Палома Санчес-Гарника

ТРИ РАНЫ

Перевод с испанского Михаила Емельянова

© Paloma Sánchez-Garnica, 2012

© Емельянов М., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Эвербук», Издательство «Дом историй», 2025

© Макет, верстка. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2025

ISBN 978-5-0058-0654-3

Писатель Эрнесто, вечно ищущий вдохновения, приобретает на блошином рынке металлическую коробочку, в которой обнаруживает несколько писем, перехваченных бечевкой, и фотографию молодой пары у фонтана с подписью: «Мерседес и Андрес, Мостолес, 19 июля 1936 года».

История возлюбленных, разлученных войной, разворачивается перед Эрнесто как на ладони. Став невольным свидетелем трех ран, от которых пострадали многие в то время, — любви, жизни и смерти — он наконец готов написать великий роман.

«Три раны» — это эпохальный исторический роман о том, ради чего можно жить и умереть.

Главный редактор

Анастасия Завозова

Издатель

Ирина Рябцова

Заместитель главного редактора

Дарья Горянина

Литературный редактор

Кирилл Корконосенко

Руководитель производственного отдела аудиокниг

Марина Михаилова

Директор по маркетингу

Алёна Колесова

Арт-директор

Юлия Чернова

Шеф-редактор

Елизавета Радчук

Бренд-менеджер

Карина Фазлыева

Художественный редактор

Анастасия Родненкова

Корректоры

Анна Гасюкова, Ирина Иванова, Алевтина Пароева

Маноло, с благодарностью за всё и за столькое

Она нанесла три раны:

боль любви,

рану смерти

и жизни.

Три раны она бередит:

рану жизни,

любви,

рану смерти.

Три раны в сердце моем:

это жизнь,

это смерть

и любовь1.

Мигель Эрнандес

Если тебя я

вдруг потеряю...

Я под землею,

мрачной землею

моего тела

встречусь с тобою2.

Мигель Эрнандес

ПОЧЕМУ ЭТА
КНИГА НАЗЫВАЕТСЯ
«ТРИ РАНЫ»?

В названии «Три раны» содержится отсылка к одноименному стихотворению Мигеля Эрнандеса. Меня всегда поражало, сколько и с каким чувством можно сказать столь малым числом слов.

Три короткие строфы, в которых в разном порядке тасуются три слова, три раны: любви, жизни и смерти. И единственная подсказка, задающая тон каждой строфе: «...нанесла», «...бередит» и «...в сердце моем». Поэт с болью говорит о своих чувствах, о том, как отозвалась в нем братоубийственная война. Как и многие испанцы, он убежден, что, если бы не война, его жизнь не оказалась бы разодранной в клочья, не было бы разлуки с любимыми, с родней. Если бы не война, он никогда не изведал бы ужаса потери первенца, его второй ребенок не был бы вынужден мучиться от голода, а сам он не столкнулся бы с чудовищной несправедливостью тюрьмы и не погиб от злополучной болезни. Смерть Эрнандеса стала еще одной глубокой раной для его вдовы и наполовину осиротевшего сына, лишившихся, подобно многим другим, овдовевшим и осиротевшим, отцовской, материнской, сыновней, супружеской или дружеской любви и поддержки. Они выжили, но были ­обречены ­несправедливой преждевременной смертью своих близких на совершенно иную, новую жизнь.

Война глубоко изранила жизни многих ни в чем не повинных людей, растоптала их настоящее и будущее, планы, мечты и стремления. Убила любовь: люди погибали, пропадали без вести, эмигрировали, исчезали из памяти. Злосчастная война привела с собой незваную безвременную смерть. Она пришла, когда еще оставалось столько сил, чтобы дышать, чтобы отдавать и принимать, и нанесла смертельную рану и тем, кто пал, и прежде всего тем, кто остался, обрекла их до конца дней оплакивать предательскую смерть, лишившую их жизни и любви.

КОГДА ВСЕ ЭТО ЗАКОНЧИТСЯ...

Вокруг было слишком темно, чтобы разглядеть что-то на фотографии, но Андрес Абад Родригес помнил ее в мельчайших подробностях: Мерседес Манрике Санчес стоит у фонтана «Рыбы». На ней короткое светлое платье (в красный цветочек, но на фотографии цветы получились темно-серыми) с маленьким кружевным воротничком и вставкой от груди книзу для уже слегка округлившегося животика. Девушка застенчиво смотрит в фотоаппарат, рука уперта в бедро, голова склонена набок, а на лице — счастливая и спокойная улыбка человека, не ведающего о нависшей над ним буре. Старый фотоаппарат-гармошка подарил Андресу возможность сберечь этот образ, поддерживавший в нем жизнь на протяжении двух с половиной лет ада. Он нежно и очень бережно погладил фотографию и закрыл глаза, представляя себе Мерседес. Его постоянно терзали голод, жажда и усталость, но именно ее отсутствие причиняло действительно непереносимую боль, усугублявшуюся абсолютным неведением того, что происходит с ней и его ребенком, которого Андрес никогда не видел. Он даже не знал, мальчик ли это, как он всегда мечтал, или девочка, как хотела она.

Три месяца назад их перевели из Нуэво-Бастана (где они два года тянули недостроенную железнодорожную ветку, копали бесполезные окопы и никому не нужные брустверы) в старый заброшенный профилакторий близ Лас-Росас, неподалеку от дороги на Ла-Корунью и подконтрольной мятежникам территории. Изначально в приказе говорилось о переводе всего батальона в Навасерраду, но, когда они вышли к шоссе, их загнали в это неприглядное место вдали от цивилизации. Дни проходили в безделье, из-за чего время тянулось невыносимо медленно. Неприкаянность и скука, заставлявшие проводить часы в бесплодных раздумьях, изматывали куда больше, чем изнурительный труд, за которым следовала ночь беспробудного сна. Неудачи республиканцев на фронте становились отчетливее с каждым днем, среди ополчения начинало зреть недовольство. Хотя официальных подтверждений не было (по крайней мере, им об этом никто не сообщал), ходили слухи, что Барселона пала, практически не оказав сопротивления, что националисты победным маршем шли по Каталонии и что сотни тысяч республиканцев самого разного толка бежали к границе с Францией. Ну а пока решалась судьба победы в чуждой ему войне, Андрес уже больше двух лет, страдая от голода, невыносимой жары и холода, вкалывал на принудительных работах во благо Республики, как говорили их конвоиры. Он постоянно думал о побеге из этого ада, но не мог решиться, потому что его спасение означало бы неминуемую смерть для его брата и еще одного вечно несчастного малого по имени Кандидо Касас. И все же за два месяца на новом месте он смог сориентироваться в округе и знал, что находится достаточно близко от Мостолеса, чтобы рискнуть. Если идти всю ночь и вернуться на рассвете, хватит времени, чтобы повидаться с Мерседес, пусть хотя бы всего на мгновение, и увидеть ребенка, о котором Андрес не переставал думать: это существо выбрало самый неудачный момент, чтобы прийти в этот мир. Он все тщательно спланировал. Если выйти после вечерней поверки, когда все будут спать, и идти до утра, можно вернуться до утреннего построения. Он крутил в голове не раз хоженые, хорошо известные ему тропы. Десятки раз он пробирался от Мостолеса до Лас-Росас на крупе своей мулицы Кордобесы. Выехав на рассвете, он уже к полудню был на месте, и это несмотря на то, что животное шло невероятно медленно и неохотно. Так что, если поторопиться, можно уложиться в пять часов и вернуться до переклички. К тому же завтра воскресенье, а по воскресеньям построение проводили позже. Отсутствие Мерседес терзало его, и только мысль о возможном свидании смягчала эту боль. Он хотел обнять ее хоть на мгновение — этого было достаточно, чтобы вернуться и вынести все последующие испытания.

Несмотря на все риски, Андрес полагал, что справится. Охранники на новом месте были не такие бдительные, их, казалось, больше занимала собственная судьба, чем вверенные их попечению заключенные. Андрес не хотел делиться планами с братом, зная, что тот попытается отговорить его. Клементе был на три года старше и всегда считал своим долгом защищать Андреса. Призывал к терпению, когда отчаяние и слезы бессилия наполняли глаза Андреса, уставшего на протяжении долгих тридцати месяцев каждый день ждать смерти, жить одним днем, одной неделей.

— Когда все это закончится, мы вернемся домой, и ты снова увидишь Мерседес, своего ребенка, а я смогу обнять Фуэнсислу и буду рассказывать сказки моим детям, водить их к Роману смотреть на лошадей. Все будет как раньше.

— Когда все это закончится... — бормотал Андрес, потерянно и отчаянно повторяя за братом... — Когда все это закончится...

— Мы должны бороться, Андрес, должны выжить... Все будет как раньше...

Клементе умолкал, потому что слова застревали у него в горле. Все знали, что эта долгая и абсурдная война навсегда изменила тех, кому удалось в ней выжить.

Андрес Абад лежал на неудобной, грязной и вонючей койке, прижимая фотографию ладонью к груди, и терпеливо выжидал подходящего для побега ­момента. Он ­поднял голову и огляделся. Все, казалось, спали: сто с лишним мужчин лежали, нарушая ночную тишину храпом, кашлем, хрипом и шумом испускаемых газов. Их сон не был спокойным, он лишь избавлял на время от накопившейся усталости, резей в желудке и бесконечного ожидания, составлявших теперь их жизнь. Андрес убрал фотографию Мерседес под одежду и медленно приподнялся, стараясь не скрипеть ржавыми пружинами под тощим матрасом. Сев, еще раз окинул взглядом огромный зал с высокими облупленными стенами, покрытыми потеками влаги. Через большие окна без стекол, кое-где заткнутые картоном и одеялами, сочился ледяной воздух. Десятки железных коек стояли рядами, плотно прижавшись друг к другу, между ними оставался узенький проход, по которому едва можно было протиснуться. Медленно поднявшись, он собрался сделать первый шаг и тут же почувствовал, как его схватили за руку.

— Куда собрался?

Клементе крепко вцепился в него, словно догадываясь о его намерениях.

— Отлить.

Он почти не видел лица брата, но чувствовал его недовольство.

— Я быстро... — пробормотал он, пытаясь вырваться, но Клементе схватил его еще крепче.

— Андрес, предупреждаю тебя, не вздумай делать того, о чем потом пожалеешь...

Тяжелые уверенные слова брата вонзились в грудь подобно ножу. Хватка пальцев на запястье постепенно ослабла, и он снова оказался свободен. Двое мужчин смотрели друг на друга в душном густом полумраке, в мертвой и горькой тишине, словно прощаясь. Сердце Андреса разрывалось.

Клементе вытянулся и повернулся к нему спиной. Только тогда Андрес начал пробираться к выходу, выискивая между кроватями место, куда наступить. Койки стояли так тесно, что он ободрал себе ногу. Добравшись до окна, он, несмотря на сильный холод, весь взмок и тяжело дышал. Опершись спиной на стену, Андрес постарался успокоиться. Судя по всему, никто не обратил внимания на его ночные хождения по бараку. Взяв себя в руки, он осторожно выглянул на улицу и посмотрел по сторонам. На небе не было ни облачка, туман, на протяжении нескольких дней укрывавший окрестности беловатой непроницаемой дымкой, развеялся. Свет полной луны мягко освещал местность вокруг импровизированной тюрьмы. Охраны не было. Андрес выпрыгнул наружу и, приземлившись, почувствовал, как что-то острое вонзилось ему в пятку. Ему пришлось прикусить губу, чтобы не закричать. Напрягшись всем телом, он медленно выдохнул, выгоняя резкую боль вместе с воздухом из легких. Беглец спрятался в кустах и тихо ощупал свою ногу. Из раны уже начала сочиться кровь. Оторвав кусок рубашки, он использовал его вместо бинта. Надел альпаргаты3 и отправился в путь. Вдалеке слышались голоса тюремщиков. Прихрамывая, он осторожно проскользнул вдоль стены и высунулся, чтобы взглянуть на пост охраны. Все было спокойно. Андрес пригнулся, пошел вперед и, только когда удостоверился, что никто его не увидит, выпрямился и посмотрел на небо, чтобы сориентироваться. Ему нужно было идти на юг. Он отлично знал все дороги, но предпочел не пользоваться ими, а идти горами, определяя путь по звездам. В детстве отец учил его, как не заблудиться, и всегда говорил, что ночью нужно сначала глядеть на небо, а потом — под ноги. Андрес шел легким ровным шагом, чтобы не устать раньше времени и сберечь силы на обратную дорогу. Холод словно хлыстом стегал его изнуренное тело. Чтобы хоть немного согреться, он обхватил себя руками. Пятка болела каждый раз, когда он опускал ногу, тонкая веревочная подошва альпаргат почти не защищала от камней. Он ­старался об этом не думать. Безжалостные последние месяцы, в течение которых ему каждый день приходилось перебарывать боль, научили хорошо контролировать это неприятное чувство.

Примерно через километр он вышел к дороге на Ла-Корунью. Дальше следовало двигаться максимально осторожно. Он знал, что националисты держат это направление под контролем и перекрыли движение на Мадрид, поэтому опасность натолкнуться на патруль была очень высока. И все же, чтобы продолжить путь, нужно было перейти на другую сторону. Он внимательно прислушался, все было спокойно. Сжавшись, подобно испуганному животному, осторожно скользнул вперед под звуки часто бьющегося сердца, боясь в любой момент услышать щелчок взводимого курка, окрик или свист пули. Оказавшись на противоположной обочине, бросился на землю, чтобы восстановить перехваченное страхом дыхание. Тишина оставалась его единственным спутником. Оглянулся назад на пройденный путь и не смог поверить, что дорога казалась ему такой широкой. Затем решительно повернулся и отправился к цели, выискивая наиболее подходящие тропки и не теряя из вида горизонт, слушая, как хрустят ветки под его ногами, как шумит воздух в его груди, чувствуя на лице теплый пар, вырывающийся изо рта, и обходя в ночной мгле подозрительные источники шума.

Спустя несколько часов одинокого продвижения вперед Андрес увидел, как из ночного полумрака перед ним величественно выступает силуэт замка Вильявисьоса. До места оставалось чуть менее часа. Он поддал ходу, подгоняемый желанием дойти до дома и снова увидеть Мерседес. Усталость давала о себе знать, икры гудели от долгой работы, тело одеревенело от холода. Но сильнее всего донимала жажда: язык прилип к небу, горло пересохло.

