автордың кітабынан сөз тіркестері Колокольчики Достоевского. Записки сумасшедшего литературоведа
Чаще всего сверкают у Дуни и Раскольникова. У Дуни сверкание глаз вообще их обычное состояние – в особые мгновения в них вспыхивает “огонь”. Глаза Раскольникова сверкают то злобой, то гневом, то так, что Соня думает о нем: “Как полоумный!” У нее у самой глаза сверкают огнем и “энергетическим чувством” (“таким огнем, таким суровым энергетическим чувством”, что Раскольников со своей стороны твердит: “Юродивая! юродивая!”). Письмоводитель Заметов способен сверкнуть глазами. У Катерины Ивановны глаза сверкают, как в лихорадке, – впрочем, лихорадка действительно не за горами. Совсем уж экзотически сверкают глаза у Порфирия Петровича, хотя им вроде бы в этом должно быть природой отказано: следователя отличает “выражение глаз с каким-то водянистым блеском”.
Это сверкание можно было бы принять за риторическую фигуру, своего рода литературный штамп, несколько оживленный литературным темпераментом Достоевского, если бы в некоторых случаях этому глазному блеску не придавалось в романе значения фактора, имеющего серьезные последствия. Речь идет как раз об огне, который вспыхивал теперь уже в глазах Свидригайлова и который, по словам героя, был главной причиной разрыва с ним Авдотьи Романовны: ей “несколько раз и прежде (а один раз как-то особенно) ужасно не понравилось выражение глаз моих, верите вы этому?” Рекомендую верить Свидригайлову, – о себе он склонен рассказывать правду. Сейчас, в трактире “Хрустальный дворец”, он говорит Раскольникову: “Одним словом, в них всё сильнее и неосторожнее вспыхивал некоторый огонь, который пугал ее и стал ей наконец ненавистен”. Нет, Свидригайлов не рисуется перед братом Дуни. Он ведь не мог знать, что несколько ранее всезнающий повествователь уже отмечал близкими словами впечатление от подобного взгляда, излучаемого Разумихиным: “Авдотья Романовна хоть и не пугливого была характера, но с изумлением и почти даже с испугом встречала сверкающие диким огнем взгляды друга своего брата”. А через какой-нибудь час после этого трактирного разговора с Раскольниковым Свидригайлов сам приведет к себе Авдотью Романовну для последних объяснений, и теперь уже всезнающий повествователь отметит, как блещет в глазах Свидригайлова “тот же самый пламень, который так испугал когда-то Дунечку”.
1 Ұнайды
Берем окончательный текст. Канонический.
В первом же абзаце появляется главный герой.
И точно: появляется. Возникает.
Ну вот, знаменитое:
“В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, один молодой человек вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов в С-м переулке, на улицу и медленно, как бы в нерешимости, отправился к К-ну мосту”.
Обратите внимание: “один молодой человек”, то есть некто.
Знаете, что мне напоминает это возникновение? Или нет: что похоже на это возникновение?.. Появление из ничего, из какого-то ниоткуда героев пьесы Томаса Стоппарда “Розенкранц и Гильденстерн мертвы”. Если не читали, могли видеть одноименный фильм, который Стоппард сам и поставил. Два молодых человека, разбуженные неведомой силой, обнаруживают себя Розенкранцем и Гильденстерном и, побуждаемые наведенным извне влечением, отправляются в “этот” мир, посланными выполнять какие-то несформулированные задачи, чтобы, ничего не совершив и тем самым выполнив свою миссию, оказаться вздернутыми на виселице. Стоппард уловил странную функциональность героев, друзей Гамлета, их несамостоятельность, зависимость от авторского замысла, демонстрирующего свою непреклонную волю. В фильме они тоже выходят “из своей каморки” (что-то вроде сарая) и тут же оказываются на свету.
Вот и Раскольников – на свету нашего внимания – сам не понимает, зачем он здесь, “и медленно, как бы в нерешимости” делает первые шаги в романе.
1 Ұнайды
Как у Достоевского получается? В смысле не “Как сделано «Преступление и наказание»?”, а как удается роману осуществиться, состояться, не стать неудачей – при всей рискованности и сложности замысла?
Иначе – как осуществляется творение.
Не столько как творится, сколько как вытворяется!.
Читатель вообще представляет героя более адекватным; согласитесь, бормотание и “думанье” для нас как бы одно – лишь бы кавычки были!.. Но если прав Свидригайлов (а он прав, конечно), таким ли мы представляем героя, каким его видят жители Петербурга? Надо ли что-нибудь расследовать было наихитроумнейшему Порфирию Петровичу, когда герой все сам набормотал и выбормотал
А вот, Кира Степановна, признайтесь, – когда Вы узнали, что Свидригайлов подслушивал Соню и Раскольникова, не появилось ли у Вас ощущение… как бы это сказать… не неловкости даже, а как бы страха – за себя персонально?.. Вы же в той комнате тоже присутствовали, притом скрытно, тайно. И вдруг оказывается, был еще кто-то другой, не предусмотренный ни теми двумя, ни Вами, тайным свидетелем их сокровенных встреч, вдруг он – раз, и засёк?.. Ах да, вы молчали, не шевелились – так вот я и спрашиваю: когда узнали, что он все это время за дверью сидел, не стало ли за себя боязно?..
