно и без уважительной причины распрощавшись, оставил меня с разбитым сердцем и опустошенной.

Но я была не в силах держаться от него подальше. Я, глупая и ничтожная, посчитала, будто он передумал и, быть может, его осенило: я не просто подружка на ночь. Мы две половинки одного целого.

Сразу же, как я зашла в его спальню, он доказал мне обратное. Клянусь, его скорее волновало, чтобы я кричала, а кровать громко скрипела. Само собой, это был перепихон из мести, и мне несказанно повезло стать его непосредственной участницей, пока та женщина слушала в соседней комнате.

Знаю, что слушала, потому что она тоже стонала и тяжело дышала.

От этих стонов он трахал меня сильнее и быстрее, чем раньше.

Я чувствовала себя презервативом, словно я единственная, кто стоит между ними. Он спал не со мной, а с ней. И она представляла его.

Эта ситуация напомнила мне, почему каждый раз, когда звонит Мэл, я ухожу и изменяю своему мужу. Я ведь не дура. Я знала, нет, знаю, почему Мэл начал со мной спать. Чтобы отплатить моему мужу.

И по той же причине он спал со мной прошлой ночью – чтобы отплатить Авроре.

По правде, спать с другим мужчиной, когда у тебя собственная семья, низко. Но как же я? Как же мои чувства? Мое существование?

Неужели мне суждено всю жизнь стирать, убирать, кормить и готовить?

Быть нелюбимой, одинокой и отдавать всю себя детям, которым все равно, и мужу, который даже на меня не смотрит?

Я не хотела разрушать свою семью.

Не хотела рисковать всем, что у меня есть.

Я не планировала влюбляться в мужчину, который никогда не станет моим.

И попутно все уничтожить.

Теперь мой Шон все знает, но мы не разводимся.

Нет. Он выше этого. Лучше меня. Он лишь сказал, что если лично увидит Мэла еще раз, то заберет у меня детей.

Я знаю, что он хочет прикончить Мэла.

Я и сама хочу прикончить его.

Но по другим причинам. Я только что увидела девушку, в которую он влюблен, и осознала, что мне ничего не светит.

Вот вам причина, по которой сказки заканчиваются сразу же, как принц спасает принцессу. Никому не понравится, что принцесса страдает от послеродовой депрессии и мужа-пьянчуги и к тому же бесконечно стирает белье.

А Мэл? Он был принцем, промчавшимся мимо меня на лошади в другом направлении.

Глава _{девятая}

Наши дни

Мэл

Рори трясет от холода.

Я запретил ей идти со мной. Она послушалась? Нет. Слушалась ли она меня хоть раз? И тут ответ отрицательный. Посчитав, что ей подвернулся случай поработать, Рори просто схватила камеру и вылетела за дверь.

Безусловно, мне хочется размозжить себе череп о камень, потому что сейчас в моем доме гостит одурманенная наркотой рок-звезда, заработавшая себе репутацию разгильдяя. Эштон Ричардс весь такой беспечный чувак, совершенно не подозревающий, как же он бесит. Он из тех прирожденных козлов, что считают, будто мир им чем-то обязан, а другие сделают за них всю работу. Зависимость – побочный эффект жизни крутой рок-звезды. Если бы Мик Джаггер и Стивен Тайлер в знак неповиновения решили пропрыгать четыре дня на одной ноге, то Эштон перекачал бы себе мышцы бедра и всюду бы опаздывал.

Мой телефон звонит в тысячный раз за минуту.

Десять пропущенных звонков от босса-торчка.

Такое вот прозвище я дал Райнеру.

Мы бредем по полям рядом с коттеджем, и я закрываю глаза на то, что формально мы сейчас вторгаемся в чужие владения. Эта земля отныне мне не принадлежит. После Ночи, что все уничтожила, я продал ее, оставив себе только дом. Мне не хотелось нести ответственность и были нужны деньги на покупку нового жилья для ма, отца Доэрти и Элейн, мамы Кэтлин. Да еще и та экстренная операция, из-за которой нам пришлось срочно лететь к американским врачам. Она тоже стоила бешеных денег.

