автордың кітабынан сөз тіркестері Колокольчики Достоевского. Записки сумасшедшего литературоведа
Чаще всего сверкают у Дуни и Раскольникова. У Дуни сверкание глаз вообще их обычное состояние – в особые мгновения в них вспыхивает “огонь”. Глаза Раскольникова сверкают то злобой, то гневом, то так, что Соня думает о нем: “Как полоумный!” У нее у самой глаза сверкают огнем и “энергетическим чувством” (“таким огнем, таким суровым энергетическим чувством”, что Раскольников со своей стороны твердит: “Юродивая! юродивая!”). Письмоводитель Заметов способен сверкнуть глазами. У Катерины Ивановны глаза сверкают, как в лихорадке, – впрочем, лихорадка действительно не за горами. Совсем уж экзотически сверкают глаза у Порфирия Петровича, хотя им вроде бы в этом должно быть природой отказано: следователя отличает “выражение глаз с каким-то водянистым блеском”.
Это сверкание можно было бы принять за риторическую фигуру, своего рода литературный штамп, несколько оживленный литературным темпераментом Достоевского, если бы в некоторых случаях этому глазному блеску не придавалось в романе значения фактора, имеющего серьезные последствия. Речь идет как раз об огне, который вспыхивал теперь уже в глазах Свидригайлова и который, по словам героя, был главной причиной разрыва с ним Авдотьи Романовны: ей “несколько раз и прежде (а один раз как-то особенно) ужасно не понравилось выражение глаз моих, верите вы этому?” Рекомендую верить Свидригайлову, – о себе он склонен рассказывать правду. Сейчас, в трактире “Хрустальный дворец”, он говорит Раскольникову: “Одним словом, в них всё сильнее и неосторожнее вспыхивал некоторый огонь, который пугал ее и стал ей наконец ненавистен”. Нет, Свидригайлов не рисуется перед братом Дуни. Он ведь не мог знать, что несколько ранее всезнающий повествователь уже отмечал близкими словами впечатление от подобного взгляда, излучаемого Разумихиным: “Авдотья Романовна хоть и не пугливого была характера, но с изумлением и почти даже с испугом встречала сверкающие диким огнем взгляды друга своего брата”. А через какой-нибудь час после этого трактирного разговора с Раскольниковым Свидригайлов сам приведет к себе Авдотью Романовну для последних объяснений, и теперь уже всезнающий повествователь отметит, как блещет в глазах Свидригайлова “тот же самый пламень, который так испугал когда-то Дунечку”.
2 Ұнайды
Берем окончательный текст. Канонический.
В первом же абзаце появляется главный герой.
И точно: появляется. Возникает.
Ну вот, знаменитое:
“В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, один молодой человек вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов в С-м переулке, на улицу и медленно, как бы в нерешимости, отправился к К-ну мосту”.
Обратите внимание: “один молодой человек”, то есть некто.
Знаете, что мне напоминает это возникновение? Или нет: что похоже на это возникновение?.. Появление из ничего, из какого-то ниоткуда героев пьесы Томаса Стоппарда “Розенкранц и Гильденстерн мертвы”. Если не читали, могли видеть одноименный фильм, который Стоппард сам и поставил. Два молодых человека, разбуженные неведомой силой, обнаруживают себя Розенкранцем и Гильденстерном и, побуждаемые наведенным извне влечением, отправляются в “этот” мир, посланными выполнять какие-то несформулированные задачи, чтобы, ничего не совершив и тем самым выполнив свою миссию, оказаться вздернутыми на виселице. Стоппард уловил странную функциональность героев, друзей Гамлета, их несамостоятельность, зависимость от авторского замысла, демонстрирующего свою непреклонную волю. В фильме они тоже выходят “из своей каморки” (что-то вроде сарая) и тут же оказываются на свету.
Вот и Раскольников – на свету нашего внимания – сам не понимает, зачем он здесь, “и медленно, как бы в нерешимости” делает первые шаги в романе.
2 Ұнайды
видите один кошмарный сон, а пережить вместе один кошмар это уже почти интим
Иными словами, Достоевский – сплошь и рядом – запускает ситуации в режиме самоусложнения. И это, между прочим, защита от посягательств ваших – Вас, Кира Степановна, и Вашей сестрицы (ну и прочих читателей). Потянете за одну ниточку – всё перепутается; дернете за другую – перепутается по-другому.
