Оглавление

Иногда то, что дарит исцеление, может оказаться всего лишь плацебо

Глава 1. Что скрывают мертвецы

Я просыпаюсь в морге. Понимаю это по холоду металлического стола и расставленным вокруг стойкам с простынями. Одна из которых всего минуту назад накрывала мое лицо. Я не верчусь, не вскакиваю, не пытаюсь бежать, а просто сижу и молча окидываю взглядом тех, кто, в отличие от меня, так и не пришел в себя. В голове лишь тоненький свистящий звук, прерываемый стуком моего сердца и одним-единственным вопросом: «Что я здесь делаю»?

Голая, растерянная и полностью дезориентированная, я понятия не имею, как на него ответить. Господи, какого черта?! Почему сиринити поместили меня сюда? Ведь я жива! Пытаюсь стянуть с себя простынь, но лодыжки запутываются, и я падаю, больно ударившись бедром о каменный пол. Бетон, полусумрак, просторное помещение, отблескивающее полированной сталью. Два ряда массивных столов, залитые мягким лунным светом, струящимся из единственного окна. Мертвенно-серые ноги, торчащие из-под белых покрывал. Нет-нет… Я не должна здесь быть! Живым не место среди мертвых! «А жива ли ты?» — вдруг эхом отдается в голове. Смотрю на свои бледные руки, но тут же отбрасываю эту мысль. Нет. Я точно не умерла. Чувствую холод на коже, боль в спине от долго лежания и резь в боку от удара о пол. Мертвецы не страдают от боли, потому что ничего не ощущают. Но ведь я чувствую!

Откидываю простыню и поднимаюсь на ноги, когда комната перед глазами растекается восковыми пятнами. Хватаюсь за край соседнего стола, чтобы не потерять равновесие, и тут же отскакиваю при виде лежащей на нем фигуры. Спина упирается в дверцу холодильной камеры. Должно быть, произошла какая-то ошибка. Они не могли просто так поместить меня… сюда. Сиринити обознались. Эти чертовы умники ошиблись! Подбегаю к входной двери, когда неожиданно понимаю, что на мне не хватает одежды. По правде сказать, ее вообще нет. Замечаю в углу помещения корзину и достаю оттуда первое, что попадается под руку: клетчатая мужская рубашка, потертые кеды и синие джинсы на два размера больше моего. Они едва держатся на моих узких бердах, но сейчас меня это волнует меньше всего. Я лишь хочу как можно скорее выбраться из этого ужасного места, от которого у меня кровь в жилах останавливается.

Бреду по проходу, опираясь о бетонную стену, словно только она и не дает моим натянутым нервам порваться. Открываю дверь и отшатываюсь от яркой вспышки. После времени, проведенного в кромешной темноте коридора, свет резко бьет в глаза, стирая отблески едва различимых в ореоле ламп силуэтов. Сводчатый потолок возвышается над головой, подобно куполу церкви. Так высоко, что его вершина сливается с ослепительным сиянием, размывая контуры реальности. Четыре ряда металлических коек, высокие арочные окна, холодный плиточный пол… Я попадаю в сводчатый зал старой больницы, где стены, пропитанные временем, ведут меня в далекое прошлое. Будто, опустив дверную ручку, я перенеслась на пару веков назад, в эпоху массовых эпидемий и послевоенной депрессии, в которой мне явно не место. Впереди разливаются образы, прорисовываются линии, формы, предметы, которые я никак не могу разглядеть.

Но что это? Я слышу голоса. Звенящие, отдаленные, они доносятся до моего затуманенного сознания будто из-под толщи океана, рассеивая оглушающую тишину.

— …не стоит. Вам нужно соблюдать постельный режим как минимум двое суток.

— Отлеживаться в постели, когда другие патрулируют? Это точно не для меня.

Один отзвук этого баритона отзывается во мне ярким всплеском радости. Такой нежный, привычный, почти ласковый. Ведь я его знаю! Его имя так и мелькает в голове, подобно крошечному светлячку, которого я упорно пытаюсь поймать.

— Уилл?

Смутный силуэт поворачивает ко мне лицо, обрамленное молочно-белыми прядями. Лицо, в котором я с трепетом узнаю парня, помогающего мне освоиться в мире сиринити. Громкий звон врезается в уши, словно удар колоколов, отдаваясь болью в висках. Это Уильям уронил поднос с лекарствами, который все это время держал в руках.

— Сильвер? Ты не…

— Господи помилуй… — выглядывает из-за его спины лысый мужчина с округленным животом. Его щеки бледнеют на глазах, рот приоткрывается, руки инстинктивно прижимаются к груди, словно он призрака увидел. — Она ведь… Она должна быть… Мне сказали…

Смотрю на Уилла, в глазах которого отражается такое же замешательство. Он обменивается испуганным взглядом с незнакомцем, который тотчас бросается к выходу, позабыв на прикроватной тумбочке флакон с микстурой.

— Как долго меня не было?

— Полтора дня, — спустя время отвечает Уильям. Только как-то неестественно и сдавленно, будто что-то застряло в горле, перекрывая поток слов. Его реакция наталкивает меня на тревожные мысли, которые я всеми силами старалась отгонять.

— Что произошло?

— Ты… умерла. Позавчера утром.

Я так и застываю на месте, не в силах пошевелить и пальцем. Кажется, если я только это сделаю, то рухну на пол или рассыплюсь, как песочный замок.

— Что за бред? — единственное, что я нахожу в себе силы сказать. — Но это неправда. Я жива! Ты ведь…

Сама не замечаю, как он притягивает меня к себе, не только потому, что скучал, но и для того, чтоб не дать мне упасть. Мир перед глазами до сих пор кружится, идя волнами, подобно поверхности озера, до которой дотронулись кончиком пальца. Каждый круг — очередной завиток реальности, которая так и хочет меня задушить. Спустя время обнаруживаю себя уложенной на кровать и тут же приподнимаюсь, выискивая мужской силуэт.

— Тише, — чувствую, как руки Уилла ложатся мне на плечи, помогая опереться о металлическую спинку. — Не так быстро. Ты меня видишь? Сколько пальцев я показываю?

Он машет перед моим лицом двумя раскрытыми ладонями.

— Больше пальцев не нашлось?

— Ну, считать ты не разучилась, — улыбается он. — Это радует.

Я киваю. Видимо, наличие чувства юмора — один из признаков крепкого здоровья. Или же он просто рад, что я здесь. Честно говоря, я тоже. После пережитого кошмара, видеть знакомое лицо — лучшее из лекарств. Пытаюсь опустить ноги на пол, но Уилл тут же меня останавливает.

— Поосторожнее. Ты ведь сломала руку в схватке с Даниилом. К тому же, ты находилась в лежачем положении почти сутки. Нужно проверить зрительные рефлексы.

Откуда ни возьмись у него появляется диагностический фонарик, который ослепляет сначала мой левый глаз, а затем и правый. Не представляю, как это может подтвердить, что со мной все в порядке. Разве что по моей раздраженной реакции на свет.

— Судя по всему, все в норме. Если в твоем случае можно так сказать.

Воспринимаю его разрешение как призыв к действию и снова пытаюсь встать. Но как только мне это удается, колени предательски подкашиваются. Хвала богам, Уильям не дает мне познакомиться поближе с напольной плиткой.

— Хм, — выдыхает он, заметив, что я свободно двигаю обеими руками. — По всей видимости, о переломе можно не волноваться. Черт побери, Сильвер. Что с тобой творится?

— Если бы я знала.

А ведь правда. После падения с балкона больницы св. Анны, я повредила кость. Боль была просто чудовищная, однако сейчас ничего не болит. Ну, помимо бедра и локтя, которыми я ударилась при падении со стола. Только сейчас, когда голова проясняется, а окружающие вещи проявляются во всех деталях, я не без удивления замечаю на Уилле белый больничный халат.

— Ты что, доктором решил заделаться?

— Всего лишь подрабатываю медбратом.

Уильям Касл лечит больных и помогает страждущим? Почему-то меня это не удивляет.

— Слошно двигаться.

Голос дрожит, воздух оседает на стенках легких тяжелыми комками и… Мне кажется или я только что произнесла «ш» вместо «ж»?

— Неудивительно после всего, что… случилось. Как ты себя чувствуешь?

— Довольно неплохо, хоть это и странно.

Это еще мягко сказано. Мой мозг до сих пор отказывается принимать произошедшее за правду.

— Я… — откашливается неловко он, — не знаю, как это произошло, но могу с уверенностью сказать, что ты точно вышла из категории мертвецов. Я проверил твой пульс и сердцебиение, пока ты была в отключке. И это… просто… поразительно! Не возражаешь, если я продолжу осмотр? В медицинских целях, разумеется.

Я утвердительно киваю. Чего уж там, осматривай. Мне все равно некуда спешить. Пока Уилл достает что-то из ящика медицинского шкафа, я с интересом разглядываю помещение. Это место мне незнакомо. Не уверена, что была здесь раньше. Хотя когда, если количество дней моего пребывания в поместье можно было сосчитать на пальцах одной руки трехпальцевого пирата.

— Что это за место?

— Лазарет сиринити, — он замахивается крошечным молоточком по моему колену. — Здесь стражи восстанавливаются после боев, а жители коммуны проходят курс лечения в случае осложнений после сангморы.

Наверное, он имеет в виду сердечную, умственную и легочную недостаточность, которая может возникнуть, если вовремя не предотвратить приступ. Вряд ли от этого есть панацея, но хорошо, что все-таки сиринити есть куда обратиться. Все же Кристиан добросовестно исполняет свои обязанности Старейшины.

— Почему я не знала о его существовании?

— Раньше тебе не нужна была медицинская помощь.

Да она и сейчас мне не нужна. Если не считать психической травмы на всю жизнь. Но подобных последствий не избежать, если после неспокойного сна пробуждаешься на каталке в морге.

— Что последнее ты помнишь?

— Ну, — напрягаю запутавшиеся извилины я, — помню Даниила. Он заманил меня в больницу Уинтер Парка с помощью Эми. Каким-то образом ему удалось достать лекарство. Блэквуд привез меня обратно в поместье Ле Блана, с ранами и переломом. Помню, как лежала на кровати в своей комнате…

Но также помню настойчивые стуки и раздраженные голоса за дверью. Жители поместья вовсе не были рады моему возвращению, особенно после того, что произошло на Демонстрации. Крики, возмущения, претензии… Они требовали, чтобы я покинула это место, пока ситуация не разрешится и не будет доказана моя невиновность. Помню озноб и жар, охватившие мое тело, выжигая все изнутри, словно адским пламенем. Дрожь сотрясала каждую косточку, фалангу, клеточку. Сгибала спину, выламывала суставы. Судороги разрывали мышцы снова и снова, словно в смертельной агонии.

— А после этого, — говорит Уилл, отходя к столу, — что-нибудь припоминаешь?

Его пальцы сжимают ручку крошечного предмета наподобие увеличительного стекла, который он приставляет к моему глазу. Я инстинктивно отвожу взгляд.

— Смотри на меня.

— А-а-а… — стараюсь напрячь память, но дается мне это с трудом. Сложно сконцентрироваться, когда кто-то находится так близко. Он буквально в нескольких сантиметрах от моего лица. Я даже могу рассмотреть серебряный отблеск на кончиках его волос и темный блик в глубине голубой радужки. — Помню, что мне было плохо. Меня ломило, словно от лихорадки, а потом…

Я смолкаю, не в силах произнести это вслух, но Уилл понимает меня без слов. Он убирает офтальмоскоп и смотрит на меня не моргая. На его лице отразилась уверенность, которой сейчас так не хватает мне самой.

— Ты не мертва. Не знаю, что произошло и почему сиринити так решили, но это неправда. Теперь все в порядке, и ты даже представить себе не можешь, как я этому рад.

Даже не замечаю, как вцепляюсь в его руку. Мне так сильно нужно было это услышать, ощутить чью-то поддержку, заботу, что я готова снова броситься ему на шею, но… это было бы слишком неловко с учетом безлюдности лазарета. Уильям неловко откашливается и продолжает.

— Голова не повреждена. Кровоизлияний нет…

Это ты так думаешь.

— …рефлекторные реакции тоже в норме…

Об этом тоже можно поспорить.

