Эта книга не была бы возможна без Натальи Громовой, Юрия Каракурчи и Елены Лурье. Я благодарю Ксению Жупанову за помощь и переделкинское «со-сталкерство», мою семью за поддержку и терпение, сотрудников РГАЛИ Светлану Альбертовну Попову и Надежду Александровну Пеликс, сотрудника ГАРФ Алексея Валерьевича Трефахина за помощь в работе с архивными документами.

 

 

Пролог

Осенью 1930 года с Киевского вокзала в бывших теплушках, переоборудованных в пригородный поезд, в Переделкино ехали писатели. Там создавался дачный кооператив, распределялись и размечались участки. Председателем кооператива был Борис Пильняк, в то время один из самых издаваемых и влиятельных советских писателей, объездивший с лекциями о советской литературе несколько стран. За год до этой поездки против него развернулась беспрецедентная травля. Пильняка клеймили в газетах за публикацию его повести «Красное дерево» в заграничном издательстве «Петрополис». Заголовки напоминали те, что через тридцать лет будут кричать со страниц газет о публикации романа Пастернака «Доктор Живаго»: «Об антисоветском поступке Б. Пильняка», «Против пильняковщины и примиренчества с ней». В сентябре 1929 года Пильняк покинул Всероссийский союз писателей. Один за другим в знак протеста против травли Пильняка и Замятина (за заграничные публикации романа «Мы») из Всероссийского союза писателей вышли Борис Пастернак, Анна Ахматова, Михаил Булгаков и Константин Федин. Последний под впечатлением от собрания в Союзе писал в дневнике: «Правление высекло себя, дало себя высечь» [1]. Это было одним из предвестий того, что случится с литературой в 1930‑е и 1940‑е годы: ее постепенное умерщвление, когда писателей, «инженеров человеческих душ», будут приручать, дрессировать, ломать и уничтожать у всех на виду и всем в назидание.

Кампания против Пильняка велась два года. Именно в это время Пильняк занимался переделкинским кооперативом и вез писателей осмотреть место. Об этой поездке подробно вспоминала критик и литературовед Галина Колесникова. Сидя в вагоне, Пильняк рассказывал о знакомых ему местах, вспоминал, как охотился на волков, пробирался через болота и луга. От станции Переделкино он повел писателей вдоль сосновой аллеи, они вышли к бывшей усадьбе Спасское-Лукино.

Видимо, недавно кончилась обедня. Догорали свечи. Церковный сторож, гасивший их, взглянул на нас строго. Но промолчал. Он производил впечатление потерпевшего крушение интеллигентного человека. Аккуратно, клинышком подстриженная бородка, порыжевшие от курения усы, выцветший пиджак. Борис Андреевич подошел к сторожу, поздоровался, сказал несколько слов своим могучим басом, видимо, расположил собеседника к себе. Тот разговорился. Рассказал, что до революции был хранителем краеведческого музея. Музей закрыли, превратили его в склад сельскохозяйственного инвентаря. «А меня приютили здесь церковным сторожем, живу-то я в Лукино. Места здесь вольные — и лес, и холмы, и поля, и речка между ними извивается…» [2]

Когда-то неподалеку, в усадьбе Измалково, жил славянофил Юрий Самарин, друг Лермонтова, Аксакова, Гоголя, идеолог реформы крепостного права, «лучшее русское прошлое», по словам Пастернака, а усадьбой Спасское-Лукино со старинным храмом владели потомки митрополита Филиппа, борца против опричнины Ивана Грозного. В годы революции Лукино было частично сожжено и разграблено, а Измалково приютило несколько дворянских семей, изгнанных из родовых имений Осоргиных, Истоминых и Комаровских. В 1923 году, вытесненные детской колонией, они будут вынуждены покинуть этот дом. В следующие годы эти семьи и их близких постигнут горести века: аресты, ссылки, болезни, отъезд из России навсегда.

Писатели, приехавшие сюда, застали эти напитанные историей земли опустевшими, выжидающими. Приусадебные парки с сосновыми и липовыми аллеями, березовый лес, мачтовые сосны, поляны, рощи, холмы и вьющиеся между ними реки Сетунь и Переделка ждали новых поселенцев.

В тот год дачи так и не были построены: кооператив упразднили, а жизнь советских литераторов резко поменялась в 1932 году, после знаменитого апрельского постановления «О перестройке литературно-художественных организаций». Но по какой-то причине судьба привела главных советских писателей в эти края четыре года спустя. Здесь началось большое строительство, а дальше на протяжении девяноста лет разворачивалась жизнь советской, постсоветской и нынешней, современной, литературы. Ушедшая из Переделкина дворянская культура и новопришедшая, советская, переплелись. Как в странном научном эксперименте, на этой исторически удобренной почве расселились литераторы. В огромных коттеджах, построенных на заграничный манер, на трех главных улицах расположились партийные и беспартийные критики, писатели, поэты и драматурги. Борис Пастернак, Исаак Бабель, Валентин Катаев, Александр Фадеев, Александр Афиногенов, Константин Федин, Всеволод Иванов, Борис Пильняк, Всеволод Вишневский, Лидия Сейфуллина — вот лишь часть главных имен литературы советского периода, которые прочно связаны с историей Городка писателей в Переделкине.