Слева возникло здание железнодорожной станции Мостолес. Село казалось вымершим, погруженным в гробовую тишину. Он прошел по улице Сото, пересек Кристо, вышел на дорогу к казино и, наконец, добрался до церковной площади. Сбавляя шаг, приблизился к дверям своего дома. Его раздирали противоречивые чувства, разжигавшие внутреннее беспокойство: с одной стороны, он мечтал обнять Мерседес, вдохнуть запах ее волос, коснуться ее кожи, с другой — сам не понимая почему, боялся не найти вообще никого или обнаружить, что случилось что-то тяжелое и непоправимое.

Улица Иглесиа была узкой. Подойдя к двери, он почувствовал, что что-то не так. Не постучав, он положил руку на доски, толкнул и, к своему удивлению, увидел, как дверь с пронзительным и жалобным скрипом открывается. С тревожным сердцем он шагнул вперед, и под ногами захрустело стекло. Присмотревшись, он увидел в смутном полумраке, что весь пол завален обломками и мусором. Пройти дальше не получилось. Дрожащим голосом он позвал Мерседес, но ответом ему была болезненная тишина. Поднял глаза, и душа его рухнула вниз: крыши не было, на ее месте зиял провал, сквозь который светили звезды. В тени виднелись разбитые деревянные балки. В панике, качаясь, Андрес вышел из дома, часто дыша. Растерянно и испуганно он заозирался по сторонам и подумал о своем дяде Маноло. Уже не заботясь о том, что кто-то может увидеть его, он побежал. Добравшись до дороги на Лас-Вакас, остановился, молясь, чтобы дом его дяди не оказался разрушенным. Увидев, что тот цел, задышал спокойнее. Вернулся назад той же самой дорогой, вскарабкался на каменную стену, отгораживавшую двор, и спрыгнул внутрь. Рана на ноге ныла так, словно в нее вонзили раскаленный гвоздь. Андрес застыл на мгновение, прислушиваясь, не шумит ли где, но вокруг царила ночная тишина. Втянул носом запах сена и вздрогнул, захваченный воспоминаниями о прошлом, которое казалось таким далеким. Словно вечность прошла с тех пор, как он последний раз был в этом месте. Он пересек двор и подошел к двери на кухню. Обхватил ручку, хотел ­повернуть, и тут же почувствовал, как в затылок уперлось холодное железо.

— Ну и куда ты лезешь?

Узнав голос дяди Маноло, Андрес облегченно сглотнул слюну.

— Это я... — пробормотал он дрожащим голосом, не двинув ни мускулом, чтобы не схлопотать пулю. — Дядя, это я, твой племянник... Андрес...

— Боже правый...

Давящий на затылок холод исчез, и Андрес медленно обернулся, различив в полумраке смутный силуэт дяди с ружьем в руках.

— Боже правый, — повторил старик. — Я уж думал, ты...

Андрес нервно перебил его.

— У нас все в порядке. Клементе со мной...

Старый Маноло оглянулся, пытаясь увидеть второго племянника.

— Нет, не здесь, — уточнил Андрес.

— А где же?

— Сначала нас определили под Бастан, там мы строили железную дорогу в Валенсию. А два месяца назад перевели в одно место неподалеку от Лас-Росас, где мы и торчим без дела в старом профилактории в горах. Фермин Санчес тоже с нами.

— Фермин жив?

Старый Маноло улыбнулся. Фермин Санчес был его другом. Его арестовали семь месяцев назад, когда он пытался пробраться в Мадрид с мешком муки для своих жены и сына, квартировавших у одной из своячениц близ моста Принсеса.

— Боже правый, какие хорошие новости... Когда он не вернулся, я уж боялся худшего... Думал, что он мертв.

Андрес опустил взгляд в пол и глупо улыбнулся.

— Да... Ну пока что мы все выживаем, как можем.

— А ты что, сбежал?

— Да, но я должен вернуться до утренней переклички.

Двое мужчин говорили шепотом, вдруг рядом раздался лай собаки, заставивший их вздрогнуть. Дядя Маноло взял племянника за руку и открыл дверь на кухню.

— Заходи. Ты, наверное, голоден.

Андрес медленно вошел внутрь, впервые за долгое время ощутив себя дома. Глубоко вдохнул, наслаждаясь знакомым запахом. Кухня была погружена в мягкий полумрак, разбавленный лишь просачивавшимся через окно отсветом луны. Кухонная утварь и мебель были на своих местах, все осталось так, как он помнил: справа под окном вплотную к стене стояли выкрашенный зеленой краской деревянный стол и три плетеных стула. Напротив располагался очаг, а над ним — огромный белый дымоход. Раньше здесь всегда горел огонь, но сейчас он погас и очаг казался глубокой черной дырой. На изгибе дымохода, как на полке, выстроилась по размеру батарея кастрюль, полдюжины облупившихся фаянсовых тарелок, стаканы и две сковороды, огромная и маленькая, зацепленные за два железных крюка.

— Пойду принесу дров и разожгу огонь, чтобы ты немного согрелся, — сказал старик, удивительно легко перемещаясь в темноте. — Дрова теперь на вес золота, поэтому приходится их прятать.

— Не нужно, дядя. У меня почти нет времени, я скоро уйду. Дай мне попить, пожалуйста, я умираю от жажды.

Старик на мгновение остановился и посмотрел сквозь полумрак на племянника. Зажег свечу, стоявшую в подсвечнике на столе, и затворил ставни, чтобы никто с улицы не смог их увидеть. При свете дрожащего огонька глаза двух мужчин встретились, обнажив страдания, перенесенные за месяцы голода и нищеты.

— Сядь.

— Я очень хочу пить, — настойчиво повторил Андрес.

Старик поставил на стол стеклянную бутылку, на четверть наполненную вином.

— Выпей немного, это то, что тебе нужно. А я схожу принесу воды из колодца.

Андрес взял бутыль, вытащил пробку, отхлебнул и тут же почувствовал, как загорелись огнем ранки у него во рту. С трудом проглотив вино, он тяжело задышал, пытаясь умерить жжение.

— Что стряслось? Неужто ты разучился пить вино?

— Рот весь горит.

Старик вышел во двор и, немного спустя, вернулся с полным кувшином воды. Андрес схватил его и начал жадно пить. Когда он закончил, на столе уже стояла тарелка с горой фасоли и картошки. Он уставился на нее непонимающим взглядом, словно не в силах поверить своим глазам.

— Давай, ешь, — подтолкнул его старый Маноло. — Еда холодная, но не думаю, что тебя это остановит.

Андрес проглотил две тарелки фасоли, намазал сала на кусок белого хлеба, съел сыра и айвового варенья. Пока он набивал живот, никто не произнес ни слова. Андрес был не в состоянии думать ни о чем, кроме своего голода. Старый Маноло удовлетворенно смотрел на него.

В какой-то момент Андрес почувствовал, что его желудок сейчас лопнет. Поморщившись от боли, он откинулся на стуле.

— Все? — спросил его старик, скупо улыбнувшись и подняв брови.

— Видит Бог, я больше не могу. Сейчас лопну.

— Вам, наверно, крепко досталось.

— Ты даже не представляешь себе, насколько...

— Здесь тебе нечего бояться. Можешь отсидеться в погребе...

— Я уже сказал тебе, что должен вернуться.

— Ты что, на самом деле собираешься обратно? С ума сошел? Сбежал из тюрьмы и снова хочешь под замок?

— Если я этого не сделаю, завтра они убьют Клементе и одного шестнадцатилетнего паренька. Я не могу остаться.

Голос Андреса был исполнен такой решимости, что старик умолк. После непродолжительной тяжелой тишины Андрес со стоном продолжил.

— Они хорошо придумали, как сделать так, чтобы никто не убежал. Если при поверке кого-то недостает, они убивают предыдущего и следующего по списку.

— Тогда зачем ты здесь? Чего ради так рисковать?

— Я ходил в дом Николасы.

Старик удивленно поднял брови.

— Туда же не войти. Бомба... — и он замолк, не в состоянии подобрать нужные слова. — Сначала одни пытались выбить других, потом другие — этих, и все вместе разнесли полсела по камешку.

— Где Мерседес, что с моей женой?

Маноло помрачнел и опустил глаза к черному провалу очага.

— Через несколько дней после того, как вас забрали, они с Николасой уехали в Мадрид. Здесь было небезопасно.

— В Мадрид? Куда?

— Дон Онорио пристроил их в дом одного знакомого врача.

— Они в порядке?

Старик растерянно пожал плечами.

— От нее не было новостей уже несколько месяцев, Андрес, я не знаю, жива она или мертва.

— А мой сын... или моя дочь? — жадно спросил он. — Ему или ей сейчас должно быть больше двух лет...

Маноло сухо оборвал его.

— Ребенок родился мертвым.

Звенящая, наполненная болью тишина оборвала мысли Андреса. Старик цедил слова мучительно медленно:

— Твоя теща, сеньора Николаса, погибла вскоре после переезда в Мадрид. Ее застрелили, когда она стояла в очереди за едой.

Отрешенная холодность старика наполняла его слова молчаливой тенью тоски.

— Бедняжка Мерседес, — пробормотал Андрес в отчаянии и зарылся лицом в ладони. — Если бы только я мог быть рядом.

— Андрес... твоя мать...

Дядя Маноло нерешительно замолчал на мгновение. Андрес встрепенулся, увидев в его глазах боль. Он решил не ходить к матери — слишком дорого бы стоило убедить ее, что он должен вернуться в тюрьму, — и хотел ограничиться простой весточкой, что у него с братом все в порядке и что скоро они живыми и здоровыми вернутся домой.

— Что с ней? — спросил он дрожащим голосом. — Где она?

— Она умерла... Почти год назад.

Андрес почувствовал, как к горлу поднимается горький комок. Сглотнул слюну и попытался сдержать рвавшиеся наружу злые слезы. Потом замер, глядя на сухую сморщенную кожу старика, так напоминавшую ему кожу матери. Он узнал рубашку и пиджак своего отца: когда тот умер, мать отдала сохранившиеся вещи дяде, чтобы Маноло их носил. Ворот рубашки был слишком большим, потому что дядя был ниже и худее отца, и мать тогда несколько дней укорачивала рукава и подшивала штаны. Прошло уже десять лет, но Андрес как сейчас помнил, как в дверь их дома постучали и мать велела ему открыть. Двое мужчин впились в него глазами. За ними нервно переминалась Кордобеса. И тут он увидел тело отца, привязанное к крупу мула. Его голова безвольно повисла, руки упали к земле, ноги окоченели. Они сказали, что отец рухнул, как подкошенный, прямо в поле. Вдова оплакивала его очень долго. Снова улыбаться она начала только к свадьбе Клементе и Фуэнсислы. Появление первых внуков наполнило ее энергией, а свадьба Андреса и Мерседес придала еще больше сил. А потом из нее разом вырвали всю радость жизни, забрав обоих сыновей неизвестно куда.

— Как это случилось?

Старый Маноло пожал плечами.

— Когда она узнала, что вас с Клементе забрали, разом заболела и слегла. Почти ничего не ела, очень похудела и стала похожа на скелет. И плакала, — он поднял брови и покачал головой, — много плакала. Потом глаза ее пересохли, и сама она высохла. В октябре тридцать шестого всех женщин села эвакуировали, но она не захотела уезжать. Мы три дня прятались в погребе, пока не пришли националисты и мы не смогли вернуться домой. Я предлагал ей поселиться со мной, пока все не кончится, но она не хотела, ты же знаешь, какой она была упрямой. Говорила, что должна быть дома на случай, если вы вернетесь. Целыми днями сидела на пороге, не замечая ни собачьего холода, ни адской жары. Почти не спала, все боялась вас не услышать.

Дядя Маноло надолго замолк, глядя в пустоту, затем поднял лицо и посмотрел прямо Андресу в глаза.

— Однажды я нашел ее мертвой. Ее похоронили рядом с твоим отцом, как она и хотела.

Чувство одиночества сдавило грудь Андресу. Он вдруг понял, что никогда не увидит ребенка, о котором грезил все эти месяцы. «Быть может, он почувствовал, что мир, в который он пришел, слишком ужасен, чтобы в нем жить», — подумалось ему. Андрес не стал отцом и перестал быть сыном, лишившись матери. Он задумался о том, как стойко его мать переносила тяготы войны, не жалуясь на здоровье. О том, как нескончаемое сумасшествие разделяет семьи и сеет смерть от бомб, голода и невыносимой тоски по близким.

Помолчав, Андрес решил еще раз уточнить, куда именно уехала Мерседес.

— Где мне искать Мерседес?

Дядя Маноло немного растерянно посмотрел на него.

— Знаю только, что она жила на улице Хенераль-Мартинес-Кампос, но там ли она еще? Слишком много времени прошло, слишком много всего случилось. Все могло измениться. Когда все закончится, ты сможешь...

Андрес с силой ударил по столу, да так, что зазвенела посуда. Старик, подняв брови, замолк, впрочем, эта вспышка его не удивила.

— Вечно одно и то же... Когда все это закончится... Когда все это закончится... — бормотал Андрес с отчаянием. — Это никогда не закончится... никогда...

Желудок Андреса пронзила резкая боль. Спазм был такой сильный, что он со стоном согнулся пополам.

— Что с тобой?

— У меня болит...

Не закончив фразы, он зажал рукой рот и выпрямился. Но, сделав два шага, снова согнулся дугой, и его стошнило. Старик придержал Андреса за пояс, чтобы тот не упал на пол. С каждой судорогой его напряженное тело изгибалось и с ревом изрыгало из себя все съеденное.

Наконец, полностью опустошив желудок, он обмяк на руках у старика.

— Ты не сможешь вернуться обратно в таком со­стоянии.

Он усадил его на стул.

— Я должен идти... — прошептал Андрес, пытаясь восстановить дыхание. — Я не могу их бросить... Не смогу жить с этим на совести... Не смогу...

Слезы душили его, из горла рвался горький стон. Он испугался, что не успеет вовремя, чтобы не дать умереть своему брату и другому несчастному. Его побег оказался никому не нужной дурацкой затеей. Он надеялся обрести надежду, чтобы жить дальше, а столкнулся с ужасающей реальностью смерти и отчаяния. Он так и не выяснил, что происходит с Мерседес, узнав только, что она в Мадриде одна, без ребенка, которого он никогда не узнает, без матери. Одна в осажденном городе под обстрелами, без еды, среди бесчисленного множества горестей и бед.

Маноло тяжело повторил:

— В таком состоянии ты никуда не дойдешь.

— Я должен дойти!

Его покрасневшие глаза впились в лицо старика. Тот молча посмотрел в ответ и пробормотал:

— Мысль прийти сюда была сумасшествием...

Андрес раздавленно промочил рот глотком воды и поднялся на ноги, но, наступив на пятку, тут же испустил стон.