Правда, перед первой еще есть эпизод – важная сцена: Раскольников приходит к Алене Ивановне – “проба”. Что ж, будем считать ее увертюрой.
Еще раз: если б не пиво, если б не выпил он тот первый стакан, не вошел бы в жизнь его Мармеладов, не было бы романа. Пиво, как триггер, запустило роман.
Как же я понимаю их всех!
Почему нам нельзя? Что за порядки? Что за херня, Евгения Львовна? Что Вы делаете со мной, человеком?
Вот Вам название:
ПИВА! ХОЧЕТСЯ ПИВА!
ПИВА! ПИВА! ПИВА!
Сумрачное сознание Раскольникова после первого же стакана пива отчетливо просветляется – насколько необходимо по времени трезво воспринимать Мармеладова. Как это ни удивительно, пиво, выпитое Раскольниковым, придает яркости выступлению Мармеладова.
Пиво по-прежнему функционально. Пиво работает на сюжет.
Как бы назвать это всё одним словом… Можно представить звуковой образ, предупреждающий о приближении к такому текстовому объекту, – то может быть, например, звук миноискателя, сопутствующий чтению романа. Или просто звоночек. Так лучше, так ближе. Тем более звук входного колокольчика мы уже слышали и запомнили. Но звоночек, или, как тут у нас колокольчик, это синоним предупреждения – вроде неожиданных и немыслимых звуков прежде не страдавшему галлюцинациями; звоночек это именно об опасности, которую можно еще предупредить. И надо же, именно в этом значении слово “колокольчик” употреблено Свидригайловым, помните? – когда он рассказывает Раскольникову о втором приходе привидения Марфы Петровны с предложением погадать в карты, – он тогда убежал: “Убежал, испугавшись, а тут, правда, и колокольчик”. Вот и читателю – то же. То громче, то тише, то чаще, то надрывнее – все зависит от конкретного сюжетообразующего объекта, в какой степени он предвестник чего-то или сам уже отзвук чего-то. Так что пусть эти сюжетообразующие (в той или иной степени) объекты так и называются колокольчиками. Их много. Их великое множество. Если так читать роман, нескончаемый звон будет стоять в ушах – то громче, то тише…
У меня есть еретическая гипотеза. Проверить ее при нынешних обстоятельствах не могу, но Вам дарю, будет досуг – проверяйте.
Известно, многим не нравится Достоевский. Так вот он не нравится тем, кто не подвержен гипнозу.
Писатель Григорович был, по-видимому, высокогипнабельной личностью. Некрасов – пожалуй, подвергался гипнозу в меньшей степени. Белинский – еще хуже, хотя и не без того все-таки…
Бунина и особенно Набокова отличала низкая гипнабельность.
Набоков просто не слышал Достоевского. Случай, когда мимо ушей.
Посмотрите, какой был дебют!.. Знает ли мировая литература что-нибудь подобное вот такому успеху первого выступления в прозе?.. Молодой Достоевский только закончил “Бедные люди”, буквально точку поставил, вышел из своей комнаты с рукописью в руках и стал читать Григоровичу, с которым снимали они две комнаты на двоих, а тот давай рыдать от восторга!.. История известная. Сразу оба к Некрасову, посреди ночи!.. А потом уже и Белинский возликовал!.. Ну и так далее, стремительно!.. Вы это знаете… Да так и пошло всё, так и пошло…
Он может признаться, что “подлец”, что “вошь”, а в том, что дурак, ни за что не признается. Впрочем, он и не знает, что дурак. А если бы узнал, всё равно не поверил бы. Где-то в обещанном будущем, за гранью Эпилога, Соня будет жить с дураком – счастливо, как обещано, так то ж этому не помеха.
Да с ним даже поговорить не о чем. Ну, представьте Раскольникова преодолевшим депрессию и способным к человеческому общению – ну и чем интересна будет эта персона, если за все время нашего знакомства она даже повода не дала заподозрить в ней что-нибудь большее, чем тупое однодумство? Вот! Сказано же: “мономан”! А убрать это “моно” – и что останется? Да ничего. Пустое место.