Чем больше Достоевский принуждал сочиненного им убийцу к исповеди, тем более очевидным становилось: не хочет это существо исповедоваться. Ему бы роман написать. Но нельзя. Написать роман – прерогатива автора, сам пишет.
И понимает автор: надо не так писать, по-другому…
Трудная судьба у меня, Евгения Львовна. Все мы трудоемко на свет появлялись, а я особенно. Память о родовых травмах во мне всегда живет
А теперь взгляните на нашего душегуба, каким он себя обнаруживает в новой редакции Достоевского: он убил, и он сам за себя говорит. Сам. За себя. Он пишет конкретно в тетрадке.
Какой там адвокат!.. Какой там представитель!..
То есть они оба пишут в тетради – персонаж и автор его Достоевский – каждый как бы в своей, но по факту в одной. А посредника между ними нет. Идея тетради отменяет посредничество.
И не получается – причем у обоих! Условностей маловато. Чтобы такое о себе рассказать, нужен герою посредник. Незаметный такой. Как в повести у Камю. А этот сам
поручает автор топором орудовать неврастенику. Конечно, у него ничего не получится
и вместе с тем я безусловно оно, то самое – “Преступление и наказание” Федора Михайловича Достоевского. Роман, но не только роман. Еще идея романа.
Не книга в смысле предмет – скорее, дух книги. Что-то похожее у античных богов, у древних греков в первую очередь. Бог реки – он и река, но он и ее божество, способное являть себя в человеческом облике
заряжает Раскольникова. Причем оба они могут не понимать, что происходит.
Один важный момент. Оказывается (никогда не задумывался об этом, а узнал из книги Б.Н. Тихомирова), этот эпизод – первое упоминание Христа в художественных произведениях Достоевского (второе – здесь же в романе, когда Соня читает Раскольникову о воскрешении Лазаря).
Сильно. Значит, впервые… у себя в прозе… и сразу – Страшный суд. И сразу – тема спасения. А рядом – справедливости… Высшей.
Ну так что ж – во всех ее представлениях, включая провозвещенное Мармеладовым, тема справедливости способна создать в тексте романа смысловые поля высочайшей напряженности. Хотя заботы о спасении в пониженном понимании, в обиходном – вроде спасения от разоблачения, – будут беспокоить героя куда больше и чаще, но сейчас в этой распивочной со стороны пьяненького Мармеладова идея спасения другого порядка внушается ему со всей энергетической мощью. Или не внушается. Что-то герой наш приумолк. Да нет, зарядка идет, вернее, перезарядка. Мармеладов выскажется и обессилит. А Раскольников, да и мы с Вами, даже не поймем, что получилось. Знаете, что получилось? А вот то (я-то чувствую). Так же точно, подобно своему главному герою, сейчас зарядился от возбужденного Мармеладова сам роман (то есть я, Кира Степановна), в котором пьяненький Мармеладов живет и гибнет. Этот скрытый потенциал будет с неизбежностью сохранен (во мне) до самого финала “Преступления и наказания” – до начала новой жизни воскрешаемого Раскольникова – за последней точкой повествования.
…Удивительная сцена: настолько исчерпывающе проявил себя один из ключевых персонажей, что больше делать ему в романе ничего не осталось – осталось только до дома дойти, быть женой за волосы оттасканным, а потом под лошадь попасть и Богу душу отдать.
Можно сильнее сказать: в этом была романная миссия Мармеладова – сообщить Раскольникову, что сообщил, и умереть.
А сообщал он помимо воли своей, говоря в целом, гораздо больше, чем адресат сообщений воспринять был способен. Мармеладов сам по себе – сплошное сообщение, да только сразу его не прочесть. Поэтому не будем принижать значение выходки Мармеладова – пьяно бухнуться перед женой на колени, с наслажденьем приняв поношение – по безмерной вине. Тут, знаете ли, собственная будущность Раскольникову демонстрировалась – сам падет через две недели каких-то на Сенной на колени и поносим будет…
А первое, что от него услышал Раскольников, – про ту сакраментальную надобность: “чтобы всякому человеку хоть куда-нибудь можно было пойти”. Слова хоть и затерты бесчисленным повторением, а сказано оно не просто так, и мы еще коснемся этого…
Короче, Мармеладов говорит – Раскольников слушает. Раскольников единственный здесь, кто не смеется над Мармеладовым. И мы с Вами знаем, что́ происходит: он распознает в нем отца.
Я не тороплюсь сказать: своего. Хотя вопреки вышеприведенным собственным замечаниям чувствую, как просится на язык. Но нет, не скажу.
Потому что того никто не знает.
И прежде всего – он сам,