— Что с тобой? У тебя идет кровь.

— Ничего страшного, просто порез.

— Дай посмотрю.

Дядя заставил его сесть и снял пропитавшуюся кровью альпаргату. Затем взял свечку и поставил на пол. Убрал с пятки грязную окровавленную тряпку.

— Смотрится неважно, Андрес.

— Не бери в голову, заживет, бывало и хуже.

— Посиди, я обработаю и перевяжу рану...

Андрес оборвал его и убрал ногу.

— Брось, дядя, у меня нет времени, мне нужно идти.

Старик посмотрел на него, скривив рот.

— Ты же знаешь, как говорят хорошие тореадоры: «Спеши, да не торопись». Если ты действительно хочешь добраться до места, дай мне обработать рану.

Он поднялся, вышел с кухни и почти сразу же вернулся с бинтом и бутылкой.

— Это орухо4, будет жечь, но заживет быстро.

Открыв бутылку, старик крепко схватил ногу за лодыжку и полил рану. Было так больно, что Андрес почувствовал, что теряет сознание.

— Потерпи немного, скоро это место потеряет чувствительность и боль пройдет, — ловко наложив повязку, дядя дал ему шерстяные носки и другую пару обуви, поновее и получше.

Андрес поднялся и осторожно оперся на ногу под внимательным взглядом дяди.

— Лучше?

Андрес кивнул. Старик расстроенно вздохнул, жалея, что не в силах сделать для племянника что-нибудь еще.

— Вот, возьми, здесь одежда и кое-что из еды. Проследи, чтобы Клементе не налегал на нее так же, как ты, чтобы не переводить зря продукты.

Оба посмотрели на покрытый рвотными массами пол.

— Жаль, что так вышло...

— А мне-то как жаль, — согласился старик, — ни тебе на пользу не пошло, ни мне.

— Я должен идти, — произнес Андрес сломленно. — Дядя, если все это закончится плохо... Если со мной что-то произойдет, ты обещаешь позаботиться о ней?

Старик серьезно посмотрел на него.

— Постарайся, чтобы тебя не убили. Ты дотянул до сегодняшнего дня. Осталось чуть-чуть. Это не может продлиться долго.

Затем он открыл дверь, и Андрес едва слышно поблагодарил его.

— До рассвета еще шесть часов, — произнес старик, глядя на звездное небо. — Беги, спасай жизнь своего брата и этого паренька. Давай.

Андрес бросился в поле, думая только о том, что должен успеть. Желудок болел, голова раскалывалась, рана горела огнем. После того, как его стошнило, жажда снова стала нестерпимой.

Силы его были почти на исходе, когда вдали показался силуэт здания профилактория, временно превращенного в тюрьму. Рассвет наступил полчаса назад. Кончик носа и уши Андреса замерзли так, что он их не чувствовал. Наверняка отморозил, потом начнутся зуд и жжение. Но это потом, а сейчас главное — успеть до переклички. «Сегодня воскресенье, — повторял он про себя, наблюдая, как на горизонте медленно встает зимнее солнце. — Даже тюремщики по воскресеньям спят дольше, чем в другие дни». Приблизившись к аллее, скрывавшей его от охранников, он внезапно услышал вдалеке выстрел. Остановился, скованный страхом. Внимательно прислушался. Услышав еще два выстрела, понял, что стреляют не в него, и бросился бежать. Поднялся по склону под окнами барака. Дыхание сбилось, нога сильно болела. Он заглянул в окно, через которое выбрался прошлой ночью. Койки стояли ­пустыми. Услышав гул толпы, понял, что все во дворе. Прежде чем Андрес успел что-то предпринять, послышались новые выстрелы, сухие и резкие хлопки, и воцарилась пугающая тишина. Забравшись внутрь, он пересек зал, прыгая по койкам, и вышел в коридор, где оказалось человек сто. Одни стояли, опершись о стену, другие сидели на полу. Потерянный взгляд, отрешенное отчаяние. Через большие окна виднелись остальные заключенные, хаотично кучковавшиеся в большом центральном дворе, окаймленном четырьмя зданиями профилактория.

Андрес потряс головой.

— Перекличка уже была?

Мужчина лет тридцати, сидевший на полу с прилипшей к губам самокруткой, равнодушно ответил:

— Сегодня переклички не будет.

— Я слышал выстрелы. Что происходит?

— А где ты был все это время? — спросил его другой заключенный с подозрением.

Но Андрес лишь мельком взглянул на него и снова повернулся к первому говорившему.

— Что происходит?

Тот поднял голову, взял в пальцы самокрутку и выдохнул дым. Непроницаемое лицо, усталый голос.

— Выводка. Этим гадам осталось всего ничего, и они хотят умереть, убивая.

— Выводка?

Андрес растерянно замер. Он знал значение этого слова от других заключенных, которым довелось посидеть в мадридских тюрьмах, прежде чем их перевели в это странное место. Обычно «выводка» происходила среди ночи: тех, кому не посчастливилось, забирали из камер, и никто больше их никогда не видел. За месяцы, проведенные в горах близ Тахуньи, с ними ни разу не было ничего подобного. Они полагали, что прогулки в один конец не практиковались, потому что все заключенные были нужны как рабочая сила.

— К чему устраивать это сейчас?

Никто не ответил. Он подошел к двери во двор, но десятки людей, сгрудившихся на пути, мешали пройти дальше и не давали рассмотреть, что происходит. Андрес повернулся к первому из говоривших, словно никто больше не мог ответить ему.

— Ты знаешь, кому... кому не повезло?

Человек с усталым лицом только пожал плечами и отрицательно покачал головой.

— Какая разница? Главное, что сегодня, по крайней мере, это не мы.

Нужно было отыскать Клементе. Расталкивая толпу, Андрес протиснулся вперед, жадно выискивая лицо брата среди мириады осунувшихся и грязных лиц, сведенных временем к одному знаменателю. Прозвучало еще три выстрела, и тут же, словно рефлекторно, все взволнованно обернулись на звук и настороженно замерли. Вдалеке были слышны голоса, крики страха, парализующего ужаса встречи лицом к лицу со смертью. Но остальные заключенные, согнанные, как скот, в тесном сером дворе, казались нечувствительными к жуткой окружающей действительности. Упорно пробиваясь вперед, Андрес получал толчки и удары локтями, но остановился, только уперевшись в стоявший стеной строй ополченцев, угрожающе целившихся в заключенных и не дававших им пройти в другой двор, чуть поменьше. Андрес понял, что казнь происходит именно там. Он попытался увидеть что-нибудь поверх голов охраны, но один из ополченцев грубо оттолкнул его назад. Не ожидавший этого Андрес подскочил обратно к обидчику. Их лица почти касались друг ­друга.

— Что? — сплюнул охранник, поднеся ствол винтовки к его лицу. — Тоже хочешь туда?

Андрес отстранился не сразу. Он чувствовал дыхание тюремщика. Тот был чуть выше ростом, со светлыми глазами. Лицо его было искажено необъяснимой злостью. Андрес вдруг подумал, что и заключенные, и те, кто их охранял, были наполнены этой холодной нечеловеческой злобой, выросшей из обид и отчаяния долгих недель и месяцев.

Чья-то рука ухватила его за плечо и потащила назад. Андрес позволил ей увлечь себя. Ополченец стоял на месте, подняв голову и держа руку на спусковом крючке, готовый стрелять.

— Андрес, оставь его.

Он обернулся и увидел Фермина Санчеса.

— Мой брат? — нетерпеливо спросил Андрес. — Где мой брат?

Фермину Санчесу едва перевалило за пятьдесят. Это был высокий и худой мужчина с длинными руками. Его некогда хорошо сложенное, мощное тело превратилось из-за голода в жалкий скелет. На лице его блестели темные глаза, густые черные брови увенчивались сверху поредевшими и побелевшими за месяцы заключения волосами.

— Где тебя носило? Тебя нигде не было.

— Это неважно. Ты видел моего брата? Не могу его найти.

Фермин бросил поверх плеча Андреса взгляд на место, откуда доносились выстрелы и крики. Андрес обреченно обернулся, чтобы посмотреть туда же. Затем снова повернулся к Фермину.

— Мне сказали, что они устроили выводку.

Фермин кивнул, продолжая смотреть поверх голов охраны.

— Они пришли, когда мы спали. Назвали пятьдесят имен...

У Андреса к горлу подкатил ком.

— Фермин, мой брат...

Фермин опустил глаза.

— Клементе был в их числе.

— Нет!

Андрес отреагировал так резко, что его не успели остановить. Он бросился на строй ополченцев. Тут же начался переполох. Солдаты отпихивали его и взводили винтовки, а Фермин и еще двое заключенных пытались оттащить Андреса от стражи.

— Клементе, — крикнул он изо всех сил, вытянув шею, не переставая при этом бороться с теми, кто удерживал его. — Клементе, я здесь! Клементе!

Его вопль эхом отразился во мраке двора, погруженного в гробовое молчание. Казалось, тысячная толпа замолкла, чтобы дать братьям попрощаться.

— Андрес! — голос брата по ту сторону прохода парализовал его. Он не видел его, но отлично слышал. — Андрес, они убьют меня...

— Клементе! Я здесь!

— Андрес! Позаботься о Фуэнсисле, скажи ей, что я люблю ее, защити моих...

В этот момент раздался выстрел и за ним еще более ужасная тишина. Андрес напрягся, надеясь снова услышать голос брата.

— Клементе! — крикнул он в отчаянии. — Клементе!

Андрес не увидел удара прикладом, который нанес ему один из ополченцев. Только почувствовал резкую боль в носу и скуле и упал на колени, поднеся руки к лицу.

— Если не заткнешься, отправишься туда же и составишь ему компанию.

Андрес не видел, кто на него кричит. Ощупав нос, он почувствовал, как из него льется кровь. И ощутил, как внутри разгорается смесь из бессилия, физической боли, страданий и тоски. Собравшись с силами, он бросился на стоявшего перед ним ополченца.

Раздался выстрел и наступили темнота, тишина и пустота.

Мадрид, январь 2010-го

Фотография

Эта потрепанная металлическая коробка почему-то сразу же привлекла мое внимание.

— Сколько стоит?

— Двадцать пять евро. Немного дороже остальных, но зато с содержимым.

— Каким содержимым?

— Посмотрите сами.

И продавец протянул ее мне.

Я открыл коробку, и первым, что бросилось мне в глаза, оказалась черно-белая фотография молодой пары. Достав и перевернув ее, я увидел, что на бумаге карандашом элегантным почерком написаны два имени — Мерседес и Андрес, место — Мостолес, и дата — 19 июля 1936 года. Затем я изучил остальное содержимое: несколько писем, перехваченных бечевкой. Уже не сомневаясь, я положил фотографию обратно в коробку и закрыл ее.

— Беру.

Я всегда любил гулять вдоль наседающих друг на друга лавочек на мадридском Эль-Растро5. Обычно я приходил рано, когда магазинчики только открывали свои двери, а уличные торговцы заканчивали раскладывать товар. Пройдя по Рибера-де-Куртидорес до перекрестка с Сан-Кайетано, я оказывался у спрятавшегося в укромном уголке старого узкого и длинного прилавка двух братьев Абеля и Лало. У них всегда играл Бах или оперная музыка, что придавало этому месту налет то ли богемности, то ли ретро. К тому же оно стояло слегка в стороне от людской толчеи, начинавшейся с одиннадцати утра. Все равно, что оказаться в тихой заводи на быстрой и бурной реке. Я обводил взглядом предметы старины, выложенные в кажущемся беспорядке, который, однако, повторялся из воскресенья в воскресенье: столовые приборы всех сортов, тарелки, большие супницы, кувшины, хрустальные бокалы, фарфоровые фигурки, бронзовые статуэтки, большие, маленькие, настольные и карманные часы, деревянные ламповые радио пирамидальной и прямоугольной формы, броши, браслеты, шпильки, разноцветные бутылки странных форм, одетые в старинные платья куклы с застывшими лицами, открытки, фотографии. Старый подержанный хлам, всякая рухлядь и личные вещи, принадлежавшие когда-то мужчинам и женщинам, которых уже нет, выставленные на продажу как странное наследие их повседневности. Я всегда был убежден, что эти потрепанные старые вещи во многом отражают суть своих бывших хозяев. Касаясь их, я пытался представить себе, какой была жизнь их владельцев, какие препятствия и радости встречались им на жизненном пути, что за события видели их глаза. Рисовал в голове их лица, внешность, осанку. Долго рассматривал выцветшие коричневатые фотографии с запечатленными на них строгими, серьезными, улыбчивыми, спокойными или напуганными людьми, пытался почувствовать частичку их души, схваченную вспышкой фотоаппарата. Я никогда не уходил с пустыми руками: иногда это была открытка за один евро, иногда шпилька за три или трость за пятьдесят. Торговаться я не любил. Хозяева знали меня достаточно, чтобы давать хорошую цену, по крайней мере, так говорили они сами, а я хотел им верить и не испытывал ни малейшего желания спорить с кем-то, чтобы сэкономить несколько евро.

Вернувшись домой, я прошел с коробкой в руках к себе в кабинет и поставил ее на стол у компьютера. Не глядя на нее, скинул пальто, бросив его на кресло для чтения. И только после этого сел за стол, снедаемый зудом искателя сокровищ. Жестяная светло-бежевого цвета коробка была украшена незамысловатыми маленькими птичками, сидящими на крошечных зеленых ветвях, отходивших от тоненького коричневого ствола. Время поело ржавчиной ее грани, но в целом она оставалась в хорошем состоянии и не была ни мятой, ни поцарапанной. Я снова открыл крышку и достал фотографию, отпечатанную на твердом и уже немного помятом картоне и обрамленную в тонкую белую рамку.

— Так, значит, вы — Мерседес и Андрес, — пробормотал я.

Фотография была сделана не в ателье. Мужчина и женщина позировали на фоне фонтана с трубами в форме гигантских рыб. Оба пристально смотрели в объектив фотоаппарата. Я попытался представить себе, как снимали эту фотографию. Мужчина одет в темный костюм и галстук, отчетливо выделяющийся на фоне светлой рубашки, на ней — свободное платье в цветочек с коротким рукавом, талия поднята к груди, низ заканчивается у колен. Складывалось впечатление, что она надела его специально для этого случая. Оба были молоды, хотя характерная для того времени одежда маскировала их возраст.