— …нарушения в центральной нервной системе, судя по всему, отсутствуют, — он опускает ладонь мне на плечо, прощупывая кости. — Если бы я не знал, то никогда бы даже не предположил, что у тебя был перелом. Это просто… удивительно. Думаю, нам следует уведомить Старейшину, чтобы исправить сложившееся недоразумение. Сегодня вечером запланирован погребальный обряд, и раз уж ты цела, нужно…

Речь Уилла так и крутится вокруг, рассеивается пылинками в воздухе. Проникает в мои легкие вместе с воздухом, оседает на ноющей после долгого лежания груди, но я не могу на ней сосредоточиться. Все, о чем я могу думать — это Блэквуд. Как он вырвал меня из лап Даниила, как привез в поместье, как вытащил меня, корчащуюся от боли, из машины… Должно быть, именно он передал меня врачам сиринити. Что если он наблюдал, как я умираю? Каким ударом это могло стать для него, если он действительно ко мне что-то испытывает. Он должен знать, что я жива.

— Сильвер, куда ты?! Мы ведь обязаны предстать перед…

Не слышу его, так как уже бегу по коридору мимо бесчисленных дверей, сквозных проходов и поворотов. Не обращая внимания на усталость, ломоту и перекошенные лица дозорных, оглядывающихся мне вслед. Миную главный холл, коридор, лестничные площадки-близнецы. Не без труда поднимаюсь по парадным ступенькам на четвертый этаж, где в конце анфилады под тяжелой бархатной портьерой скрывается проход в часовую башню. Логово черной кобры, в которое боится соваться каждый житель поместья Ле Блана. Но только не я. Мне нужно его увидеть, прикоснуться, сжать костлявую руку. Просто чтобы убедиться, что это не сон. Чтобы удостовериться, что он в порядке.

Захожу в комнату без стука. Надеюсь, Блэквуда это не разозлит. Мне сейчас немного не до этикета. Лишь бы снова не повстречаться лицом к лицу с паркетом. Но, к моему огромному сожалению, помещение в башне оказывается пустым. Прохожу мимо механизма часов, письменного стола и кровати с заправленными простынями, но не нахожу ни единого намека на местопребывание Верховного жреца. Куда он мог подеваться? Только ощутив на лице порыв свежего воздуха, я нахожу ответ на свой вопрос — крыша.

Когда ноги минуют сорок брусков, опускаясь на каменный пол смотровой площадки, понимаю, что совершила чуть ли не второй подвиг за сегодня. Лишь бы это было не зря.

— Блэквуд, ты здесь?

Я нерешительно осматриваюсь, но не успеваю сделать и пяти шагов, как в мою шею упирается острие клинка.

— Полегче, — медленно поднимаю руки и разворачиваюсь, ожидая увидеть очередного перепуганного дозорного. Но вместо него натыкаюсь на лицо того, кого так долго искала. Слава богу, это Блэквуд! С ним все хорошо. В радостном порыве устремляюсь к нему, но его кинжал лишь сильнее впивается в кожу. Похоже, он не очень рад меня видеть.

— Спокойно, это же я. Все нормально. Я жива.

Даже глазом не ведет.

— Пожалуйста, опусти клинок.

— Блум умерла девятнадцать часов назад. Кем бы ты ни была, ты — не она.

Внезапное осознание накрывает меня, как ураган, лишая дара речи. Так вот почему он так странно себя ведет: он думает, что я моров. Скорее всего, он видел меня перед гибелью. Возможно, даже подтвердил мою кончину, когда мое сердце издало последний удар. Господи… Как же, наверное, тяжело ему пришлось. И как мне теперь его убедить, что я не кровожадная тварь, а всего лишь человек, которому и без того немало досталось?

— Это правда я, — ступаю на скользкий путь. — Прошу, поверь мне.

Чувствую, как кончик оружия сильнее впивается в яремную ямку. Лучше не делать резких движений.

— Верить не в моих привычках.

— Посмотри на меня! Мои вены не потемнели, белки не залиты кровью!

— У новообращенных практически отсутствуют видимые признаки заражения.

В ушах раздается приглушенный треск, отдающийся болью в ребрах. Это мое покореженное терпение постепенно дает трещину, не выдерживая еще одного испытания.

— Я. Не. Моров, — отчеканиваю практически по слогам. — Всего полчаса назад я пришла в себя в морге, брошенная и напуганная. Прошу, не делай этот изнурительный день еще сложнее.

Его рука подрагивает. По взгляду вижу, что он сомневается, но боится оказаться неправым: ведь знает, что с моровами лучше не рисковать. Малейшее колебание может стоить жизни не только ему, но и жителям поместья. Я его понимаю, правда, но снова умирать не хочу. Наконец, неуверенность опускает чашу весов в мою пользу, заставляя его медленно подступить поближе.

— Руку.

— Что?

— Дай руку.

Протягиваю ему раскрытую ладонь в надежде, что он не отрежет ее, дабы проверить свертываемость моей крови. К счастью, он лишь отслеживает пульс, убеждаясь в том, что я пытаюсь ему доказать с самого начала: я все еще жива. Пальцы в кожаных перчатках скользят по коже, определяя напряжение мышц, оттягивают мои нижние веки, убеждаясь в отсутствии алых пятен. А я лишь молча наблюдаю, как исказившая его черты жесткость постепенно уступает место растерянности. Но не из-за моих сердечных циклов, а из-за крошечной красной струйки, спустившейся по моей шее. Прямо на мой медальон. Охваченная гневом, я не сразу осознала, как приблизилась слишком близко, усилив нажим лезвия, которое в итоге оставило на коже порез. Если бы я была моровом, от необратимой метаморфозы моя кровь приобрела бы розовый цвет. Но она краснее суданской розы, из листьев которой моя мама так любила заваривать чай.

— Видишь? — стираю алые капли и показываю ему. — Это действительно я.

Он касается моего горла, подбородка, словно пытается убедиться в реальности происходящего. Опускается на плечо, ключицу, пока не застывает в верхней части грудины. Там, где под пятью слоями эпидермиса, шестью ребрами и несколькими группами мышц бьется все еще живое сердце.

— Ты… перестала дышать. Мышцы окоченели, температура тела упала до десяти градусов. Признаки жизни отсутствовали.

— Но я жива. Как такое возможно?

— Вероятно, — вдыхает он на полную грудь, все еще не отводя от меня глаз, — это воздействие лекарства. Даниил ввел его тебе перед падением. Помнишь?

Утвердительно киваю, хотя на самом деле мало что припоминаю. Это больше похоже на плохой сон, который перерос в кошмар, готовый разрушить остатки моего разума, все еще не оправившегося после Другой стороны.

— Или же так проявляются возможности Двенадцатых — он резко разворачивается, отступая к перилам. — Перелома нет. Судя по твоей походке, последствия ушиба ребер тебя также не беспокоят. По всей вероятности, регенеративная способность двенадцатой группы оказалась сильнее, чем могли вообразить сиринити.

Значит, мне несказанно повезло. Если бы я была представителем шестой или, скажем, десятой группы, то уже давно была бы мертва. По-настоящему. Чувствую, как по спине пробегают мурашки, и содрогаюсь. Подумать только… Ведь сегодня меня собирались предать земле. Очнись я на полдня позже, и уже могла бы не выбраться из этой передряги. Да уж, та еще выдалась неделя.

— Как теперь быть с лекарством? Порция была только одна, — уточняю я, обхватывая себя руками. Из-за резко поднявшегося ветра мне становится зябко. Блэквуд это замечает и протягивает мне свое пальто, от которого я не в силах отказаться.

— Судя по всему, твое тело каким-то образом переработало вещество, что привело к его модификации и усвоению. Нужно выяснить, как именно. Есть вероятность, что оно до сих пор в твоем организме.

— Думаешь, его можно как-нибудь извлечь?

Не отвечает, но его многозначительный взгляд говорит вместо него: если лекарство до сих пор течет в моих жилах, нужно сделать все возможное, невообразимое и немыслимое, чтобы его добыть.

— Хорошо. И как это сделать?

— Мне потребуется выполнить комплексное исследование биологических показателей, проверить уровень лейкоцитов, лептинов и…

— Блэквуд, — не выдерживаю я, — можно как-то попроще для человека, который только полчаса провел в мире живых?

— Нужна твоя кровь.

Вот так бы и сразу. А все эти лептины пускай оставит ученым сиринити.

— Делай все, что понадобится.

— Ладно, — кивает он, все еще настороженно оглядывая меня. — Но для начала требуется известить Старейшину.

— Как раз этим, пожалуй, и займусь.

Я разворачиваюсь, но чувствую, как что-то с усилием сжимает мой локоть.

— Постой, — стоит ему только подойти, как мое дыхание перехватывает, будто воздух вокруг наэлектризовался. Блэквуд смотрит на меня не отрываясь, не моргая, не дыша, и на короткую долю мгновения мне даже кажется, что он сейчас скажет что-то приятное. Что-то, что заставит меня скинуть этот груз ответственности за весь род сиринити и хоть на миг ощутить себя желанной. Но все, что он говорит, лишь:

— Мне следует сопроводить тебя. Стража Старейшины вряд ли позволит тебе пройти беспрепятственно.

Я беззвучно киваю, принимая его предложение. Не хотелось бы нарваться на кинжал сиринити дважды за вечер. К тому же, мне так приятно снова оказаться рядом с ним, пускай даже не в самом презентабельном виде. К слову, хлопковую рубашку и помятые джинсы, которые, кажется, удерживает на бедрах лишь моя несгибаемая сила воли, можно было и поменять, но приходит мне это в голову лишь когда я оказываюсь в кабинете. С десятью клинками, нацеленными мне в грудь. Блэквуд подробно обрисовывает Кристиану ситуацию, опровергая теорию о моем обращении. Правда, верит тот ему не сразу. Каждое слово Верховного жреца отражается новой морщинкой на вытянутом, как падающая капля, лице Старейшины. Пока не сменяется выражением полного понимания. Кристиан хлопает в ладони, призывая охрану сложить оружие, после чего радостно сжимает меня в объятиях.

— Quel horreur,[1] мое бедное дитя! Тяжело вообразить, через какие ужасы тебе довелось пройти! Однако, — он мягко отстраняется, поправляя помявшийся сюртук, — раз уж сама судьба ниспослала тебе возвращение, значит, предназначенное тебе свыше еще не исполнено. Моровы все еще на свободе. Я верю, что только с твоей помощью нам удастся их одолеть.

Его слова поднимают в моей памяти воспоминания, которые я предпочла бы навсегда выжечь. Музыка, танцы, студенты в маскарадных костюмах, бегущие сквозь струящиеся с потолка потоки: День памяти, который обернулся настоящим кошмаром. Боже мой… Что если, пока я болела, они уже расползлись по ближайшим городам?!

— Граница… — едва шепчу я, — в Стене образовалась брешь. Десятки диких прорвались на Нашу сторону. Они напали на академию и, должно быть, уже наводнили Уинтер Парк…

— Я знаю, дорогая. Мои люди доложили мне об этом неприятном инциденте. В тот же день в округ Фрейзера были отправлены стражи для устранения угрозы, но, к счастью или к прискорбию, прибыв на место, они не обнаружили ни единого следа моровов.

— Что? Но как?

Вместо ответа Кристиан поворачивается к стоящему позади Блэквуду, предоставляя слово ему.

— Вероятно, они сбились в стаи и последовали за вожаком, который увел их из города.

— Но ведь это дикие… — не понимаю я. — Они никому не подчиняются.

— Apparemment,[2] кто-то все же имеет над ними власть. В противном случае, Фрейзер уже давно бы утонул в массовом кровопролитии.

Ответ напрашивается сам собой. Кто еще мог приказать моровам уйти, как не… Вейн? Если он хоть наполовину такой могущественный, как упоминал Даниил, и на треть такой коварный, как предупреждал дядя Ник, он сделал это не просто так. Должно быть, у него уже давно есть план, которому он следует шаг за шагом, не раскрывая никому своих истинных мотивов. Вот только, какая роль в этой игре уготовлена мне?

— Что насчет Стены?

— Неделю назад, — откашливается Кристиан, заводя руки за спину, — я послал патруль особого назначения к границе с целью отыскать местонахождение бреши и устранить ее. Однако пока мы не получили от них вестей.

Он собирается еще что-то добавить, но я прерываю его.

— А как же падшие?

— C’est-à-dire?

С уроков французского помню, что это означает «то есть», и неспешно продолжаю.

