Глава 2

Едва прошла очередная серая неделя, как Па уже привел на крыльцо нового ухажера. Мужчина не спеша слез с мула и привязал его к дереву. Очередной голодный тролль, от которого нужно как-то сбежать.

Я стала загибать пальцы, припоминая, сколько женихов, просивших моей руки, успело заявиться к нам за последнее время. Оказалось, их было больше дюжины, если не считать тех, кто, передумав, повернул обратно еще у опушки леса.

Увидев, как он, переваливаясь с боку на бок, поднимался по ступенькам, мне захотелось поскорее дожечь свечу и проводить его восвояси.

Нащупав коробок, я достала спичку. После приезда потенциального жениха щепетильная обязанность по зажиганию свечи всегда отводилась мне, которую я выполняла, когда он занимал отведенное ему место.

Хьюитт Хартман плюхнулся в кресло-качалку, чуть не сломав сиденье, пока я зажигала короткий фитиль. Сгорбившись над дряблым животом, он, теребя в руках шляпу, смочил слюной широкие десны, между которых торчал язык с болезненным налетом, и представился, пробормотав себе что-то под нос, но я так ничего и не поняла. Опустив взгляд вниз на колени, он попросил принести документ на право владения землей.

Я молча сходила в дом за нужной бумагой и положила ее у свечи. Проблеск радости на лице мистера Хартмана заставил меня сплести руки за спиной и вжаться в перила. Взгляд застыл на дрожащем языке пламени и медленно тающем воске.

Читая документ, он несколько раз что-то проворчал. Приданое в десять акров земли было более чем щедрым предложением. Территорию можно было расчистить для ведения сельского хозяйства, заготовки бревен или, на крайний случай, попросту продать. Но из-за другого склада ума Па и в голову не приходили подобные мысли, к тому же он никогда не хотел иметь соседей, а может, ему не хватало денег на реализацию своих идей. Однако с ухудшением самочувствия вопрос о моем браке все сильнее его беспокоил, поэтому он стал думать в других направлениях.

Мистер Хартман склонился к слабому огню, внимательно изучая принесенный сертификат, залитый желтым светом, и в его пустых глазах промелькнула искра алчности. Он украдкой взглянул на мое лицо, затем на бумагу, и еще раз – на меня. Спускаясь ниже по странице, он тыкал пальцем по старому документу и облизывал губы, наслаждаясь написанным. И снова обрушил на меня свой тяжелый взгляд.

Наконец он, откашлявшись, поднялся и выплюнул за перила щепотку табака: коричневая слюна украшала его нижнюю губу вместе с мелкими каплями, покрывшими подбородок.

Хартман поднял свечу и подвинул ее к моему лицу. Съежившись от страха, он бросил документ и с одного большого вдоха сдул пламя. – Даже целый штат этого не стоит, – проговорил он хриплым, трухлявым голосом, выдыхая струю воздуха, перебившую черный дым и мое дыхание.

* * *

Спустя несколько дней отец опять доставал свечу, задирая фитиль таким образом, чтобы она горела как можно дольше. После трех женихов к концу января он понял, что больше не придется это делать.

После полудня на крыльце нашего дома появился мужчина. Он внимательно прочитал документ, молча поправил жидкие волосы и нервно поглядывал на пламя свечи, несколько раз сменив позу и похлопав дряблой поношенной шляпой о грязные штаны, из которых каждый раз поднимался новый шлейф вони. После двух свиданий с этим женихом в конце января Па дал благословение и подписал сертификат передачи земли, потушив мою последнюю свечу. Старый сквайр вскочил с места, схватив бумагу. Избегая лица, он с вожделением рассматривал мое тело, задержавшись на груди. Складывалось впечатление, будто я была для него очередным товаром.

– Но я не хочу замуж, – обронила я, вцепившись от страха в Па, – я хочу остаться с тобой, – и перевела взгляд на старика, ждущего во дворе. Он смотрел на меня и хлопал шляпой по ноге, от возбуждения ускоряя темп и силу удара.

