автордың кітабынан сөз тіркестері Колокольчики Достоевского. Записки сумасшедшего литературоведа
Чаще всего сверкают у Дуни и Раскольникова. У Дуни сверкание глаз вообще их обычное состояние – в особые мгновения в них вспыхивает “огонь”. Глаза Раскольникова сверкают то злобой, то гневом, то так, что Соня думает о нем: “Как полоумный!” У нее у самой глаза сверкают огнем и “энергетическим чувством” (“таким огнем, таким суровым энергетическим чувством”, что Раскольников со своей стороны твердит: “Юродивая! юродивая!”). Письмоводитель Заметов способен сверкнуть глазами. У Катерины Ивановны глаза сверкают, как в лихорадке, – впрочем, лихорадка действительно не за горами. Совсем уж экзотически сверкают глаза у Порфирия Петровича, хотя им вроде бы в этом должно быть природой отказано: следователя отличает “выражение глаз с каким-то водянистым блеском”.
Это сверкание можно было бы принять за риторическую фигуру, своего рода литературный штамп, несколько оживленный литературным темпераментом Достоевского, если бы в некоторых случаях этому глазному блеску не придавалось в романе значения фактора, имеющего серьезные последствия. Речь идет как раз об огне, который вспыхивал теперь уже в глазах Свидригайлова и который, по словам героя, был главной причиной разрыва с ним Авдотьи Романовны: ей “несколько раз и прежде (а один раз как-то особенно) ужасно не понравилось выражение глаз моих, верите вы этому?” Рекомендую верить Свидригайлову, – о себе он склонен рассказывать правду. Сейчас, в трактире “Хрустальный дворец”, он говорит Раскольникову: “Одним словом, в них всё сильнее и неосторожнее вспыхивал некоторый огонь, который пугал ее и стал ей наконец ненавистен”. Нет, Свидригайлов не рисуется перед братом Дуни. Он ведь не мог знать, что несколько ранее всезнающий повествователь уже отмечал близкими словами впечатление от подобного взгляда, излучаемого Разумихиным: “Авдотья Романовна хоть и не пугливого была характера, но с изумлением и почти даже с испугом встречала сверкающие диким огнем взгляды друга своего брата”. А через какой-нибудь час после этого трактирного разговора с Раскольниковым Свидригайлов сам приведет к себе Авдотью Романовну для последних объяснений, и теперь уже всезнающий повествователь отметит, как блещет в глазах Свидригайлова “тот же самый пламень, который так испугал когда-то Дунечку”.
1 Ұнайды
Берем окончательный текст. Канонический.
В первом же абзаце появляется главный герой.
И точно: появляется. Возникает.
Ну вот, знаменитое:
“В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, один молодой человек вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов в С-м переулке, на улицу и медленно, как бы в нерешимости, отправился к К-ну мосту”.
Обратите внимание: “один молодой человек”, то есть некто.
Знаете, что мне напоминает это возникновение? Или нет: что похоже на это возникновение?.. Появление из ничего, из какого-то ниоткуда героев пьесы Томаса Стоппарда “Розенкранц и Гильденстерн мертвы”. Если не читали, могли видеть одноименный фильм, который Стоппард сам и поставил. Два молодых человека, разбуженные неведомой силой, обнаруживают себя Розенкранцем и Гильденстерном и, побуждаемые наведенным извне влечением, отправляются в “этот” мир, посланными выполнять какие-то несформулированные задачи, чтобы, ничего не совершив и тем самым выполнив свою миссию, оказаться вздернутыми на виселице. Стоппард уловил странную функциональность героев, друзей Гамлета, их несамостоятельность, зависимость от авторского замысла, демонстрирующего свою непреклонную волю. В фильме они тоже выходят “из своей каморки” (что-то вроде сарая) и тут же оказываются на свету.
Вот и Раскольников – на свету нашего внимания – сам не понимает, зачем он здесь, “и медленно, как бы в нерешимости” делает первые шаги в романе.