— Ведь они до сих пор на Другой стороне, прячутся от моровов в пещерах. Они построили целый подземный город, в котором живут, не видя света. Им нужна помощь. Нужно найти способ добраться до них и эвакуировать сюда.

— Не вижу причин для столь неосмотрительных рисков. Ведь ты сама изволила сказать, что они уже нашли там пристанище, да и обосновались недурно.

Это не совсем то, что я сказала. Это вообще и близко не имеет ничего общего с тем, что я имела в виду!

— Но ведь так нельзя! Вы же не можете бросать свои…

— Моя дорогая, милая Сильвер, — приобнимает Старейшина меня за плечо, — я не хочу показаться безжалостным тираном, но взываю к твоему благоразумию. Вникни в суть: к вратам была направлена дюжина доблестных стражей, но лишь двоим было даровано возвращение — тебе и Верховному жрецу. Он спасся благодаря мудрости и умению выживать в беспощадных условиях, ты же — лишь по милости дара самоисцеления. Если я отправлю за Стену несколько взводов, не станет ли это решением, обреченным привести их к гибели? Ты бы рискнула своими людьми? Поставила бы их жизни на кон?

Я молча отвожу взгляд. Как бы грустно ни было это признавать, но его слова не лишены смысла. Но ведь я дала слово Двойке. Неужели мне не удастся его сдержать?

— Но что если…

Старейшина прерывает меня легким взмахом.

— Я безмерно рад, что смерть посчитала тебя лишней в своем мире, но ты выглядишь крайне изнуренной. Тебе необходимо отдохнуть, а заботы о грядущем уделе le mur frontalier[3] предоставь нам. Верховный жрец сопроводит тебя в твои покои, а завтра, если воля твоя тому не противится, он проведет тщательное исследование, дабы удостовериться в нерушимости твоего здравия.

Нехотя соглашаюсь и под пристальными взглядами стражей направляюсь к двери. Мне не нравится, как они на меня поглядывают. Так, словно боятся меня или считают угрозой. С учетом обстоятельств, и то и другое оправдано, но крайне неприятно. Под мерный стук шагов, утопающих в тишине спящего поместья, Блэквуд проводит меня к моей спальне, но у двери замирает, еще раз оглядывая с головы до пят. Это начинает меня раздражать, и я решаю уточнить некоторые моменты завтрашнего дня.

— Почему Кристиан поручает мое обследование тебе, а не докторам сиринити?

Подобный вопрос заставляет его плечи напрячься, словно от неприятных воспоминаний.

— Полагаю, своей правой руке Старейшина доверяет больше, чем посредственным лекарям лазарета.

Ауч. Неужели у Верховного жреца зуб на представителей местного медицинского учреждения? Это наталкивает на определенные размышления, добавляя пару вопросов в мой список.

— Думаешь, — продолжаю я, стирая алые капли с медальона, — моя кровь изменилась после введения лекарства? Что нам делать, если его все же нельзя…

Блэквуд обрывает меня прежде, чем мой язык успевает создать очередной звук.

— Не здесь. Встретимся после полуночи в восточном крыле лазарета. Не опаздывай.

— Стой, что? Почему сейчас не об… Блэквуд!

Он медленно разворачивается и подходит ко мне вплотную, наклонившись к уху.

— Здесь ни одно слово не остается незамеченным. Поговорим в назначенном месте завтра.

Тепло от его дыхания приятно обжигает кожу, которую до сих пор пропитывает могильный холод. Я киваю в ответ и поворачиваю дверную ручку, наблюдая, как его фигура исчезает в темноте коридора. Этот парень — сплошная загадка. Только считаешь, что угадала следующий ход, как колода неожиданно меняет масть, подкидывая трефы вместо ожидаемой пики. И тебе, сбитой с толку и теряющейся в догадках, остается лишь слепо подыгрывать, независимо от имеющихся карт. В этом весь Дориан Блэквуд. Что поделать. Связываясь с ним, я знала, на что подписываюсь. Надеюсь лишь, что эта игра стоит свеч.

 С фр. «Какой ужас».

 С фр. «очевидно».

 С фр. «пограничная стена».

Глава 2. Святая Сильвер Благословенная

Слухи о моем чудесном воскрешении разносятся по поместью, подобно стае обезумевших лошадей, которых никто не в силах пристрелить. А следовало бы, потому как такая слава — не лучшее лекарство для восстановления нервной системы. То, какими взглядами провожают меня по коридору сиринити, не выразить словами, потому что лингвисты еще не изобрели определений для той степени потрясения, граничащего с шоком, что застыло на их лицах. Пораженные, изучающие, вопрошающие взгляды сопровождают каждый мой шаг, следуя за мной в каждое помещение, каждый закоулок поместья Ле Блана. Некоторые при виде меня хватаются за спасительный луч веры, перекрестившись не только сами, но и осеняя святым крестом меня, будто я демон во плоти. Другие смотрят на меня, как на святую, и даже бросаются целовать руку. Третьи вообще теряют сознание, не выдержав подобного потрясения. Хотя винить их в этом нельзя. Я и сама не знаю, как бы отреагировала, если бы увидела человека, вернувшегося с того света.

После такого приема я решаю вернуться в свои покои, чтобы уберечь слабонервных сиринити от преждевременного приступа, когда по пути натыкаюсь на Уилла — чуть ли не единственного человека, который действительного рад меня видеть. И после настойчивых уговоров даю ему увести себя в обеденную. Неловкость неловкостью, а желудок все же урчит, требуя утреннюю порцию пончиков и кофе. Переступив порог просторного зала, понимаю, что здесь я еще не была. Ну еще бы. У меня ведь раньше не было возможности спокойно позавтракать со стражами. Званый обед с Кристианом, тренировка, незамедлительная подготовка к путешествию: все мое время пребывание в поместье было буквально расписано по часам. К тому же, Старейшина сам распорядился, чтобы мне подавали еду в комнату, по всей видимости, опасаясь моей передозировки новыми впечатлениями (за что я искренне ему благодарна).

Льющийся из панорамных окон свет позволяет мне детально рассмотреть обстановку трапезной сиринити: дубовые столы с резными ножками, расставленные в форме буквы П, позолоченные лампы, фарфоровые вазы, кашпо,[1] статуэтки, украшающие каждый угол этого своеобразного четырехугольника. На стенах, высотой по меньшей мере метров десять, вырисовываются картины с изображением херувимов, разливающих вино по бокалам празднующих людей. Есть в такой обстановке — одно удовольствие. Вот только, судя по виду, большинство стражей не сильно радо моему обществу. Взволнованные шепотки, сдержанные кивки, испуганные бледные лица… Разглядывают меня, словно чудовищного призрака. Но есть и те, в чьих глазах отражается восторг, граничащий с трепетом, будто бы я — божество, сошедшее к ним с небес. От этого мне еще сильнее становится не по себе. Уж лучше бы они меня презирали.

— Сильвер! — машет рукой Мирилин, призывая к своему столику. Что ж, по-видимому у меня нет выбора.

— Привет! Я так рада, что ты к нам присоединилась. Надеюсь, ты любишь перепелку? Сегодня она у нас по особому провансальскому рецепту.

Опускаюсь на стул, неловко потирая руки.

— Познакомься, это Ноиз и его девушка Ламия, — кивает она в сторону рыжеволосого парня и кареглазой шатенки с татуировкой бабочки на правой стороне лица. Девушка радушно улыбается, отчего тату проваливается в милую ямочку на щеке. Я неловко киваю в знак приветствия.

— Думаю, Личи и Пейшенс ты помнишь.

Плечи последней заметно напрягаются при упоминании ее имени, а подбородок гордо поднимается кверху. Бледное личико, изумрудно-зеленые глаза, обрамленные толстым слоем подводки, и волосы цвета артериальной крови. Да уж. Забудешь ее с такой внешностью и не менее запоминающимся характером.

Чувствую себя еще хуже, чем когда мистер Вольтман заставил меня прочесть передаваемую Изи записку перед всей аудиторией. Все из-за витающего за столом напряжения. Пейшенс следит буквально за каждым моим вдохом и считает выдохи, пытаясь убедиться в моей нормальности. Ламия потупляет взгляд в столешницу, лихорадочно барабаня по ней пальцами. А Ноиз неловко мнется на месте, будто ему и вовсе не по себе сидеть рядом. Даже Личи… Хотя он старается поддерживать невозмутимый вид, но нервный тик правой руки с лихвой выдает его попытки. Лишь Уилл и Мирилин ведут себя, словно ничего страшного и не произошло.

— Как спалось? — заполняет неловкую паузу Уильям.

— Куда лучше, чем в морге, — выпаливаю я и тут же жалею о своем непослушном языке. Ламия поперхнулась соком от неожиданности и Мирилин тут же поспешила сгладить неровные края разговора.

— Выглядишь и правда неплохо. Но макияж бы тебе все же не помешал. Уж больно ты бледная.

Сдержанно улыбаюсь, но поддерживать ее энтузиазм не хочу. Я не намерена тратить первые дни своей новой жизни на прихорашивание и примерку платьев. В конце концов, мне и в джинсах неплохо.

Пока я пытаюсь отыскать темы для беседы, лакей наливает мне стакан пальмового сока, а после приносит поднос с румяной перепелкой и гарниром из топинамбура. Ни то, ни другое я никогда не пробовала, тем более в первой половине дня. Кто вообще ест мясо на завтрак? А где же хлопья, сладкие подушечки, мюсли? Где яичница с беконом и панкейки с кленовым сиропом? Очевидно, у касты сангвинаров свои взгляды на утреннее питание.

— Ну, — выдавливает сквозь зубы Пейшенс, — и как тебе наш лазарет? Говорят, ночью там царит особо-зловещая атмосфера. Призраков не повстречала?

Вилка так и повисает у меня в руке, но я стараюсь не выдавать смятения, чтобы не доставлять Пейшенс удовольствия.

— Нет. Может быть, ты всех распугала?

— Ха, — фыркает она, поднимая стакан со смузи, — я там не бываю. Я отличный боец, а потому не нуждаюсь в регулярной медицинской помощи.

— Возможно, потому что ты все время проводишь в поместье, а не на патрулировании?

Уилл прыскает со смеху, окончательно стерев ухмылку с лица Пейшенс. Ее глаза злобно блеснули.

— Ну, я-то, по крайней мере, живая, и не пугаю людей своим воскрешением, как какой-то монстр Франкенштейна.[2]

— Пейшенс, хватит, — вмешивается Ноиз, отодвинув тарелку. — Ты портишь всем аппетит.

— Что? Я просто интересуюсь. Это же не каждый день случается: человек два дня мертв, а потом сидит здесь, как ни в чем не бывало. Это не может не вызывать вопросов, верно?

Мои пальцы крепче сжимают край скамьи под столом.

— Если хочешь узнать подробности, лучше спроси Верховного жреца, ведь это он занимается изучением моего случая. Уверена, он с радостью посвятит тебя в детали.

Мирилин заливается кашлем, проталкивая по горлу кусочек перепелки. Ламия постукивает ее по спине, чтобы помочь. А вот Пейшенс мой комментарий, похоже, ничуть не задевает.

— Как-то ты чересчур спокойно об этом говоришь. Будто это тебя даже не пугает. Может, ты знала, что это случится? Что, если это вообще часть твоего коварного плана?

— Нет, ну это уже просто смеш… — презрительно фыркает Личи, но я тут же его перебиваю.

— Если бы у меня был план, уверяю тебя, он не включал бы пробуждение голой на трупном столе.

Пейшенс открывает рот, но ее слова прерывает внезапно подошедший Скретч.

— У вас все нормально?

Я молча поднимаю глаза и пробегаюсь по нему взглядом. В коричневом костюме с золотистой вышивкой и уложенными в аккуратный хвост каштановыми волосами, он похож на какого-то знатного барона. В его осанке и сдержанных движениях читается привычка все держать под контролем.

— Все отлично, — выпаливает Пейшенс, улыбаясь как ни в чем не бывало.

— Неужели? И ты не достаешь нашу гостью из-за недавних событий?

— Что ты, Пендлтон. Как можно! Я всего лишь поддерживала разговор. Правда, Сильвер?

Нехотя киваю, стараясь держать свои нервы в узде. С чего вдруг такая забота? Помнится, не так давно именно из-за его выходки на Демонстрации вся каста посчитала меня обманщицей. А теперь, когда лекарство оказалось у меня в крови, он вдруг… приходит мне на помощь?

