Оглавление

День — как день. На улице мокрый снег. Поставила чайник, и опять — за компьютер. Всё она… мне покоя не даёт, прабабушка моя, давно уж покойная, Вера Павловна! А ведь не видела её никогда, только на фамильном портрете — в летах уже, высокая причёска, властное лицо, полноватые полуобнажённые руки. А в снах моих — намного моложе, чаще в профиль, в чёрном кружевном платье, напряжённая, будто заточённая в клетку птица с опасной безуминкой в косящем глазу. Однажды, правда очень давно, я её — пусть это покажется странным — и наяву видела!

Было мне тогда лет семь, гуляли мы с братом по берегу искусственного Кременчугского моря, и вдруг…

Здоровенный дубовый гроб плывёт. Тогда по берегам много посёлков и местных кладбищ этим злосчастным морем размыло, но чтобы гробы по воде плыли?..

Прямо — корабль, только без паруса. А в нём — она! Я её по косе узнала. Таких кос просто не бывает, потому, что не может быть: чёрная, как смоль, — толщиной в ладонь, и на лбу чуть не в четыре оборота уложена. Мне про эту косу бабушка Дарья Петровна рассказывала. Всем косам — королева! Ни у кого из женщин нашего рода потом такой и не было.

Так вот, крышки на гробу нет, грудь у неё чем-то красным покрыта, и виден только череп с проваленными глазницами. Медленно плывёт, торжественно….

И, показалось, на меня косится! Глаз нет, а всё равно, даже, когда мы с братом домой прибежали, и то казалось.

И поняли все наши — попрощаться выплыла. Ведь где и как похоронена, никто не знал.

Вышла однажды за ворота драгоценности на маковую соломку менять — цирроз печени у неё был, боли невыносимые — и как в воду канула.

Говорят, видели её у какого-то лекаря из дальнего уезда, влюбился вроде до безумия, только ведь и дня с ним не прожила, скончалась… А отчего? Кто теперь скажет?.. Может, от болезни своей ужасной, может, ещё от чего.

Ходили слухи — памятник ей тот лекарь поставил, словно княгине какой… Но слухи — есть слухи.

Только теперь я поняла — ко мне она тогда приплывала, силу свою нечеловеческую не передав, упокоиться никак не могла. А я убежала, не приняла подарочка… Вот теперь — и наказание. Только усну, и — поехало: уже и я — не я, и живу не своей, а той, её жизнью в те стародавние времена в её доме со всем её семейством. И всё — будто наяву!

Я, вообще-то, реалистка и думаю, что, скорее всего, это кровь её бешеная в моих жилах взбунтовалась, вспенилась и помчалась вспять, всё, что с её прежней хозяйкой случалось по берегам времени вспоминая.

Начала я эти воспоминания записывать, гляжу, а они на исповедь похожи!

Ведь Верой прабабку звали, а от веры истинной, то ли, беда страшная, с ней приключившаяся, увела её, то ли, ещё что. Вольная чересчур была и хара^/ктерная, даже перед смертью не покаялась. Может, теперь через меня хочет?..

1.Страдание о Борисах

Своего сына-первенца Вера Краснопольская назвала Борисом в честь двоюродного брата, Бориса Лажновского, в девичестве она носила ту же фамилию. Кузен Борис был лет на пять младше её, но чем-то привлекал внимание девушки, возможно, несколько неземным трагически-отрешённым взглядом. Думали, он станет философом или священнослужителем, но судьба распорядилась по-иному.

Зимой 1883-го, оканчивающий гимназию Борис Лажновский приехал к Краснопольским на Рождественские каникулы и впервые познакомился со своим тогда уже четырёхлетним тёзкой.

На следующий день по приезде Бориса Краснопольские, как и всегда под праздники, затеяли поход по магазинам за новогодними подарками. Ах, если бы они — она, в раже нескончаемых ахов и охов, а он, в напрасном стремлении хоть как-то попридержать её стремление скупить весь магазин, могли только представить, что ждало их по возвращении, ах, если бы… Но, что предрешено, то предрешено.

Пока малыши под присмотром няни доедали пшённую кашу с тыквой — ломовую, как окрестила её в своё время Верина бабушка Ефимия, Борис старший решил забраться на чердак, где они с Верочкой частенько играли в детстве. Он надеялся найти там сборник стихов, подаренный ему кузиной лет пять назад.

Помнится, она тогда, не сдержавшись, чмокнула его в отворот сюртука. А он, вот стыд-то, побагровев, как перезрелый помидор, через ступеньку кинулся вниз, выбежал из дому и, укрывшись за кустом бузины, долго пытался успокоить своё взбунтовавшееся мужское естество.

Только после переезда Лажновских в Жмеринку, Борис, заскучав, припомнил эту оказию и начал, тайно лелея, раздувать в сердце едва зародившееся чувство.

Вот и теперь ему нестерпимо захотелось заиметь от Верочки хоть какую-то безделицу, чтобы потом, в минуты всё чаще накатывавшей любовной тоски, прижимать к губам хоть что-нибудь, прежде принадлежавшее ей…

Когда-то под крышей этого чердака они с кузиной бывали невообразимо счастливы. Свет из полукруглого цветного оконца падал на пыльные завесы паутины и груды «доисторических» вещей так волнующе, так таинственно, что всё вокруг мгновенно обращалось в сказку…

Теперь же чистюля Лажновский, брезгливо поглядывая на тотчас загрязнившиеся перчатки, поспешно перебрал медицинские брошюры и справочники, обшарил сундук и этажерки, но заветного томика так и не нашёл.

Уже у выхода он вдруг заметил под потолком старое ружьё в промасленной тряпице. До сих пор он ещё не держал в руках ничего подобного, поэтому, сняв ружьё с крюка, подошёл к окну и, направив дуло вверх, пару раз спустил курок. Выстрелов не последовало.

— Значит, не заряжено, — решил он.

Сбежав по винтовой лестнице, творению самого Петра Аркадьевича, которым тот необычайно гордился — ведь всё остальное, как и сам дом, было лишь приданным его жены — Борис заглянул в детскую.

— Берегись! — припугнул он притихших ребятишек и нечаянно выстрелил. У Бориса младшего разнесло пол головы, у Дашеньки застряло во лбу несколько крупных дробинок. Присев, она счастливо укрылась за столешницей.

Через пару минут, взбегая на тот же чердак, Борис старший слышал лишь бешеное биение своего сердца и истошные вопли няни, там, внизу.

— Как же так? Почему это?.. Что же теперь?! — Ответ пришёл мгновенно. — С этим нельзя жить, никак нельзя!

Разувшись, он попытался выстрелить себе в грудь, спустив курок большим пальцем правой ноги — где-то он читал об этом… — но курок щёлкнул впустую.

Тогда, отыскав среди хлама обрывок шнура, Борис привязал его к злосчастному крюку под потолком и, взобравшись на шаткий стул с треснутой ножкой, как сумел, сделал петлю. Чтобы стул не опрокинулся раньше времени, он подложил под него стопку недавно просмотренных книжонок.

Последней, самой верхней, оказалась та, Верина, которую четверть часа назад он так упорно искал, ещё в той, счастливой беззаботной жизни. Через мгновение Бориса Лажновского, красавца, эстета и умника, подававшего большие надежды, не стало.

Вера Краснопольская пролежала в нервной горячке с месяц. Когда поднялась, родные и близкие перестали узнавать её. В бедняжку будто бес вселился. Она боле не ходила в церковь, даже по воскресеньям, сделалась груба с мужем и холодна с маленькой дочуркой, вернее совсем не замечала её.

— И почему это всё именно со мной? — Не оставляли её горестные размышления. — Ведь не из-за Бориса же? Да нет, я ведь мужа люблю, у меня и в мыслях… А может, всё-таки было? — Вдруг холодно засосало у неё под ложечкой. — Ведь радовалась, что Борюся в Бориса уродился! А там… — Она со страхом подняла вверх помутившийся взгляд. — Уже, наверное, знали. Да что там — наверное… Неужто только за это?

Но тогда страшно жить, страшно думать, страшно быть самой собой! Ведь ничего же не было! Это невыносимо, за что?..

В её нынешней, пожалуй, уж совсем нереальной жизни, так ужасно и несправедливо она вдруг изменилась, Вере приходилось существовать теперь и без надежд, и без желаний, и без видимой цели — в общем, как получится… Какой-то главный стержень определённо сломался в ней, но на смену ему чуть ли не спасительницей тут же явилась совершенно неуправляемая субстанция её возбуждённой нервной, самости, которая теперь и стала Верой Краснопольской. Не слушая возмущённых увещеваний родни, эта, будто уже и не Вера, сдав на руки кормилице малолетнюю дочку, неожиданно для всех ушла на сцену в оперные певицы! И стала жить не своей, раз уж, там…, на верху, не позволяют, а чужими, как ей тогда мнилось, вовсе не требующими никакой ответственности выдуманными сценарными жизнями.