Я останавливаюсь рядом с бунгало, больше напоминающим лачугу. Это единственный стоящий поблизости дом. Сжимаю руку в кулак и барабаню в дверь. Дом принадлежит Смитам (семье, не группе), а Смиты знают то, что не знает Рори, поэтому, само собой разумеется, я настороженно отношусь к грядущему разговору.

– Привет, – открывает дверь Бренда, шестидесятилетняя домохозяйка. В доме за ее спиной чувствуется запах свежих пирогов и виден теплый желтоватый свет.

Краем фартука, повязанного вокруг толстой талии, соседка вытирает отекшие, с набухшими венами руки. В ту же секунду, как она замечает меня, на ее умиротворенном лице появляется жалость.

– Господь всемилостивый, Мэлаки. Как ты? Я как раз собиралась проведать те…

– Вы, случайно, не видели здесь странного мужчину? – перебиваю ее. Я не обращаю внимания на то, что вся деревня видит во мне Моисея, которого бросили в камышах в долине Нила: может, чтобы спасти, а может, умирать медленной мучительной смертью.

Разумеется, Рори скоро узнает эту слезливую историю, если ее до сих пор не просветили.

Брови Бренды резко пикируют вниз.

– Что ты имеешь в виду? Опасного? Подозрительного?

– Скорее на психа похожего. Золотистый халат, длинные волосы. Похож на Иисуса Христа в стиле семейства Кардашьян.

Она цокает языком:

– Извини, милый.

– Ничего. – Я поворачиваюсь. – Спасибо!

– Подожди! Зайди в дом! Возьми пирог! – кричит мне вслед Бренда, готовая прийти на помощь бедному брошенному мальчику, но я дергаю Рори за руку, чтобы та не успела услышать вопросы, мольбы и соболезнования.

– Обязательно вести себя так, словно тебя воспитали болотные твари? – Рори вырывает ладонь из моей хватки и засовывает руки в карманы.

У нее стучат зубы. Рори умрет, если отважится сегодня лечь в гостиной. Я не удостаиваю ее ответом.

– Райнер обрывает мне телефон, – пытается она сменить тему. – Тебе тоже?

– Да.

– Как думаешь, нам стоит ответить?

– «Нас» не существует. Я сам по себе, ты вольна делать то же самое.

Сегодня, когда у нас с Рори случился в ванной спор, от которого кровь в моем теле прилила к члену, я чуть не сказал, что она может занять мою постель, а в спальном мешке буду спать я. А потом она заикнулась о запертой комнате, и ожили все самые ужасные воспоминания, снеся на корню любые мои добрые намерения.

– Куда он мог пойти? Он не воспользовался машиной. – Спокойно реагируя на мое поведение, Рори приплясывает, чтобы согреться.

Машина до сих пор стоит у моего дома. К тому же сильно сомневаюсь, что Ричардс и выключателем света умеет-то пользоваться, не говоря уже о настоящей машине. Нет, он где-то поблизости. Снова звонит мой телефон. Райнер. Меня не особо волнует, что мы пропустили звонок. Срал я на эту работу, как и на благополучие вымирающего вида тараканов на Мадагаскаре. Это у Ричардса будут проблемы.

И у Рори.

– Райнер злится, – рычит она. – Этот проект зарубит мне карьеру.

– Мы его найдем, – говорю я.

– Ага. – Рори делает странные движения: вертится и прыгает, чтобы согреться. – Наверное. Вокруг одно сплошное поле и этот дом. Удивительно, как тебе сюда вообще почта доходит.

Тебе ли не знать.

Это ведь ты отправила то жуткое письмо.

Мы минуем дом Смитов и спускаемся в долину. Темнеет, и у нас точно появятся проблемы, если в ближайшие полчаса мы не найдем Ричардса. Я не хочу звонить в полицию и заявлять о его пропаже. Одно дело – потерять кошелек, но совсем другое – потерять известнейшую в мире рок-звезду.

К другим новостям. Рори задалась целью болтать до тех пор, пока у меня не отвалятся уши.