Скретч поправляет брошь в виде когтистой лапы и неторопливо выпрямляет спину.

— А вот мне показалось, что за этим столом слишком напряженная атмосфера.

— Можно подумать, тебе есть до этого дело, — не выдерживаю. — Я ведь предательница и воровка, забыл?

Его лицо приняло виноватое выражение, только вот искреннее ли?

— Ну, я бы не стал воспринимать это так лично, — он бережно поправил стоящую рядом чашку, однако я уловила скользнувшую в его голосе холодность. — Согласен, ситуация сложилась не лучшим образом. Я принял поспешное решение, о чем, поверь, очень сожалению, и приношу тебе свои самые искренние извинения. Но кто как не ты поймет, что иногда приходится делать выбор между тем, что правильно, и тем, что нужно. Надеюсь, ты не станешь вешать на меня ярлык врага. Уверен, твое мнение о том, что важно, претерпело немало изменений после произошедшего за последние дни. Разве не так?

Сжимаю нож в руке до боли. Не знаю, какую игру он затеял на этот раз, но, если я хочу это выяснить, придется ему подыграть. Быть может, это немного ослабит его бдительность.

— Да, — выдыхаю спустя несколько секунд. — Все верно.

— Значит, никаких обид?

— Все осталось в прошлой жизни.

— Нам несказанно повезло, что наша целительница излучает такую доброту и великодушие.

Одно из слов врезается мне в уши.

— Целительница? Я еще никого не вылечила.

— Прошу прощения, — мягко улыбается он. — Временами, признаюсь, мне свойственно несколько неосторожно позволять границам между будущим и настоящим стираться. Но уверен, в скором времени все так и будет.

Я выдавливаю самую милую улыбку, на которую только способна. К счастью, Скретч не замечает фальши и принимает мой ответ за чистую монету. Не нравятся мне его нарочито-вежливые манеры, как, собственно, и он сам. Говорит так свободно, деликатно, но на самом деле как будто подбирает каждое слово, чтобы не выдать свои настоящие мысли. После галантного поклона и поцелуя, которым он одаряет тыльную сторону моей ладони, Скретч неспешно удаляется, погрузив наш столик в еще более напряженную тишину. Ловлю вопросительный взгляд Уилла и пожимаю плечами, давая понять, что сейчас не намерена об этом говорить. Лучше вернусь к «завтраку», если это можно так назвать.

— Не нравится мне этот тип, — наконец выдыхает Ноиз. — Ходит за всеми, как тень, вынюхивает что-то, присматривается, подобно лису. Глядишь, расслабишься на минуту, так он тут же вцепится тебе в глотку не хуже морова. Сдается мне, что эта когтистая лапа украшает его одежду неспроста. Может, это символическое напоминание о его шраме, о происхождении которого ни одна живая душа в поместье не знает?

— Этот, как ты выразился, тип, — нарочито подчеркивает Личи, — Верховный страж. Присматривать за нами — можно сказать, его прямая обязанность. Ты бы последил за языком, если тебе дорога твоя жизнь.

Ноиз раздраженно фыркает. Возможно, он прав, и Скретч действительно коллекционирует не только роскошные наряды, но и тайны, но, честно говоря, сейчас это последняя из тем, которые мне бы хотелось обсуждать. Уильям замечает мое кислое выражение и решает вмешаться.

— Может, поговорим о чем-нибудь другом?

— Да, — киваю я, прожевывая перепелиное яйцо. — Как насчет падших?

— Падших? — переспрашивает Личи, словно впервые услышал подобный термин. — А что с ними?

— Только не говори, что ты и их планируешь воскресить, — язвительно спрашивает Пейшенс, закидывая в рот виноградину.

— В этом нет необходимости, потому что они живы.

— Что?!

Секунда тишины накрывает наш стол, словно невидимым покрывалом. Все переглядываются, будто пытаются найти подтверждение моих слов в глазах собратьев. Убрав со лба каштановые пряди, Ламия первой нарушает молчание.

— Извини, я иногда плохо соображаю по утрам. Ты только что сказала, что сиринити, которые оказались взаперти за Стеной… не погибли?

— Но как? — вскрикивает Ноиз. — Ведь с той поры прошел почти век. Чем они питались? И как вообще смогли так долго…

Его пылкую речь прерывает голос Мирилин.

— Этого не может быть. Старейшина сообщил бы нам. Почему он об этом умолчал?

— Потому что до недавнего времени он сам об этом не знал. А когда я раскрыла ему правду, попросив отправить людей для их спасения, он отказался рисковать стражами. Сказал, что падшие этого не заслуживают, что их судьба давно предрешена и спасать их — вовсе не прерогатива коммуны.

Ноиз от неожиданности опрокидывает стакан с соком, и его содержимое разливается по столу. Ламия сразу же спешит вытереть его салфеткой. Уилл закрывает рот рукой, пытаясь утаить внезапно нахлынувшие эмоции. Даже Пейшенс со всем своим ядом растерянно отводит взгляд. Наконец, собравшись с мыслями, Личи уверенно расправляет спину.

— А ведь он прав.

— Что? — не верю я своим ушам.

— Сильвер, не сочти за вольность, но он не просто так является Старейшиной. Он многое в своей жизни повидал и, возможно, замечает то, на что ты смотреть отказываешься.

— Но я…

— Эти стражи провели сотню лет бок о бок с дикими. Какое-то время они боролись, но что было после — остается загадкой. Возможно, они давно переметнулись на сторону врага. Что, если при попытке спасения они обрушат на нас ораву моровов, а то и вовсе убьют, посчитав предателями? Вполне вероятно, что это уже не те сиринити, которых мы когда-то знали.

Ноиз утвердительно кивает. К нему сразу же присоединяются Пейшенс и Ламия. Поверить не могу!

— Если бы ты видел то же, что и я, ты бы так не говорил. Падшие, — обращаюсь я ко всем за столом, — долгие годы живут в подземных гротах, но они не утратили человечность. Они борются по сей день. И мы просто обязаны…

— Личи дело говорит, — перебивает меня Ноиз. — Риск слишком высок. Нет никакой гарантии, что они захотят по доброй воле отправиться с нами в поместье. Может, для них мы теперь все изменники касты? Лично я не хочу сгинуть на диких землях из-за заскока свихнувшегося стражника.

— Вот-вот, — поддакивает Ламия. — Я тоже.

— Да послушайте же!

— Если Старейшина посчитал эту затею бредовой, тогда, может, ты сама разработаешь план спасения? Однако без одобрения вышестоящих это будет граничить с изменой.

Пейшенс откидывается на спинку стула, наслаждаясь эффектом сказанного. Ноиз как-то странно на меня посмотрел, словно действительно предположил, что я могу пойти на подобное. Ламия с Мирилин тревожно зашептались, пока голос Уилла не перебил взволнованный гомон.

— Довольно! Ни о каком побеге, помощи давно потерянным собратьям и уж тем более о государственной измене речи не идет. Это не более чем утренний треп, и всерьез его воспринимать уж точно не стоит. Личи, — поворачивается он к соседу, — разве не ты вчера в комнате развлечений говорил об особом составе крови моровов, которую можно было бы использовать на благо коммуны?

Тот поправляет взъерошенную копну розовых волос и оседает.

— Ну а ты, Ноиз? Давно ли ты толкал напыщенные речи о Верхориате, который не справляется со своей работой?

Ноиз ловит мой оценивающий взгляд и поспешно отворачивается.

— Все мы иногда говорим лишнее. Но давайте не будем из-за этого портить себе утро. Согласны?

Выразив одобрение, все постепенно возвращаются к остывшему завтраку, а я бросаю на Уилла благодарный взгляд. Он лишь кивает в ответ, но напряжение в его чертах никуда не исчезает. Видимо, новость о падших все же выбила его из колеи, хоть внешне он и старается этого не показывать. Что ж, теперь я понимаю, что в обществе сиринити открытость — непозволительная роскошь. Свободное выражение своего мнения допустимо, но только если оно не перечит замыслам Старейшины. В противном случае, тебя ждет кое-что похуже изгнания. По-видимому, мне придется найти другой способ, как помочь падшим.

В то время как я не без опаски пробую кусочек топинамбура, который больше напоминает зажаренную ветку, чем еду, Мирилин старается воссоздать непринужденную атмосферу, подкидывая новую тему для разговоров.

— Ты видел, как Пейшенс вчера уделала Ноиза? — хихикая, выпаливает Ламия. — Буквально в два броска! Да от него и мокрого места бы не осталось, если бы Личи не вмешался.

— Эй, вот только не нужно говорить, что я порчу веселье. Если бы не правила, вы бы друг друга давно на части порвали.

Ноиз гордо задирает нос.

— Я бы справился с ней и сам, если бы вы не помешали.

— Вот только не нужно строить из себя героя, — надувает Пейшенс темно-алые губы. — Еще немного, и ты был бы готов умолять меня о пощаде.

— Я никогда бы так не поступил! Уж лучше смерть в бою!

— Это мы поглядим в следующий раз.

На ее лице застывает злорадная гримаса. Зеленые глаза округляются, но тут же превращаются в щелочки, заметив, что я за ними слежу. Она и раньше не выказывала по отношению ко мне радушия, но сейчас и вовсе смотрит, как на врага всех сангвинаров. Особенно после недавнего разговора. Хотя я как раз-таки спасти их всех пытаюсь. В этот момент мне становится интересно: откуда такая откровенная неприязнь? Связано ли это с путешествием за Стену, лекарством, или здесь скрыто что-то более личное?

— Ну, как завтрак? — спрашивает у меня сидящая рядом Ламия.

— Объедение.

Поспешно засовываю кусочек мяса в рот и жую, даже не чувствуя вкуса.

— Вкуснее всего с черничным соусом. Если хочешь, могу принести…

— Да брось, — закатывает глаза Пейшенс. — Не нужно ей кланяться только потому, что она якобы вернулась из мертвых.

— Не «якобы», а действительно вернулась!

— Может, просто наш старый добрый доктор Морган теряет хватку, раз он не в силах отличить труп от живого? Возможно, ему давным-давно пора на пенцию? Или… куда там отправляются люди, достигнув близкого к смерти возраста?

— Да? — резко опускает стакан Ноиз. — А может, это тебе пора научиться отвечать за свои слова?

— Какой ранимый. Повезло же тебе, Ламия. Искала парня, а получила мужчину и ребенка. Два в одном!

Ноиз резко поднимается, но Уилл кладет ладонь ему на грудь и опускает на место. В этот момент я замечаю странную отметину на его руке Уильяма: шрам в виде четырех точек под костяшками пальцев. Крошечные, ровные, словно от зубьев вилки. Интересно, это след пережитого боя, или стражи просто не поделили перепелиную тушку за завтраком?

— Была б моя воля, ты бы уже давно отсюда вылетела за наплевательское отношение к собратьям. Жаль, что не я отвечаю за порядок в коммуне.

— Может быть, — просияло лицо Ламии, — стоит доложить о ней Палачу? Он-то быстро обучит ее хорошим манерам в своей пыточной.

— Или в лаборатории для жутких опытов! — поспешно кивает Личи. Пейшенс смолкает, прикусив нижнюю губу. Замечаю, как Мирилин резко перестает пить. Ее пальцы сжимают чашку кофе до дрожи.

— Эм… Палач? — поднимаю брови я. — Это еще кто?

— Тот, благодаря чьей милости ты пережила путешествие на Другую сторону.

— Вы называете Верховного жреца Палачом? Это как-то…

— Грубовато? — откусывает кусочек хлеба Личи. — Поверь, его и похуже звали. С учетом того, что о нем говорят, это еще нежное прозвище.

Тон его голоса пробуждает во мне уснувшее любопытство.

— А что о нем рассказывают?

— О-о-о, — протягивает Ламия, допивая апельсиновый сок. — В поместье Ле Блана о нем разные слухи ходят, и чем старее, тем чудовищнее. Поговаривают, — наклоняется она ко мне, — что тех, кто провинился перед Старейшиной, он увозит в подземный чертог и пытает, пока тот не осознает своей ошибки. Однажды, он уехал на трое суток с молодым стражем, нарушившим приказ, но вернулся уже один. Куда подевался бедняга так и осталось загадкой.

Как мне помнится из рассказов Уилла, Верхориат — это высший управленческий орган сангвинаров, отвечающий за поддержание порядка. Он немного рассказывал мне об устоях сиринити, когда я только прибыла в поместье, но разве можно было усвоить весь нескончаемый поток информации, который тогда на меня свалился?