– Доченька моя, – обратился ко мне отец, приподняв своей мозолистой рукой мой подбородок, – ты обязана выбрать мужчину и жить полной жизнью. Безопасной. – Отвернувшись, он с трудом сделал глубокий вдох и откашлялся несколько раз. – Ты обязана. Я должен быть уверен, что после своей смерти не оставлю тебя в одиночестве. Я должен сдержать обещание, данное маме. – Его измученные легкие хрипели, он снова откашлялся: все-таки работа с углем давала о себе знать.

– У меня есть книги!

– Не будь глупой, – мрачно возразил он осипшим голосом.

– У меня отберут маршрут, моих читателей. Пожалуйста, я не могу их потерять, – я трясла его, вцепившись в плечо. – Пожалуйста, только не он.

– Ты будешь жить в большой старинной семье Фрейзеров. У этого клана родня разбросана по всей окрестности.

– Но ведь он приходится родственником пастору Вестеру Фрейзеру, – я сдавила ладонью грудь, из которой вот-вот выпрыгнуло бы сердце от одной только мысли о нем, его голодной общине и их ужасных крестильных водах, протекающих ниже залива. – Па, ты же знаешь, что делает пастор с такими как мы, что он уже сделал.

– Он не водится с такими людьми, и он дал мне слово защищать тебя. Уже поздно. Мне пора. Я должен загрузить сегодня несколько машин, иначе меня уволят из Компании. Иди к новой семье, – нехотя торопил отец, положив руку мне на плечо и покачав головой.

Я посмотрела на мужчину во дворе: он крутил обмякшую шляпу, похожую на блин, и сворачивал старую подписанную бумагу о землевладении Картеров, нервно переминаясь с одной короткой мускулистой ноги на другую, его мелкие глаза были устремлены в пространство между нами с отцом и костлявым мулом, мечтающим поскорей уйти отсюда. Зимний ветер свирепствовал у кромки леса, порывами сотрясая ветки и поднимая остатки жидких седых волос жениха.

– Но, Па, пожалуйста… я… боюсь его, – не найдя носовой платок, я вытерла нос о рукав пальто.

– У тебя будет имя мистера Фрейзера. Он обеспечит тебя кровом и едой.

– Но у меня уже есть имя! И никакое другое мне не нужно! Меня зовут книжная дама.

В глазах Па было видно смятение. Лицо сморщилось. Он явно не хотел меня отпускать и в то же время боялся остановить. Я была напугана не меньше него самого, но самое страшное меня ждало во дворе.

– Прошу, Па. Ты же знаешь, как мама любила книги и пыталась привить это и мне. – Мама. Из-за ее отсутствия у меня защемило сердце. Я отчаянно нуждалась в ее успокаивающих объятиях.

– Мама хотела, чтобы ты была в безопасности.

Защищаясь от пронизывающего холода, Фрейзер пододвинулся к мулу, втянув голову в плечи.

– Он не вызывает у меня доверия и пугает своей уродливостью. – Наш старый дом заскрипел: будто бы кряхтя в знак солидарности, он пытался прогнать жениха. – А еще он не моется… А его штаны… они такие твердые, что могут смело стоять в углу. Я не хочу замуж. Па, прошу тебя. Я не хочу оставаться с ним наедине.

– Я бы выдал тебя как надо, даже закатил бы пирушку, но Компания не дает шахтерам второго выходного за целый месяц, кроме похорон и увольнений. Утром я арендую старую лошадь мистера Мерфи и перевезу твой сундук. Хорошенько освойся там. Не бойся. Он отвезет тебя к священнику, и уже к вечеру ты станешь миссис Чарли Фрейзер. Иди к будущему мужу. Давай, уже поздно, – Па взмахнул рукой. – Не заставляй его ждать.

Его слова упали мне в уши, словно тяжелые глыбы, рухнувшие на грудь.

Па отдал мне чистый платок, постиранный мной этим утром.

Я скомкала его во влажном, трясущемся кулаке и от большого напряжения то разглаживала, то снова сжимала его.

Отец направился к дому и, взявшись за защелку, остановился у порога. – Теперь ты принадлежишь Чарли Фрейзеру, – сказал он, опустив плечи.