— Кто насочинял все эти страсти-мордасти, тому и отвечать! — подмигивала она кому-то в высоком овальном зеркале богемского стекла. И все не без оснований побаивались, что бедняжка вот-вот совсем сойдёт с ума!

— Не трогайте её, пусть поёт! — Отмахивался Пётр Аркадьевич. — Будет хоть чем-то занята — выкарабкается!

Но, как оказалось, спасла Верочку Краснопольскую отнюдь не оперная сцена, а — надо же! — её собственное полнейшее отрешение от себя прежней! Когда беда как бы и не с тобой, то и болит ведь меньше, не так ли?..

Сразу после трагедии Бориса Лажновского увезли хоронить в Жмеринку. А Борис младший упокоился на местном кладбище подле склепа упомянутой выше Вериной бабушки, Ефимии Слеповой.

— Всё-таки под присмотром. — Горестно вздохнул Пётр Аркадьевич, бросая в могилку ком сырой глины. — Всё-таки…

А через год Вера родила ещё девочку, Машеньку, явно без желания, просто так вышло. Все думали, что родины смягчат её, но, увы, она даже отказалась кормить новорожденную и уже через неделю, утянув холстиной грудь, вернулась на сцену.

И жизнь её, вернее то, что от неё осталось, как-то сама собой обратилась в две всецело захватившие Веру игры: сценическую — постоянно балансирующую меж надуманным благом и столь же надуманным грехом, и житейскую — мелко суетную, состоящую лишь из скороспелых привязанностей и столь же скорых бесчувственных отречений — совершенно пустую, но успешно отвлекавшую её от чёрных мыслей.

— Принимайте — какая есть, другой не буду! — резко отсекала она любые попытки осудить или хотя бы вразумить её, но все продолжали любить строптивицу Верочку и с лёгкостью прощали ей то, что вряд ли простили бы кому-то другому.

Её особенное, трагически надорванное женское обаяние действовало на окружающих подобно сильному наркотику. И устоять пред ним, особенно мужчинам, не представлялось никакой возможности.

Время шло, а Вера Краснопольская не менялась. Душевная болезнь её не шла на убыль, а скорее прогрессировала и вскоре сделалась не чем иным, как новым Вериным характером, который в свою очередь определил ей и новую судьбу, столь же запутанную и противоречивую, как её хозяйка.

Сентябрь, 1889го…

2. Нашла

Три недели кряду за окнами Краснопольских с шумом и скрежетом хозяйничали дожди, и Вере никак не удавалось выбраться на конную прогулку. Просто сил не было терпеть!

Хотелось воздуха, ветра, скакать и скакать, не разбирая дороги. Казалось, сама душа её засиделась в эту чёртову непогодь.

— Эй, Кликните Жорку, пусть гнедого подаёт — потеряв всякое терпение, вдруг гаркнула она в окно и через ступеньку заспешила вниз.

— Господи! Ну, куда?.. Дождина-то — какой! — попытался урезонить её конюх, но она так зыркнула на него, что он даже присвистнул.

Стоило ей съехать со двора, как дождь тут же стих.

— Вот ведьма-то… — улюлюкнул ей вслед Жорка и даже бросил вдогон горсть сырого песка.

Вера неслась и неслась, не разбирая дороги. Мокрые ветки хлестали по плечам и щекам. Наконец она выбралась на открытое место. Мелкая влага ещё висела в воздухе. Впереди, прямо по ходу, над луговиной образовался цветной коридор из двух радуг.

— Кто под парой радуг проедет, счастливым будет! — вспомнила она бабкину присказку.

— Нет уж, хватит с меня вашего счастья… — по горло! — Развернувшись, она поскакала вдоль реки и в пол версте впереди увидала такую же, как она, одинокую всадницу. Захотелось догнать, всё-таки — родственная душа. Вера долго мчала за незнакомкой, но та тоже оказалась не робкого десятка. Наконец, дама впереди, въехав в глубокий овраг, скрылась из виду. Когда Вера подъехала, там, в затуманенной пойме, никого не оказалось:

— Как сквозь землю провалилась… — Весело ругнула она незнакомку и, оглядевшись, направилась к старику, медленно поднимавшемуся по склону с мешком лозы на плече.

— Эй, дед, кто мимо тебя вон туда поскакал?..

— Да вы ж и промчали надысь, — удивился тот, — ищете кого?..

— Уже нашла. — Подхлестнула коня Вера и галопом поскакала обратно.

Уже дома, сбросив сырую одежду и накинув тёплый мужнин халат, она присела у своего трельяжа:

— Не сильно ли лицо поцарапано?..

Поперёк зеркального стекла, скорее всего, её пудрой, что-то было крупно написано по латыни.

— Почерк явно не мужа. — Растерялась она. — Кто бы это?..

Переписав фразу на листок из расходной тетради, она вечером подошла к Петру Аркадьевичу:

— Переведи!

— «Тебе будет дано…» — Удивился он. — Это ещё откуда?..

— Так, из книжки…

— Наконец-то! — Весь вечер, сама не зная чему, улыбалась Вера. — Мучили меня, мучили… И вот — вспомнили.

3. Колокола и колокольчики

Видимо от неистового блеска на траве и ветвях ещё не просохшей влаги, это воскресенье, наконец, выдалось радужным и весёлым.

Оглянувшись она на играющих в мячДашу и Жули, Машуля боком-боком через редкий осинник подалась к овражку, на дне которого под корявой ветлой прятался маленький булькающий ключ. В нём было интересно поковырять палочкой или попускать кораблики из сухих свёрнутых листьев, втыкая в них гусиное или воронье пёрышко.

Склон был ещё сырым, и девочка почти сползла по нему, закинув на голову верхнюю бархатную юбку. Но, едва она присела на корточки передохнуть, как откуда-то справа, из-за островка высоких темноголовых камышей, ей послышался такой знакомый, всегда будто потаённый, смешок матери:

— Серж, ну, Сержик, да не щекочите же меня своими усами. Это невозможно вынести! У меня от смеха все желания разлетаются, как бабочки. Ну, послушайте же меня, послушайте…

— Слушаю и повинуюсь, моя королева…

— Точно! Это дядя Серж, — обрадовалась Даша, — он такой весёлый и озорной. Мамочка его очень любит и Машка тоже:

говорит, когда вырастет, непременно за него замуж выйдет! Смешно, он же тогда совсем старым будет…

Машуля, обойдя сырой бочажок по проложенным кем-то булыжникам, совсем было собралась окликнуть мать, но, буквально в двух шагах, за сломленной ивовой веткой, увидала округло поблёскивающее колено матери с такой знакомой бархатной подвязкой в зелёных камушках. Колено плавно покачивалось из стороны в сторону, а губы мамы-Веры, часто подёргиваясь, кривились в странной пугающей усмешке.

Дяди же Сержа и вовсе не было видно под маминым вздыбленным платьем, но его офицерские сапожки со шпорами прямо перед носом Машули почему-то всё ковыряли и ковыряли сырую луговую кочку и, наконец, доковырялись таки до высоко брызнувшей из под неё чёрной болотной жижи.

Машуля, инстинктивно почувствовав, что окликать никого нельзя, да и смотреть на всё это, видимо, тоже, — уткнулась лбом в траву и зажала уши.

В чувства девочку привёл только испуганный возглас, наконец, отыскавшей её мадмуазель:

— Мари, ну отзовитесь же! Отзовитесь, или я сейчас умру! Лучше б я уехала с Бердиковыми в Париж, лучше б уехала…

Машуле же показалось, что она просто долго спала здесь, на болотной траве — не зря же платье на животе так отсырело? — и вот только сейчас от воплей мадмуазель и проснулась.

— А, может, так и было на самом деле? Мма… — с простудной хрипотцой подала она голос и тут же расплакалась.

Потная и как-то сразу полинявшая Жули, путаясь в кустах ежевики, почти спорхнула к ней в овражек. А следом, выворачивая ступни и цепляясь за ветки, сползла и Дашка:

— Ты где была? Мы тебя обыскались!

— С вами ничего не случилось, Мари? Вас кто-то обидел? Вам сделали больно? — ощупывая Машку, испуганно заглядывала ей в глаза мадмуазель.