Как только тема касается Блэквуда, Мирилин стихает, словно воды в рот набрала, будто и вовсе желает оказаться подальше отсюда.

— А я вот слышал, — размахивает птичьей ножкой Ноиз, — что давным-давно Палач забил стража до смерти рукоятью кинжала лишь за то, что тот уснул на посту.

Ламия и Личи оживленно кивают головами, подтверждая, что тоже знакомы с подобным слухом. В отличие от удивленной Мирилин, от которой, судя по всему, этот любопытный факт ускользнул. Пейшенс, нервно ерзавшая на лавке, решает подкинуть дров в разгорающийся костер разговора.

— Интересно, почему он не расстается с перчатками-митенками?

— Думаю, — первым отвечает Уилл, — его ладони слишком часто были в крови моровов. Теперь она въелась в кожу настолько, что ее уже ничем не отмыть.

— Да нет, — вставляет свои пять центов Ламия. — Я как-то видела, что у него ладони все в ожогах. Наверняка серная кислота, с помощью которой он избавлялся от трупов, настолько выжгла ему руки, что на них нет живого места.

Чувствую, как напряжение сжимает пальцы до боли. Разговор принимает неожиданный оборот, и чем дальше он движется, тем сильнее мне кажется, что со вкусом правды в этой компании никто не знаком. Как можно судить о человеке по его внешности? Быть может, эти отметины достались ему в бою или, что еще хуже, в момент редчайшей слабости, оставшись вечным напоминанием о человеческом несовершенстве. Но у Пейшенс, похоже, более интересное мнение на этот счет.

— Бред это все. Я считаю, что ему настолько противны окружающие, что он не хочет к ним даже прикасаться. Абсолютный мизантроп.

— Да ну? — скалит зубы Ноиз. — А мне вот птичка на хвосте принесла, что пару веков назад он сбежал от святой инквизиции, которая в те времена вела охоту на ведьм и вампиров. Поговаривают, что у него вся спина в шрамах от плетей святых борцов с ересью.

— Он не просто сбежал, — тычет в Ноиза косточкой Ламия. — Он ведь убил самого папу римского! Бенедикта Пятнадцатого, кажется! То ли задушил, то ли столкнул с балкона.

В этот момент мне хочется ей вилкой ткнуть в ухо, но я сдерживаюсь, посчитав это слишком жестоким наказанием… для вилки. В конце концов, кроме остывшей перепелки она ни в чем передо мной не провинилась. Хотя вряд ли это можно назвать ее виной.

— Да нет же, — вклинивается Личи. — Загрыз насмерть.

— Ну все. Пожалуй, я сыта.

Я резко отодвигаю стул и направляюсь к выходу, провожаемая удивленными взглядами. Есть редкую птицу на завтрак — ладно. Вести светские беседы — хорошо. Но слушать, как стражи со всех сторон поливают Блэквуда грязью — это выше моих сил. Откуда они только берут все эти мысли? Да, он не самый радушный коннетабль.[3] Его и просто хорошим назвать сложно, но поверить в то, что Блэквуд голыми зубами загрыз главу католической церкви… Это уже слишком. В конце концов, он ведь не дикий зверь и даже не моров! И уж точно не причастен ко всей той ахинее, которую стражи создают вокруг него. Если в этих рассказах и была частичка правды, то она давным-давно утонула в океанах лжи.

Выхожу на улицу, чтобы немного поубавить пыл. Втягиваю прохладный весенний воздух, словно он может потушить мое раздражение, и неспешно прогуливаюсь по подъездной площадке. Вдоль клумб и фонарей, мимо кустарников и вазонов. Прямиком к фонтану напротив центрального въезда. Вода в нем тихо журчит, словно своим шепотом пытается успокоить мою нервную систему. Я останавливаюсь, чувствуя, как напряжение в плечах немного ослабло, и смотрю на возвышающуюся над ним статую. Это девушка. Невысокая, изящная, с мягкими чертами лица и в простеньком платье с укороченной юбкой. Я уже видела ее, когда впервые прибыла в поместье.

В ее поднятой руке трепещет спичка, словно вот-вот вспыхнет. На табличке у подножия выбита надпись: «Мариэнн Стиль де Лир». Под ней золотая гравировка: «Affert Lux in tenebris». Несущая свет во тьме. Я не сильна в латыни, но, вроде, это так переводится. Судя по всему, эта юная незнакомка хранит в себе не только свет, но и темные секреты.

— Какое вдохновляющее послание. Интересно, что же за свет ты несла, Мариэнн? — спрашиваю я у статуи, но, в отличие от стражей, она хранит молчание — будто знает, что на некоторые вопросы ответов лучше не знать.

***

Кажется, этому коридору нет конца. Бесчисленные гобелены, полотна и окна с алыми портьерами уводят меня вглубь дома. Сиринити вообще любители красного, и это сложно не заметить с учетом того, что он практически везде: на перламутровой инкрустации плитки, на настенных панелях, на изрезанных узорами галтелях,[4] часах, вазах и цветах в них. Словно зависимость от крови постепенно стала их гордостью, которую они не упускают возможности выставить на показ. Стены всего поместья украшают картины, что не может не радовать глаз: портреты, натюрморты, композиции с изображением зданий и городов, построенных много веков назад. Здесь есть даже старинные гравюры, подобные тем, что я видела в Денверском художественном музее. Это одновременно завораживает и будоражит: по всей видимости, Кристиан — человек не только состоятельный, но и довольно старый, раз он окружил себя богемно-декадентской атмосферой. Не говоря уже о его речи и манере одеваться, будто с обложки The People восемнадцатого века. Хотела бы я знать, сколько на самом деле ему лет.

Наконец бесконечная анфилада залов упирается в две деревянные плиты, которые и дверью-то назвать нельзя. Огромные, массивные… Они в несколько раз выше моего роста. Это, скорее, замковые врата или вход в другой мир, а вот в какой — это мне и предстоит узнать. Мне стоит немалых усилий открыть усыпанное витиеватым орнаментом дверное полотно, но, когда я вхожу внутрь, то теряю ход мыслей. Передо мной открывается просторное помещение в форме шестиугольника. Длинное, полутемное, сплошь заставленное книжными стеллажами. Так много дерева, так много книг, что я не могу поверить. Подхожу к мраморной балюстраде и едва перевожу дыхание, поражаясь охватам библиотеки. Да здесь же больше четырех этажей!

С правой стороны от меня тупик, а вот слева покрытая бордовым ковром дорожка, уводящая зигзагообразно вниз. Прямо передо мной висит невероятных размеров люстра с хрустальными подвесками. Длинная, вытянутая, словно капля, стекающая по запотевшему окну. Внизу виднеется круглая площадка с восьмиконечной звездой, инкрустированной блестящими нитями. Все настолько красивое! Это просто… поразительно! Поместье Ле Блана никогда не перестанет меня удивлять.

Спускаюсь на нижний этаж и только сейчас понимаю, что он… подвальный. Вполне логично, ведь само поместье трехэтажное. Это, пожалуй, лучшее применение для подвала из всех, что я видела. Издалека напольный рисунок казался перламутровым, но вблизи я понимаю, что звезда выполнена ничем иным, как золотом. Восемь лучей, восемь сторон горизонта. Похоже на розу ветров, которой пользовались мореплаватели для определения направления ветра. Книжные шкафы окружили площадку со всех сторон, уходя вглубь библиотечного зала. По всей его длине установлены письменные столы с позолоченными лампами. За некоторыми из них молча сидят читатели, сосредоточенно перелистывая страницы. Другие неспешно прогуливаются по помещению, выискивая занятное чтиво. В конце анфилады я замечаю смутную фигуру Скретча с ярко-белым томом в руках. Уловив мой взгляд, он кивает в знак приветствия и скрывается за поворотом. Не нравится мне, что он ошивается рядом. По всей видимости, Ноиз не просто так назвал его «подозрительным типом».

Я медленно двигаюсь вдоль книжных рядов, читая названия секций: «Медицина и физиология сангвинаров», «История зарождения кровавого рода», «Догмы крови от десятого до двадцать первого века». По всей видимости, здесь собраны узкопрофильные книги, призванные сохранить наследие сиринити… И моровов, конечно. Хочешь или нет, но из летописей прошлого их так просто не вычеркнешь. Прохожу мимо молодой пары, следящей за каждым моим движением, и сворачиваю в отдел истории. Думаю, именно с этого и следует начать: с истоков. Выбор настолько большой, что у меня разбегаются глаза. Есть здесь новые издания, корешки которых поблескивают в свете настенных ламп. Но встречаются и те, вид которых немало пугает. Старые, оборванные, с потертым тиснением, растрескавшимся бинтом на переплете и напрочь выцветшей обложкой. Такое ощущение, что они рассыплются от одного моего дыхания.

Беру несколько томов наугад и перелистываю страницы. В одном из них описана процедура проведения жизненно важной «кровавой дозы». В другом — механизм отравления «плохой» кровью, которую сиринити в трудные времена получали от больных чумой (причем во всех «приятных» подробностях). Третий тоже ничем примечательным не выделяется, но, перелистнув пожелтевшие страницы, я вдруг с удивлением понимаю, что весь текст в нем написан чернилами. Размашистый, но аккуратный почерк, идеально выдержанные интервалы между словами, отступы от края, абзацы… Все это говорит о том, что это писал не обычный человек, а летописец, работа которого, вероятно, и заключалась в записи хроник касты для будущего поколения. Одно слово, написанное крупнее остальных, вдруг привлекает мое внимание: Верхориат. О нем часто вспоминают стражи в разговоре. Посмотрим, о чем идет речь:

«Верхориат, или Верховный Совет, — главный руководящий орган сангвинаров. Созданный из Двенадцати Архонтов, он отвечает за создание и учреждение новых законов, а также контроль их беспрекословного соблюдения. Помимо этого, он выполняет функции по распределению полномочий между кастами, урегулированию споров между поместьями и обеспечению сохранения сущности сангвинаров в тайне от внешнего мира».

Интересно… То есть, по сути, это Палата представителей, Сенат и Верховный суд в одном флаконе. Исходя из этого документа, поместье Ле Блана не единственное в своем роде. Есть и другие. Хотела бы я знать, где и как этому управлению удается скрывать настоящую природу сиринити от человечества. Мирилин упоминала, что у сиринити везде есть свои люди: в фармацевтике, в здравоохранении, экономике, внутренней безопасности, и даже в политике. Видимо, именно эти «крупные рыбы» в течение долгих лет защищают касты от разоблачения. Наряду с кинематографом, превратившим вампиров в элемент развлекательной культуры, в реальность которого мало кто поверит. По крайней мере, пока не окажется в фамильной библиотеке особняка настолько древнего, что даже сами его обитатели уже не могут определить его возраст.

«Экклезиастическая юрисдикция, субординация по дипломатическим каналам, институты теневого управления», — я продолжаю чтение, но вскоре понимаю, что напичканный терминологией и архаизмами текст не усвоится без стороннего объяснения, поэтому решаю подыскать более «легкое» чтиво. Пробегаю взглядом по названиям на одной полке, другой, когда мое внимание привлекает корешок с витиеватой надписью: «Поместье Вильдмор. От постройки до наших дней». Странно. Именно так когда-то, обмолвившись, назвал поместье Ле Блана Уилл. Вот только почему? Думаю, об этом мне точно стоит узнать.

Поскольку мне не хочется, чтобы посетители зала пялились на меня, как на святую во плоти, я решаю спрятаться за шкафом, присев на приставной столик. Итак, что за тайны прошлого ты мне раскроешь, книга?

«Окрестные земли владения, нынче известного как поместье Ле Блан, изначально принадлежали главе фармацевтической династии сэру Огюсту де Вилю. В начале семнадцатого века он решил возвести роскошный родовой особняк, чтобы увековечить славу своего благородного рода. Изначально в нем проживала лишь семья сэра Огюста и его жены Марджери. Она насчитывала семеро сыновей и девятеро дочерей, одна из которых, Черити, после их смерти основала в нем приют сиринити, дав кров над головой многим нуждающимся. На то время в нем проживало порядка сорока переселенцев из Новой Франции,[5] страдающих от „кровавой болезни“, но из-за суровых условий жизни их численность стремительно увеличивалась, как и сам дом».