– Я принадлежу этому дому и своей работе! Не забирай у меня книги. Пожалуйста… Па, не отдавай меня, – я встала на колени, протянув руки к небу. – Позволь мне остаться, – шептала я охрипшим голосом. – Прошу тебя. Па? Господь Всемогущий, умоляю…

Дверь плотно закрылась, а за ней остались мои мольбы о помощи и луч надежды. Я хотела убежать, загнать себя в темные, мерзкие, холодные земли штата Кентукки и безвозвратно исчезнуть в них.

Прижав сложенный платок ко рту, я заметила, как от страданий моя рука покрылась темно-синим цветом.

* * *

Он покраснел как помидор.

Прикосновения были хуже укуса змеи. По крайней мере, складывалось такое впечатление, когда мой шестидесятидвухлетний муж, Чарли Фрейзер, впервые попробовал испустить пламенное семя прямо в меня. Сопротивляясь, я выбила подушку, которой он накрыл мою голову.

– Тише, – прошипел он. – Успокойся, синий дьявол. Не хочу видеть твое мертвецкое лицо. – Будто защищаясь, он начал входить в меня, зажав рукой мой рот и глаза.

Под таким напором я изгибалась как могла, кусалась и царапалась, задыхаясь от страха и ярости, топором висящих в воздухе.

Он барабанил по животу, щипал за грудь и бил по голове до полного изнеможения.

Когда он вошел во второй раз, седые волосы упали на его розовую морду похотливого кобеля.

Я очнулась, лежа на холодном грязном полу. Неподалеку послышался чей-то голос, но мне не удалось выдавить из себя ни слова. Принесли одеяло, и снова наступила беспросветная тьма, которую рассеял уже другой голос.

Пытаясь поднять веки, я кое-как открыла наполовину только один глаз и с большим трудом распознала лицо отца.

– Па-а, – выдавила я из глотки, протянув руку, и от прилива сильной боли закричала, успокаивая опухшую руку.

– Доченька, не шевелись, – он приподнял мою голову и поднес ко рту кружку. – Выпей. – Часть губы разнесло до носа, из которого что-то текло до самого подбородка. Па вытер лицо рукавом пальто, слегка наклонил кружку и снова дал мне отпить. Я закашляла от вкуса виски и слюны, чувствуя, как все тело пронзали тысячи языков пламени, сжигая нежные десны и разбитые губы.

Появилась другая боль, жгущая и режущая как нож. Оттолкнув отца, я сделала вдох, поднесла к уху руку и увидела липкую кровь, стекшую из барабанной перепонки на ладонь.

– Подержи его пару минут и постарайся все выпить, – сказал Па, прижав моей рукой к уху платок, и снова поднес ко рту кружку с ликером, из которой я сделала большой глоток.

– Хорошо. Давай еще немного. Это поможет. – Когда я закончила, он отложил в сторону кружку и аккуратно обнял меня, нежно поглаживая по волосам.

– Мама, – простонала я, протиснув руку между его плечом и своим ухом, давящими движениями пытаясь унять острую боль. – Я хочу к маме.

– Тише, я тут, дочка, – качнулся он. – Со мной доктор. Мы отвезем тебя домой.

– Доктор? – прищурившись, я увидела мужчину, стоящего у изголовья провисшего брачного ложа.

– С тобой все будет хорошо, а вот его «мотору» не позавидуешь, – заключил горный врач, накрывая Фрейзера тонкой фланелевой простыней, после чего принялся рассматривать мои сломанные кости.

Па закопал мужа во дворе под высокой сосной вместе с моей свечой для свиданий.

Глава 3

В промежутке между первым проникновением и началом весны у меня срослись кости и остались три вещи: любимая работа в Конной библиотечной службе, старый мул по кличке Юния и следы спермы Чарльза Фрейзера. Не прошло и недели, как я остановила зловещее распространение его семени, выпив чаю с пижмой на сухих травах, которые мама хранила в подвале.

Свежий утренний ветер щипал лицо, заставив опустить подбородок в непромокаемый плащ и слегка подтолкнуть мула вперед к дому нашего первого читателя. Еще до восхода солнца мы начали переходить туманный залив, темные воды которого покусывали запястья животного, от возбуждения навострившего уши. Поздние апрельские ветры плутали в острых зазубренных листьях оксидендрумов, дразня и расчесывая короткую седую гриву мула. За заливом лежали горы, распустились нежные зеленые листья галакса в форме сердца и рос плющ, прорывающийся сквозь заброшенные лесные могилы и многовековые бугристые корни, покрытые остатками иссушенных листьев светло-коричневого цвета, рассыпавшихся по плодородной почве.