— Да нет же, нет… Просто я, наверно, спала. И ещё грязь — такая, совсем чёрная…

— Тебе что-то приснилось? Ну, скажи! — Вцепилась в неё Даша.

— Наверное…

— Ангел мой, да вы просто переели за завтраком тёплых франзолей с маком! — наконец «догадалась» мадмуазель.

— Ну, конечно! Вот тебя и сморило. — Обрадовавшись столь лёгкому объяснению, согласилась и Даша: — Надо кухарке сказать, чтобы не клала столько! Слава Богу, мы тебя сразу нашли, а то б непременно простудилась! Земля-то уж холодная.

И заметно повеселевшая мадмуазель, пыхтя, как паровоз, потащила обеих девчушек на скользкую, осыпающуюся мелкими камушками кручу.

А там, над кромкой обрыва, уже взахлёб звенел и звенел выпущенным на волю колокольчиком несколько театральный и всё же необычайно заразительный смех мамы-Веры.

Она, то напевала что-то из очередной арии, а то, забыв слова или сбившись, вновь принималась хохотать, теперь уже в дюжину колокольчиков. И взрывам её заливистого смеха редкими приступами вторил и вторил низкий, будто надтреснутый, но такой послушный колокол дяди Сержа.

4. Плывите-плывите…

Вера и сама не знала, любит ли она Сержа Петрушевского. — Так… — тёплая, ласковая игрушка, привыкнув к которой, тотчас попадаешь в довольно прочную зависимость. И можно б её разорвать, но как потом — без праздника нечаянно вернувшейся юности, без столь преданного мужского обожания? Нет, это ведь дорогого стоит, не так ли?..

И Вера играла своей игрушкой всерьёз — и душой, и телом. Душой, правда, лучше получалось. А телом приходилось платить за продление первого удовольствия.

Часто перед сном, отодвинувшись от уже посапывающего мужа, она возвращала в воображении мгновения недавних тайных свиданий, мысленно продляла их, обогащала недостающей силой и глубиной, купалась в этих незаслуженно обошедших её чувствах и засыпала почти счастливой: Серж, Сержик… — Боренька…

Сегодня она проснулась в холодном поту. Едва открыв глаза, почувствовала — что-то случилось! Скорее всего — страшное! Сильно знобило, а ладони так просто — горели!

— Что! С кем?.. С девочками? Нет, это — углубилась она в себя — мужчина, слабый, мягкий… — Серж! Конечно же… Что с ним?!

К обеду предчувствия подтвердились. К Петруше заходил Серж и жаловался на появившееся на горбинке носа фиолетовое вздутие. Пётр Аркадьевич констатировал недоброкачественную опухоль — в простонародье «рожу», — которая росла прямо на глазах, через неделю она превратилась в сизоватый полураскрытый тюльпан, тонкая кожица в сердцевине которого, приподымаясь и оседая, дышала как постороннее живое существо. На это невозможно было смотреть. Бедный Петрушевский скулил как ребёнок. Вера, до слёз жалея Сержа, подошла и положила на его опасную болячку ладонь.

Зачем?.. Рука сама потянулась, и ещё внутри что-то знало, что так надо:

— Пусть лучше я умру, я! — Горячо зашептала она. — Не дам!

С недавних пор что-то в ней резко изменилось. Она заметно подобрела, а окружающий мир, прежде часто отторгавший её, вдруг стал для Веры почти своим, неожиданно раскрывшись живой красочной фисгармонией, на которой не только хотелось, но уже и получалось играть…

Да и сама жизнь Веры Краснопольской, видимо следуя этому нечаянному обновлению, из хмурой потайной волчицы превратилась в преданную послушную собаку, так и норовящую подставить голову под тёплую хозяйскую ладонь.

— Вот! Обещали, и дали… Даже умирать расхотелось! — ликовала Вера. — Может, такое всем Богом обиженным дают, чтобы не скучали?..

А дали ей, видимо, не мало, потому что вот уже с месяц Вере с лёгкостью удавалось не только заживлять разбитые коленки девочек, усмирять головную боль мужа, но даже… — страшно сказать… — шутя, по первому требованию окружающих разгонять, вернее, растапливать взглядом облака или, наоборот, вызывать ливень с абсолютно ясного неба, да мало ли?..

Она даже учила этому других:

— Найдите на хмуром небе самую тёплую точку и, буквально всверливаясь в неё восторженным взглядом, повторяйте: «Солнце! Я жду тебя! Ты же знаешь, как я тебя люблю, я просто не могу без тебя. Ну, выходи же, порадуй мои глаза, согрей мои щёки и ладони, милое, хорошее… Ну, вот… Ну вот, я тебя уже вижу… Ты пришло… Спасибо, солнце!

И солнце, в самом деле, появлялось. И все радовались и ему, и этой, казалось, совершенно невинной игре.

Вера, конечно, понимала, что всего этого — нельзя! И что рано или поздно за такие подарки придётся платить… Но кроме этого, ни в себе, ни вокруг жить ей было уже нечем.

Этот мир не реален, — повторяла она, убеждая и себя и других, — он таков, как мы его представляем. Надо только уметь представлять… А вообще-то, у нас — душа, у природы — небо. У нас — тело, у природы — земля и вода. Всё так просто. И душа природы легко влияет на нашу душу, как и тело — на тело. И наоборот. Взгляните на небо, когда вам плохо, и оно обязательно хоть чуточку да нахмурится, сочувствуя вам. Всё здесь из чего-то переходит во что-то, причём взаимообразно. Глядите, и вам откроется…

В остальные же, не отмеченные подобными странностями дни, она была обычной Верой со всеми присущими ей недостатками — мелко суетной, экзальтированной а подчас и жестокой.

Узнав от дворовых о её неординарных способностях, к ней потекли и посторонние страждущие. Боясь потерять свой дар, она пока не отказывала никому, и сильно уставала.

Вскоре в её новом, всепоглощающем занятии открылась довольно удручающая особенность. Результат её знахарского вмешательства был положительным только при полной безоглядной самоотдаче, в общем — когда себя, не пожалеешь! Её тело, которому почему-то не дано было защищаться, словно пористая губка, брало на себя чужую хворь, перебаливало, как от прививки, а обратившийся к Вере за помощью в это время выздоравливал.

— Опасно?.. Конечно! Но ведь и без риска — тоска…

Казалось, все эти около знахарские опыты мало вязались с её всегдашней холодностью и безразличием к людям, но почти телячий восторг от собственного всесилия и опасливое восхищение окружающих настолько пьянили Веру, что иногда полностью подчиняли её отнюдь не мелочный эгоизм.

Смешно, но всякий раз возвращаясь с небес на Землю, она словно спрыгивала с табурета и при этом очень смахивала на отработавшего ангела, наконец-то отстёгивающего крылышки, чтобы надеть халат и сунуть ноги в разношенные домашние чуни.

Но в случае с Петрушевским нашему «ангелу» было явно не до тапочек… У Веры ничего не получалось!

Ехать в губернию Серж отказался, и Пётру Аркадьевичу пришлось таки назначить день операции. Но у Сержа вдруг подскочила температура, а хрящ носа, сделавшись студенистым, заметно провис. Петрушевский впал в беспамятство, и к нему призвали священника. Потерпевшая фиаско Вера металась по своему будуару, как разъярённая тигрица:

— Как же так? Опять?.. Опять у меня всё отбирают?! Зачем же тогда это всё — во мне, если ничего не получается?! Может, надо кого-то позвать? Я ведь не одна такая… Есть же кто-то сильнее меня?.. Эй, ты! Ты меня слышишь?..

Но никто не отозвался на её вопль, и Вера в бессильной ярости начала крушить всё попадавшееся под руку, пока, обессилев, не упала на постель и не уснула, как убитая.

Только к вечеру, выбравшись из дому, она зачем-то наломала в палисаднике охапку алых и белых георгинов и, усевшись с ними плетёное кресло-качалку, начала, сначала потихоньку, потом всё быстрее раскачиваться, будто нагнетая что-то в себе или вокруг.

Ритм раскачивания всегда помогал ей выбираться из сложных ситуаций. В юности, когда её обижали, она часами качалась на качелях, чаще поздним вечером или даже ночью, при луне…

— Вот… Такие яркие, крупные цветы… — Это жизнь, сила! Пусть поделятся с Сержем! Всё равно им скоро вянуть. Мне ведь всегда помогали?!

И правда, после замужества Вера полюбила купаться в цветах — в ландышах, в сирени, в лепестках шиповника… Это освежало её, оздоравливало и, казалось, добавляло красоты.