Перелистываю страницу и замечаю старый снимок людей в средневековых нарядах. Высокие мужчины, пышные, миловидные женщины. Все такие похожие и до жути бледные, словно в те времена солнце светило лишь по праздникам, которые благородное семейство де Виль проводило в тени винного погреба. Внешне они чем-то напоминают Кристиана: такой же крючковатый нос, высокие скулы и волевой подбородок — типичные французские черты.

«Постепенно родовое поместье разрослось до размеров полномасштабного жилого комплекса с собственным лазаретом, библиотекой, парком и часовней. К концу тысяча восемьсот тридцатых годов, помимо владелицы, в нем проживали двое Старейшин и их придворные слуги, а также преподобные, лекари, повара и прочие разнорабочие для поддержания общего благополучия. После Семилетней войны[6] его приходилось отстраивать практически с нуля, но последовательница славного рода де Виль не опустила руки, продолжив свое благое дело. На протяжении многих лет архитектура особняка постоянно менялась. Что-то ветшало и рушилось, что-то — добавлялось для удобства проживающих. Поэтому сейчас практически невозможно определить, каким изначально было родовое поместье де Виля».

К описаниям прилагается несколько выцветших снимков, но все они такие разные! Сложно даже предположить, что речь идет об одном и том же строении. Тем более о величественном поместье ле Блана, окрестности которого я сейчас изучаю. Надо же. Не думала, что это место имеет такую историческую ценность для сиринити. Оказывается, это буквально их родовая обитель.

«Подобная перестройка имела место вплоть до конца тысяча восемьсот девяносто девятого года. Некоторые кварталы поместья долгое время пустовали по причине пандемии красной чумы, державшей мир сангвинаров в страхе вплоть до начала девятнадцатого века. Треть жителей комплекса погибала от болезни. Постепенно фамильная усыпальница де Виль расширилась, присоединяя усопших от безжалостной хвори. Вскоре окрестные земли оказались усеяны могилами, а родовые участки семьи постепенно проседали под землю из-за рекордного для тех лет количества осадков. Вместе с тем, наплыв больных сиринити в лазарете рос с каждым днем, что грозило перенаселением и нехваткой жилищных мест. Поэтому при поддержке Старейшин членами семейства де Виль было принято решение использовать переполненные земли для расширения поместья. Два новых жилых крыла были построены прямо на заброшенных захоронениях, отделенных от них бетонными плитами».

Чувствую, как волоски на руках становятся дыбом. Жутковато знать, что место, в котором ты живешь, построено на руинах старого кладбища, которое все еще покоится где-то в земных недрах. Я пытаюсь прогнать эту мысль, углубляясь в текст, но буквы постепенно начинают расплываться:

«Впоследствии семейное захоронение де Виль исчезло, и его следы так и не удалось обнаружить последователям. Однако эпидемия лишь набирала обороты, отнимая все больше жизней. Позже местные окрестили особняк Виль де Мор, или же „Город смерти“. Спустя какое-то время лекари комплекса обнаружили закономерность последствий контактов здоровых сиринити с заболевшими красной чумой, и осознали все риски, хотя так и не смогли определить причину развития хвори. Поиски лекарства увенчались провалом. В результате погибла почти половина врачебного состава, вместе со Старейшиной третьей группы крови и последней представительницей рода де Виль. Вслед за этими трагическими событиями Верховным жрецом и заместителем Старейшины, Люком Лафонтеном, было принято мудрое, но тяжелое решение, чтобы защитить род сиринити от вымирания: возвести новый комплекс поверх старого, преднамеренно заперев в стенах последнего всех чумных. Сотни жителей были замурованы в палатах заживо и оставлены на верную гибель, если не от болезни, так от нехватки воздуха. Новое поместье, название которого для упрощения сократилось до Вильдмор, ныне принадлежит Старейшине Кристиану Баптисту Амадеусу Одажио Ле Блану. Поверх старого дома возвели восточное крыло современного здания, главный и тренировочный залы, обеденную, а также часть нынешней библиотеки. На сегодняшний день практически невозможно определить, сколько точно этажей скрыто под полом пом…»

Грохот выбивает у меня из головы все мысли. Звонкий, громкий. Он отдается в висках, расплываясь по помещению многократным эхом. Это книга выпала из моих рук и улетела на пол, вместе с моими лопнувшими нервными клетками. Читать об истории заболевших чумой — одно дело. Но знать, что эти больные покоятся под плиткой этой самой библиотеки… Это уже слишком. Поспешно ставлю том на место и иду в начало зала, избегая заинтересованных взглядов. Нужно срочно отвлечься на что-то нейтральное, пока меня окончательно не затянуло в водоворот беспокойства.

Захожу в третий ряд от входа и просматриваю собранную там на полках коллекцию, в надежде, что что-то из этого меня заинтересует. При виде надписи «Выдающиеся сангвинары» в голове появляется идея, за которую я хватаюсь, как за спасительную соломинку. Я тотчас нахожу раздел с пометкой «Б» и перебираю названия книг, но, к сожалению, ни одной, связанной с фамилией Блэквуд, не нахожу. Проходит немало времени, прежде чем мне удается отыскать небольшое примечание о семье Верховного жреца, но информации здесь крайне мало: только упоминание, что это один из древнейших аристократических родов сангвинаров, начавший существование еще в двенадцатом веке, а также перечисление всех его представителей с титулами и должностями. Большинство из них проживали в Англии, но были и те, кто эмигрировал в США после Первой мировой. Некоторые прославились благодаря рабовладельчеству. Другие — были выдающимися исследователями. Кто-то построил свою карьеру в качества мэра, кто-то — пропил свой бизнес или проиграл в карты, умерев в нищете. Когда дохожу до описания Мередит Блэквуд, останавливаюсь, заметив на семейном снимке знакомые черты.

На нем молодая пара в окружении детей: девочки с милыми кудряшками и курносым носом и мальчика с копной черных, как печная сажа, волос. Уголки его губ растянуты в дружелюбной улыбке, от вида которой у меня засосало под ложечкой. Маленький Блэквуд. Настоящее чудо по сравнению с той карой божьей, с которой мне приходится иметь дело сейчас. Почему он так разительно изменился? Смерть родных, конечно, то еще испытание, но даже оно не способно изменить человека настолько (мне ли не знать). Нет, для этого нужно что-то более ужасное. Что-то глубокое и кошмарное, чудовищное и непоправимое. Что-то, способное стереть все чувства, переломить характер вместе с костями, перестроив их в совершенно другого человека. И что-то мне подсказывает, что это как-то связано с его «нелюбовью» к прикосновению. Хотя сам он не раз дотрагивался до меня, чтобы проверить пульс или осмотреть рану, но всегда делал это как-то поверхностно и отстраненно, никогда в действительности даже не касаясь моей кожи. Лишь однажды он прикоснулся ко мне по-настоящему: в пещере, но стоило только мне сделать ответный шаг, как он отпрянул от меня, словно от раскаленного клейма.

И дело вовсе не в отстаивании личного пространства. Это страх, настоящий, неподдельный. Настолько яркий, до того глубинный, что за столько лет въелся в его сознание пятном черной плесени, которое разрослось повсюду. И если я хочу помочь ему побороть эту боязнь, то должна докопаться до правды.

— …ше ты! Не дай бог кто-то услышит!

Напрягаю слух и улавливаю отрывки разговора возле первого ряда. В проеме между полками замечаю два силуэта, беспокойно мечущихся из стороны в сторону.

— Но что если он узнает? — топчется на месте шатенка. По татуировке бабочки на щеке я понимаю, что это Ламия. — Что если поймет, что нам известно о нем? Он же нас тогда уничтожит! У меня не получится. Я… Не могу делать вид, что ничего не произош…

— «Ордум ап Реднум» ни за что не догадается, если ты не сболтнешь лишнего. Поэтому держи свои эмоции при себе, — прерывает ее рыжеволосый парень, в котором я тут же узнаю Ноиза. Он бережно заключает ее лицо в ладонях и смотрит сверху вниз. — Все будет хорошо, Лами. Не переживай. Мы справимся, как и всегда.

Я беру с полки темно-синий том и делаю вид, что изучаю его, хотя на самом деле даже не различаю букв. Мне стоит огромных усилий не кинуться к ним с вопросами, которые теперь будут мучить меня днем и ночью, но я сдерживаюсь. Они и так напуганы. Едва ли они захотят сейчас вести задушевные беседы. Поэтому в мой мысленный список загадок добавляется еще один пункт, к которому я обязательно вернусь позже.

— Решила скоротать время за чтением?

Подпрыгиваю от неожиданности, чуть не выронив книгу, когда с облегчением понимаю, что это всего лишь Уилл.

— Извини, не хотел напугать.

Его взгляд метнулся к выглядывающим из-за шкафа Ламии и Ноизу, которых привлек шум. Их глаза расширились, а черты застыли в таком выражении, словно они призраков увидели.

— Привет, ребята. Не ожидал встретить вас здесь. Думал, библиотека для вас слишком тихое мес…

Не успевает Уилл закончить, как они тут же устремляются к главной лестнице, даже не поздоровавшись.

— Что ж. Видимо, у них есть дела поважнее, — улыбается, пожимая плечами, он. — А что насчет тебя? Ищешь что-то конкретное?

— Можно сказать и так.

— Правда? И что же?

Я топчусь на месте, но все же решаю спросить. В конце концов, если не доверять Уиллу, то кому еще?

— Тебе что-нибудь известно об «Ордум ап Реднум»?

То, как быстро сползает с его лица улыбка, является лучшим ответом на мой вопрос. Он опасливо косится на сидящую за столиком брюнетку, которая уставилась на меня так, словно я древесного удава из кармана брюк вытянула.

— Она имела в виду «ордиум апреонум» — лекарственное растение, очень редкое, — поспешно поясняет он незнакомке. Та захлопывает книгу и тотчас уносится прочь, будто забыла выключить утюг в комнате.

— Пойдем, я покажу тебе, где искать нужный справочник.

Уилл тащит меня по длинной анфиладе зала, подальше от этажерок и любопытных глаз, и только когда мы оказываемся в самом дальнем углу библиотеки, наконец, останавливается.

— Об этом не принято говорить, тем более так громко.

— Почему?

Он выглядывает из-за шкафа, окончательно убеждаясь, что мы одни, затем продолжает.

— Многим известно, что орден существует, но если он об этом узнает, стражам может не поздоровиться.

— А если никто не узнает? — ступаю на скользкую стезю. — Теоретически ведь все может обойтись.

— До поры до времени. А потом кто-то снова пропадет без вести.

— Снова? — подчеркиваю я. Уильям непроизвольно морщится и отводит взгляд.

— Откуда ты вообще об этом пронюхала?

— Ну, я… кое-что услышала из разговора стражей. Случайно.

По его скользнувшему в сторону лестницы взгляду становится ясно, что он прекрасно догадывается, кто был источником этой информации. Но предпочитает делать вид, что ничего не понимает. Вероятно, чтобы не подвергать опасности тех, кто, сам того не подозревая, проговорился.

— Пойми, я не собираюсь никого осуждать. Просто хочу знать больше о месте, в котором теперь вынуждена жить. Прошу, расскажи, что тебе известно. Иначе я буду вынуждена продолжить поиски.

Уилл прикусывает нижнюю губу. Смотрит на меня, на проход между стеллажами. Затем, очевидно осознав, что выбора у него нет, присаживается прямо на пол.

— «Ордум ап Реднум», или орден чистой крови, появился много веков назад, — начинает он полушепотом, побуждая меня присесть рядом. — Изначально не существовало разделения на моровов и сиринити. Все сангвинары были равными, но после образования каст появились новые проблемы, одной из которых стало кровосмешение. Многие сиринити были ярыми ненавистниками моровов и их образа жизни, но были и те, кто им сочувствовал — некие благожелатели, которые постепенно сблизились с ними. Правда, слишком.

По его многозначительному взгляду понимаю, насколько близкими стали эти «благодетели».

— Поначалу это были лишь единичные связи, но постепенно их становилось все больше, что подрывало авторитет сиринити и всего Верхориата. Так самые уважаемые Архонты решили собрать группу радикалов, которые стали частью тайного братства — ордена, возглавляемого избранным судьей и правителем, Дожем. Именно они, по мнению Совета, должны были наставить общину на путь истинный.

— Как именно?