1 Ұнайды
В конечном итоге завуалированно, неявно дается в романе поведенческий портрет девственника. А что? Достоевский любил парадоксы. Сама невинность убивает двух женщин…
“Аскет, монах, отшельник”, – в устах помощника квартального надзирателя, удрученного падением нравов, это звучит как высшая похвала. Достоевский заставляет Илью Петровича так восхититься Раскольниковым, разумеется, для контраста: через несколько минут этот “аскет” и “монах” признается Илье Петровичу Пороху в убийстве “старухи-чиновницы и сестры ее Лизаветы…” –
Любовь осталась, но не такая, чтобы совсем уже тили-тили-тесто, никакие не жених и невеста они, не муж и жена, не любовники, да и не видно, чтобы как женщина она его привлекала или волновала хотя бы (эта сторона его пристрастий вообще за кадром). А кого он в ней увидел, так это сестру. Сестру по несчастию, по проклятию (сам сказал про проклятие). Он и пришел к ней как к сестре. И вместе предложил идти дальше – как сестре, отнюдь не невесте. А все порывы, которые и возможны между мужчиной и женщиной, Достоевский действительно стушевал после первой же публикации. Эрос в этом союзе ему явно мешал. Собственно, он просто обошел тему.
Стало быть, как с Раскольниковым получается? Распознав отца в лице Мармеладова, выбрал сестру в лице его дочери.
-ка: это, по сути, предсмертная исповедь, – до гибели Мармеладова каких-то пять дней (а по ритму жизни Раскольникова, если вычесть время его беспамятства, Мармеладов умрет совсем скоро…). Больше того, это не только предсмертная, но и, по-видимому, последняя осознанная исповедь. (Со священником-то ведь отпущение грехов сложится как? – а вот так: “Умирающий вряд ли понимал что-нибудь”.)
Исповедь завтрашнему убийце, прошу заметить. А проповедь – она о чем?
Мармеладов за всех говорит – и за пьяненьких-слабеньких-соромников, и за “дщерь, что отца своего земного, пьяницу непотребного, не ужасаясь зверства его, пожалела”
Главное, был у Романа Раскольникова свой идеальный читатель (Бога если не трогать), свой домашний ангел-хранитель. Вы заметили, Кира Степановна? Пульхерия Ивановна, что из “Старосветских помещиков”, это она отзывается в Пульхерии Александровне – и не только редким именем: ну так то ж как на ладони, неужели не видно?.. А сама-то Пульхерия Александровна никого не предвосхищает – из грядущего века?.. Ну и чем же Пульхерия не Маргарита?.. Некоторым невезучим мастерам везет с женами. А иногда и с вдовами даже.
Сочинитель Роман, отец Родиона Романовича, насколько могу я судить, скончался не в скорбном доме. Это жена его Пульхерия Александровна ближе к смерти умом повредилась. Сыну спасибо. Но там вроде бы ремиссия ближе к кончине была… Слушайте, да не на одном же безумии свет клином сошелся!.. Рукописи редко горят, истлевают – да, просто теряются, исчезают, на самокрутки идут, на подтирки… Превращаются в цифры… “ноль” и “один”… там обнуляются… Где-то не здесь Пульхерия Александровна в плетеном кресле сидит против мужа своего Романа, чье отчество мы не знаем; он дремлет, она сон его бережет, повесть читает, переписанную своею рукой, и не надо им другого признания.
Вы меня спрашивали, можно ли сегодня рифмовать “кровь” и “любовь”. Я сказал: нельзя. Я Вас обманул, Кира Степановна. Всё можно. Я вот всегда считал, что засовывать полную луну в прозу это великая пошлость, а сейчас мне этот кругляк прямо в окно светит, угрожая беспардонно аллюзиями…
И потом опять же, по справедливости, да хоть по формальной… Как же убитой не спастись, когда убийца спасается? Именно авторским замыслом спасется. А он реально уже спасен – только здесь, на земле. Воскресение состоялось. В конце Эпилога. А дальше-то что? Знать бы нам, как дальше Лазарю жилось-можилось – по совершению чуда… Только, знаете ли, Лазарь, как ни крути, никого не убивал в прошлой жизни – ему проще. Да и Лазарь ли он, взявший свой одр?.. И свой ли одр он взял?.. Не того, кого уже нет?.. Может, тот всё ж того?.. А это новый Лазарь, другой?.. Вот и Раскольников – может, так духовно воскрес, что переродился полностью? Вот буквально стал другой человек, и теперь не важно в счастливом далёко, сколько прежде тот людей топором зарубил – та история позади и она про другого?.. А главное, к любому ответу на любой вопрос тут же вопросительный знак прицепляется. Переживешь роман десять раз от первой до последней строчки, а потом себя – раз, и огорошишь вопросом: про что притча?.. Так то ведь и с жизнью так, хотя она одноразова. По себе скажу, есть у этого текста неисправимое качество – непрочитабельность, способность непрочитанным оставаться.
Достоевский, военный инженер, лучше других знал о жесткости треугольников. Свойство это широко применимо на практике – например, при создании ферм, – соответственно, при строительстве мостов, всевозможных каркасов, кранов, башен, опор; здесь в основе всего – треугольник. Это всё изучал он еще в Инженерном училище.