– По-моему, я слышала оттуда какой-то звук. – Она показывает на хлев в пяти минутах ходьбы. – Пошли проверим. Знаю, каково это. Первые два года учебы общежития были переполнены, поэтому мне частично оплатили дом вне студенческого городка. Он был огромным, но, также, как эта ферма, находился далеко от цивилизации. Жильцы получали почту, наверное, раз в неделю. Мы постоянно задерживали оплату по счетам. Все кончилось тем, что нам пришлось арендовать почтовый ящик в кампусе, но их постоянно вскрывали, потому что родители отправляли детям деньги и много ценных вещей. Это был сущий кошмар.

Что она лепет? Мне плевать на ее почтовый ящик.

На ее бывший дом.

На общежития и родителей чужих мне людей. И уж точно мне нет никакого дела до счетов, которые она оплачивала восемь лет назад.

– Наконец, – невозмутимо продолжает она, – я решила перенаправить всю свою почту на мамин адрес. Ты знаешь о моих к ней чувствах, но и рисковать я просто не могла. И так была по уши в долгах. Не хотелось платить пенни за неоплаченные счета. К тому же мама предложила покрыть расходы и взяла эти заботы на себя, так что я была в выигрыше. Вот, пойдем туда. – Рори останавливается и показывает на сарай. – Вроде оттуда я и слышала шум.

Нахмурившись, иду за ней. Мое мнение по поводу ее словесного поноса несколько изменилось.

– Значит, твоя почта перенаправлялась в Нью-Джерси, – говорю я, стараясь не выдать голосом любопытство.

– Да. Неудобно жить у черта на рогах, если хочешь получать почту вовремя.

– И сколько так продолжалось?

– Примерно три месяца, как я съехала? Вроде да.

– А, – стараюсь произнести буднично, хотя в голове проносится: «Какого черта?!» И заглавными буквами.

Фрагменты головоломки встают на место, но картина в целом еще нечеткая и неправильная. Отличная от того, какой я ее считал. Рори теперь не выглядит злодейкой, а я не похож на потерявшего надежду героя.

– Дом был очень классным. Со мной жили восемь девушек. Одна из них – моя лучшая подруга Саммер. Не помню, рассказывала ли я тебе о ней. Она стала актрисой в шоу на Бродвее…

– Выходит, письма за тебя открывала твоя мама, – перебиваю я. Мозг сейчас расплавится.

Рори дрожит и продолжает прыгать. Я мог бы одним касанием избавить ее от страданий, ведь мне никогда не составляло труда разогреть и возбудить эту девушку, но, если она отвергнет меня, я буду раздавлен.

– Да. Но настоящих писем я не получала. Только… счета и мусор всякий. Я и так начала копить кредиты. Задержку по счетам не могла себе позволить. – Рори возится с камерой, которая висит на ремне вокруг ее шеи.

Несмотря на то что внешне я кажусь спокойным, ощущение такое, словно на меня валится тонна кирпичей.

Я упустил самую главную часть правды. Ту, что не была озвучена. Ее правду.

Я ни разу не поинтересовался, как она объяснит случившееся. Да и возможности такой не представилось. До сих пор. До сих пор.

Я знал две версии нашей истории, но ни одна из них не принадлежала самой Рори. Ни разу я не слышал ее версию.

Одну мне поведала Кэтлин.

Другую – Дебби, ее мать.

И, похоже, все это время Рори находилась в полном неведении. Ее письма уходили в Нью-Джерси.

Конечно, не все сходится, но с камнем на сердце понимаю: много лет я верил в то, что оказалось ложью. Все, во что я верил относительно нее. Рори вообще не собиралась губить мою душу. Рори не знала. Виновата ее мать. Во всем.

Рори не отвергала меня.

Не предавала.

Не презирала за случившееся.

А может, того и вовсе не было.

Рори продолжает болтать, ни о чем не подозревая. Может, пытается умаслить меня. Она теребит кольцо в носу. Нервничает.

Боже, Рори. Боже.

Земля уходит из-под ног. Внутри тоже все переворачивается. Это все меняет.

Рори до сих пор невинная, хорошая и рождена, чтобы стать моей. И так и будет. Даже если придется сразиться с Кэлламом, и ее матерью, и всей деревней.