Я достал остальное содержимое: стопку из восьми конвертов, перехваченных тонким шнурком. В них оказались написанные от руки письма, адресованные Андресом Абадом Родригесом Мерседес Манрике Санчес, Мостолес, улица Иглесиа. Точного адреса указано не было. Я развязал шнурок и взял в руки первый из конвертов. Достал из него свернутый в четвертушку лист бумаги и медленно развернул его. Бумага была плохого качества, крошилась и, казалось, вот-вот рассыплется у меня в руках. Письмо занимало одну сторону листа и было написано карандашом. Тот же дрожащий и неровный почерк, что и на конверте, совсем не такой, как на обороте фотографии. Я начал неторопливо читать текст, испытывая некоторое неудобство от того, что вторгаюсь в чужую переписку. Ознакомившись с содержанием последнего из писем Андреса, я поднялся, чтобы приготовить себе кофе. Честно говоря, я был разочарован, поскольку надеялся обнаружить в письмах что-нибудь более интригующее. Когда заглядываешь в чужую жизнь, всегда хочется обнаружить что-то, что оправдало бы вмешательство, что-нибудь необычное, удивительное, что-нибудь, ради чего стоит читать, искать и раскрывать. А когда этого не происходит, чувство вины за ненужное и бесполезное вторжение тяжким грузом ложится на совесть.

Я был один. По воскресеньям Роса ко мне не приходила. Росу оставила мне в наследство Аврора, моя жена, которую я потерял пять лет назад. Болезнь забрала ее в возрасте каких-то тридцати пяти лет, меньше чем за четыре месяца, прежде чем мы успели отпраздновать шестую годовщину нашей свадьбы. Я плохо помню те тяжелые дни: они отпечатались в моей памяти как что-то чужое, грубое и стремительное, и время мало-помалу размывало и растворяло эти воспоминания, как сахар в кофе. Стоит отхлебнуть его, и ты чувствуешь сладость (в моем случае — горечь), но того, что придает ее, уже не видно. За несколько дней до того, как уйти от меня навсегда туда, откуда не возвращаются (никто, ни молодежь, ни старики никогда не приходят обратно, чтобы рассказать о том, что они увидели за чертой, если там вообще что-то можно увидеть, и поведать, что происходит с телом, если с ним еще что-то происходит, когда оно теряет свою суть и превращается в инертную бессильную плоть), она попросила меня пообещать несколько вещей, не оставив возможности отказаться. Среди прочего, она потребовала, чтобы я продолжал пользоваться услугами Росы: жена боялась, что в ее отсутствие я перестану следить за собой. И действительно, благодаря помощи этой заботливой, тихой и благоразумной женщины, с которой я лишь изредка перебрасывался парой общих слов, за прошедшие пять лет я не умер от голода, не оказался погребен под слоем пыли и не зачах от одиночества.

Впрочем, присутствие Росы в моей жизни было не един­ственным волеизъявлением Авроры. Люди, на долю которых выпало спорное преимущество знать, что они умирают, любят давать поручения и распоряжения, организовывать и приводить в порядок свои дела прежде, чем их не станет, хотя потом все остается незавершенным, недоделанным и подвешенным, особенно если это молодые люди, такие как она. Одной из ее просьб было, чтобы я бросил работу учителя литературы в школе Колехио-дель-Пилар и целиком посвятил себя писательству, потому что это было моим ­настоящим призванием. Я хотел стать писателем с отрочества, когда зачитывался приключенческими романами Жюля Верна, Сальгари и Стивенсона. Но пока что мне удалось опубликовать только один роман в маленьком небогатом издательстве и очень небольшим тиражом. Когда это случилось, я на какое-то мгновение почувствовал, что моя мечта воплотилась в жизнь, ведь все мои предыдущие рукописи оседали в темнице ящика письменного стола. Но успех оказался иллюзией, химерой, наградившей меня еще большим ощущением полного провала в качестве писателя. Моя книга промелькнула в нескольких книжных магазинах, постояв на витринах чуть больше недели, и потом исчезла. После этого я снова вернулся к остракизму, который, если это вообще возможно, оказался еще горше прежнего. И все потому, что, несмотря на предупреждения Авроры, так и не смог отказаться от ложных иллюзий. Хотя мы прожили вместе чуть больше десяти лет, она отлично знала меня и то, как меня выводили из себя уроки для брызжущих гормонами подростков, в большинстве своем знавших больше о новомодных гаджетах, чем о Сервантесе, и в лучшем случае прочитавших (с неподдельным, впрочем, интересом, не могу не отдать им должного) сагу о Гарри Поттере. Аврора была уверена, что, когда ее не станет, глубокое раздражение, вызываемое самими занятиями в школе и временем, которое они отнимали у меня от чтения и писательства (я нередко искренне и с отчаянием жаловался ей на это), приведут меня к краю пропасти разочарования, и не собиралась этого допустить. Поэтому она выбрала самый подходящий момент, чтобы предложить мне бросить преподавание: я никогда бы не согласился на это, если бы не присутствие смерти, неотвратимая угроза ее ухода и моральные обязательства, накладываемые на меня страшным прощанием. Мне показалось, что она обдумала все давным-давно, гораздо раньше, чем ее одолела внезапно сбросившая маску и яростно атаковавшая предательская болезнь (она будто предчувствовала ее). Она настояла, чтобы нашу квартиру (доставшуюся ей в наследство от матери, скончавшейся много лет назад) записали на мое имя, сделала на меня дарственную, рассчитала мои доходы, кругленькую сумму, составленную пенсией по потере супруги и процентами от сбережений после продажи моей холостяцкой квартиры. Через несколько месяцев после того, как я стал вдовцом (страшное и болезненное слово, которое я так и не научился произносить), я сдержал свое обещание, оставив уроки и начав молчаливую, одинокую и, прежде всего, спокойную жизнь писателя.

Опершись локтями о стол и держа в ладонях дымящуюся чашку кофе, я вглядывался в лица пары на выцветшей фотографии и размышлял, что произошло с ними после того, как вспышка камеры обессмертила их, чтобы спустя семьдесят четыре года я с ними познакомился.

У меня было два лица, два имени, один населенный пункт и скудные по своему содержанию письма: Андрес из раза в раз писал, что с ним все в порядке (меж строк я чувствовал, что он пытается скрыть от Мерседес действительное неприглядное положение дел), что она не должна тревожиться о нем и что ей следует беречь себя. С ним вместе, по всей видимости, был его брат по имени Клементе, которого он неоднократно упоминал, чтобы успокоить родню. Он уверял, что скоро они снова встретятся и все вернется в норму, говорил, что мечтает увидеть лицо их мальчика или девочки, если все вышло так, как мечтала Мерседес. Обычные письма для того времени: святая простота, лаконичные, чем-то напоминающие школьные сочинения. И все же Андресу не удалось скрыть выпавших на его долю невзгод, которыми сочилась буквально каждая буква. Написанные нетвердой рукой слова отражали сумятицу чувств. По датам, проставленным в начале каждого письма (все воскресенья сентября и октября 1936 года, первое — 6 сентября, а последнее — 25 октября), я предположил, что, скорее всего, он оказался на фронте вдали от жены и от дома.

Я откинулся на стуле. В моей голове рождалась необычная история этой пары, удивительная история, которая ляжет в основу моего великого романа. И хотя реальность указывала мне на то, что рассказывать здесь почти нечего, в их лицах, в их черно-белых взглядах было что-то такое, что толкало меня узнать больше об Андресе и Мерседес, запечатленных на семидесятичетырехлетней фотографии в некогда крошечном селе Мостолес в нескольких километрах от Мадрида.

«Все равно что искать иголку в стоге сена», — подумал я обреченно.

ИСПАНЦЫ, чрезвычайная критическая ситуация, в которой оказалась Испания, анархия, в которую погрузились города и села, и несомненная угроза нашей Родине со стороны внешнего врага не позволяют терять ни минуты и требуют, чтобы армия во имя спасения нации взяла на себя управление страной, дабы впоследствии, когда мир и порядок будут восстановлены, передать его подготовленному для этой цели гражданскому населению. В свете этого и в качестве руководителя подчиненной мне Дивизии,

ПОСТАНОВЛЯЮ И ПРИКАЗЫВАЮ

Первое: объявить военное положение на всей территории, подконтрольной моей дивизии.

Второе: окончательно отменить право на забастовку. С завтрашнего дня руководители профсоюзов, члены которых выйдут на забастовку или не прекратят таковую и не выйдут на работу, будут переданы военному суду и расстреляны.

Третье: в течение четырех часов все огнестрельное оружие должно быть сдано в ближайшее отделение Гражданской гвардии. По прошествии этого времени лица, уличенные в ношении или хранении огнестрельного оружия, также будут переданы военному суду и расстреляны.

Четвертое: поджигатели и лица, любым иным образом ведущие подрывную деятельность в отношении дорожной сети, средств связи, жизни и имущества граждан, а также все лица, нарушающие общественный порядок на территории данного образования, будут переданы военному суду и расстреляны.

Пятое: в незамедлительном порядке в ряды подразделений настоящего образования включаются солдаты XVII призывного округа, срочники призыва 1931–1935 годов включительно и все добровольцы, желающие служить Родине.

Шестое: с девяти часов вечера и далее запрещается перемещение лиц и транспортных средств по делам, отличным от служебных.

Я надеюсь, что патриотизм всех испанцев избавит меня от необходимости принятия перечисленных мер во благо Родины и Республики.

Севилья, 18 июля 1936 года.

Дивизионный генерал Гонсало Кейпо де Льяно6.

ГЛАВА 1

Андрес Абад Родригес мчался домой к Мерседес, чтобы сказать, что в город приехал фотограф и сейчас работает у фонтана «Рыбы». Ворвавшись, подобно буре, в дом, Андрес столкнулся со своей тещей, сеньорой Николасой.

— Где Мерседес?

Женщина недоуменно посмотрела на него.

— Что-то случилось?

— Фотограф приехал. Наконец-то можно сфотографироваться.

— Она у вас в спальне, заправляет кровать.

Андрес вбежал в спальню: жена поправляла шерстяной матрас. Схватил ее за талию, развернул к себе и оказался с ней лицом к лицу.

— На площади работает фотограф. Пойдем сфотографируемся.

— Прямо сейчас? Мне нужно привести себя в порядок.

— Ты и так прекрасна.

— Не глупи. Разве можно фотографироваться в таком виде?

— Он надолго не задержится. Сказал, что хочет попасть в Навалькарнеро до наступления темноты.

— Хорошо, но я должна одеться и причесаться. А ты надень белую рубашку и свадебный галстук. И причеши свою шевелюру.

Андрес посмотрел на свое отражение в зеркальной створке шкафа, снял грязную рубашку, взял другую, которую протягивала ему Мерседес, надел ее и застегнул пуговицы. Пригладил волосы. Потом завязал галстук и надел пиджак. Дернул непривычными к такой одежде плечами.

— Я уже все.

Мерседес осмотрела его сверху вниз и кивнула головой.

— Жди меня на площади. Я сейчас подойду.

— Не тяни. Я буду у фонтана.

Когда Андрес вышел, Мерседес продолжила заправлять кровать, но только быстрее, чем раньше. Затем открыла дверцу шкафа. Достала из него платье в красный цветочек, которое сшила ей мать, и бросила на кровать. Сняла домашний халат в горошек, плеснула немного воды в рукомойник и намылила ладони, руки и шею. Тщательно обсушив себя полотенцем, встала перед зеркалом, посмотрела на себя в фас и профиль, погладив заметно округлившийся животик, и радостно улыбнулась. Заколола волосы гребнем, ущипнула себя за кожу на скулах и, удостоверившись, что все в порядке, натянула платье. Бросила последний взгляд на свое отражение, покрутившись из стороны в сторону, и вышла из комнаты, столкнувшись лицом к лицу с матерью.

— Дай-ка я на тебя посмотрю.

Мать довольно улыбнулась, и Мерседес покрутилась вокруг своей оси.

— Хороша?

— Великолепна, доченька. Ладно, беги, пока муж не устроил тебе взбучку, ты же знаешь, какой он нетерпеливый.

Сеньора Николаса проводила дочь до дверей дома и осталась на пороге. Опершись о дверной косяк и сложив руки на груди, она удовлетворенно смотрела, как та удаляется вдоль по улице Иглесиа в сторону площади Прадильо. Мерседес шла быстро, но не бежала, ветер играл ее платьем. В какой-то момент она обернулась и помахала рукой. Мать ответила ей улыбкой и кивком головы. Ей не терпелось увидеть пополнение семейства. Ничто, говорила она, не может сделать меня счастливее, чем внук.

Мерседес Манрике Санчес вышла замуж за Андреса Абада Родригеса 22 декабря 1935 года. Свадьбу сыграли в церкви Пресвятой Девы Марии. Счастливый день, хотя не все сумели дожить до него. Отец Мерседес умер за семь лет до того от осложненного воспаления легких. Дон Онорио, местный врач, сделал все возможное, чтобы спасти его жизнь, но легочная инфекция оказалась сильнее лекарств, и сеньора Николаса похоронила мужа. Но беда никогда не приходит одна: спустя два года умер единственный брат Мерседес — Педрито. Он был слаб с рождения и не справился с лихорадкой. Мать и дочь остались вдвоем и должны были как-то выживать. Сеньора Николаса стала прислуживать в доме дона Онорио, а Мерседес занималась глажкой и уборкой, готовила стол на праздники, а зимой помогала ухаживать сеньоре Энрикете за животными в обмен на яйца и мясо после забоя.

Андрес со своим братом Клементе возделывал земли, доставшиеся им в наследство от отца. Этого хватало на безбедную жизнь. Он знал Мерседес всю жизнь, но из-за обязательного траура по отцу и брату потерял ее из виду до самого дня Пресвятой Девы покровительницы Мостолеса 1933 года. Стоило ему увидеть Мерседес снова, и он тут же влюбился. Сняв траур, мать с дочерью сразу же начали готовить свадьбу. Молодые поселились в большом доме сеньоры Николасы. Здесь было достаточно места и для них троих, и для грядущего пополнения. А когда хозяйки не станет, все отойдет детям.

Завидев большую толпу людей на Прадильо, Мерседес удивилась: мужчины всегда собирались здесь, чтобы обсудить свои дела, но сегодня их оказалось слишком много, и все они были чем-то взволнованы.

— Мерседес, я здесь!

Она поспешила на зов Андреса, махавшего ей рукой от фонтана «Рыбы». Рядом с ним стоял фотограф со своей камерой моментальной печати.

— Что происходит? — спросила Мерседес, подойдя поближе.

Андрес, не отрывая взгляда от толпы, ответил:

— Говорят, что военные в Африке подняли мятеж. В народном доме тоже все на ушах стоят.

— А им-то что до того, что творится в Африке? Это неблизко, к тому же там всегда что-то неладно...