С лета 1936 года здесь, в Переделкине, словно в бесконечно творящем себя романе, будут закручиваться сюжеты и отыгрываться поразительные рифмы судьбы. Здесь будут прятаться и прятать, спасать и спасаться, предавать и отрекаться, любить и ненавидеть, гнобить и чествовать, искать утешения в вине, расставаться с жизнью, закапывать рукописи, писать тексты — бездарные и великие. В небывалой концентрации здесь будут соседствовать доблесть и подлость, страх и отвага, забвение и слава, жизнь и смерть.

Сегодня здесь точно так же, как в 1930‑е годы, шумят сосны и стоят те же, почти столетние дома, их чинят и обустраивают современные литераторы. О феномене Переделкина, переделкинском мифе, genius loci сегодня много говорят и пишут. Переделкино стало большим музеем: экскурсионные группы одна за другой проходят по улицам писательского поселка.

Но время и здесь сделало свою работу: скрыло то, о чем хотели умолчать, погрузило в забвение то, что не постарались сохранить. В этой книге нам хотелось вернуться к самому началу писательского Переделкина — части наименее изученной и, увы, по причине наибольшей временной отдаленности во многом забытой, обрастающей домыслами и неточностями. Все, что происходило в Переделкине в первое десятилетие существования Городка писателей, было трагично и страшно. В этой книге мы даем зазвучать текстам очевидцев и документам — от бухгалтерских отчетов до агентурных донесений, от воспоминаний до предсмертных записок — с надеждой на то, что Переделкино откроется читателю полнее и тоньше, позволит пройтись по первым просекам, заглянуть в дома и судьбы, услышать «шум времени».

Часть I. «Надо создать поселок, что ли…»

«Материальная база»

Впервые речь об отдельном городе для писателей возникла на встрече беспартийных писателей с А. М. Горьким и партийной верхушкой 26 октября 1932 года. К этому моменту Горький уже упоминал в письме к «серапионову брату» писателю Константину Федину о намерении взяться за улучшение быта писателей, чтобы они могли беспрепятственно работать и развиваться:

В Москву еду с проектом: отобрать человек 20–25 наиболее талантливых литераторов, поставить их в условия полнейшей материальной независимости, предоставить право изучения любого материала, и пусть они попробуют написать книги, которые отвечали бы солидности запросов времени. <…> В области литературы — особенно, ибо нашего читателя обременяют словесным хламом, а подлинным нашим литераторам — нет времени учиться и работать, им слишком много приходится тратить сил на завоевание примитивных удобств в жизни: поиски дач, питания и т. д. Я думаю, что этот проект пройдет [3].

Действительно, условия, в которых жили писатели в середине 1930‑х годов, были тяжелые: маленькие комнаты коммуналок с отслаивающимися от сырости обоями, отсутствие письменных столов и даже уборных… В письмах и воспоминаниях той поры «квартирный вопрос» для многих писателей стоял так же остро, как и для всех.

На встрече 26 октября, которая в подробностях была записана одним из ее участников критиком К. Л. Зелинским, разговор зашел в том числе и об улучшении быта писателей:

Естественно, главный интерес — к Сталину. Его обступили плотным кольцом. Ближе всех Леонов, Гронский и Субоцкий. Говорят о материальной базе. Леонов рассказывает, с каким трудом писателям приходится получать дачи <…> Сталин дачи и вообще «базу» обещает [4].

Речь о строительстве городка заходит на этой встрече уже позже, когда Сталин представляет писателям идею создания литературного института имени М. Горького:

<…> Вокруг института — мы место выберем где-нибудь хорошее, возле города — надо создать поселок, что ли…

— Писательский городок, — подает кто-то реплику.

Надо, может быть, гостиницу, чтобы в ней жили приезжающие из республик писатели, столовую, библиотеку большую, на миллион томов для начала, все нужные учреждения. Мы дадим на это средства. Это обойдется недорого. Это все с лихвой окупится [5].