Что я и сделаю.

Возможно, понадобится возобновить утренние отжимания, если я планирую развернуть полномасштабную войну со вселенной.

Рори вытягивает шею в поисках Эштона и не подозревает о переломной мотивирующей беседе, которую я веду сам с собой. Она понятия не имеет, как изменился мой мир за последнюю минуту.

– …переехала на Манхэттен из огромного дома в крошечную квартирку с одной спальней. Саммер повесила занавеску из бус, чтобы поделить комнату на две. Но, скажу я тебе, как же неловко, когда она приводит домой парней…

Я останавливаюсь.

Она в результате тоже. Рори делает еще пять шагов и понимает, что я отстал. Поворачивается ко мне и недоуменно наклоняет голову.

Все это время.

Весь этот гнев.

Напрасен.

Я хочу ее обнять.

Хочу пасть на колени и умолять о прощении.

Плакать.

Рассказать, что случилось.

Скрыть от нее, чтобы ей не пришлось узнать, насколько отвратительна правда.

Хочу поцеловать ее. Зарыться в ее длинные и теперь белые как снег волосы. Прижаться губами к переносице, меж ее ног и к груди, в которой под моей ладошкой ее прекрасное непорочное сердце всегда бьется быстрее. Я хочу согревать ее. Вечно.

– Что? – хмурится Рори, как маленький ребенок, которого только что просто так отчитали. – Почему ты так на меня смотришь?

– Как? – улыбаюсь я и радуюсь, что в темноте ей не видно, как блестят мои глаза.

– Как… не знаю. Словно я спасла тебе жизнь. Ты выглядишь расстроенным, но счастливым.

– Так и есть, – признаюсь я. – И ты спасла, – тихо шепчу, зная, что она не услышит.

– Пожалуйста, пойми меня правильно, Мэл, но такого вспыльчивого человека, который бы приводил меня в бешенство и недоумение, я еще…

Я готов сделать шаг и зацеловать ее до смерти. И к черту Пижона, и его ханжескую семейку, и ханжеское обручальное кольцо, которое я нашел в тумбочке в их комнате, когда вернулся, чтобы достать из ведра салфетку из «Кабаньей головы». Упс.

Рори никогда не узнает, что он собирался сделать предложение до того, как я позвал ее на работу, никогда не узнает, что он забыл здесь кольцо, потому что мозгов у него столько же, сколько у тубуса с лекарством.

Рори никуда не поедет. Она останется со мной.

Она перестает болтать, но не для того, чтобы сдаться на милость моему почти поцелую. Рори поднимает руку и, прислушавшись, наклоняет голову.

Из-за сарая раздается вопль:

– Не смей даже подходить ко мне. Ты знаешь, кто я такой?

Громко фырчит корова. Мы с Рори хмуро переглядываемся и по грязной и скользкой траве идем за сарай.

Завернув за угол, видим Эштона Ричардса, который сорвал мне поцелуй. Парень синий от холода в своем золотистом халате и похож на настоящего психа.

Ричардс болтает руками перед собой. Напротив него стоит корова, но животное пятится назад, явно понимая, что из них двоих она более разумное и вменяемое существо.

Эштон поднимает одну ногу в воздухе и спотыкается, пытаясь залезть на корову. Черт. Он хочет сесть на нее верхом.

– Иди сюда. Да ты в курсе, сколько женщин отказались бы от своих родных, чтобы я сел на них верхом? В курсе? – то ли плача, то ли смеясь, спрашивает Эштон.

Я замечаю, что плачет он по-настоящему, и теперь сцена представляется совсем бредовой.

Он выглядит… раздавленным. Убитым горем. На грани нервного срыва.

Рори поднимает камеру, настраивает вспышку и тихонько делает несколько снимков. Она крута, думаю я. Не только потому, что работа для нее важнее всего, но и из-за уверенности в ее взгляде. Довольная съемкой, она молча протягивает мне камеру и, подойдя к парню, тянет сзади за халат.

– Эштон!

Он разворачивается и неуверенно смотрит на нее, а потом хлопает себя по лбу.