— Думаю, ты уже и так догадалась, — тяжело вздыхает он, взъерошивая белесую шевелюру. — Ордум занялся выловом пар, которые нарушали священный закон братства: чистая кровь — чистое наследие. Те, кто были замечены в отношениях с иными родами, приговаривались к жестокой расправе. И речь идет о связях не только с моровами, но и с людьми.

Подумать только… До чего жесток мир, раз он может допустить подобные зверства. Я, конечно, понимаю, как это связано с моровами, но какое отношение к этому имеет человечество? Ведь оно не насыщает себя кровью убитых. Но, даже если бы это было так, сиринити не вправе решать, кому с кем быть.

— Наказание всегда было ужасающим, — продолжает без особого энтузиазма Уилл, — смерть от обескровливания, пытки, избиения. Иногда применялись жуткие обряды, призванные очистить загрязненную порочными связями кровь. Обычно использовалось выжигание, кровопускание и погружение повинного в емкость со ртутью, которая, согласно древним представлениям, могла впитать все токсины.

— Какой ужас… — чуть не вскрикиваю я, но тут же беру себя в руки. — Но ведь это хуже смерти!

— Фактически, это одно и то же, ведь процент выживших едва дотягивал до десяти. Но это еще цветочки по сравнению с ритуалом «реинкарна́ре».

Я инстинктивно пододвигаюсь ближе, с нетерпением ожидая продолжения рассказа.

— Этот обряд считался краеугольным принципом ордена, так как по старому верованию именно он позволял не только очистить оскверненную связями с другими видами кровь, но и трансформировать участника, максимально приблизив его к так называемому «идеалу» сангвинара. По сути, — он набирает полные легкие воздуха, словно каждое слово выкачивает у него силы по капле, — в случае успешного прохождения участник терял свой прежний облик и становился новым существом — гибридом, сочетающим в себе лучшие качества обеих каст. Но… в девяносто восьми процентах случаев повинный просто умирал.

— Как проводился этот ритуал?

Уилл удивленно раскрывает рот. Видимо, моя искренняя заинтересованность в пытках засекреченного братства застает его врасплох.

— Ну-у-у, — задумчиво потирает он лоб, — информации об этом крайне мало. Я знаю лишь основы: участника подвешивали за ноги и руки, затем делали продольные надрезы на артериях, давая его оскверненной крови свободно стекать в кольцо бесчестия. На ее место заливался «эликсир» — чудодейственное вещество, которое, по представлениям алхимиков, даровало перерождение и вечную жизнь. Если же ему удавалось выжить, он присоединялся к ордену, но терял себя, становясь кем-то большим, чем человек, моров или сиринити.

— И кем же?

— Тем, с кем лучше не сталкиваться лицом к лицу.

Я невольно оседаю, ощущая, как по позвоночнику пробежал холодок. Неужели подобная дикость действительно существовала? Сколько же беспомощных жертв лишились жизни из-за предвзятости ордена? Сколько невинной крови пролилось за чужие убеждения, лишь бы только искупить несуществующие грехи? Но если раньше братство вылавливало грешников, то чем оно занимается сейчас, когда связи с моровами и так разорваны?

— Ордум до сих пор существует? Ведь варварские времена прошли.

— Они никогда не завершатся, пока живы моровы. Вот только об их жизнях никто не беспокоится. Все, что нам нужно — это их истребить.

На лицо Уилла ложится грустная улыбка, от которой на душе становится тяжело. То, как близко он все принимает к сердцу, вызывает у меня одновременно сочувствие и симпатию. Все же таких ранимых людей в поместье можно по пальцам сосчитать. Представляю, как трудно ему бывает на дозоре, когда вместо того, чтобы спасти морова, приходится его беспощадно убить. И я отлично его понимаю. Уничтожать их благоразумно с точки зрения самозащиты, но бесчеловечно. Особенно когда у нас есть лекарство. Остается лишь выяснить, как извлечь его из моей крови, и тогда оно сможет исцелить не только сиринити, но и их заклятых врагов. Правда, не знаю, что на эту затею скажет Кристиан. Станет ли помогать одичалым собратьям? Захочет ли разделить с ними возможность избавиться от сангморы или предпочтет приберечь эту честь для собственной касты?

— А что насчет их предводителя?

— По этому поводу не могу ничего сказать, так как для непосвященных это истинная загадка.

— То есть?

— Никто никогда не видел Дожа «Ордум ап Реднум», — потирает переносицу Уильям. — Поговаривают, что даже члены братства не знают, как он на самом деле выглядит. Он может быть стариком, ребенком, молодой женщиной или юношей.

Или одним примечательным человеком с брошью в виде когтистой лапы.

— Лично у меня есть кое-кто на примете, но, думаю, тебе это не понравится.

Я вмиг улавливаю, к чему он клонит.

— Ты же не думаешь, что это Блэквуд?

— По-моему, лучшего кандидата на эту роль не найти.

— Это вряд ли. Он не настолько плох, как ты думаешь.

— Неужели?

Поднимаю голову и встречаюсь с его заинтересованным взглядом. Только сейчас понимаю, как близко мы находимся друг от друга. Один шаг, один вдох, расстояние вытянутой ладони. Кажется, между нами даже воздуху тесно. В такой непосредственной близости его голубые глаза кажутся бездонными, словно поверхность бескрайнего озера. Озера, в котором я рискую утонуть, но по какой-то причине вовсе не хочу спасаться. Но стоит ему несколько раз моргнуть, как я улавливаю в них странный отблеск, которого я раньше не замечала.

— Пообещай мне одну вещь, — говорит он неожиданно серьезным тоном. — Дай слово, что не будешь в это лезть.

— Я и не лезу. Просто читаю интересные книги. Так что формально…

— Сильвер, я серьезно! — повышает голос он и тут же стихает до шепота. — Орден очень могущественен. В отличие от Старейшины, он может делать все, что угодно, а я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

Это признание вводит меня в недоумение.

— Правда?

— Конечно. С кем же тогда я буду прятаться в библиотеке?

Когда он замечает мою улыбку, уголки его губ приподнимаются, а на левой щеке образуется милая ямочка, в которую проваливаются все мои переживания.

— И все же ты не прекратишь поиски, не так ли?

— Да ладно тебе. Меня ведь даже из поместья не выпускают. Кроме своей комнаты, обеденной и сада я больше ничего не вижу. Неужели мне нельзя заняться хоть чем-то интересным?

— А как насчет того, чтобы поразвлечься за пределами этих мрачных стен?

Я удивленно моргаю. От его предложения веет легкой опасностью и обещанием грядущих приключений. Ну как здесь устоять?

— Я вся внимание.

 Декоративный сосуд, в который помещается цветочный горшок.

 Персонаж романа «Франкенштейн, или Современный Прометей» английской писательницы Мэри Шелли.

 Исторический титул, обозначающий высшую военную должность в ряде средневековых государств.

 Декоративные элементы, потолочные плинтусы, закрывающие стыки между стеной и потолком.

 Бывшая французская колония в Северной Америке, существовавшая с 1534 по 1763 год.

 Семилетняя война (1756—1763) была глобальным конфликтом, охватившим Европу, Северную Америку, Карибы, Африку и Азию. В Северной Америке она известна как Война с французами и индейцами (French and Indian War).

Глава 3. В объятиях несовершенства

Пока мы с Уиллом выскальзываем из поместья, моя совесть еще борется с жаждой приключений, но как только он заводит спрятанный на окраине розария мотоцикл, все сомнения летят в тартарары вместе с моим чувством моральной ответственности. Ветер приятно холодит кожу. Морозные порывы развевают волосы во все стороны, когда мы покидаем владения Ле Блана, мчась навстречу неизвестности. Во мне бурлит странная смесь страха, предвкушения и радости. Правда, непонятно от чего: от упоительного вкуса свободы или от непосредственной близости Уилла. Как ни странно, но он один из немногих, кто всегда меня поддерживает. Когда другие лишь кивают из уважения, он не только меня понимает, но и разделяет мои чувства. Мои переживания по поводу моровов, желание вернуть падших, опасения из-за состояния Эми. Иногда складывается ощущение, что он и вовсе знает меня лучше, чем я сама. И это чертовски приятное чувство.

Оказывается, обитель сиринити не так далеко от цивилизации, как я считала. Всего в десяти километрах находится небольшой живописный городок на берегу реки Делавэр. С высоты арочного моста видно, как она растянулась на сотни метров, извиваясь меж холмами подобно серебряной ленте. Перед глазами мелькают старинные особняки, новостройки, магазины и кофейни. Из-за угла показывается силуэт красно-оранжевой ратуши с белоснежной белфри.[1] Этот город отличается от привычных мне горных пейзажей, но также сохраняет типичный для маленьких поселений колорит.

Рев мотора стихает. Металлический скрежет свидетельствует о том, что мы прибыли на место назначения, но я не вижу ничего, что Уилл мог бы включить в наши грандиозные планы. Кроме крафтовой кофейни через дорогу.

— Старый добрый Нью-Касл. Как же я люблю это место, — снимает шлем он, слезая с мотоцикла.

— Постой, разве твоя фамилия не Касл? Вот так совпадение.

— В жизни не бывает совпадений. Лишь явные, но хорошо завуалированные знаки.

— И о чем же говорит этот?

— О том, — направляется он к витрине, — что этот город полон сюрпризов, которые нам с тобой предстоит раскрыть. После вас.

Уильям галантно открывает передо мной дверь кофейни, склоняясь в полупоклоне, а я не могу скрыть ухмылки. Все-таки не каждый день можно встретить такие манеры. В последнее время мне приходится общаться только со стражами и Блэквудом, который уж точно на любезности не разменивается. Как и в целом на знаки внимания. Честно говоря, я не видела его с той поры, как вернулась к жизни, и у меня постепенно зарождается ощущение, что он специально меня избегает. Вот только причина подобного поведения остается загадкой.

Обстановка внутри заведения радует глаз. Столы из цельного куска древесины, кожаные сидения, кирпичные стены с трубами и декором в виде заводских ящиков: все для поддержания новомодного стиля лофт, который мне лично по душе. Не считая ржавых парапетов у стойки и старых ботинок, висящих на центральной люстре. Пока Уилл заказывает нам кофе со взбитыми сливками, я разглядываю диковинный настенный ковер, сшитый из холщовых мешков. Уже собираюсь сесть за столик с видом на набережную, когда Уилл тычет мне в плечо бумажным стаканом, кивая в сторону выхода. По всей видимости, он задумал что-то поинтереснее.

— Мы что же, здесь не останемся?

— Для этого дня у меня припасен козырь получше. Надеюсь, тебе нравится вкус адреналина?

— Только если он сочетается со сливочным латте.

Чем дальше мы идем по улице, тем сильнее до ушей доносятся возбужденные голоса, сливающиеся с шумом работающих механизмов. В вечернем воздухе возникает аромат жженого сахара и шоколада. Понимаю, что не ошиблась в догадках, когда за поворотом вырисовывается громадное колесо обозрения. Возле него в неистовом вихре закручивается чертова карусель, а рядом вздымается в небо аттракцион-катапульта. Судя по крикам посетителей, они уже жалеют, что решились на подобную авантюру. Парк аттракционов — так вот что он задумал! И как я сразу не догадалась по его наводящему вопросу!

Не успеваю и глазом моргнуть, как в руке Уилла оказывается билет на горки, вагончики которых уже открыли свои двери, подзывая новых любителей экстрима. Не нужно уговоров. Два слова, и я уже усаживаюсь в кресло, залпом допив остывший кофе. Уильям специально занял места впереди, чтобы до конца прочувствовать вкус мнимой смерти. И я безгранично ему за этой благодарна. Не за то, что переворачивает мою жизнь на сто восемьдесят градусов, подобно вагонетке в этой дьявольской петле. А за то, что пытается вдохнуть в нее хоть немного привычного.

После катания на маятнике и трех заездов на машинках, в которых Уилл не без труда одержал победу, мы отправляемся пощекотать нервы в комнату страха. Однако после всех приключений на Другой стороне местные манекены не вызывают у меня ничего, кроме хохота. Серьезно, фигура графа Дракулы в блестящем сатиновом плаще? Да вы бы попробовали бежать от диких сквозь вечную мглу мертвых земель. Вот где живет настоящий страх. А вот зал смеха с множеством кривых зеркал, наоборот, навевает мне не самые приятные чувства. Изуродованные формы, согнутые спины, перекошенные лица моих зеркальных близнецов… Такого не пожелаешь увидеть даже в самых страшных кошмарах. И кто решил, что это может быть смешным?