— Ведь, когда цветочные головки ломаются, сила, связывающая их, высвобождается и подтягивает кожу, — уверяла она удивлённого мужа.

А ещё она бегала в парусиновых тапочках по вечерней росе, чтобы не было мозолей от вечно тесной обуви. Туфли она всегда носила на размер меньше, чтобы ножка казалась маленькой.

Серж… Серж… Не находя выхода, уже с час неистово колыхалась она в рвущейся по швам качалке. И вдруг посиневшие губы её, вторя ритму этого безумного раскачивания, начали нашёптывать что-то похожее на стих или языческое заклинание:

— Плывите-плывите, лепестками гребите — в буруны да под мост, только не на погост. Всё подале-подале от свечи поминальной, от тоски да вины да от полной луны, из того, чего нет — на любовь да на свет!

Это ещё что?! Ответ?.. Но, что же должно плыть? Ах да — «лепестками гребите…», значит — цветы! Вот эти?! Надо к реке бежать, к мосту!

И, без конца повторяя так странно пришедшие к ней строки, она бросилась к полуразрушенному мосту на краю посёлка.

Всё здесь было ей почти незнакомо. По таким дальним закоулкам Вера давно не гуляла. За углом красного кирпичного дома показался приземистый магазинчик гробовщика.

— Тьфу на тебя, тьфу! — зачем-то плюнула она в его сторону и ещё яростнее устремилась дальше, но двумя улочками ниже всё повторилось — опять такой же магазинчик с такой же чёрно-золотой вывеской. И Вера опять плюнула в его сторону. Внизу, уже у самой реки, ей встретилась третья похоронная контора…

— Это уже перебор! Сколько же их… И все — на моего Сержика!

На пологом спуске к воде ей перешла дорогу наглая чёрная кошка.

— Ах, так?! — Швырнув в нахалку подвернувшийся булыжник, Вера сделала несколько шагов к реке задом наперёд.

— Ну, что? Не вышло ничего? То-то же….

Кошка зашипела, но не отпрыгнула, а выжидающе уставила на соперницу мутновато-желтый взгляд.

— Все — на одного?! Сержик, мальчик мой…

На мгновение Серж представился ей в постели, тот — блаженно отдыхающий после украденных мгновений любви. Влажные завитки на висках… Закинутая за голову рука. Нежно фиолетовые тени под глазами и в ямке ключицы. И свет… — и от лица, и от всего тела, до бликов на обоях…

— Не дам!.. — Продравшись через бурьян и мелкий ивняк, она, наконец, выбралась на песчаную отмель. Там пришлось до пояса заголиться, чтоб поглубже зайти в реку.

Вода была почти ледяной. Широко размахнувшись, Вера подальше забросила цветы, но они, сделав круг, вернулись к берегу.

Тогда она зашла по грудь, потом по шею… Но упрямые георгины всё равно раз за разом возвращались…

Веру начало увлекать течение. Пришлось выбраться на берег. Собрав по отмели изрядно потрёпанные цветы, она перевязала их своим пояском, нанизав на него золотой перстенёк, подаренный ей Сержем на первое их свидание:

— Надо, чтобы было ясно, почему за него прошу! Чтобы они… знали, как я его люблю, как он мне дорог! Отдайте!

И тут что-то плеснуло совсем рядом и, скосив глаза, Вера увидала подплывшую к берегу лодку. Мужчина, сидевший на вёслах был ей не знаком:

— Вам помочь?…

— Да.

Отжав подол, она села рядом. Лодочник, ни о чём не спрашивая, вывез Веру на середину реки, и она, наконец, избавилась от злосчастного букета. Он уплыл по течению неестественно быстро, что показалось ей добрым знаком. Уже на берегу, рассчитавшись с лодочником мокрыми деньгами из почему-то в лохмотья располосованного кармана, — сразу припомнилась кошка с жёлтыми глазами — Вера почувствовала, что не может идти. Силы кончились. Присев на седую от вечерней росы траву, она завалилась на бок и мгновенно уснула с широко открытыми глазами.

Её нашли в полночь с собаками и фонарями. Сутки она не отвечала на вопросы и ни на что не реагировала. Переносица у Веры посинела и вспухла, будто в неё с силой ударили кулаком. Других повреждений не было.

Близкие решили, что её ограбили и избили. Когда же она пришла в себя, то узнала, что после прихода священника Сержу стало легче. А к утру у него на носу и вообще ничего не осталось. Вот чудо-то!

Запудривая свой уже пожелтевший синяк, Вера с кривой усмешкой шепнула чему-то или кому-то в зеркале:

— Да поняла я уже, поняла… Не надо было свой поясок к цветам привязывать. Сержа оторвала, а себя привязала. Ничего, пройдёт!

Должно пройти… Знать бы только, кто постарался? Может, из театра кто? Завидуют ведь и романам моим, и удачам на сцене. Первые ряды даже привстают, когда я особенно в голосе. А когда по проходу иду, даже дамы иногда руку целуют, прямо как священнику… Ничего, враг мой тайный, от меня не спрячешься.

И точно! Уже на следующий день в театре, прямо на сцене, скоропостижно умерла тридцатилетняя актриса Амелина, Верина соперница по главным партиям.

— Дурочка… Ну, куда полезла?.. Куда?..У таких, как я, ведь защита есть! Всегда её чувствую. Иногда даже злюсь, но чаще — благодарна. Читала, что защищают, вернее, ведут тех, кто не только в чём-нибудь им показался, но ещё и смерти не боится. Ведь, когда страха нет, за любую черту пойдёшь! Видно только такие им и интересны! Вот только, когда тебя ведут, злиться ни на кого нельзя, даже обижаться. Им, бедолагам, сразу достаётся! Да ещё как… Иногда даже нахваливаю их вслух, чтобы уберечь. А бедному Сержу просто рикошетом попало. Близким всегда достаётся за то, что близкие.

Внешний вид ныне приглашённых на двадцатилетие брака Петра Аркадьевича и Веры уже заметно отличался от недавнего. Мужские лица осунулись и посерели, женские огрубели и опростились, что-то жёсткое, почти хищное обозначилось в них. Время изысканности и сантиментов, видимо, кончилось.

Скорая, ах ты, Господи, уже свершившаяся революция, походя, но от этого не менее безжалостно, уже усредняла и причёсывала всех под одну гребёнку…

Из прежнего цвета дворянства в тылу остались и пытались хоть как-то выжить лишь середнячки, умевшие прятаться и по мере сил приспосабливаться, а те, для кого честь и присяга ещё хоть что-то значили…

— Убереги их, Господи! — Тяжело, с уже начавшим беспокоить его чувством нет, не предательства, а скорее разумной отстранённости, выдохнул Пётр Аркадьевич. — Может, хоть генетически, мы, вот такие, пронесём через этот ад и сохраним для потомков всё лучшее, чем был представлен наш класс?..

— Нет, дорогуша, не выйдет! — Будто подслушав его, парировала Вера. — Ананас с репой — в один компот, и чтоб ананасом пахло?! Нет… После нас будут уже другие люди! И ценить в них будут, скорее всего, совсем иное…

— Звериную хватку? — думаешь?..

— Нет… — Надолго задержав на муже взгляд, поджала губы Вера. — Скорее, — собачью преданность!

Бедный Пётр Аркадьевич тотчас посерел и даже несколько скукожился.

К реальности его вернул нервный шепоток жены:

— А они, сегодняшние наши, думаешь, не разглядывают нас?.. Тоже, небось, что-то подмечают да высматривают! У меня из туфли большой палец вылезает, вот!

— Возьми себя в руки, Верочка! — Было заслонил её собой Пётр Аркадьевич. — Купим тебе новые!

— Гости-кости… Гости-кости… — Нервно отстукивали холёные пальцы Веры по приподнятой крышке рояля, и она, слегка сатанея, всё шире и обольстительнее улыбалась, нет, не кому-то определённому, а так… — поверх голов:

— А что?.. Некоторые из них — уже и кости! Вот этот лысый через неделю умрёт от шальной пули в собственном дворе — отметила она про себя. — Уже умер. Только не знает об этом. И вон тот… И та блондинка у окна, но её можно было бы спасти… И ведь все — не знают, одна я… Можно б их предупредить, но к чему?.. Ведь всё равно умрут. Все умрём…

Проходите, проходите… — вот туда, уже накрыто.