Не буду говорить, что дисциплинирующее свойство жесткости треугольника он сознательно использовал в межличностных отношениях персонажей. Просто это всё было у него в подкорке, в подсознании, на уровне внутренних, неосознанных побуждений. Знание, которое невозможно забыть.
Ох, если бы кто-нибудь, в известном объеме, изучил предметы, которые преподавали Достоевскому в Главном инженерном училище (фортификацию, начертательную геометрию, тактику и т. п.), много бы нового, прежде не замечаемого, открылось в произведениях нашего классика.
Заметьте, в отношениях двоих обычно обозначается третий.
Вроде бы двое, а строится треугольник.
Из очевидного. Дуня – мать – Раскольников: треугольник равносторонний.
А вот равнобедренный: в основании Соня – Раскольников, третья вершина – Свидригайлов (объяснять почему, наверно, не надо?).
Другой равнобедренный: в основании Алена Ивановна – Лизавета, третья вершина – их убийца Раскольников.
Еще один. Основание: Дуня – Соня, вершина – Раскольников, тот, для кого они обе одинаково дороги. Треугольник становится равнобедренным, когда Раскольников сажает падшую Соню рядом со своей сестрой – жест, которому в романе придается значение.
А вот прямоугольный. Два катета. Первый: Раскольников – Соня. Второй: Соня – Лизавета. Вершина, стало быть, при прямом угле – Соня, а гипотенуза, соответственно, соединяет убийцу и жертву: Раскольников – Лизавета… С иной точки зрения можно и Раскольникова при прямом угле определить. Вспомним, к примеру, что обеих мыслил юродивыми (был момент), и тогда же о себе думал: “Тут и сам станешь юродивым! Заразительно!”
Много неочевидных, даже скрытых. Например, в основании Соня – Свидригайлов, третья вершина – Капернаумов. Портной Капернаумов сдает комнату Соне, он же чинит жилет Свидригайлову.
Подобных треугольников много, потому что персонажи у Достоевского повязаны всевозможными соответствиями.
И не только персоналии норовят образовывать треугольники отношений, символические объекты могут становиться вершинами таких же треугольников. Смотрите. Основание: Африка, которая снится Раскольникову перед убийством, – Америка, своего рода пароль самоубийства Свидригайлова; и равноудаленная от основания вершина – глобус на отцовских часах Раскольникова, заложенных под убийство.
Глобус может быть заменен на “географию и всемирную историю” – то, что Мармеладов пытался преподавать Соне, будучи некрепким в познаниях, – вот Вам новый треугольник образовался. Заметьте, все эти вершины не формальные точки, но действительно символы, по-своему раскрывающиеся в романе при внимательном чтении. И что получается? Оба треугольника имеют общее основание. Теперь, если соединить вершины “глобус” и “география”, образуется объемная фигура тетраэдр – четырехгранная пирамида (с двумя новыми треугольниками: Африка – география – глобус и Америка – география – глобус). Четыре вершины, четыре грани – и как будто он сам образовался, смысловой тетраэдр этот. Так ведь и в природе похоже. Алмаз! В природе крепче нет минерала. Кристаллическая решетка алмаза – тоже тетраэдры, причем вершина каждого в середине другого…
Остановимся… А то занесет.
с мыслью об “Америке” он уже в Петербург приехал, и уже тогда другой, более важной задачи, чем раздать деньги, у него не было. А на Авдотью Романовну у него надежд уже никаких не осталось, и не врал он Раскольникову, когда о бескорыстии передачи денег ей говорил, а что встречи с ней хотел, то да – просил же открыто, да брат того не позволил. Так что эксцесс в комнате, куда он Дуню привел (кстати, в той же, в которой ему Марфа Петровна являлась, – помните, как Дуня кричала: “Не твой револьвер, а Марфы Петровны, которую ты убил, злодей!” – прежде чем пульнуть в него, а?..), эксцесс в той комнате, говорю, только подтвердил, что и без того Свидригайлову ясно было: пора в вояж. На решение в “Америку” отбыть свидание уже никак не влияло, хотя, возможно, ускорило сборы, но и в этом уверенности нет: скорее, просто поторопился под финиш повидаться, ну как бы для успокоения совести, а вдруг? – иначе как этот свет покидать без последнего шанса, объяснений, без блеска глаз?
Нехорошо Вы о Свидригайлове думаете. Он, конечно, не подарок и репутация у него гнилая (именно что – репутация!), но что же он такого здесь натворил, кроме раздачи денег?