— Дело выглядит скверно, сеньорита, — встрял в разговор фотограф, выставляя камеру. — Бардаку, в котором мы все живем последнее время, вот-вот положат конец, сами увидите. И армия — единственная сила, способная поставить на место правительство, ведущее нас прямиком к катастрофе.

Супруги переглянулись, не слишком убежденные словами фотографа.

— Давайте, фотографируйте уже, — ответил ему Андрес. — И постарайтесь, чтобы мы получились хорошо, это по-настоящему счастливый момент нашей жизни, — Андрес погладил живот Мерседес и обменялся с ней нежным любящим взглядом. — Я хочу сохранить его навсегда.

— Такую красоту никакой фотограф плохо не снимет. Встаньте-ка вот сюда, да поплотнее, вам уже можно, не зря же вы венчались в церкви.

Андрес и Мерседес, следуя указаниям, встали перед камерой, опершись о каменный парапет фонтана. Фотограф спрятался за фотоаппарат и теперь глядел на них поверх него. Это был суетливый человечек в темно-сером костюме и белой рубашке с поношенным воротничком. Личико с крошечными глазами венчала тщательно прилизанная шевелюра, напомаженная так густо, что даже ураган, казалось, не смог бы нарушить его прически.

— Двиньтесь правее, да не от вас правее, а от меня... Вот... Вот так, хорошо.

Вырядившийся, словно на свадьбу, человечек нырнул под закрывавшее заднюю часть камеры покрывало, Андрес и Мерседес напряженно стояли и ждали, пока им скажут, что снимок готов.

— Улыбнитесь хоть чуточку, вы слишком напряжены.

Пара немного расслабилась и улыбнулась.

Фотограф поднял руку.

— Смотрите на мою ладонь, вот так... Не двигайтесь... Хорошо, и...

Небольшая вспышка, и фотограф снова показался перед супругами.

— Снимите ее отдельно, — попросил Андрес, отодвинувшись от Мерседес.

Фотограф снова исчез под покрывалом, чтобы сфокусировать объектив на Мерседес.

— Чуть левее, вот так, не двигайтесь... Улыбнитесь немного, вот... Смотрите на мою руку и замрите. И...

Еще одна вспышка показала супругам, что фотография на подходе.

— Через пятнадцать минут все будет готово.

Пока фотограф выставлял других клиентов для фотографии, Андрес и Мерседес, взявшись за руки, подошли к собравшимся на площади разгоряченным мужчинам.

— Что происходит? — спросил Андрес у одного из них.

— Говорят, война началась.

— Ужас какой! — воскликнула Мерседес недоверчиво и испуганно и прижала руки ко рту.

— И вроде как любой желающий может записаться в народном доме в ополчение.

— Записаться в ополчение? Зачем?

Другой мужчина, которого все знали под кличкой Меринос, потому что у его отца было стадо овец-мериносов, повернулся к Андресу и грубо сказал:

— Что значит «зачем»? Чтобы раз и навсегда покончить с богатыми свиньями, которых все еще слишком много среди нас!

— Тому, кто записался, дают оружие, — вставил первый.

— Меня не интересует оружие.

Андрес повернулся, чтобы уйти, но не успел сделать и шага, как услышал голос Мериноса.

— Ну разумеется, у нашего богатея достаточно земли, чтобы работать на ней и каждый день набивать себе брюхо! На кой ему оружие?

Андрес растерянно остановился. Затем обернулся и посмотрел на обидчика. Он хорошо знал его, хотя они почти никогда не общались. Меринос был человек грубый, часто вел себя как кретин и обожал потрепать нервы любому, кто думал не так, как он. Он обожал хвастать тем, что входил в ряды так называемой красной гвардии, и бахвалился участием в беспорядках в Астурии. Никто в городке не мог подтвердить его россказни, поскольку он был там один. Но все же Мериноса побаивались и предпочитали не становиться у него на пути. К тому же в последние месяцы он стал одним из тех, кто возглавил захват чужих земель, всегда сопровождавшийся стычками и насилием. Его даже исключили из союза обездоленных крестьян «Ла-Мостоленья», члены которого совместно возделывали общинные земли Сото. За всю свою жизнь Андрес едва перемолвился с Мериносом парой слов. Но случай, произошедший перед февральскими выборами, превратил их в злейших врагов. В конце января перед голосованием в сельском клубе проходил митинг Народного фронта7. На нем присутствовали депутаты и важные левые политики всех мастей. Само мероприятие прошло без проблем, а когда оно закончилось, организовался небольшой праздник, вино на котором текло рекой. А вечером накануне Фуэнсисла, жена брата Андреса Клементе, начала рожать. Ночь была очень длинной, утром следующего дня повивальная бабка Эладия была вынуждена позвать дона Онорио, потому что думала, что потеряет и мать, и ребенка. Спустя много напряженных, бессонных и мучительных часов Фуэнсисла родила прекрасного здорового мальчика весом почти четыре килограмма. Измученные, но счастливые братья зашли на праздник, шум которого было слышно из дома, чтобы отметить появление третьего ребенка Клементе, его первого мальчика. Отец сиял. Клементе и Андрес смешались с толпой, праздновавшей окончание митинга. И все шло хорошо, пока Меринос не попрекнул их тем, что они не участвовали в этом политическом событии. Клементе с улыбкой ответил, что у него были дела поважнее, и сообщил о своем отцовстве. Мериносу же это показалось недостаточно уважительной причиной, и вместо того, чтобы поздравить отца, как это делали все, он обложил последними словами и Фуэнсислу, и новорожденного малыша. Андрес успел отреагировать, прежде чем его брат, оскорбленный незаслуженным хамством, набросился на обидчика. Встав между двумя мужчинами, он велел Мериносу убираться и оставить их в покое. Но тот не двинулся с места и назвал братьев фашистскими свиньями. Разъяренный Андрес толкнул его в грудь, и завязалась драка. Обмениваясь ударами и толчками, Андрес услышал, как кто-то крикнул, что Меринос достал нож. Андресу удалось уйти от удара, но железное лезвие вонзилось ему в ладонь. Этот случай наделал много шуму. Гражданская гвардия арестовала Мериноса и на месяц отправила его в тюрьму. Рука зажила быстро, рана была неглубокой. А вот первая встреча с Мериносом после того, как тот вышел на свободу, оказалась куда опасней. Тот предупредил Андреса, чтобы он ходил осторожно и почаще оглядывался. С тех пор Андрес старался избегать этого парня.

Мерседес потянула мужа за руку, чтобы увести от Мериноса. Она прекрасно знала истинную причину его неприязни к Андресу, и дело здесь было не только в том, что ее мужу принадлежал клочок земли, кормивший его и позволявший зависеть только от погоды, но и в неприятном инциденте, когда Меринос со свойственными ему наглостью и хамством потребовал от нее стать его невестой, притом что все уже знали, что она выходит замуж. Меринос не простил отказа ни ей, ни Андресу (которому не стали говорить о произошедшем, чтобы избежать еще больших неприятностей). Так посоветовала дочери донья Николаса, которая хорошо знала, на что способны мужчины, когда кто-то посягает на то, что они считают своей собственностью.

— Андрес, пойдем.

— Хреновы буржуи, зажравшиеся свиньи, чертовы латифундисты — вот вы кто!

Напряжение между мужчинами возрастало, Мерседес с отчаянием почувствовала, как муж пытается освободить руку, чтобы сцепиться с обидчиком, и ухватила его еще сильнее.

— Пойдем, не обращай внимания. Чтобы обидеть, мало хотеть, надо уметь.

Андрес позволил жене увести себя, и они отправились вниз от Прадильо. День располагал к прогулке. Немного спустя они столкнулись со священником доном Эрнесто Песесом.

Мерседес остановила его.

— Дон Эрнесто, вы не знаете, что происходит?

Священник выглядел встревоженным. Поглядев сначала на мужа с женой, он повернулся к толпе, скопившейся на площади.

— Я... я не знаю наверняка, Мерседес. Говорят, что армия подняла мятеж и что правительство обратилось с призывом ко всем членам профсоюзов и партий вступать в ополчение через соответствующие отделения и народные дома. Все может закончиться взрывом в любой момент. Не знаю, где и когда, но рванет точно... — он сокрушенно перекрестился. — Да поможет нам Бог!

— Все настолько плохо? — спросил Андрес.

— Одному Богу ведомо, куда все это зайдет, — священник еще раз тревожно глянул на толпу и повернулся к супругам. — Простите, мне нужно идти, я немного спешу.

Извинившись, он быстро, только что не украдкой, благословил их и поспешно удалился.

За свою недолгую прогулку Андрес и Мерседес не перемолвились ни словом. Только смотрели, как односельчане торопливо снуют туда-сюда. Напряженная и взволнованная атмосфера совсем не походила на обычное воскресное утро.

По прошествии пятнадцати минут они вернулись за фотографиями.

— Иди домой, я загляну в народный дом и попробую разузнать получше, что происходит.

— Нет, я пойду с тобой, — твердо сказала Мерседес.

Андрес повернулся к ней, посмотрел на фотографию, и лицо его расплылось в улыбке.

— Ты получилась очень красивой.

— Не говори глупостей, вышло ужасно. Ты только посмотри на лицо и на то, какая я толстая.

Андрес положил ладонь ей на живот.

— Сильно пинается?

— Без остановки, — она опустила глаза и улыбнулась. — Мне нравится его ощущать. Еще бы не тошнило по утрам.

— Дон Онорио сказал, что это пройдет.

— Надеюсь, потому что, если так будет при каждой беременности, я больше детей рожать не буду.

Андрес нежно погладил ее по лицу.

— У нас будет не меньше шести.

— Ну конечно, это же не тебя тошнит, не ты растолстеешь, как бочка, и не тебе рожать их в муках...

Он прижал палец к ее губам и оборвал протесты.

— Я всегда буду рядом с тобой и обо всем позабочусь.

— Ладно, но только это будет девочка, и я назову ее Прадос.

Андрес горделиво распрямился и улыбнулся с высокомерием павлина.

— Это будет мальчик, крепкий, как скала, сама увидишь, и мы назовем его Мануэлем в честь моего отца. А потом уже рожай столько девочек, сколько тебе вздумается.

Он отдал ей конверт с обеими фотографиями.

— Ступай, покажи их матери. Ей понравится. Я скоро приду.

— Андрес, не делай глупостей.

— Не буду, обещаю. Иди домой.

Мерседес вернулась домой. Ее мать, сидя на кушетке у окна, разговаривала с доньей Элоисой, женой доктора. В этом не было ничего странного, обе женщины, несмотря на то, что одна была служанкой, а вторая — сеньорой, дружили, как сестры. Они были одного возраста, выросли вместе и жили дверь в дверь. Николаса еще ребенком научилась читать, писать и считать благодаря тому, что Элоиса упросила родителей, чтобы она ходила с ней в школу, что освободило девочку от работы в поле и походов на реку для стирки. Когда глаза Мерседес привыкли к мягкому полумраку комнаты, она увидела озабоченное выражение на их лицах.

— Доброе утро, донья Элоиса, — она положила конверт с фотографиями на стол, не отрывая взгляда от двух женщин. — Что-то случилось?

— Элоиса говорит, что армия в Марокко подняла мятеж.

— Да, я знаю. На Прадильо столпотворение и, насколько я поняла, в народном доме — тоже.

— А где Андрес? — спросила мать, увидев, что зять не вернулся.

— Остался там послушать, что люди говорят.

— Положение очень серьезное, — сказала донья Элоиса. — Онорио связался с моим братом Кресенсио, он работает в газете. По его словам, в Мадриде очень неспокойно, правительство национализировало все газеты. Онорио думает, что они не хотят, чтобы кто-то рассказывал правду о происходящем.

— Будем надеяться, что скоро все разрешится.

— Ох, не знаю. Ситуация накалялась слишком давно. Вспомни, что произошло за последние месяцы с мэрией, с Сото, как захватили земли и скот герцогини Тамамес. И ведь ни Гражданская гвардия, ни мэр ничего не ­сделали, чтобы вернуть все на свои места. Захватчики творят что хотят, как будто свое добро делят, — она на мгновение замолкла, резким жестом выразив свое несогласие. — Так просто не могло продолжаться вечно.

— Надо признать, что люди очень нуждаются, а богачи при этом сильно перегибают палку... — сеньора Николаса устало скривилась и махнула рукой. — Они предпочитают оставить земли невозделанными, но не давать нам работы.

— В твоих словах есть доля правды, но вламываться вот так в частные владения другого человека, да еще и абсолютно безнаказанно, мне это кажется неприемлемым.

Тяжелая тишина окутала трех женщин. Мерседес осталась стоять напротив кушетки. И тут Николаса заметила конверт, взяла его в руки и достала фотографии. На ее лице появилась довольная улыбка.

— Как ты хорошо получилась, дочка! А здесь, с Андресом... Какая чудесная фотография!

Пока они разглядывали фотографии, тяжелые мысли о будущем на время развеялись в прохладном воздухе дома, отгородившегося толстыми глиняными стенами от уличной жары и палящего солнца июльского воскресенья.

Отправив Мерседес домой, Андрес повернул на улицу Антонио-Эрнандес, чтобы посмотреть, как обстоят дела в народном доме, где среди прочего квартировала «­Ла-Мостоленья». На перекрестке с улицей Кристо он столкнулся со школьной учительницей Амандой Франкос.

— Какие новости? — спросила она.

— Как раз иду разузнать чего-нибудь. На Прадильо все гудит.

— Если ты не против, я составлю тебе компанию. Тоже хочу выяснить, что происходит.

Андрес ничего не сказал. Засунув руки в карманы, он продолжил путь в неловкой тишине. Учительница попыталась разрядить обстановку.

— Как дела у Мерседес?

— Все еще сильно тошнит по утрам. Но в остальном все хорошо.

— Похоже, что у вас будет мальчик. Посмотрим.

— Дай бог, чтобы все было, как вы говорите, донья Аманда. Если мой первенец окажется мальчиком, я буду счастлив, как никогда в жизни.

— Не называй меня доньей, Андрес. Мне это не нравится, да и не по чину.

— Я не могу называть вас по-другому, донья Аманда. Вы же учительница, понимаете.

Аманда Франкос устало вздохнула. Она понимала, что проиграла этот бой против него и большинства мужчин и многих женщин села. Они не только называли ее доньей, но и отгораживались от нее глухой стеной, исчезавшей, только когда речь заходила о школьных делах и о детях.

— А Фуэнсисла? Она сказала, что у малышки Марии жар.

— Брат что-то говорил об этом, но я не особо слушал.