Вскоре над ломберным столиком заклубилось сизоватое облачко папиросного дыма, и несколько разномастных, но уже седеющих голов, сомкнулось над ним в азарте игры:

— Ну, и чего ж вы хотите?.. — Отмахивая в воздухе культёй в чёрных бинтах, возмущался недавно комиссованный кадровик:

— В войне 1812-го только хитростью «одноглазого» победу вырвали? С япошками в 1905 — позорно профукали?..

Эту, 1914-го, опять только революция и не дала про… рать! Братания да лобзания черни пособили? Стыд-то, какой!

— Так чего ж тогда и от нынешних-то заступников ждать? — Сделав заведомо проигрышный ход, картинно развёл руками директор женской гимназии. — Ни стратегии у них настоящей, ни полного понимания диспозиции!

— Если они с нашими дотациями, французским коньячком и английским оружием всю эту шваль разогнать не могут, то на что тогда надеяться?.. — Потирая несвежим платком влажную лысину, поддакнул и бывший директор бывшего банка. — Вот мы в своё время…

— Да ну вас! Шли бы и сами… — зашипел на них случайно затесавшийся не в ту компанию молоденький юнкер и, опрокинув по пути пару стульев, косолапо выбежал из комнаты.

— А хорошенький и горячий какой, не Спиридоновых ли племянник? — Проследив за ним взглядом, привстала Вера. — Вот и женишок моим клушкам! Хотя, время-то… Теперь бы — посолиднее, понадёжнее кого…

Любой из нынешних, как, впрочем, и вчерашних, и позавчерашних завсегдатаев этих посиделок уже не удивлялся тому, что в дом приглашались и едва знакомые люди.

Редеющие ряды требовали смычки и пополнения. К тому же только здесь, в этой, привычной всем обстановке, ещё и можно было хоть как-то дожить, дочувствовать всё, пока ещё представляющееся возможным.

Вот и Вера Краснопольская, и сегодня, как и всё последнее время, кутила вовсю, чрезмерно пила, с вульгарной хрипотцой грассировала голосом и флиртовала с кем ни попадя, явно потеряв всякую меру. А, распалённый всеобщим вниманием к ней, Пётр Аркадьич с нескрываемым восхищением потакал ей даже и в этом, уж совсем непристойном поведении.

Шторы давно уже плотно задёрнули на ночь, а в большую, когда-то парадную, гостиную Краснопольских всё вносили и вносили большие, раскрылеченные от тяжести, корзины с коричневатыми бутылками ещё заводского тиснения. Видимо в ход пошли уже неприкосновенные фамильные запасы, прежде сберегаемые лишь для самых торжественных случаев — обручений, свадеб и крестин.

Пока ещё чинно рассевшиеся вкруг овального, украшенного фижмами и бутоньерками стола — и мужчины, и даже приглашённые на празднество дамы, уже подспудно готовились заглушить этим, едва ли уместным теперь великолепием, последнее дребезжание протеста в своих давно уже сдавшихся на милость провидения душах.

Но царившему в залах аромату торжественной благости было явно не до их сиюминутных с его точки зрения потерь и разочарований.

Он, наконец-то, вырвавшийся из самых дальних закутков прадедовых фамильных погребов, честно вершил назначенное ему благое дело, и, всё шире и шире разливаясь по дому, невольно обманывал этой нечаянной благостью и сам дом, и его хозяев, да и с надеждой поглядывавших в верхние этажи слуг.

И всем в такие минуты казалось, что всё ещё, может статься, и обойдётся, надо только переждать, перетерпеть…

6. Тайны и таинства

— Опять всё воскресенье пьют, как лошади… — Заглянула к сестре Маша. — Зуб уже не болит?..

— Да! Мама помогла.

— И как это у неё получается?..

— А вот так… — Изобразила Даша нечто демоническое. — Все соседи уже нас боятся!

— Зато с голода не пухнем, а то б уже как шарики были…

Сёстры ещё немного подурачились и, крадучись миновав парадную залу, спустились вниз, к себе.

Расходиться по комнатам не хотелось, и они присели в конце коридорчика на длинный низенький пуф — скамейку девичьих секретов.

— Ты слышала? Скоро Сержик приедет. Здесь, у нас, жить будет. Отец его на работу берёт, — приобняла сестра Дашу.

— Ну, вот… А я — с таким лицом!

— Он только через неделю приедет. Может, всё и пройдёт.

— Хорошо бы…

— А ты всё ещё любишь его?

— Ммм…

— Не мычи, знаю, — любишь! Но ведь он же отцу ровесник!

— Ну и что?

— Если — «ну и что», тогда я тебе ещё секрет раскрою — он ведь жениться на фронте хотел, на медсестре какой-то, Аннушке, вроде. Мне папа письмо показывал.

— Ну и где ж она, Аннушка эта? Нету! А значит, не судьба!

— Думаешь, твоим будет?

— Угу! Знаю!

— Всё-то ты всё знаешь, почти как мама. А если отобью?

— Убью тогда, и всё!

— Тогда сейчас убивай, пока не поздно. Да ладно, ладно уж… Пошутила я…

А Даше уже нестерпимо хотелось побыть наедине с волнующими новостями:

— Серж приезжает… Мой Серж! Милый, милый… — мгновенно засыпая — всё же сказалась долгая мука от ожогов — ласково прошептала она. — Любимка мой!

И тут же со второго этажа, как вода из порвавшейся трубы, с шумным рокотом сорвались и обрушились в первый разливы бурной фортепьянной музыки. А следом над потолком яростно заскребли и зашаркали вальсирующие пары.

— Господи, сохрани ты нас, грешных! Не предай гиене огненной… — Сбивчиво запричитала Марфуша за своей перегородкой. — Бедные мы усе, бедные… Что-то таперича с нами, усеми будет?.. Сохрани нас, Господи, не предай!

Вера проснулась от нестерпимой боли в правом подреберье. Этот приступ был уже не первым. Стиснув зубы, она подтянула колени к подбородку. На верхней губе выступила испарина.

— Опять — эта чёртова печень! Петруша ведь предупреждал, а я? Нельзя мне пить, ну ни рюмочки! Сама знаю. Но и не пить, как? И тогда… почти всё отняли! И теперь остальное добирают. Хотя, что, кроме дочерей, осталось-то?.. Ой, схватившись за бок, опять вскрикнула она, — теперь уже точно умираю… Хотя, что это я?.. Ведь не от печени же подохну, от болотной воды…, что ни ночь, она мне проклятая снится — жёлтая, мутная, холодная…

Достав из тумбочки шприц, Вера вколола себе морфий.

— Но главное вовсе не это — другое совсем… Главное — любить не получается! Пыталась ведь, пробовала… Не выходит! Голова мешает. Оторвать бы её вместе с косой, дурищу эту. Всё-то ей не так!

Сержика, вот, кажется, обожаю, прямо подыхаю от тоски по нему, но только, когда его нет, а когда рядом, мешает мне дурачок самовлюблённый. Только явится, скажет пару пошленьких комплиментов, и всему конец. Никакой тебе схватки страстей, как у классиков…

Одни только — «ручки, ножки да губки бантиком…» Хоть запри душу в комод и не высовывай! А что женщина без любви? Ничто! И имя ей ничто. Тоска… Боже, как паршиво! — Ещё плотнее обхватив колени, она опять глухо застонала. — Вот у тела, даже, когда ему больно, иногда всё-таки получается, правда, по животному. В этом Петечка мой горазд, тщательно следит за своим мужским достоинством. Каждое утро любовь имитирует, чтоб не застаивалось. Кормит его, когда надо, сметанкой с фруктами. И ведь работает! Ещё как…

Когда души, как у него маловато, телу — полное раздолье! Но ведь это же совсем другое, этого ведь мало… Мало!

Ой, жмёт-то как! И не позовёшь никого. Опять ругать будут. Я и так весь опий из амбулатории перетаскала: операционных на живую режут. Пустота… Боже, какая пустота! Серж, спаси меня, Серж! Иногда даже поскуливаю, когда тебя вспоминаю. Ведь, когда болел, всю себя тебе отдала чуть не подохла… Приезжай! Пока зову, жду тебя, — ещё женщина. А так, уже и сама не знаю — что?!

…С потухшей сигареткой меж нервно подрагивающих пальцев, едва оправившаяся от очередной колики, она уже с час выжидающе поглядывала на мужа:

— Однако — хорош ещё… Даже медицинский халат его не портит. А лёгкая седина бачков даже импозантна.

Какой всё же красавец — муж у меня! И на пирушках любого перепьёт, и от женщин отбоя нет. Сибарит, правда… Больше в эмпиреях витает, чем работает. Моего приданного в аккурат только до этой чёртовой революции и хватило!