Услышав всплеск, Юния замерла посередине реки, и то ли заржала, то ли всхрапнула от страха.

– Тише, девочка моя, – увидев лягушку, успокаивала я и гладила мула по гриве, – Тише. Успокойся.

От недоумения испуганный зверь вилял хвостом, смотря на деревья и дорогу, ведущую к дому Фрейзера. – Спокойней, Юния. Мы же на книжном маршруте. – Я натянула поводья в левую сторону, чтобы она не поворачивала голову вправо и не вспоминала его.

Этот мул стал моим наследством, а больше у Фрейзера ничего не было, кроме мелочи в три доллара, черной как смола плевательницы и собственного имени. До замужества я, как и большинство других книжных дам, брала мула в аренду у конюшни мистера Мерфи, платя по пятьдесят центов в неделю. Для таких маршрутов хорошо подходила его лошадь или маленький ослик, но у меня рука не поднималась оставить умирать бедное создание, привязанное к дереву.

Шерсть была залита кровью, из открытых ран виднелась плоть, свисающая к промерзшей земле. Но по одному взгляду на зверя мне стало ясно, что она обязательно выживет, и никакие тяжелые удары с глубокими укусами не сломят ее волю. Эти карие глаза говорили, что вместе мы со всем справимся.

– Она проблемная. Ломаного гроша не стоит. Продай ее! Коню хоть можно приказывать, а осла просить. Лошади с радостью выполняют все твои поручения. Они лучше служат. А что мул? Это просто чертово недоразумение. Особенно вот с этой упрямой скотиной, – ругался Па, указывая пальцем на Юнию, – с ней ты найдешь себе приключений на одно место. Ей самое место в шахте, – отвернувшись, продолжал ворчать отец.

Я спорила с ним на повышенных тонах. А все дело в том, что если с вечера никто не работал в шахте, то приходилось приносить жертву. Боясь скопившегося газа, люди с первым лучом солнца отправляли внутрь мула, привязав к нему свечу или карбидную лампу. Если не было слышно взрыва, не видно дыма или несущегося из шахты животного, объятого пламенем, то только тогда шахтеры понимали, что можно заходить и работать.

С большой неохотой, но Па все-таки разрешил мне привести домой пожилую страдалицу. Я купила ей тюбик лечебной мази, старое седло и несколько мягких попон. Ушел целый месяц, чтобы выходить голодного побитого зверя. Еще месяц пришлось ее отучать лягаться и кусаться. Ни Па, ни любой другой мужчина не смели стоять рядом на расстоянии вытянутой ноги, иначе она могла ударить или больно ущипнуть потенциального обидчика своими длинными челюстями. Но несмотря на весь суровый нрав по отношению к сильному полу, я съездила на ней в город, и меня приятно удивило, что с детьми и женщинами она вела себя гораздо послушнее и сговорчивее.

Юния подняла морду, и я проследила за ее взглядом, попутно прислушиваясь к бризу, играющему с моей мочкой. Доктор сказал, что другая половина никогда не заживет, а пока он ни разу не ошибся. Закрыв ладонью нормальное ухо, я по-прежнему слышала шум, исходящий от больного.

– Он больше не причинит нам вреда, моя девочка, – успокаивала я мула, трепля по холке. В поисках еды поперек залива плавала стая индеек с птенцами. – Ну же, мы сейчас на библиотечной службе. – Юния вдохнула ноздрями струю свежего ветра. Я давала ей время понять, что наш книжный маршрут вполне безопасен.

К моему облегчению, она отвела взгляд от дороги к дому Фрейзера и стала двигаться в сторону берега. По понедельникам всегда был длинный маршрут. В другое время записана лишь пара человек, но вот сегодня, в этот и без того насыщенный день, мне достался новый читатель, живущий на вершине семи домов, и при этом нужно еще успеть в школу.