— Попозже зайду ее проведать. Бедняжка, да еще и малыш без конца кричит.

— Ваша правда, у него славные легкие.

Она знала, что момент для того, чтобы задать вопрос, крутившийся у нее в голове долгие месяцы, был неподходящим, но это был первый раз после свадьбы Андреса и Мерседес, когда они оказались наедине, и ей не хотелось упускать такую возможность.

— Когда Мерседес родит, ты позволишь ей вернуться ко мне на занятия?

Андрес хмуро посмотрел на нее.

— Вы думаете, что дети растут сами по себе, как скотина?

— Нет, конечно, но это всего лишь пара часов в неделю, и твоя теща...

— Донья Аманда, — оборвал он ее, раздраженный разговором, — Мерседес знает все, что ей нужно знать, ей не нужно ничему учиться, чтобы заботиться обо мне и о наших детях. Я не хочу, чтобы вы забивали ей голову всякой чепухой. Женщине следует заниматься женскими делами. Чем больше она читает, тем глупее становится.

— Андрес, это несправедливо...

— При всем моем уважении, вам следует заниматься своим делом — учить детей. И пусть остальное идет, как идет.

Она сглотнула слюну и умолкла. Ей не хотелось устраивать полемику из страха осложнить жизнь Мерседес. В конце концов, та хоть и тайком, но читала книги, которые одалживала ей учительница.

Аманда Франкос была из Талавера-де-ла-Рейна. Она переехала в Мостолес четыре года назад, чтобы вести занятия в школе. Ее появление в селе с самого начала вызвало немало пересудов, поскольку она неутомимо защищала права женщин, настаивая на их равенстве с мужчинами в соответствии с конституцией и республиканскими законами. Удавалось ей это с переменным успехом, безусловно, весьма незначительным. Она знала, что ее задача трудна и что борьба будет долгой и неблагодарной. Слом уклада, формировавшегося поколениями, не может быть быстрым. Но с чего-то нужно было начинать. Через три месяца после переезда в Мостолес и начала работы в школе она стала вести занятия для взрослых, обучая их письму, чтению, счету и общему пониманию печатного текста. Ей хотелось, чтобы люди начали читать, сделали первый шаг к саморазвитию. Первым досадным для нее открытием стало категорическое неприятие ее деятельности администрацией, отказавшей ей в использовании школьных помещений для этой цели. Пришлось ютиться в крошечной гостиной ее дома. Уроки были бесплатными и открытыми для любого человека старше четырнадцати лет, желающего учиться. На протяжении всех четырех лет у нее учились только женщины, большинство которых приходило тайком от мужчин и даже от матерей. По прошествии нескольких месяцев она почувствовала животную ненависть со стороны некоторых жителей села. Их не устраивал чрезмерный интерес некоторых из ее способных учениц, которые не только посещали уроки, но еще и увлеклись чтением, до той поры практически неизвестным большинству женщин. Не раз и не два ей приходилось сталкиваться с бурным протестом со стороны очередного мужа, отца или брата, возмущенного тем, что его супруга, дочь или сестра тратит время на то, чтобы писать бессмысленные фразы на расчерченной в линейку тетради, забыв, по его (далеким от истины) словам, о своих прямых обязанностях. Некоторым из наиболее возрастных учениц самые элементарные вещи давались откровенно нелегко, но прочие демонстрировали живой ум, который при должной огранке позволил бы вызволить их из остракизма, бывшего продуктом инерции общества, обрекавшего женщин на скучную бескультурную жизнь, сводившуюся к работе по дому и иногда в поле, да еще к заботе о мужчинах и семье. В этом отношении ее заинтересовала Мерседес, одна из самых способных и необычных учениц. Она была первой, кто постучался в двери домашней школы Аманды Франкос. В свои четырнадцать лет она уже знала четыре правила и немного умела считать, этому научила ее мать, чтобы девочка могла постоять за себя в этой жизни. Аманда открыла для нее удивительный мир чтения, мир, которому Мерседес отдалась со всей страстью, но не выставляя напоказ своих чувств: мать боялась, что это сделает дочку такой же заблудшей и потерянной, как сама учительница. Быть незамужней в тридцать лет означало тяжкое клеймо и повод для пересудов среди жителей села. Хотя в действительности дела с семейным положением Аманды обстояли совсем не так, она сознательно и умышленно скрывала реальность от всех. Она стала одной из первых женщин, потребовавших развода после того, как в 1932 году был принят соответствующий закон. Не могла больше жить со своим ограниченным мужем: в период ухаживаний он казался милым и внимательным, но в первый же день после свадьбы, когда она ушла в школу, он сжег все ее книги, которые она с таким трудом и такими жертвами покупала на ­деньги от частных занятий с малолетними бездарями. Вернувшись домой, она увидела столб дыма от костра, жадно пожиравшего листы более чем двухсот книг. Ей хотелось умереть. Она чуть не бросилась в огонь, чтобы спасти хоть что-нибудь, но все было бесполезно. Зрелище, открывшееся ее глазам, рвало ее душу на части, но хуже всего оказалось полное безразличие мужа. Он презрительно посмотрел на ее метания и процедил, что скоро она обо всем забудет и что работа по дому и забота о детях выбьют из нее дурь. Закончился же этот злосчастный день тем, что он запретил ей работать в школе и давать частные уроки. Дело было осенью 1931 года, когда вовсю обсуждали новую республиканскую конституцию и те права, которые она подарит женщинам, включая право на развод. Ей оставалось только терпеть и повиноваться. Лишенная занятий и книг, она переживала худшие дни своей жизни, выжидая малейшего шанса. Она потребовала развода в тот же день, когда новый закон вступил в силу. Когда муж об этом услышал, он избил ее до полусмерти. Аманда не медлила ни минуты. Не взяв ничего, движимая исключительно решимостью жить дальше, она покинула дом, оказавшись в результате в Мостолесе, где вернулась к привычной жизни, перечеркнув прошлое. Ее мало волновали кривотолки о ее одиночестве. Она хорошо понимала, что мужчины городка избегали ее (несмотря на внешнюю привлекательность), потому что боялись ее красноречия, образованности, умения мыслить и анализировать, вести беседу. Аманда нередко выставляла на посмешище своих коллег, заслуженных учителей, и мужчин, которые кичились своим умом только лишь в силу принадлежности к мужскому полу и считали себя на голову выше любой женщины, какой бы образованной она ни была.

Что же касается Мерседес, она перестала приходить заниматься с Амандой за несколько месяцев до свадьбы с Андресом. Тот считал, что его будущая жена не должна быть объектом пересудов из-за потакания нелепым, по его мнению, прихотям учительницы. Она беспрекословно исполнила желание своего будущего мужа, но природное любопытство и в какой-то степени восхищение, которое вызывала у нее эта, не похожая на остальных, женщина, перевесили и супружеские обязанности, и материнские советы, и мнение соседей. Учиться она больше не могла, но Аманда снабжала ее книгами — прозой, поэзией, критикой, — и, когда Андрес был в поле, а мать уходила по своим делам, Мерседес украдкой читала.

На улице Сото собрался народ, люди толпились у входа в народный дом. Подходя к ним, Андрес и Аманда услышали могучий и решительный голос Мериноса, перекрывший гул толпы.

— Кто хочет поехать в Мадрид, чтобы бороться с фашизмом и раз и навсегда покончить с несправедливостью, за мной!

— Как же мы поедем? — спросил кто-то.

— Кто-то — на машине доктора, кто-то — на грузовичке Элисо. За мной, времени нет. Нас ждет революция!

Меринос поднял кулак, и группа примерно из двадцати человек отправилась вдоль по улице по направлению к центру.

— А ты собираешься записаться в ополчение?

Вопрос учительницы удивил Андреса.

— Я? С чего бы это?

— Революция необходима, чтобы эта страна, наконец, сдвинулась с мертвой точки и избавилась от балласта, от подлецов, которые хотят и дальше попирать права бедноты, чтобы горстка привилегированных могла по-прежнему вести беззаботную жизнь.

— Не втягивайте меня в свои политические штучки, донья Аманда. Моя борьба состоит в том, чтобы каждый день вставать на рассвете и вот этими руками возделывать землю, чтобы накормить семью.

— Вот именно поэтому, Андрес, не только ради тебя, готового гробить свои почки и руки, ковыряясь в земле, чтобы обеспечить семью, но и ради Мерседес, ради твоих будущих детей ты должен пойти за ними и бороться, чтобы покончить с бескультурьем, убивающим эту страну, не дающим людям мыслить, топящим их в нищете. Республика гарантирует...

— Я не ваш ученик, — резко и решительно оборвал он ее, заставив замолчать, — и при всем уважении не позволю вам говорить со мной, как с одним из них. Чтобы работать в поле, мне не нужны ни ваши книги, ни ваши уроки, ни уж тем более ваша революция. Идите за ними, боритесь, если хотите, а меня с моей жизнью и моими горестями оставьте в покое. Я не собираюсь брать в руки оружие и убивать, чтобы заработать семье на пропитание. Отстаньте уже от нас от всех и избавьте от своего яда.

Учительница внимательно посмотрела на него. В ней смешались разочарование, ощущение провала и понимание. Она осознавала, насколько нелегко воплотить в жизнь ее идеалы. Для перемен требовалось время. Андрес был хорошим человеком, пусть и немного старомодных взглядов, человеком своего времени, который не позволял лишнего ни себе, ни тем более своей молодой жене. И все же ей было тяжело видеть, что он соглашается на пресную и немудрящую жизнь вместо того, чтобы бороться и расчищать путь к более светлому и прекрасному будущему.

— Лучше бы ты оказался прав, Андрес. Лучше бы тебе не понадобилось оружие...

Учительница отвела взгляд от смущавших ее глаз Андреса. Повернулась к группе мужчин, поворачивавших за угол и громко распевавших «Интернационал». Коротко попрощавшись, она отправилась вслед за теми, кто собирался взять в руки оружие. Андрес задумчиво смотрел ей вслед. Эта женщина сбивала его с толку.

Когда все они исчезли из вида, Андрес отправился домой. На его пути встретилось несколько селян, обсуждавших, насколько плохо обстоят дела. Это июльское воскресенье, вне всякого сомнения, было из ряда вон выходящим. Помимо переполоха, вызванного восстанием армии, на улице не было женщин, которые обычно в это время спешили на службу в церковь, а дети вместо того, чтобы беззаботно играть, не обращая внимания на взрослых, внимательно следили за группками мужчин, выкрикивавших политические лозунги или собиравшихся в ­Мадрид.

Он увидел, как по улице Кристо поднимается Клементе.

— Ты уже знаешь? — спросил брат.

— О чем, о мятеже в Африке?

— Нет, о том, что у дона Онорио силой отобрали его машину, а у Элисо — его грузовичок. Эта привычка решать все нахрапом дорого нам обойдется.

— Что собираешься делать?

— Я? Ничего. Спокойно провести день, а завтра вернуться в поле. Мне вся эта политика по барабану.

Андрес ничего не ответил. Клементе был на три года старше него и сильно изменился после того, как стал отцом. Его главной заботой было, чтобы земля, доставшаяся ему от отца, родила достаточно, чтобы прокормить его троих детей. Больше его ничего не интересовало.

В дверях дома они столкнулись с Мерседес и ее матерью, утешавшими сокрушенную и заплаканную донью Элоису, в юбку которой вцепилась перепуганная дочь Хеновева. Чуть в стороне стоял взъерошенный дон Онорио, разговаривавший с дядей Маноло, священником и двумя какими-то мужчинами.

Завидев Андреса, Мерседес бросилась к нему и обняла.

— Где ты был?

— Я же сказал, в народном доме. Что стряслось?

— Сюда пришли люди во главе с Мериносом и сказали дону Онорио, что забирают его машину. Ты не представляешь себе, как они себя вели. Я думала, они убьют его. Слава богу, что Элоиса была у нас дома. А бедная малышка видела, как они мутузят ее отца. Она нас и позвала.

Андрес отправил Мерседес к женщинам и вместе с Клементе подошел к мужчинам.

— Вы в порядке?

— Бывало и лучше, Андрес. Ты мне вот что объясни: почему эти люди ничего не могут сделать нормально?

Дядя Маноло хмуро посмотрел на своих племянников.

— Вам обоим следует поберечься, мне этот Меринос очень не нравится, а с тех пор, как в селе исчезло отделение Гражданской гвардии, за порядком следить некому. Так что будьте осторожны, особенно ты, Андрес, у него на тебя зуб.

— Да он и не подумает снова подойти ко мне. Он же трус.

— Нет ничего хуже труса. Врага, который идет на тебя, легко увидеть. Я тебя предупреждаю, смотри в оба!

Братья переглянулись. Они понимали, что старик прав. Меринос и его присные были способны на все, тем более в столь смутное и беспокойное время.

Донья Элоиса взяла себя в руки и ушла в дом под руку с Николасой. Соседки, наблюдавшие за происходившим с благоразумного расстояния, отправились по своим делам, вполголоса обсуждая инцидент с автомобилем доктора.

Все, казалось, вернулось к спокойствию июльского воскресенья: неспешному течению выходного дня, сиесте, прогулкам и дружеским беседам. И в то же время что-то необратимо испортилось и пути назад уже не было.

Андрес вошел в дом, увидел фотографию Мерседес на столе, взял ее и какое-то время рассматривал. Она подошла к нему, чтобы полюбоваться снимком вместе.

— Закажу у Марселино пару рамок.

— Для этой не заказывай.

— Почему?

— Потому что я всегда буду носить ее с собой.

И он засунул фотографию в карман рубашки, к сердцу. Затем повернулся к жене и крепко обнял ее. Им овладела тоска, какое-то ужасное предчувствие, страх, что она в одно мгновение исчезнет из его рук.

— Обещаю тебе, что мы всегда будем вместе.

— Я знаю, всегда знала, — мягко прошептала она.

ГЛАВА 2

Донья Брихида плелась за мужем по коридору, пытаясь уговорить его не выходить на улицу, но дон Эусебио только отмахивался:

— Успокойся, женщина, ничего страшного не происходит. Ты же читала газеты, ни одной тревожной новости. Мятеж не вышел за пределы Марокко.

— А вдруг то, что говорят, — правда?

— Какая же ты темная, Брихида! Неужели ты думаешь, что такая серьезная и крупная газета, как АВС, пойдет на поводу у цензуры? Все твои страхи оттого, что ты засела здесь, как в стеклянном футляре, защищенная от внешних проблем, и не знаешь, что такое реальный мир.

Говоря это, дон Эусебио Сифуэнтес Барриос остановился перед зеркалом у вешалки, чтобы поправить безукоризненно отглаженный пиджак.