А ведь неплохо нам жилось, совсем неплохо. Может, оттого, что — похожи? Или оттого, что не любили друг друга, а значит, и не мучили?.. Свободные. Обеспеченные. Кумиры общества. Были, есть и будем! Было бы общество. Только теперь где оно? Рассосалось, как и состояние наше… Думали, оставим девчонкам хоть заводы. А теперь?..

Усадьба, и та — под больницу обустроена, правда, должность Петруше при ней дали, даже паёк выделили. Вот и жить бы можно… Да только разве это — жизнь?! Копти себе потихоньку, не лезь, куда не надо, Бога не гневи, коли уж пожалел тебя да приголубил, так, что ли?.. Ведь пока к больнице не присосались, думала — да лучше б убили нас всех разом, чем так жить!

А, кстати… Где ж этого кормильца носило всю ночь?! Хоть бы опять не вляпался во что. Трезвый явился, как стёклышко, значит, не по дамам-с. А это ещё опасней, куда опасней! Собрания да заседания, видите ли, у них теперь вместо дам-с, причём, ночные.

Шныряют господа офицеры, как беспогонные крысы по подвалам. Вот уж чего и вообразить-то было нельзя! Ладно б, эти — беглые… А тебе-то — на что? Приняла нынешняя власть, похитрее других оказался, так нет, туда же — в казаки-разбойники под старость поиграть!

Ну, куда?.. Мягковат ведь для всего этого да и слабоват. А время-то жёсткое, ох, жёсткое!

А ведь, казалось, шлёпало себе тихой сапой… — шлёп-шлёп, шлёп-шлёп. И вдруг — как с цепи сорвалось! И господ и голь перекатную — всех в одну кучу! В страшном сне б такое не привиделось…

А Пётр Аркадьевич, будто и вовсе не замечая присутствия жены, уже битый час не отходил от окна Вериного будуара, выходившего прямо на улицу:

— И где ж он запропастился, Петрушевский этот?.. — искренне волновался он за друга. — С работы ведь отпросился, чтоб его встретить. Ведь, кажется, окончательно решил у нас осесть, так нет, с прошлого года всё едет. Про последнюю его депешу с дороги не стал своим и говорить, опять огорчатся, когда обманутся.

— То ли делает вид, то ли и вправду ему не до меня? — Начала уже сердиться Вера. — Нарочного, небось, ждёт? Хоть каких-нибудь, пусть самых невероятных, но всё-таки — вестей! Нет ничего хуже ожидания, уж я-то знаю…

И, чтобы хоть как-то привлечь внимание мужа, грациозным кошачьим движением сбросила на пол диванную подушку.

— Никакой реакции?..

Но он всё же обернулся, окинув её невидящим взглядом.

— Неужто не хочет меня больше? — метнула она в сторону мужа испепеляющий взгляд. Изрядно натерпевшись от последних перипетий судьбы, она не выносила никаких перемен, особенно в главном, прочно устоявшемся. Любое отклонение от нормы она встречала как врага.

— Неужели я постарела? Так и есть! Он всё реже смотрит на меня прежними глазами. А ведь ласки ещё хочется, даже больше, чем раньше! Видно женское естество не стареет вместе с обличьем. Вот и ещё одно открытие подступающей старости… Сколько их ещё будет?..

На ноги ей вдруг ловко запрыгнул всеми любимый рыжий кот Мотька. Всеми-то — всеми, но только не Верой!

— Раньше бы ни за что не потерпела такой вопиющей наглости! А теперь?..

Сейчас она даже с некоторой заинтересованностью начала отслеживать его упругие вкрадчивые переступания по.. — вот ужас-то! — явно отзывающемуся на них телу. Наконец, кот, вдоволь натоптавшись, улёгся у неё на груди, прямо у лица.

— Этого ещё не хватало! Фу, — гадость какая! — Вера сбросила его на пол, да ещё и кинула вслед удирающему нахалу тапочкой.

Он, ловко увернувшись, нырнул в полуоткрытую дверь, но через мгновение выглянул из-за неё, бессовестно ухмыляясь в распушённые усы. Вера запустила в него и второй тапок.

— Вот гад! Всё понимает. Ведь хоть и кошачий, а мужик! И почти с ненавистью взглянула на мужа. Но, чисто по-женски, мгновенно поменяв и предмет размышлений и настроение, вдруг, упрямо набычившись, уставилась в потолок:

— Эй, вы, там?! Козявчка я для вас?.. Послушная козявочка?! Куда соломинкой толкнёте, туда и сверну? Так нет… Не такая уж и послушная… Ведь и пободаться могу! Смеётесь… Интересно вам?.. Так за всякое представление — платить надо! Старею ведь… Скоро ничего не нужно будет, совсем ничего… Сейчас давайте! Немедленно! Слышите?..

Пусть меня хоть кто-нибудь полюбит! Всем сердцем и до гроба! Скорее… А то сдохну, и не будет у вас козявочки…

Вынув из тумбочки праздничную, в три пальца свечу, она поставила её в подсвечник и зажгла. — А интересно, каким он будет — которого дадут?..

Что дадут, она уже не сомневалась, потому, что в ямочке грудины уже потянуло странным сквознячком, который, всё усиливаясь, чувствовался и в комнате.

— Ну, вот… Чуть было свечку мне погасил! Но… Что это?!

Свеча на тумбочке, странно оплавившись, стала походить на вылепленную кем-то восковую фигурку.

— Мужчина… Мужчина, с маленькой девочкой. Это — он?! — Вера тотчас загасила свечу и спрятала её в коробку из-под туфель. ­­­– Ну, вот… теперь и у меня есть тайна… Женщине без тайны нельзя! Она без неё засыхает, как моя китайская роза… А ведь самая большая тайна это — любовь! Кто с этим поспорит?..

Настроение у неё заметно поднялось, и, нащупав под козеткой мужнины шлёпанцы, она, грациозно подволакивая их, направилась… к Петру Аркадьевичу! Ей пришлось — ладно уж! — самой приобнять его за шею и чмокнуть в щеку. Наконец, коротко вздохнув, Вера положила ему на плечо не убранную с ночи головку и заметно успокоилась:

— А красиво, наверное, мы смотримся… — семейный портрет на фоне зимнего пейзажа, человеческое тепло в холодном коконе неживого. — Восхитилась она своему же мысленному замечанию.

Но Пётр Аркадьевич, что-то припомнив, уже отошёл к секретеру и принялся копаться в нём, деловито выдвигая и задвигая ящики.

— Вот — гад! — Подавив нервный зевок, Вера нехотя вернулась на козетку. — Ведь и спектакля нынче нет, да и репетиций тоже — можно б проваляться хоть до обеда…

— Точно — гад! Все они — гады, лучшее от нас возьмут, — и по девочкам! А что?.. Они ведь и в шестьдесят — женихи! Взять бы, да и законсервировать своё тело, пока оно — ещё тело… И доставать потом, когда пригодится, — невольно улыбнулась она, — но ведь и без мужа нельзя, к чему обманываться? Ведь все мы, особенно красотки, однозначно — иж-ди-вен-ки…

Достав коробку с так чудесно оплавившейся свечкой, Вера ещё раз вгляделась в восковую фигурку:

— Надо же, никакого мужчины уже нет! А вместо него — вовсе даже — женщина, с венком в руке, да ещё и на постаменте… Прямо кладбищенский памятник, и всё тут!

Ну, что ж… Не дают, и не надо! — Смяв свечу, Вера зашвырнула её в угол.

Достав из-под подушки зеркальце, Вера ещё раз внимательно вгляделась в своё, пожалуй, ещё сносное отражение:

— Ещё год другой, и поедет это личико прямёхонько — в тар-та-ры!