Выйдя на поросший кустарником берег, мы стали взбираться на гору, оставляя позади испуганных белок и кроликов. Подняв морду, Юния заржала, будто вспоминая, а не забыли ли мы проверить дорогу на прошлой неделе, чтобы подготовиться к возвращению в первый день.

Гудки локомотива терялись в горных цепях, идущих на запад, находя пристанище в пещерах, низинах и лесных карманах старого штата Кентукки. Я прониклась мелодией этого звука. Вскоре меня отвлекли пассажиры, сидящие в больших стальных вагонах, проносящихся мимо лесов по величественным горам, у подножий которых протекали километры рек с бесчисленным множеством заливов. Однажды мне приснилось, как в таком поезде ехали одни синие люди. И все похожи на меня. Они путешествовали по стране, открывая для себя новые живописные места.

Юния фыркнула, будто прочитав мои самые потаенные мысли.

– Все возможно, – ответила я мулу. – Где-то могут быть и другие «васильки».

В утреннем свете показался дом Моффитов. Заметив вдалеке девочку, Юния тут же взбодрилась, перейдя на быструю рысь.

Это была первая остановка с января месяца, но, когда я увидела своего читателя, который все это время с нетерпением ждал моего заветного визита, казалось, будто ничего не случилось и никакого перерыва вовсе не было.

Наконец-то пришла весна. Мне удалось пережить удушающую зиму с увядшим супружеским ложем и быстро вернуться к десятилетнему ребенку, с которым мы не виделись с прошлого года. Я прониклась свежим ветром, ощущая духовное единение с книгами, торчащими из вьюков, – другими словами, ко мне возвращалась жизнь. Ударив пятками по бокам мула, я поочередно облизнула десны и перешла на галоп. Вернуться к любимому делу было настоящим бальзамом на душу. И радостью, сопряженной со свободой, отбросив все обиды, жалея ушедшую молодость и несбыточные мечты, растворившиеся в дебрях суровой жизни, суровой земли, суровых мыслях и предрассудках ее жителей.

Глава 4

Шестнадцатилетняя Ангелина Моффит, подперев бока, босиком стояла во дворе. Ее широкое поношенное светло-розовое платье, подобно хитону Иисуса, развеваясь на ветру, било складками по ногам, а под тонким дырявым домашним халатом трещал подол. На ее лице отчетливо виднелось беспокойство.

– Василек! – замахала она мне. – Как вовремя! Уже апрель! Я соскучилась. У тебя новый мул? Как его зовут?

– Юния.

– Какое красивое имя. Иди сюда, Юния. Мой старенький апостолик.

Ангелина, одна из моих самых юных читательниц, напомнила о том случае, когда я читала ей стих 16:7 из Нового Завета «К римлянам», в котором говорилось о Юнии, единственной женщине-апостоле. Те же самые строки читала мне мама, именно поэтому мулу досталось это имя. При первой же поездке мне в глаза бросилась смышленость животного, когда она замерла на месте, учуяв впереди опасность. Этот полутораметровый защитник и пророк уже спасал меня от рыси и стаи бродячих собак, а совсем недавно не позволил упасть на скользком склоне, который мог обвалиться под ногами в любую секунду.

Моя предусмотрительная девочка, не торопясь, дала мне время осмотреться и заметить рысь, чтобы та ускользнула от нас, еще она услышала собак на запредельном для человеческого уха расстоянии и спряталась в укрытие, до которого они не могли бы добраться. Кроме того, она напрочь отказалась взбираться на замшелый склон, вынудив меня слезть и увидеть проблему собственными глазами, в результате чего я осталась в дураках, приземлившись на пятую точку после неудачной попытки подняться наверх. Юния не была капризной, как моя старая лошадь, и, к тому же, могла везде пройти, в отличие от осла. Ее не пугали проблемы, и при необходимости она всегда была готова защищаться или атаковать. В народе говорили, что хороший мул намного лучше обычной лошади, а езда на нем так же надежна, как заряженный дробовик, без которого не выжить в наших опасных краях. Но этого было недостаточно, чтобы убедить в ценности Юнии Па, который, помимо прочего, не доверял ей из-за скверного характера.

Уткнувшись носом в плечо Ангелины, Юния тут же подружилась с ней, позволив девочке взяться за поводья и привязать их к высокому пню, покрытому грибами-трутовиками.