— Но на улице стреляют... Творится черт знает что...

— Еще не хватало, чтобы я позволил всяким голодранцам, месяцами сидящим без работы, решать, что мне делать, — ответил он, продолжая глядеться в зеркало и поправляя галстук. Затем взял шляпу и повернулся к ней, умиротворяюще махнув рукой. — Ничто не помешает мне выпить воскресного вермута, ничто. Если достойные люди дадут этому отребью хозяйничать на улицах, мы пропали.

— Бога ради, Эусебио, — взмолилась жена. — Вчера застрелили инженера, прямо здесь, в подъезде напротив. Все очень серьезно!

Утомленный ее назойливостью, дон Эусебио скорчил гримасу недовольства.

— Это все из-за забастовки. А я врач, мое дело — принимать детей, приходящих в этот мир. Я не имею ничего общего с уличными стычками, которым не видно конца с тех пор, как у власти находятся эти бездари и трепачи.

Дон Эусебио открыл дверь и вышел на лестничную клетку.

— Вернусь к обеду.

Донья Брихида осталась на пороге, глядя вслед спускавшемуся по лестнице мужу. Взволнованно прижала руку к груди. Уже закрывая дверь, она увидела своего старшего сына Марио, большими шагами приближавшегося к ней по коридору.

— Ну а ты куда собрался?

— Мы договорились встретиться с Фиделем и Альберто. К обеду не жди.

Мать резко захлопнула дверь и встала перед ней, скрестив руки на груди, всеми силами стараясь продемонстрировать свою решимость и не дать сыну пройти.

— Ты никуда не пойдешь.

— Я собирался в бассейн в Эль-Пардо.

— Я сказала, что ты никуда не пойдешь.

Марио снисходительно посмотрел на нее.

— Не волнуйся за меня, мама. Отец Альберто даст нам свою машину. Мы искупаемся и проведем день за городом. Вечером я буду дома.

— Марио, на улицах полно вооруженных людей.

— Я не собираюсь с ними связываться, к тому же они все будут в центре. Не думаю, что им взбредет в голову скакать со своими пистолетиками в Эль-Пардо. Я полностью согласен с папой и не позволю всяким балбесам на улице испортить мои планы...

— Эти всякие вооружены и убивают людей, Марио. Поверить не могу, что вы не понимаете, насколько плохи дела.

Мать и сын замолчали.

Марио обнял ее за плечи.

— Я буду осторожен, обещаю.

Нежно поцеловав ее в лоб, так же, как она целовала его, когда он был ребенком, он бережно отодвинул ее от двери.

Донья Брихида открыла было рот, чтобы настоять на том, что сейчас не время выходить из дома, но ее сбил с толку голос из кухни, рассердивший ее более обыкновенного.

— Сеньора, бульон уже кипит. Класть заправку или подождать немного?

Марио воспользовался тем, что мать на мгновение отвлеклась, открыл дверь и сбежал вниз по лестнице.

— Марио, умоляю, будь осторожен!

Из дверей кухни высунулась Петрита, вытирая руки полотенцем.

— Сеньора, я говорю...

— Да, Петрита, да, я тебя слышала, — резко оборвала она служанку, не скрывая своего раздражения. — Я уже иду, не нуди, я не глухая.

Петрита спряталась обратно на кухню и, зная, что хозяйка ее не видит, скривила рожу. Донья Брихида тем временем в очередной раз закрыла входную дверь и подумала, что за последние дни в городе что-то необратимо изменилось в худшую сторону. Затем, тяжело вздохнув, отправилась на кухню, чтобы проконтролировать приготовление воскресного обеда.

Дон Эусебио Сифуэнтес уселся в свой блестящий форд. Он приобрел его в мае на смену старому подержанному крайслеру, доставлявшему немало проблем. Обновка была предметом его гордости. С чувством самодовольства он оглядел черный, без пылинки кузов, блестевший под утренним солнцем. Устроился поудобнее на кожаном сиденье. Вдохнул запах новой машины. Вставил ключ зажигания и плавно повернул. Шум двигателя казался ему райской музыкой. Включив передачу, дон Эусебио осторожно нажал на педаль газа. Выехал на улицу Хенераль-Мартинес-Кампос и повернул на бульвар Кастельяна. Было примерно двенадцать часов дня жаркого июльского воскресенья. Через неделю вся семья должна была уехать в Сантандер, чтобы провести август вдали от мадридского липкого зноя, наслаждаясь свежей рыбой и зеленеющей природой. Стоило доктору только подумать об этом, и на губах тут же нарисовалась легкая довольная улыбка.

Он увидел группу людей, выходивших из церкви. Они тоже в обычное для себя время и в обычном для себя месте послушали воскресную службу, не столкнувшись ни с какими неприятностями. Несмотря на страхи его жены и слухи о тяжелом положении в Марокко после начала мятежа, день, по его мнению, начинался, как всегда, без неожиданностей. Продефилировав на небольшой скорости, чтобы потешить свое тщеславие и похвастать своим приобретением, по бульвару Реколетос, он подъехал к отелю «Риц». Припарковался прямо у входа. Выходя из машины, он заметил другой форд, очень похожий на его собственный — в машину набилось человек восемь. Из окон торчали винтовки. Было видно, что водитель плохо знает машину: он то газовал, то тормозил, не следил за рулем и вообще вел так, будто был пьян. На дверях и на капоте были намалеваны буквы CNT8. Сидевшие внутри веселились, гоготали и орали «Смерть фашистам!», «Да здравствует Республика!» и «Да здравствует революция!». Дон Эусебио неприязненно проводил их взглядом, пока они не исчезли где-то вдали на бульваре Прадо. И только после этого зашел в кафе при отеле. Огляделся, не увидев нигде мальчишки, который всегда стоял наготове, чтобы принять у гостя шляпу. Присмотревшись, удивился еще больше. Обычно в эти часы кафе было забито мужчинами и — в меньшей степени — дамами, зашедшими выпить свой аперитив. Сейчас же в зале было с полдюжины человек, они скучились за двумя столиками, подальше от входа. За одним из столов он увидел двоих коллег. Дон Эусебио обратился к официанту, стоявшему за барной стойкой:

— Пруденсио, а куда подевался мальчишка? — доктор поднял руку со шляпой, показывая, что кто-то должен ее забрать. — Мне что — так и стоять до скончания века?

Пруденсио, пожилой невысокий упитанный мужчина с потной шеей, зажатой тесным воротником куртки, вежливо подошел и забрал шляпу.

— Простите, дон Эусебио, но мальчика нет, да и остальных тоже. Остались только управляющий и я, но мы целиком к вашим услугам.

— Куда же это они запропастились, если не секрет?

— Большинство, сеньор, записалось в ополчение. Остальные просто уволились.

— Взяли и уволились?

— Взяли и уволились, — степенно ответил официант.

Дон Эусебио посмотрел на него искоса, с легким презрением.

— Хорошо, Пруденсио. Мне как обычно.

И направился к столу, за которым сидели Луис де ла Торре и Эметерио Варгас — врачи, работавшие вместе с ним в больнице Принсеса. Увидев коллегу, оба привстали. Было видно, как они напряжены.

— Что с вами? Неужели вы тоже перепугались на ровном месте?

— Эусебио, ты что, ничего не слышал? — спросил Луис де ла Торре. — Исидро забрали.

— Исидро? Куда забрали?

— Никто не знает. Он шел на воскресную службу с Маргаритой и дочкой, и прямо в дверях церкви группа вооруженных людей потребовала у него документы. Документов, разумеется, не было, кому придет в голову брать в церковь паспорт.

— Он что же, не сказал им, где работает? Этого было бы более чем достаточно.

— Уже нет. По словам бедняжки Маргариты, он представился, но те ответили, что он похож на фашиста. А затем засунули его в его же машину и увезли. Несчастная Маргарита просто раздавлена.

Подошел официант, чтобы поставить на стол традиционный вермут, и разговор замолк. После того, как он удалился, беседа продолжилась.

— Но они хотя бы написали заявление? Сообщили в полицию?

— Я лично ходил с ними в Главное управление безопасности. Там об этом деле ничего не знают и ничем помочь не могут. Сказали просто ждать, дескать, может, сам объявится. Вот только это не похоже на арест, скорее, на похищение, и мне страшно подумать, чем оно может закончиться.

— Не драматизируй, Луисито, все не так плохо.

— Вспомни, что они сделали с Кальво Сотело, а он, между прочим, был депутатом.

Дон Эусебио не оставлял попыток уцепиться за привычный порядок вещей, который ускользал от него, как песок сквозь пальцы. Ему не хотелось верить, что все настолько плохо. Он сделал большой глоток вермута. На столе лежал выпуск газеты АВС — дон Эусебио уже читал его у себя дома в гостиной.

— Газету читали? — спросил он, ткнув в выпуск пальцем.

— Проглядел вполглаза. По их словам, ничего страшного не происходит, все под контролем, мятежники потерпели поражение по всей стране.

— Вот и я о чем! — довольно кивнул дон Эусебио. — Все в норме. А ненормальность привносим мы сами, нарушая привычный порядок вещей. Это чужие проблемы, не наши. Хочешь бастовать — будь готов к последствиям, я же каждый день встаю ни свет ни заря, чтобы исполнить свой долг.

— Ты действительно веришь в это напускное газетное спокойствие? — с серьезным видом спросил Эметерио Варгас.

— Еще один, — язвительно произнес дон Эусебио. — Вы, как и я, годами выписываете АВС. Разве она когда-нибудь лгала нам? А радио? Может, вы еще и радио не верите? Я вчера своими ушами слышал, как в новостном выпуске радио Unión сказали, что мятеж подавлен, в том числе и в Севилье.

— Я сам этого не проверял, — нагнулся вперед Луис, глядя то на одного, то на другого, — но люди, которым удалось поймать радио Севильи, говорили, что там происходит совсем не то, что нам рассказывают в Мадриде.

— Тем лучше. Было бы славно, если бы военные вы­шли из своих казарм и немного постреляли, может, хоть так удастся привнести немного порядка в этот бардак.

— Им давно следовало это сделать, — раздраженно буркнул Эметерио, сидя с потерянным лицом, — выйти из казарм и взять под контроль народные дома, профсоюзы, радио и газеты. Они попросту теряют время.

Луис де ла Торре предпочел не развивать эту тему. У него не было ни малейшего желания ввязываться в бесконечные пересуды.

— Ты приехал на машине?

— А как же еще? — резко ответил дон Эусебио, недовольно махнув рукой. — Не на трамвае же. На них сейчас ездят задарма все кому не лень, и никто им и слова не скажет.

— Тогда поберегись. Машины сейчас отбирают на каждом шагу. Даже такси забирают на службу правительству.

— Пусть только тронут мой форд, я им такое устрою.

— Хорошо, — кивнул Луис, — теперь нужно узнать, куда увезли Исидро. Мы обзвонили все полицейские участки района, но там никто ничего не знает или не хочет говорить. Один полицейский сегодня утром посоветовал мне отыскать какое-нибудь влиятельное лицо. У тебя кто-то есть на примете, кого можно попросить о такой услуге?

Дон Эусебио задумчиво отхлебнул вермута.

— Не знаю... Нужно сохранять осторожность. Если начнем спешить, сами знаете, — и он ненадолго умолк, размышляя. — Позвоню Никасио, может, он сможет что-нибудь сделать.

В этот момент с улицы раздались сухие щелчки трех выстрелов.

Луис де ла Торре встал и помахал рукой, подзывая официанта, чтобы тот подал счет.

— Сегодня я угощаю.

Дон Эусебио удивленно посмотрел на него.

— Уже уходишь? Никого же еще нет.

— Никто и не придет, Эусебио. Ситуация становится очень опасной. Я пойду домой, послушаю, что говорят по радио, и, возможно, завтра же уеду из Мадрида в Бургос. У Марты там дядя с тетей, у которых можно пожить, пока ситуация не прояснится. Не думаю, что это продлится долго, но, пока еще возможно, я хочу уехать.

— Подожди меня, — сказал Эметерио. — Я пойду с тобой.

— Ну, давайте, давайте! Пусть эта шантрапа ломает вам жизнь. Стоит нам отказаться от наших привычек, нас сожрут...

— Эусебио, не будь слишком самоуверен, — оборвал его Луис. — Послушай моего совета, отправляйся домой.

Дон Эусебио не шевельнулся, давая своим видом понять, что остается.

— И сделай что сможешь для Исидро, — добавил Луис. — Он же твой друг.

Оба мужчины поспешно удалились, даже не надев шляпы. Дон Эусебио смотрел в окно, как они уходят.

— Парочка трусов, — процедил он.

Затем обратился к официанту.

— Пруденсио, подай телефон, мне срочно нужно позвонить.

Он набрал домашний номер Никасио Саласа, директора больницы Принсеса, но никто не взял трубку.

— Как странно...

Дон Эусебио повесил трубку. Посмотрел на часы, которые носил в кармане пиджачного жилета на блестящей золотой цепочке, резко выделявшейся на фоне темной ткани. Убедившись, что никто больше на воскресный аперитив не придет, решил отправиться домой. Оттуда нужно будет снова позвонить его другу Никасио. У того были связи с большими шишками из Главного управления безопасности и начальниками Штурмовой гвардии. Он точно мог решить вопрос с Исидро, где бы тот ни находился. Надев поданную официантом шляпу, дон Эусебио подумал, как обрадуется Брихида его раннему возвращению. Распрощавшись с Пруденсио, направился к выходу. Пройдя через вращающуюся дверь, он остолбенел. Полдюжины человек в комбинезонах на молнии, некоторые с портупеей поверх комбинезона, выстроились вокруг его автомобиля, облокотившись на него, словно кого-то поджидая. Дон Эусебио почувствовал, как закипает кровь, и, не замечая оружия в руках у наглецов, пошел к ним, крича на ходу:

— Эй вы, а ну отошли! На эту машину можно смотреть, но ее нельзя трогать.

Его крики не произвели никакого эффекта, никто не двинулся с места.

— Твоя машина? — спросил один из них.

— Мы с вами незнакомы, чтобы вы мне тыкали!

— Хочу и буду тыкать, понял?

Дон Эусебио презрительно посмотрел на него. Тогда другой мужчина запрыгнул на капот.

— А ну-ка слез оттуда, быстро! — взбеленился дон
Эусебио.

Кто-то сзади сбил с него шляпу, и та покатилась по земле. Дон Эусебио ошарашенно развернулся, его захлестнули испуг и неуверенность. Бормоча ругательства, он нагнулся было за шляпой, но чья-то нога отфутболила ее в сторону, и шляпа превратилась в мяч, порхающий от одного обидчика к другому, пока хозяин потешно дергался из стороны в сторону, пытаясь ее поймать.