8. Вешние грёзы

— Ах, подмостки, подмостки… — намётывая на колене новые кружева к старой шляпке, Вера на весу слегка потряхивала ногой

— Боже! Боже… Как я любила и люблю это никогда не утомляющее обожание поклонников, цветы, особенно зимой, ночные катания на лошадях, загулы с шампанским, бесконтрольные шалости, переходящие в рискованные затеи. А теперь?.. Больные да несчастные толпой прут… Кручусь с ними, как чёрт на верёвке! Но зато… Вчера, например, взяла, да и накупила не крупы да соли, а… — ворох кружев ручной работы! Так-то вот! Вон… — сползают с подзеркальника, будто змеи зачарованные… Закажу себе платье — узкое-преузкое, спереди покороче, но с неимоверным хвостом сзади, из одних брюссельских, и не чёрных, как у всех, а непременно тёмно-фиолетовых, тех, что подороже… А совесть, скажете?.. Да она теперь таким, как я, не по карману! Да и вообще…

А славно я вчера в «Аиде» спела. Завсегдатаи аж повизгивали. Она вдруг рывком откинулась на козетку, так, что расшпилившаяся коса, развернувшись, тяжело ударила об пол… Отбросив недошитую шляпку, Вера принялась бездумно водить пальцем по выпуклым розочкам обоев, вторя каждому завитку

Упёршись ступнями в диванный валик, она вдруг вскинулась и по-детски прихлопнула ладонью солнечный зайчик, весело подрагивавший на стене:

— Привет, дорогуша… — И тут же зажмурилась от взрыва солнечного света на клубке тонких браслетов, унизывавших её голубоватое запястье. — Забыла вчера снять, дурашка. Нет, не вчера, уже сегодня! Ведь только к рассвету домой добралась… Спасибо, Вадим подвёз, осветитель. Извозчики, и те уже, спали, а пешком — страшновато. Грабят ведь…

Всё норовил паршивец боты с меня стащить. Чуть не завалил в прихожей. Хорошо, Марфуша угомонила, а то б…

Поддавшись накатившей истоме, она вдруг до боли прикусила Венерин бугор у большого пальца. И тело её тут же пронзила знакомая вытягивающая судорога… Потом, слегка мурлыча и постанывая, она потёрлась о браслеты щекой, и, по-кошачьи покусав их, как это частенько делал великий дамский угодник Серж, опять томно потянулась:

— Любить, любить, любить… А, главное, быть любимой, желанной, завоёванной, зацелованной… Ни смотря ни на что! — Круто запрокинувшись, так что обозначился неровный зубец кадыка, она ещё сильнее вытянулась и вдруг странно, будто внутрь себя, улыбнулась. Пространство вокруг, на миг возбуждённое и озарённое её желанием, сгустившись, вдруг сделалось почти ощутимым…

— Возьми… — жарко выдохнула она. И тотчас всем существом почувствовала, что её сладкая жертвенность совсем по-мужски и оценена, и принята им.

…И тут в прихожей разразилась знакомая, с цветистыми переборами трель. Так звонить мог только… Ну да, это он всегда вызванивал колокольцем что-то веселенькое из «Летучей мыши».

— Сержик приехал! — Как ужаленная подскочила Машка и кинулась в коридор.

— Это Серж… — Заметавшись, опрокинула стакан Даша.

— Это он! — Оправляя причёску, заметно порозовела Вера.

А Пётр Аркадьевич, дожёвывая что-то на ходу, прямо с салфеткой за воротом, уже направился встречать друга:

— Наконец-то… Устал ему место держать, за двоих ведь работаю!

9. Солнечное затмение

Минул уже месяц, как Серж Петрушевский приехал к Краснопольским. Но к работе он так и не приступил — всерьёз разболелась нога, подстуженная в дороге, да и женская половина не успела ещё на него нарадоваться.

Среди больничных он быстро стал всеобщим любимцем и баловнем. Ему улыбались и санитарки, и медсёстры, и даже ворчливая «Кадушка», толстая и всегда растрёпанная кухарка Елизавета. Все зазывали его на чай или жареную картошечку, называли новым доктором и уже кое в чём с ним советовались в отсутствие Петра Аркадьевича.

Каждый вечер, уютно кутаясь в шуршащее шёлковое одеяло с накрахмаленным пододеяльником, Серж Петрушевский, засыпая, почему-то видел один и тот же сон — а именно, весенний денёк, цветущие сирени и ласковое солнце в звенящем от птичьих голосов небе, которое, склоняя к нему свой улыбчивый светлый лик, всегда несколько лукаво, то ли, спрашивало, то ли, утверждало: «А жизнь всё же хороша, не правда ли?..»

И Серж, соглашаясь с ним, по-младенчески тянул к нему руки, будто наяву ощущая уже изрядно подзабытое материнское тепло.

Ему, мужчине довольно солидного возраста, вырвавшемуся почти без потерь из адской мясорубки Гражданской, вдруг именно здесь, при недавно обустроенной больнице, начало казаться, что он ещё и не жил вовсе. Что всё у него ещё впереди… И непременно — доброе, радостное.

Революция и все страхи с ней связанные как-то сами собой отступили, и Сержу вдруг нестерпимо захотелось семьи: жены, детишек… — такую вот хорошенькую, смешливую дочурку в бантиках или плотного карапуза в матроске. А более всего хотелось иметь свой дом, обрасти хозяйством, необходимыми делами, долгами, чаяниями, в общем — жить!

Однажды, довольно поздно возвращаясь от кухарки с подаренной ею, ещё тёплой, кукурузной лепёшкой, он, весело насвистывая, наскочил в коридоре на Дашеньку Краснопольскую, ах…, в одной ночнушке перебегавшую с кружкой молока из своей комнаты в сестрину.

Сам не понимая, что делает, Серж вдруг прижал девушку к стене и жарко шепнул ей на ухо:

— Солнышко, ты куда? У меня лепёшка есть…

— А у меня — молоко. Тише, ещё прольёшь!

— Вот и будем пить твоё молоко с моей лепёшкой.

— Мама заругает, что я ночью — с мужчиной…

— Солнышко… — едва сдерживаясь, потянулся он к её полуоткрытым в улыбке губам, ещё в молочной пенке. — Не бойся меня…

Но она сама вдруг прижалась к нему, а потом, поставив кружку на пол, ещё и обхватила за шею. Серж попытался взять её на руки, но Даша не позволила, тогда он, за руку, заметно смущаясь, увлёк её в свою комнату.

Серебристый свет полнолуния, падающий через полупрозрачные шторы на их встревоженные лица, тотчас заполнил нереальным глубинным сиянием и глаза, и сердца их, да и всё будто волшебное пространство комнаты.

— Ты чего улыбалась-то, встряхнул Серж Дашу за плечи, признавайся, а то…

— В полнолуние — бабы бесятся! — ловко вывернулась она из его объятий и вдруг запрыгнула на стул, а со стула на подоконник. Расплетённые косы её вспыхнули в сиянии луны, подсвеченные ореолом.

— А мужики?

— А мужики, когда — молодой месяц.

— А сегодня что?

— Не видишь что ли — полнолуние! — ещё сильнее отдёрнула

она штору и ступила на край подоконника.

— Вот ты и бесишься?.. Смотри, не упади…

— Не упаду. Я летать умею.

— Давно?

— Давно, с лет с шести, когда в тебя влюбилась.

— А я в тебя — пять минут назад.

Бережно он снял её с подоконника и отнёс на постель.

— Это не имеет значения, кто когда, если — любовь… — Она вдруг приподнялась и прижалась губами к его переносице. — Вот так!

— А как ты поняла, что — это…

— Когда встречаешь, кого любишь, сразу плакать хочется, но не глазами, а там, внутри…

Он не удержался и крепко поцеловал её в шею. Даша, зардевшись, вырвалась и снова оказалась у окна.

— Так ты и правда улетишь — попытался он удержать её.

— Если не обидишь, не улечу.

— Я и не думал…

— Думал, думал! Ты не мог не думать. Я ведь — думала…

Лицо её заметно светилось в темноте, а белки глаз, будто две раскрывшиеся звёздочки, уже цвели ему навстречу. Он встал и, направившись к окну, вдруг почувствовал донесённый от неё лёгким сквозняком еле уловимый запах. тот самый, — яблочный, с жасмином, который вот уже несколько дней упорно вспоминался…

— Даша, выходи за меня!

— Конечно.

— Правда?.. Ты согласна?

— Я очень хочу, очень-очень, только папа не позволит, я знаю.

— А мы убежим и обвенчаемся! А потом все нас простят.

— Нет, это плохо, — без родительского благословения.

— Плохо, я знаю. Но что же делать?..

— Ничего не делать. Я ведь люблю тебя. Чего же ещё? Столько лет ждала…

— Сколько?

— Одиннадцать или двенадцать…

— Так много?.. Я бы столько не выдержал.

— Ты — мужчина. А теперь ещё — и мой муж, правда? Ведь мы уже лежали в постели, целовались?..

— Правда, правда, дурочка моя. Конечно — муж, раз в постели… Но ведь ты и целоваться, кажется, не умеешь. — Подставил он ей губы. Ну, — вот сюда! Неужто — ещё ни разу?

— Ни разу. Хотела как-то, на катке, — одного мальчика… Но не получилось. Это ведь хорошо, что не получилось? В первый раз надо с любимым, с будущим мужем, так ведь?