– Секс-рабыня! Черт тебя дери, твой парень стал таким мрачным после того, как ты ушла. Надеюсь, вы разобрались между собой.

Он хлопает себя по нагрудному карману и выуживает мятую пачку сигарет. Вдруг Эштон снова улыбается. С чуваком точно что-то не так.

И пусть этот идиот прав, но Рори сознательно пропускает мимо ушей информацию и обхватывает его руками. Меня не радует, что она трогает Эштона, но, если мы сейчас же не уведем его домой, всю следующую неделю он проведет в больнице в битве с опасной пневмонией.

– Могу я тебе кое-что сказать? – спрашивает Рори.

Он пожимает плечами под ее ладошкой.

– Эш, нельзя ездить верхом на коровах.

– Это не корова. – Эштон тыкает в сторону коровы почти потухшей сигаретой и очерчивает ею круги, как будто что-то доказывает. – Это лошадка, сладенькая.

Я прижимаю ко рту кулак, чтобы скрыть улыбку. Рори спокойно кивает. Она чертит ладошкой круги на спине Эштона и осторожно ведет его ко мне.

– Почему ты решил, что это лошадь? – поддерживая разговор, спрашивает она.

– Она же вся коричневая. А коровы либо белые, либо черные, либо черно-белые.

– Хм… – произносит Рори, словно обдумывает его доводы за. – А еще?

– Когда я подошел, она выбежала из сарая. Коровы не бегают. Они жирные и ленивые.

Ошибается. Я часто видел, как бегают коровы. Правда, выглядит это странно, но такое возможно. Бег им дается с трудом – так пожилые дамы пытаются догнать отъезжающий автобус.

– А как ты вообще сюда забрел?

Рори старается его разговорить. Они доходят до засыпанной гравием дорожки, где стою я. Мы продолжаем путь к коттеджу, прекрасно понимая, что Эштон под таким кайфом, что в любой момент развернется и побежит обратно к корове с требованиями покатать его. Нужно отвлекать его, пока не окажемся в доме и не запрем под замок.

– Я искал тебя. – Ричардс поворачивается к Рори и тыкает в ее руку сигаретой.

К счастью, она погасла, потому что поджечь ее он так и не смог. Я стискиваю зубы и пролезаю между Рори и Эштоном, обхватив последнего за спину и вмешиваясь в их разговор. Как же приятно защищать Рори. Пытаться ее ненавидеть утомительно и бесполезно.

Во-первых, она вообще не заслужила ту ахинею, что я творил. А во-вторых, мне всегда было хреново, когда я ее расстраивал.

– И зачем ты меня искал? – озадаченно спрашивает Рори.

– Потому что наш хозяин стал угрюмым придурком. Знаешь, милочка, сомневаюсь, что от тебя ему нужен только секс. Он улыбается, только когда ты рядом.

– Наш хозяин женат, – отвечает Рори. Мы втроем идем по дороге, ведущей к дому. – На другой женщине. Искать меня необходимости не было.

– Нет, он не женат, – смеется Эштон бурно, громко и гораздо раздражительнее, чем позволено законом.

– А еще ты принял корову за лошадь, Ричардс. Не уверен, что ты в состоянии делиться своим мнением – во всяком случае, о моем семейном положении, – бурчу я.

Я не готов к тому, чтобы она узнала. Не так. Я хочу сам ей рассказать, чтобы у нас появился шанс.

Нам нужно остаться наедине. Где тихо. Где тепло. Где я смогу все объяснить.

– Это не мнение. – Ричардс насвистывает, петляя по дороге. Я крепче сжимаю его плечо. – Ты не женат, приятель. Райнер рассказал мне ту историю.

Этот идиот совсем под кайфом?

– У него обручальное кольцо, – напоминает Рори.

– Это потому, что он женатился, – икает Ричардс.

– Ричардс, – завожу я.

– Нет такого слова «женатился», – вскользь замечает Рори.

– Конечно, есть. Это значит «женат». Но в прошедшем времени.

– Заткнись, – злобно произношу я и крепко сжимаю плечо Эштона, но он настолько под кайфом, что не замечает.