– Она здесь! Книжная дама привезла книжки! – закричала Ангелина, повернувшись к дому.

Я слезла с мула и стала копаться во вьюке.

– Прости, что так долго. Была зима, и… – пришлось погасить невысказанные слова в воздухе, чтобы не вспоминать о том браке.

– Слыхала. Это неважно. Главное, что ты здесь сейчас. Я скучала по тебе, – тактично ответила Ангелина, сменив тему разговора.

Мне было интересно, что именно она знала. Отдав Ангелине «Букварь для детей», я почувствовала, как лицо заливается синей краской. Она прижала книгу к груди и нежно промурчала «спасибо».

– «Популярная механика» для мистера Моффита, – сказала я, еще немного покопавшись в сумке и вытащив церковную брошюру с журналом.

– По-пу-ляр-ная ме-ха-ни-ка, – читала Ангелина по слогам, ведя грязным ногтем по обложке, которая привлекла ее внимание. – Это же дирижабль. Никогда таких не встречала, но муж клянется, что видел одну из таких штуковин, парящей над горами. Он увидел ее прямо над собой, резко вскочил и упал на землю от страха, – шептала Ангелина, от испуга уставившись в небо.

Я тоже ничего подобного не видела, но верила ей на слово.

– А еще, – она покрутила указательным пальцем, – я знаю, что жена президента прилетела на одном из таких дирижаблей к нам в Кентукки.

Теперь мы обе смотрели на небо, пытаясь представить Элеонору Рузвельт, сидящую в сером брюхе машины, перелетающей горы.

– Трудно поверить, что люди могут добраться до наших краев такими путями, – говорила Ангелина. Едва дыша, она сделала из рук бинокль и сквозь него изучала небеса. – Скоро людям не понадобятся мулы и даже собственные ноги. За них все будут делать большие машины.

Она просунула свою руку под мою, и я замерла в полном оцепенении Еще ни один белый человек так нежно не прикасался ко мне. Никто, кроме Ангелины. Но сколько бы раз она ни трогала меня за руку, внутри я ощущала дискомфорт и аккуратно одергивала себя, веря в то, что могу наслать на нее проклятие.

При этом мне нравились ее ласковые прикосновения, заставлявшие с тоской вспоминать о маме и мечтать о сестренке или даже о собственном ребенке. Хотя бы самую малость. Но мне не суждено иметь детей, как не суждено иметь и второго мужа. Не дай бог, молва о случившемся распространится по всей окрестности, уверена, тогда местные тут же пустили бы слух, мол, от моего цвета кожи каким-то непостижимым образом сыграл в ящик Фрейзер, будто Синяя дьяволица убила собственного мужчину, прямо на брачном ложе. Хотя я называла это благословением. Отныне никто не просил моей руки и не вынуждал снова выходить замуж. Дыхание замедлилось, и даже малейший проблеск облегчения только подтверждал мои догадки.

– Дирижабли и поезда, – говорила я Ангелине, а внутри все съеживалось от этой и других, еще более темных мыслей, которые поскорее старалась выбросить из головы.

– Мир становится все больше и больше. А мы только уменьшаемся, – едва могла шептать Ангелина. – Он растет слишком быстро. Не успеваешь всего увидеть. Мы вообще ничего не видим. – Она опустила голову и копнула пальцами ног землю, будто бы собираясь корнем врасти в нее.

– Да, все меняется. – Справедливости ради отмечу, что эти перемены дали мне надежду, что однажды на большой громкой машине приедет человек, такой же, как я. – Пора идти к мистеру Моффиту.

– Он будет рад увидеть тебя, Василек. Он пока не встает с постели. Все-таки прострелена нога. – На щеках Ангелины появился румянец.

Юла Фостер как-то рассказывала мне о том случае, когда мистер Моффит попался на краже чужой курицы.

– Может, новая книжка облегчит его страдания, – понадеялась я.

С ухмылкой на лице она снова взяла меня за руку и повела по каменным ступенькам на крыльцо. В этот раз я всем сердцем наслаждалась ее сестринской заботой, о которой можно было только мечтать.