Заметив, как Уилл корчит рожицы своему двойнику, невольно ловлю себя на мысли о несуразности происходящего. С давних времен люди верили, что вампиры лишены души и, следовательно, не отражаются в зеркалах. Что они кровопийцы, нежить, живые мертвецы, покидающие свои могилы с наступлением темноты. Но они далеки от литературных канонов. Они не превращаются в летучих мышей, не вводят свою жертву в транс, не спят в каменных гробах и, как я прекрасно вижу, все же имеют собственное отражение. Они милые, смелые, добродушные. Готовые сражаться за свою коммуну, несмотря на тяготы болезни. Как бы ни была сложна эта борьба. Какой бы риск перед ними ни стоял. Подумать не могла, что когда-нибудь такое скажу, но некоторые «вампиры» лучше многих людей, с которыми я общалась. Интересно, что еще из древних предрассудков оказалось ложью?

— Что? — хмурится Уилл, заметив, что я не свожу с него глаз.

— Я думала, вампиры не ладят с зеркалами.

— Если бы у меня не было отражения, как бы появилась эта чудная прическа?

Улыбаюсь и направляюсь к выходу. Уильям следует за мной.

— Значит, это лишь выдумка, — продолжаю размышлять я. — Что насчет крестов?

— Ну, вообще-то раньше я был католиком, так что…

— Серебро?

Он мягко обхватывает висящий на моей шее медальон (помнится, на Другой стороне Блэквуд рассказывал мне, что он изготовлен из сплава серебра и ртути) и поглаживает лепестки геральдической лилии.

— Хм, вроде бы ожога нет.

— Полагаю, — аккуратно опускаю его ладонь я, — как и от дневного света.

Кивок в знак подтверждения.

— Тогда почему люди верили, что кровопийцы сгорают на солнце?

— О, это… довольно печальная история, — выдыхает он, выводя меня в зеленеющий сквер. — Об одной мужественной девушке по имени Мариэнн Стиль де Лир. В конце шестнадцатого века она была схвачена Святой инквизицией по обвинению в богохульстве и вампиризме. Они пытали ее несколько недель, намереваясь выяснить, где прячутся остальные сиринити, но она не предала свою общину. И тогда они решили устроить ловушку.

Перед глазами тут же возникает образ мраморной фигуры у въезда в поместье — девочка со спичкой в руке. Я так и знала, что с ней связано что-то важное.

— На рассвете, — продолжает Уилл, — они признали девушку невиновной и отпустили, зная, что она все равно выведет их на след остальных еретиков. Однако Мариэнн заметила слежку и тотчас поняла: Инквизиция не оставит ей шанса на спасение. Как только она приведет их к убежищу сиринити, погибнет не только она сама, но и вся коммуна. Избитая, голодная и совершенно обессиленная, она знала, что должна сделать выбор, от которого зависели жизни ее братьев и сестер. И она его сделала, решив сотрудничать с врагами.

— Что? Как так?

— Мариэнн знала, что Инквизиция не остановится, даже если она исчезнет. Поэтому, притворившись, будто ведет их к другим, она завела преследователей в старый погреб под домом отца. Там, среди деревянных перекрытий и бочек с легковоспламеняющимся льняным маслом, она подожгла единственную спичку, которая у нее осталась после холодных ночей.

Я затаила дыхание, чувствуя, как по телу пробегает дрожь.

— К сожалению, это не осталось незамеченным: яркий свет и крики привлекли жителей деревни. Был ранний рассвет, и солнечные лучи уже начинали пробиваться над горизонтом. Мариэнн чудом выбралась, не заметив тлеющий рукав. Когда она добежала до площади, ветер раздул возникшие искры, перекинув их на пропитанное маслом платье. В лучах поднимающегося солнца девушка сгорела заживо на глазах у потрясенного поселения, — Уилл останавливается напротив памятника неизвестному солдату, который склонил голову на колени. — Инквизиция поняла, что не сможет скрыть пожар, — но зато смогла использовать его. Они сочинили легенду о том, что так на темную силу влияет солнце. Что Бог поразил еретичку своим святым светом и выжег из ее грязного тела все грехи.

Чувствую, как в горле образуется ком. В воображении яркими пятнами расплывается картина: молодая девушка с пылающими волосами и в чернеющем фартуке, который постепенно пожирает пламя. Это история не просто о жертве, а о том, что даже в самых отчаянных обстоятельствах человек способен выбрать путь чести.

— Ее история передавалась из поколения в поколение. Каждая новая община сиринити клялась помнить подвиг Мариэнн и защищать своих до последнего. Вот почему ее статуя со спичкой стоит у каждого из убежищ. Она напоминает: одна жизнь может спасти сотни. И что огонь — не всегда разрушение. Иногда это — свобода, — в его голосе слышится странный металлический оттенок, словно он сам не до конца верит в свои слова, всего лишь повторяет строчки, написанные в летописях сиринити. Как будто за этой историей скрывается нечто более личное.

— Извини, — выдыхаю я, заметив потухший взгляд Уилла, — не хотела тебя расстраивать. Это правда неподходящая тема для развлекательного вечера.

— Все нормально. Таковы правила жизни. Каждый разрушает себя как может. Просто, в отличие от остальных, Мариэнн избрала более самоотверженный путь.

Чтобы развеять ореол угнетения, Уилл ведет меня в бар, и я понимаю, что зря отнекивалась, когда Изи пыталась вытащить меня в свет. Мраморная барная стойка, три ряда деревянных столов, зеленая ковровая дорожка, выцветший бильярдный стол с двумя рядами киев: что ж, здесь не так плохо, как я представляла. По крайней мере пока что. Так мы и проводим остаток вечера, забивая шары в лузы и бросая дротики в и без того исколотую иголками мишень. Удивительно, но я даже не устала. Уильям подкидывает шуточки насчет прически Личи и поведения Пейшенс, пародирует Ноиза, вечно разговаривающего с набитым ртом, а я все это время не перестаю смеяться. Не помню, когда я в последний раз так веселилась. И дело вовсе не в алкоголе (я даже первый бокал дайкири не допила).

И все было прекрасно, пока в один момент ко мне не подошел байкер, от которого резко несло спиртным.

— Смотри, как бьет! Видимо, и шары гонять умеет? — кивает он в мою сторону, словно меня здесь нет. Улыбка Уилла гаснет, как пламя потушенной наспех свечи.

— Умеет.

Мужчина почесывает ржаво-рыжий затылок, поглядывая на меня одним глазом, словно второй ему уже кто-то выбил (неудивительно, почему).

— Небось и верхом скачет неплохо. Хотел бы я такую прокатить.

Скулы Уильяма резко заостряются.

— Может, найдешь кого-то себе под стать?

— Да ладно! Ты чего? Не жадничай. Здесь все свои, — разводит он руки в стороны, где с разных углов стягиваются такие же замызганные разгильдяи. Один сжимает толстую цепь, второй — поглаживает бейсбольную биту, которой явно не место в цивилизованном заведении. Чувствую, как сердце в груди замирает, словно кто-то резко сжал его рукой. Да их здесь больше двух десятков, это точно. Лучше с ними не шутить. Уилл, конечно, страж, но он все же смертный. Бросаю обеспокоенный взгляд на бармена в надежде, что тот поймет, что в зале запахло паленым, но он даже не смотрит в нашу сторону.

— Мы всегда всем делимся, да, ребята?

Уильям выступает вперед, закрыв меня плечом.

— Что ж, в этот раз придется вам довольствоваться собственной компанией.

— Ну-ну, — цокает языком байкер, — как невоспитанно. Разве можно так обращаться со взрослыми?

— Катись отсюда, сопляк! — прыскает здоровила в красной бандане.

— Рот еще смеет открывать!

Чувствую, как рука Уилла тянется к ножнам, и спешу предостеречь его от верного самоубийства.

— Стой, все нормально. Давай просто уйдем отсюда.

Но Уильям, похоже, не имеет привычки пасовать перед трудностями, даже если они могут стоить ему жизни. Он отодвигает меня в сторону и достает оружие.

— Ого! — прыскает со смеху рыжеволосый здоровяк. — Вот это смельчак. Один на целую шайку! Да мы тебя по стенке размажем!

— Я готов рискнуть.

Не успеваю и моргнуть, как Уилл хватает со стола бутылку и со всей силы бьет рыжеволосого по голове. Тот валится на землю без единого писка, но его верные соратники уже рвутся в бой. Стальная цепь налетает на лезвие клинка. Кончик деревянной биты рассекает воздух, пролетая в нескольких сантиметрах от плеча Уилла, но он тут же выбивает ее из рук головореза и врезает ему по челюсти. Трое здоровяков бросаются вперед, но Уильям запускает в них барным стулом. Одного бьет по горлу. Второму — оставляет глубокий порез на предплечье. Верзиле, который подкрадывается к нему сзади, он врезает ногой по почкам и укладывает на лопатки, когда еще один подступает к нему сбоку.

— Справа!

Он успевает отразить удар нападающего, но это был лишь отвлекающий маневр, чтобы второй мог его обезоружить. Уильям высвобождается из захвата как раз в тот момент, когда бритоголовый качок разбивает о его спину табурет.

— Уилл!

Четверо здоровил набрасываются на него одновременно, как гиены, окружая со всех сторон. Хук в лицо, пинок в грудь, бок, ребра. Уильям падает на землю, извиваясь от ударов шести пар ног, пока я лихорадочно пытаюсь придумать, что делать. Удар, хруст, скрип. Протыкают мое сердце, словно невидимыми шпильками. Мне кажется, что это мое тело сейчас дрожит от боли. Что это мои кости трещат, а легкие наполняются кровью. Чувствую, как меня захлестывает волна ярости. Я хватаю со стола пивную кружку и бью по голове одного из нападающих, который тут же падает на землю.

— Хватит! Отвали от него! — поднимаю клинок Уилла с пола и всаживаю его в ногу второму, затем — в предплечье третьему. Один из них бросается на меня, но я врезаю ему ногой в пах, заставив согнуться пополам. Размахивая лезвием, я отгоняю еще двоих верзил, когда кто-то резко хватает меня и поднимает в воздух.

— Эй, крошка, полегче! — рычит в ухо здоровяк с густой щетиной. Я бьюсь, пинаюсь, извиваюсь, но это словно бороться с бетонной стеной. Он сжимает меня крепче, лишая возможности двигаться, когда звуки избиения прерывает грохот. Такой резкий, оглушительный, словно молния ударила в крышу бара, стремясь остановить творящееся в нем безумство.

— Пошли прочь от них, варвары, не то я вызову шерифа! — направляет на них ружье бармен. — Первый был предупредительный, второй раз я не промахнусь.

Байкеры отступили в сторону и переглянулись, взвешивая, смогут ли их цепи тягаться с огнестрельным оружием, и, очевидно, решив, что ответ отрицательный, медленно пошли к выходу. Недолго думая, я тут же бросаюсь к Уиллу и едва не вскрикиваю от ужаса: висок разбит, глаз залит кровью, на щеке темнеет свежая вмятина. Господи… Что же они с тобой сделали?!

— Ты как? Ничего не сломано?

— Нет… не считая надломленной гордости.

Презрительно фыркаю и помогаю ему подняться, подхватив под руку. Из-за своей гордыни ты чуть не лишился жизни. Тоже мне повод нашел. Бармен подзывает нас к себе, затем вручает набор первой помощи и ключ.

— На втором этаже есть комната отдыха. Приведи его в порядок, а я сейчас вызову скорую.

Киваю и тут же веду раненого к лестнице. Только на ступеньках понимаю, что забыла его даже поблагодарить, потому что все, о чем я сейчас могу думать — это Уилл и его израненное лицо. В помещении наверху едва хватает места для односпальной кровати, пустого шкафа и стула, на котором кто-то забыл свой твидовый пиджак. Завожу Уильяма внутрь и осторожно усаживаю на постель, придерживая спину. Замечаю его содранные костяшки, из которых сочится кровь, и тут же отворачиваюсь, пытаясь совладать с собой. Хотя дается мне это не легче, чем сражаться с дикими на Другой стороне. Достаю из аптечки антисептик, стараясь подавить дрожь в руках. Сейчас она нам обоим ни к чему.

— Ты идиот, — выпаливаю я, присаживаясь ряд