Должно быть, Зелинский очень точно записал писательские разговоры со Сталиным. Через три дня партийный деятель и журналист Иван Гронский, председатель Союза и секретарь фракции Оргкомитета — органа, созданного для подготовки Первого съезда писателей и учреждения Союза писателей, в большом выступлении на заседании расширенного пленума представил планы, касающиеся материальной базы, уже в качестве задач Оргкомитета:

В заключение несколько слов о материальном деле. Мы предъявляем к литературе очень большие требования. Поэтому и литератор, к которому мы предъявляем большие требования, должен быть поставлен в надлежащие материальные условия. По-видимому, в ближайшем [будущем] придется основательно заботиться о создании такой обстановки, при которой писатель мог бы спокойно работать. Мы будем предлагать Оргкомитету построить в Москве писательский городок, в котором хотим сосредоточить Литературный институт им. Максима Горького, Дом писателя, в котором был бы клуб, музей, архив и библиотека и все прочее, и жилые дома, в которых можно было бы разместить писателей [6].

Через год предложенная Сталиным идея начнет воплощаться и навсегда свяжется с именем А. М. Горького: именно его будут называть создателем писательского городка, укрепляя самый распространенный переделкинский миф.

В действительности А. М. Горький не одобрял идею создания отдельного городка для писателей. 28 февраля 1933 года он написал Гронскому, который информировал его о планах Оргкомитета, длинное письмо (копия была отправлена Сталину), большая часть которого посвящена именно аргументации против строительства писательского городка. Горький писал, что в таком поселении писатели будут оторваны от действительности, заняты бытом, «столкновением честолюбий» и будут напрасно тратить время. «„Городок литераторов“, — монастырь для грешников, создаваемый ради усиления греховности их» [7].

«Насчет „городка для писателей“. Я совершенно с Вами согласен, — отвечал Сталин напрямую Горькому. — Это — дело надуманное, которое к тому же может отдалить писателей от живой среды и развить в них самомнение» [8]. Однако знаменитое постановление № 721 СНК РСФСР «О строительстве „Городка писателей“» появилось уже 19 июля 1933 года, через полгода после этого обсуждения.

В дальнейшем участие А. М. Горького в строительстве городка станет почти подневольным и будет сводиться к попытке контролировать творящиеся беспорядки. 22 февраля 1935 года, в период наибольшей неопределенности и простоя на строительстве дач, Горький написал письмо ответственному секретарю Союза советских писателей СССР А. С. Щербакову, призывая завершить строительство. «Вас, Алексей Максимович, я просто не решался беспокоить по этому вопросу. Если Вы найдете время и возможность кому следует позвонить и черкнуть записочку — будет прекрасно» [9], — отвечал Щербаков. После этой переписки деньги на достройку будут выделены и молниеносно потрачены, а в письме к секретарю ЦК А. А. Андрееву в ноябре 1935 года Горький с возмущением напишет об очередной халатности: «Правительство дало деньги на строительство дачного поселка, и 700 тысяч из этих денег исчезают, как дым по ветру…» [10]

Хотя участие Горького в строительстве Городка писателей было минимальным и вынужденным, его мнение отражалось в постоянно корректирующихся списках дачников (с каждым годом число претендентов на дачи вынужденно сокращалось). Среди первых насельников Переделкина — многочисленные протеже Горького: К. А. Федин, Вс. В. Иванов, Л. Н. Сейфуллина, А. Н. Афиногенов, В. Я. Зазубрин (они поселятся по соседству на улице, которую в первые годы будут называть то Неясной поляной, то Аллеей неудачников). «У нас еще есть Бабель, который живет как птичка, кажется, у Алексея Максимовича. Может, вместо Кирпотина вставить Бабеля? (Возражений нет)», — бодро решает правление РЖСКТ «Городок писателей» в 1934 году [11]. Жильцами менее статусного многоквартирного дома, который получит среди переделкинцев название стандартного, стали те, кого Горький когда-либо «дружески похлопал по плечу» в мимолетной рецензии.

Вероятно, именно поэтому в писательском сознании имя Горького навсегда связалось с идеей создания Городка писателей. В обращении членов кооператива «Городок писателей» Г. А. Лахути, А. И. Тарасова-Родионова, Е. Д. Пермитина и К. Г. Никифорова (никто из них впоследствии не поселится в Переделкине) в Совнарком от 5 июля 1934 года с просьбой о финансовой помощи констатируется следующее:

Во время одной из встреч советских писателей с товарищем СТАЛИНЫМ еще в минувшем году возникло решение построить в лесной местности под Москвой специальный Писательский городок, где бы в благоустроенных индивидуальных коттеджах наиболее квалифицированные советские писатели могли систематически и спокойно работать, писать свои художественные произведения. Писательская общественность горячо взялась за осуществление этого культурного начинания, возникшего по инициативе Алексея Максимовича Горького и товарища Сталина [12].

Так зарождалась легенда об авторе идеи писательского городка, культивируемая и сегодня.

В июне 1936 года, когда Городок писателей был достроен и принимал новоселов, А. М. Горького не стало.