— Я сейчас вызову охрану, и она вам...

— Мы здесь власть, — презрительно сплюнул главарь шайки. — И мы реквизируем этот автомобиль на нужды Республики.

Вне себя от бешенства дон Эусебио бросился на говорившего и толкнул его.

— Разбежался. Эта машина — моя...

Что-то ударило его по щеке, и дон Эусебио потерял сознание. Первое, что он почувствовал, придя в себя, был резкий запах мочи. Он попытался сесть, но лицо отозвалось болью, так что пришлось уткнуться обратно в матрас, укрывавший подобие койки. От него шла такая вонь, что дон Эусебио почувствовал, что его сейчас стошнит. Превозмогая чудовищную головную боль и острое жжение на щеке, он сел. Затем огляделся. Помещение было маленькое, темное и сырое, крошечное оконце едва пропускало свет. Грязные стены. Закрытая дверь напротив. У него определенно шла носом кровь, теперь она темным пятном запеклась вокруг губ, на щеке и на шее. Туфель, пиджака, жилета и галстука нигде не было. Ощупав карманы, доктор понял, что остался без часов и бумажника с деньгами.

— Жалкое ворье...

Поднявшись, он подошел к двери и попробовал открыть, но она была заперта. Тогда он забарабанил ку­лаком.

— Эй... Есть там кто? — крикнул он изо всех сил. — Меня кто-нибудь слышит? Эй! Слышите меня?

Шум отодвигаемого засова заставил доктора сделать шаг назад. Дверь открылась, и перед ним предстал здоровенный неряшливо одетый человек с желтоватой сигаретой во рту, он грубо спросил:

— Чего орешь?

— Где я?

— Задержан.

— За что?

— У меня нет права сообщать тебе эту информацию.

— Но...

— Больше никаких вопросов, — решительно отрезал тот, словно наслаждаясь своей властью.

Дверь почти закрылась, но дон Эусебио остановил ее.

— А мои машина, бумажник и туфли? Это же какое-то безобразие! Вы вообще знаете, кто я?

Мужчина, принятый в ополчение несколько часов назад и впервые в жизни познавший радость власти человека с пистолетом на поясе, презрительно посмотрел на него сверху вниз.

— Конечно знаю. Ты кусок дерьма, вот ты кто, самый натуральный кусок дерьма!

Дон Эусебио ничего не смог сказать в ответ. Он не понимал, что происходит. Растерянность мешала ему действовать.

— А сейчас заткнись и жди, пока за тобой придут, понял?

Он снова вознамерился закрыть дверь, но дон Эусебио опять обратился к нему с вопросом, уже несколько заискивающе.

— Сколько сейчас времени?

Мужчина посмотрел на него со смесью удивления и равнодушия. Пожал плечами.

— Самое время тебе заткнуться.

— Можно сообщить моей жене, что я здесь? Она, наверное, очень волнуется.

— Я же сказал, сиди и жди, пока за тобой придут.

Дон Эусебио бросился на тюремщика, крича, что не позволит с собой так обращаться. Тот, разозлившись, со всей силы отбросил его в камеру и захлопнул дверь. Дон Эусебио неуклюже споткнулся, подвернув ногу, и упал на пол. Звук закрывающейся двери и лязг засова наполнили его ужасом. С трудом дыша, он поднялся и бросился барабанить в дверь, но ответом ему была тишина. Через какое-то время, усталый и оглушенный, он уселся на угол тюремной койки, зажал ладони между бедер и растерянно съежился. Из-за жары и влажности все вокруг казалось липким. Но, несмотря на зной, доктора колотила неконтролируемая дрожь. Он чувствовал, что задыхается в этом закрытом неприветливом месте. Вспомнил, как жена уговаривала его остаться дома. Устыдившись, дон Эусебио сознался самому себе (он никогда не сделал бы этого публично), что она была права. Если бы он ее послушал, то сейчас спокойно сидел бы дома в удобных кожаных тапочках и уютном шелковом халате цвета граната и наслаждался бы воскресным вечером и хорошей сигарой.

Загадочное окно

Я встал рано. Привык подниматься ни свет ни заря, чтобы позавтракать в одиночестве до прихода Росы. Выключив кухонное радио, безостановочно плевавшееся новостями и рекламой, налил себе горячего кофе и уселся у окна, наслаждаясь в тишине едва слышным журчанием просыпающегося города. Полюбовался своим лицом, отражающимся в безукоризненно чистом стекле, за которым только-только начинал разгораться из темноты ночи новый день, и медленно и с наслаждением отхлебнул дымящегося кофе, смакуя отсутствие необходимости куда-то спешить: до начала моего дня было еще очень много времени. Немного взбодрившись, принял душ и оделся по-домашнему. Затем заперся в своем кабинете и уселся за письменный стол. Зажег настольную лампу на штативе и запустил компьютер. Пока тот загружался, я достал жестяную коробку, открыл ее и поставил фотографию рядом с экраном. Пристально посмотрел на застывшие на ней фигуры и услышал свой собственный голос:

— Уверен, что вы хотите мне что-то рассказать, только что? Как мне узнать о вас больше?

Поставив пальцы на клавиатуру, я создал новый документ и написал: «Когда все это закончится». Эта фраза неоднократно повторялась в письмах Андреса, демонстрируя, как он стремился к неясному для себя будущему, надеясь оставить в прошлом болезненное расставание, причинявшее ему столько страданий. Затем я замер, вцепившись в клавиатуру и глядя в белый экран, посидел так какое-то время и откинулся назад, побежденный настойчивой неподвижностью своих пальцев, тяжестью разума и абсолютным отсутствием мыслей. Поднял глаза над экраном и устремил взгляд в пустоту. Я сидел напротив окна, через которое виднелся кусочек мадридского неба (я жил на верхнем этаже) и другое окно чуть поменьше в доме по ту сторону общего светового колодца. Ставни этого окна всегда оставались наглухо закрытыми. Было понятно, что там давно, уже много лет никто не живет. Окно выглядело заброшенным, и я никогда не видел, чтобы кто-то его открывал. Но в тот день старые ставни оказались широко распахнутыми, и за пыльными стеклами и кружевным тюлем угадывался теплый желтый свет лампы. Я с любопытством вглядывался в этот свет, пытаясь увидеть, что же там внутри. Вдруг по ту сторону стекла возникло лицо. Оно застало меня врасплох и заставило вздрогнуть и на мгновение отвести взгляд. Когда же я снова поднял глаза, передо мной предстала улыбающаяся девочка десяти-двенадцати лет, махавшая мне рукой. Немного пристыженно, как человек, которого прихватили на чем-то горячем, я поднял свою руку и помахал ей в ответ. Мы глупо застыли, не в силах оторвать взгляда друг от друга и толком не зная, что делать дальше. Затем она отвела с лица падавшую ей на лоб прядь волос и повернулась к кому-то. Через мгновение рядом с ней появилась старушка и тепло улыбнулась мне, приветственно кивнув головой. Я вежливо ответил на ее приветствие. Новые соседи не обрадовали меня, скорее, наоборот, выбили из колеи: я никогда не закрывал жалюзи, занавесок у меня не было, теперь же, когда в доме напротив появились жильцы, я буду все время чувствовать, что за мной следят. Это мешает и сбивает с правильного настроя. Пожилая женщина что-то сказала девочке, они обе взглянули на меня, еще раз помахали рукой и исчезли из виду. Я опустил взгляд на черно-белую фотографию на своем столе, затем на клавиатуру, потом на экран, но так и не написал ничего нового в свежесозданном документе, а принялся искать в Google информацию о ­Мостолесе.

ГЛАВА 3

Донья Брихида застыла у одного из окон гостиной и, перебирая четки, непроизвольно шевелила губами в молчаливой молитве. Настенные часы, разбивавшие своим тиканьем страшную тишину бесконечного дня, пробили восемь.

Она не слишком удивилась, когда муж не пришел к обеду. В этом не было ничего необычного: он часто задерживался в каком-нибудь дорогом ресторане с кем-то из коллег и никогда не считал нужным позвонить и предупредить ее об этом. Но в это воскресенье все было по-другому. С учетом того, как обстояли дела, он должен был сообщить ей, что придет позже. Она чувствовала себя взволнованной и в то же время задетой неуважением супруга. И предавалась тревожным мыслям при полном равнодушии со стороны своих детей, которых не сильно волновали ее чувства. Единственной, кто зашел в гостиную, чтобы попытаться успокоить ее, была Тереса.

— Мама, не волнуйся так за него, ты же знаешь, какой он, наверняка просто засиделся.

— Твоего брата Марио тоже нет. Еще один гулена. Я их предупреждала, но меня же никто не слушает.

В этот момент зазвонил телефон, оборвав причитания доньи Брихиды. Обе женщины повернулись к аппарату, но первой отреагировала Тереса.

— Я возьму, Хоакина, — крикнула она, прежде чем снять трубку, и служанка, уже спешившая по коридору, чтобы ответить на звонок, вернулась на кухню.

— Квартира доктора Сифуэнтеса.

Она внимательно слушала человека по ту сторону аппарата, прикрыв, к неудовольствию матери, трубку рукой.

— Это друг Марио, — прошептала она ей и повернулась к ней спиной.

На самом же деле, это был Артуро, ее жених, которого она скрывала от родителей. Он звонил ей из пансиона, где квартировал.

Тереса слушала, не говоря ни слова. Затем поблагодарила говорившего и повесила трубку.

— Что стряслось, доченька? — спросила мать молящим голосом. — Что-то с Марио?

— Звонил Артуро Эрральде.

— А... Этот... — презрительный жест матери ранил Тересу. — Что ему нужно? Зачем звонит?

— Сказал, что в центре города горит много церквей и монастырей. Что на улицах стреляют. Что нам лучше не выходить из дома.

— С чего бы мне слушать всяких бездельников?

Тереса не ответила. Не хотела заводиться.

Внезапно, словно осознав, что сказала ей дочь, донья Брихида испуганно прижала руки ко рту.

— Боже мой, твой отец... твой брат... Где же они?

— Мама, не переживай за Марио, он поехал в Эль-Пардо, а беспорядки в центре.

В семействе Сифуэнтес помимо непосредственно супругов дона Эусебио и доньи Брихиды было еще пятеро детей: двадцатидвухлетний Марио, доучивавшийся на юридическом факультете Центрального университета Мадрида, двадцатилетняя бунтарка Тереса, восемнадцатилетние близнецы Карлос и Хуан, готовившиеся выпуститься из школы имени Сервантеса, чтобы впоследствии пойти по стопам отца и изучать медицину, и самая младшая из всех, пятнадцатилетняя Росарио, которую все звали Чарито. Дочка внешне походила на мать, была светлоглаза и светловолоса и крутила родителями, как ей вздумается. Отец, державший себя холодно и отстраненно со всеми членами семьи, не чаял в ней души с самого детства и вконец разбаловал, потакая всем ее капризам. Чарито целыми днями напролет торчала дома, критикуя всех подряд и цепляясь к братьям.

Донья Брихида Мартин Карамильо была единственной дочерью известного доктора Мартина, погибшего больше десяти лет назад в автокатастрофе. После его смерти управление обширным имуществом семьи перешло к супруге и оставалось в ее руках до самого конца. Осиротев, донья Брихида, будучи единственной наследницей, стала хозяйкой огромного состояния. Она никогда никому не говорила о своем возрасте, но ей было ближе к пятидесяти, чем к сорока. С тех пор как дети подросли, дом напоминал пансион, куда кто-то все время приходит и откуда кто-то все время уходит и каждый делает все, что ему заблагорассудится. Право решающего голоса принадлежало дону Эусебио, который, впрочем, использовал его только в крайних случаях, предпочитая винить супругу во всех неудобствах, связанных с повседневным бытом. Она же срывала свою досаду на двух единственных женщинах, полностью зависевших от нее: кухарке Петрите и служанке Хоакине. И только нужда заставляла их сносить, ворча сквозь зубы, заносчивое и деспотичное поведение хозяйки.

Семья жила на широкую ногу за счет хорошего жалования дона Эусебио, работавшего акушером в больнице Принсеса, сдачи в аренду нескольких квартир и мансард в центре города и процентов по банковским счетам. Квартира в доме под номером 25 на улице Хенераль-Мартинес-Кампос, в которой жила семья, когда-то принадлежала родителям доньи Брихиды. Места в квартире было много, но перегруженность неуместным декором делала ее темной и мрачной. Вдоль широкого коридора выстроились семь просторных спален, гостиная, кабинет-библиотека, огромная кухня и крошечная каморка, в которой спали Петра и Хоакина. Кроме того, в доме были один туалет, совмещенный с ванной, и два отдельных туалета. Очень высокие потолки были украшены сложной лепниной, вдоль стен стояли дорогие и вместе с тем бесполезные безделушки и роскошная мебель.

Каждый год семья переезжала на лето в Сантандер, увозя с собой служанку и кухарку. Август Сифуэнтесы проводили в доме, некогда принадлежавшем, как и все их имущество, родителям доньи Брихиды. В то лето 1936 года они планировали уехать 25 июля: дон Эусебио смог сдвинуть свой отпуск на неделю. Донья Брихида уже начала готовить все к переезду, но в это воскресенье ее маленький мирок вдруг зашатался и наполнился пугающей неопределенностью.

Раздался резкий дверной звонок. Мать с дочерью переглянулись.

— Кто бы это мог быть?

Донья Брихида понимала, что это не муж, он всегда открывал дверь своим ключом, и не Марио — по той же самой причине. Обе женщины напряженно прислушивались к шагам Хоакины, которая пошла открывать. В дверь снова настойчиво позвонили. Служанка, шаркая тапками, привычно крикнула: «Иду-иду». Затем повисла напряженная тишина, потом послышались перепуганные возгласы:

— Святые Мария и Иосиф! Сеньора... Сеньора, бога ради, идите скорее сюда! Сеньора!

Крики Хоакины звенели и рассыпались в голове доньи Брихиды, пока она бежала по коридору вслед за более проворной Тересой. Выскочив в прихожую, Тереса резко остановилась, и донья Брихида врезалась в дочь. Обе женщины ошеломленно смотрели, как навстречу им ковыляет дон Эусебио, придерживаемый за руку переполошившейся Хоакиной.

— Папа, — пробормотала Тереса, — что с тобой случилось?

Вид у дона Эусебио был жалкий и неопрятный. На лице запеклись пятна крови, нос распух, на правой скуле зияла

...