Я наклонилась, проходя мимо старого осиного гнезда, висящего под прогнувшимся карнизом. Увидев нас внутри крохотной хижины, мышь тут же метнулась под черную пузатую печку, внутри которой догорали тлеющие остатки пня с корнями. Дневной свет просачивался сквозь отклеившуюся бумажную драпировку, украшавшую стены, выгоняя тени из самых потаенных углов дома.

Сверху чугунной «толстобрюшки» грелась кастрюля с диким луком и репой, источавшими вонь, заполонившую всю комнату. На заплесневелых стенах висели пожелтевшие газеты, страницы которых были исписаны Ангелиной.

– На-ка, садись, – обратилась она ко мне, притащив от печки с большим трудом, судя по скрипу провисших сосновых досок, старое пустое жестяное ведро из-под лярда.

Впритык к окну со сколами в виде паутинок был пододвинут грязный рвущийся по швам матрас, набитый пухом и соломой. На нем в полудреме лежал тридцатилетний муж Ангелины, корчившийся от боли. Лицо как шероховатый камень, мешки под глазами. С момента моего последнего визита он еще сильнее похудел. Без доктора рана сама по себе не залечится, а в кармане у них не было ни гроша.

Из-под кровати торчала расколотая ручка топора: наверное, Ангелина положила его туда в надежде на старую примету, гласящую, что железные предметы ограждают от порчи и злых духов.

– Уже понедельник, Вилли. Книжная дама наконец-то вернулась, – сказала Ангелина мужу, осторожно тряхнув его за плечо. – Вот она.

Он скорчил гримасу.

– Я принесла вам «Популярную механику».

– Не думал, что ты вернешься, вдова Фрейзер, – он взглянул на меня, прищурившись.

– Да, сэр, это книжная дама. Я вернулась на работу. – Внутри все съежилось от мысли о новом семейном положении, когда вспомнила, как буквально на прошлой неделе по возвращении в Центр меня встретила Юла Фостер, и, скрестив руки, «присвоила» это звание. В ее отрывистом приветствии чувствовалась смесь разочарования и омерзения. От безнадеги в животе все скрутилось тугим узлом, и ничего не оставалось делать, как молча опустить глаза, чтобы, не приведи господь, не увидеть отвращение на ее лице.

Мистер Моффит кивнул головой в сторону ведра, приглашая меня присесть, пока Ангелина натягивала потертое одеяло малинового цвета ближе к его подбородку.

Расправив покрывало, она еще сильнее укутала мужа, и, довольная результатом, закрыла за собой дверь.

Пододвинув ведро к его кровати, я села и, держа журнал прямо перед своим лицом, открыла ему первую страницу. Он повернулся к окну.

Мы делали так для взаимного удобства. Мистеру Моффиту не приходилось пялиться на меня, а я не переживала за возможный дискомфорт, который могла бы ему причинить. Мы не подводили друг друга, понимая, что у каждого есть свои недостатки, и не все они связаны с цветом кожи.

Пока мистер Моффит тянул на себя одеяло, я увидела то, чего никогда раньше не замечала: его ногти имели странный оттенок, обычный для меня, Василька, но нетипичный для белых людей.

Абсолютно все его ногти были бледно-голубыми.

Сначала я посмотрела на свои руки – почти та же синева. Затем, будто измеряя мистера Моффита в пространстве, мельком взглянула на его лицо и уши – белые, как молочные зубы младенца, – и потом снова на ногти.

У изножья кровати из-под одеял торчал палец – его я раньше не видела. Оказывается, он не совсем белый. Скорее походил на растущую в горах двухцветную коллинзию, которой природа даровала ало-голубой оттенок с одной стороны и белый с другой. Василек. Я запуталась.

Давным-давно мама рассказывала, как у кого-то родились дети с такой кожей. Но в юности они этим «переболели». У этих «васильков» отличались только ногти на руках и ногах, которые они без особого труда прятали в варежках и носках, дабы избежать проблем.

Интересно, был ли мистер Моффит одним из них, или же это все из-за пулевой раны, ослабившей его здоровье.

– Готово, – закончил он, слегка повернувшись на бок с закрытыми глазами.

– Да, мистер Моффит. Это интересная статья.