– Типа развелся? – Рори пинает камешек. Она пинает их с тех пор, как вышла на эту дорожку.

– Нет, типа вдовец. Типа его жена преставилась и все такое. Почему ты не в курсе этой ерунды? Ты же его сексуальная рабыня. Вы что, только трахаетесь, а по пустякам совсем не болтаете? Ну, пока он достает хлыст или ставит зажимы тебе на соски? – Ричардс цокает и качает головой. – Ну и молодежь нынче пошла.

Рори застывает, а вместе с ней останавливаемся и все мы, потому что сбиваемся в кучу. Я зажат между ними и смотрю себе под ноги.

Вижу, как Рори качает головой. Кусает с силой губу. Я крепко зажмуриваюсь. Гори ты в аду, Ричардс.

Засранец вываливается из моих цепких объятий и, снова пытаясь зажечь сигарету, смотрит то на меня, то на Рори. Сигарета и зажигалка, которой он щелкает, вообще в разных полушариях.

– О, понимаю. – Он кладет руки себе на колени и начинает ржать. – Теперь очень даже понимаю, что к чему.

Мы оба молчим. Я хочу сказать ей, что не врал. Я был женат на Кэтлин. Она умерла, но мы были женаты. И это ужасно. Очень.

Сама свадьба.

Смерть.

Те слова Кэтлин, что однажды я ее уничтожу.

И кто бы сомневался, что так и случилось.

– Ребят, вы вовсе не рабыня и господин. – Эштон наконец успокаивается и откидывает сигарету в сторону. – Вы как… не знаю. Все испортившие в прошлом любовники.

Опять тишина.

– Ты влюблен в нее, – тыкает он пальцем мне в грудь. – Приятель, ты по уши влюблен. А ты… – Он поворачивается к ней. – Ты… не уверен насчет тебя. Но точно в полном раздрае.

– У меня есть парень, – бормочет она и пинает маленький камешек с такой силой, что он отлетает на другую половину поля.

По тону голоса Рори не могу распознать ее настрой, и это меня убивает. Да что там, все в ней меня убивает. Сегодняшний вечер полностью перевернул мою жизнь, но все останется по-старому? Что, если уже слишком поздно?

А если она все-таки выйдет за придурка с вареными яйцами?

– Твой парень знает, что ты смотришь на другого мужчину так, словно его сперма – нектар богов? – спрашивает Ричардс.

Я налетаю на него и, обхватив пальцами шею, сжимаю ее.

– Следи за языком, когда говоришь о Рори, – предупреждаю я. – Или зубов недосчитаешься.

Я ослабляю мертвую хватку на его шее. Ричардс смеется и продолжает идти так, будто не я чуть не переломал ему сейчас кости. Мы с Рори бредем за ним в том же темпе. Теперь он что-то напевает себе под нос, не обращая на нас никакого внимания. Не знаю, на чем торчит Эштон, но надеюсь, там подмешан цианид, потому что с каждым прожитым им годом ангел («Викториа,с Сикрет») теряет крылья, а наше поколение становится только тупее.

Наконец Рори заговаривает:

– Мэл.

В ее тоне – сочувствие. Вот как.

– Ужасно соболезную твоей потере.

Ну хотя бы не злится за ложь.

– А еще я так зла, что готова прибить тебя на месте.

Беру свои слова назад.

Я провожу рукой по затылку и дергаю себя за волосы.

– Почему ты ничего не сказал? – шепчет она.

Идущий впереди нас Эштон машет руками и горланит мелодию. Что-то о птицах и пчелах. Надеюсь, он не верит в такой вид оплодотворения, а иначе по нашей планете в будущем будет бегать неизмеримо много детишек Ричардса.

– Если бы ты знала правду, то не поехала.

– Точно. – Рори теребит колечко в носу.

– Точно. – Я встречаюсь с ней взглядом впервые с тех пор, как она узнала. – Ты заслужила эту работу. Зачем отказываться от такой возможности из-за договора, написанного на салфетке? Из-за прежнего пламени?

– Потому что оно еще теплится. Как ни крути, но этот огонь обжигает как раньше. – Она отводит глаза.

Начинает моросить.

Рори не спрашивает, сохранил ли я салфетку. Учитывая, как я вел себя по отношению к ней, она наверняка считает, что я обошелся с салфеткой как с заразной бумажкой и сразу же от нее избавился.

– Как? – вместо того шепчет Рори.

Она говорит о Кэтлин, но я не готов к этому разговору. Для начала мне нужны четыре бокала чего-нибудь крепкого и Рори, голышом лежащая в моей постели. Но ни первому, ни второму сегодня не суждено сбыться.

Она глотает слезы. Отводит взгляд. Подозреваю, что пережидает минуту, дабы свыкнуться с мыслью, что отношения со сводной сестрой наладить так и не удастся. Что такими они и останутся. Навеки испорченными.

– Когда будешь готов. – Рори берет меня за руку и сжимает ее. – И когда перестанешь вести себя как сволочь, конечно же, – добавляет она. И, думаю, тут она не шутит.

Я это заслужил.

Я понимаю, что это дружеский жест. Понимаю, что он должен меня утешить. Но не могу унять пробежавшие по моему телу удовольствие и решимость.

Эштон Ричардс наворачивает круги под дождем и орет:

– Мы все однажды умрем, но это не важно, потому что мы ужасные эгоисты и одержимы всякой фигней.

Мы не обращаем на него внимания.

– Бог, чего ты ждешь? – раскинув руки в стороны, кричит Эштон в небо.

Мы с Рори переглядываемся.

– Я скажу Райнеру отправить его в реабилитационный центр, как только мы закончим, – произносит она.

– Отличная мысль.

ПРИМЕЧАНИЕ ОТ МЕРТВОЙ КЭТЛИН

Знаете, я с ходу признаюсь. В этой истории злодейка – я.

Я врала.

Я обманывала.

Я обернула события в свою пользу.

Я говорю вам то, что вы хотели услышать, но я человек разносторонний и уж точно не так плоха, как Глен.

Я любила Мэла с самого начала. С двух лет, а не с четырнадцати, когда все остальные девчонки в Толке наконец заметили, что странный парнишка Доэрти теперь не такой уж и странный, а веселый, классный, умеет кататься на грязных велосипедах и проколол себе уши и нос.

Я полюбила его сразу же, как он разрешил мне играть во врача, а сам покорно стал пациентом.

Он в шутку просил трогать себя в тех местах, о которых в том возрасте я даже не подозревала.

Полюбила его сразу же, как он тайком пронес закуски на воскресную мессу и поделился ими со мной, потому что нам постоянно было скучно.

Я любила его, когда он учился играть на гитаре, а я училась вышивать и у нас ничего не получалось.

Я ни о чем не жалею. Я поступила так, потому что считала, что сделаю его счастливым.

Просто помните это, пока читаете, хорошо?

Помните, что сейчас Рори здесь не просто так.

И что я любила своего еще живого мужа до того, как возненавидела свою сводную сестру.

Очень-очень любила.

На самом деле любила его до смерти.

Хочу заметить, что фермеры, трудящиеся в сарае, где я живу, всегда включают радиостанцию с легким роком, и мне с великим трудом удается не злиться на них. В любом случае это значит, что я знакома с творчеством Эштона Ричардса и, хоть и не считаю себя экспертом, смею заметить, что он ни хрена не стоит.

Хреновый артист, хреновый певец и наверняка хреновый человек, если судить по первому и последнему часу, что мы провели вместе на нашей планете.

Эштон Ричардс приносит пользы меньше меня. Я хотя бы даю молоко, которое дает вам кальций, а он, в свою очередь, способствует укреплению костей. Очень удручает, что некоторые люди – и, в частности, Эштон – сознательно отказываются от дарованного им высшего уровня интеллекта.

Он может ходить на двух ногах. Выучить иностранный язык. Играть в судоку.

И он даже не умеет различать животных.

Так что нет, я не позволю ему кататься на мне.

Я ему не лошадь, не машина, не женщина и не космический корабль.

На корове ездить нельзя.

Ни за что.