— Так.

— Я теперь твоя жена или ещё только невеста?..

— Невеста. Какое красивое оказывается слово! Никогда не думал…

— Не-вес-та… Будто кто-то по ступенькам бежит, торопится… — Напела она по слогам.

— К счастью своему, наверное… — Он с силой притянул её к себе.

— Нет…. Нет! — ласково освободилась она. — Утро уже! Я к себе пойду, а то мама… — И неожиданно выпорхнула за дверь.

И Серж растерянно понял, что так и не взял её. И, что удивительно, остановила его отнюдь не обычная в таких случаях жалость, а уже возникшая откуда-то ответственность за что-то важное, значимое, случившееся с ним сегодня.

— Надо же… — Усмехнулся он своей нерешительности и вдруг осознал, что про себя даже несколько гордится ею.

И тут рука его нащупала под рубахой изрядно расплющенную лепёшку. Сержу страшно захотелось есть. И он с аппетитом, в полный рот, пару раз надкусил её.

Дверь, минуту назад прикрывшаяся за Дашей, вдруг беззвучно отворилась, и в проёме появилась разъярённая Вера Краснопольская. Лицо её было ужасно. Глаза запали. Ноздри яростно вздувались…

— Как ты мог? Как?.. Животное!

— Я ничего не сделал. Мы просто разговаривали.

— Я всё Петру скажу, он тебя взашей выпрет! Как ты мог?

После того… После того, что у нас?.. Я ждала, надеялась, думала, вот поправишься… Что? Никому не нужна теперь, да? Ни Петру, ни тебе, ни чёрту?! Не выйдет у вас с Дашкой, я руки на себя наложу! За что?.. За что вы так?!

— Ну не надо… Не надо же! Всё. Иди ко мне. — Прижав её к себе, он начал потихоньку, совсем как маленькую, гладить её, по затылку, по трясущимся плечам. — Тише… Тише… — Но, неожиданно для себя, вдруг страстно поцеловал в перекошенное от едва сдерживаемой муки лицо и жадно впился в губы. И тело его, только что так невыносимо боровшееся с желанием, вдруг, будто с цепи сорвавшись, яростно и скоро сделало своё мужское дело:

— Надо же… — Несколько погодя, вслух заметил он. — Тот же жасмин… И яблоко… Как я мог забыть?…

— Это она мои духи берёт, вот паршивка! — Догадалась Вера. — Ладно, придётся и ей купить.

— Нет, уж лучше — другие.

— Сама разберусь. Всё. На сегодня ты прощён, дуралей! — щёлкнула она его по носу. Но не вздумай сбивать с пути Дашку, не позволю! Убью, если что… И не обольщайся на свой счёт, девчонки часто влюбляются в… — Она на мгновенье запнулась. — В возрастных…

— В стареньких, хочешь сказать?

— Ну, если ты сам… Да, — в духовников своих, в преподавателей. Это пройдёт! Скоро пройдёт, по себе знаю.

— А у тебя-то кто был, духовник или преподаватель?

— Сначала один, потом другой…

— Ты всегда жадной была.

— Почему была? — рывком вскинулась она на него. — Я и сейчас…

И всё повторилось сначала, и ещё сначала… Когда же она, наконец, ушла, на Сержа вдруг накатила мучительная неловкость, нет, даже — беда! Но он на удивление быстро справился с ней, расставив в заметно помутившемся сознании всё по местам:

— С Верой ведь — не в первый раз? Не в первый. Так что греха не прибавилось. А Даша… Так я же ей ещё не муж. Вот, когда поженимся… — И он, сладко зевнув, мгновенно уснул мертвецким сном.

10. Венчание.

На следующий день Серж Петрушевский отправился в Заречную церковь к только что обжившемуся там новому священнику. Старый сбежал, боясь, то ли, новой власти, то ли, совсем одичавшего при ней народа. Серж, в счёт откупного, пожертвовал ему на нужды храма свой серебряный портсигар с инкрустацией, последнее, что осталось от родителей, и договорился о венчании на завтра, к вечеру. Поп оказался сговорчивым:

— Не будет родителей, посажённых найдём. Приходите к шести, только не опаздывайте!

Даша даже сестре не проговорилась о предстоящей церемонии. Она ловко смастерила себе фату из оконной тюли, немного приукрасила выпускное гимназическое платье и на ночь накрутила височные прядки на папильотки.

В эту последнюю ночь перед венчанием она проснулась оттого, что за стеной матушка в полный голос читала что-то из Декамерона. Даша отчётливо улавливала отцовские реплики и смешки, скрип рассохшегося кресла, и даже звон чокающихся бокалов.

— Опять пьют?..

И тут она увидала, как мама-Вера, беззвучно распахнув дверь, входит к ней в комнату, и это при том, что голос настоящей мамы продолжает звучать там, за стеной…

Даша, похолодев до озноба, вжалась спиной в постель. От страха она закрыла глаза, но всё равно чувствовала, как мать подошла к ней, зачем-то подержала её за руку своей прохладной, казалось, бесплотной рукой и, отвернувшись, медленно направилась прочь.

Дашу бросило в нестерпимый жар, потом опять в озноб. Несколько погодя она всё же решилась приоткрыть веки.

С совершенно мокрого платья уходящей матери текла вода. Косы её расплелись и тащились по полу. Она беззвучно дошла до противоположной стены и исчезла в ковре, которым лет пять назад завесили наглухо забитую дверь. А голос, читающий Декамерона, всё продолжал бубнить и бубнить, там, в соседней комнате…

Даша вскочила, зажгла свет. Везде — и у двери, и у кровати, и у ковра виднелись мокрые следы, и она с визгом ужаса кинулась к родителям. Спать ей пришлось там же после изрядной порции валерьянки.

…Вечером следующего дня молодые вышли из дома разными путями, он — по парадной лестнице, она — с чёрного хода и, встретившись на выходе из ещё обнажённого, но уже очнувшегося к апрелю парка, почти бегом кинулись к церкви прямо по подтаявшему льду местной речки.

По дороге идти Даша побоялась.

— Вдруг отца встретим?! Пётр Аркадьевич всегда в это время выходил из амбулатории.

Ноги Сержа — в поношенных, но ещё офицерских сапогах, и Дашины — в лёгких замшевых ботиночках довольно глубоко проваливались в уже рыхлый заметно подтаявший лёд, но молодые только посмеивались:

— Провалимся, так вместе! Хоть оправдываться не придётся. И, часто останавливаясь, — всё целовались и целовались.

В церкви было уже сумрачно. Даша почему-то не смогла переступить порог — ноги отнялись — и Серж внёс её на руках. Несколько свечей справа, у иконы Богоматери, сразу погасли, или их сквозняком задуло?.. Серж зажёг и поставил пару новых. Откуда-то появились знакомые отца по больнице и ещё пара-тройка гимназистов из Машкиной компании.

— Никуда не скроешься… — Потерянно улыбнулась Даша.

Пока шли приготовления, народу набралось уйма. Видимо слух уже прошёл.

— И когда только успели?.. — Заволновался Петрушевский, поминутно оглядываясь на вход.

— Остановят, значит не судьба! — невпопад попыталась успокоить его Даша.

— Что ты говоришь?! Нет же, нет! Я знаю, это — судьба.

— Без родителей не венчать! — Уже довольно сердито возмущался кто-то в передних рядах. — Надо доктора позвать!

— А этот басурман, гляньте на него, старик уже, а — туда же! Ещё друг… — нашему Петру Аркадьевичу.

— Венчать! — В полный голос уже вопила собравшаяся молодёжь. — Теперь — свобода! Что хочешь, то и делай. Долой пережитки!

Когда бедный Пётр Аркадьевич, наконец, понял, о чём уже с пять минут талдычит ему запыхавшаяся с дороги санитарка, он, где стоял, там и сел. Только придя в себя и глотнув валерьянки, он поймал за углом пролётку и, сломя голову, помчался за реку. Но было уже кончено. Молодые, как ему сказали, уже с пол часа как уехали в соседнее село, где, видимо, Серж предусмотрительно снял комнату.

Вернувшись домой, Пётр Аркадьевич, закрывшись в кабинете на ключ, бросился лицом на пол и пролежал так пару часов кряду:

— Никогда не прощу! Никогда! Девочка моя… Даша!

И в эту же ночь, не справившись с подкосившим её известием, Вера Краснопольская, ещё с опаской, в первый раз приложилась к купленному по случаю кокаину…

Она почему-то сильно ослабла, с прошлой ночи, а правая ладонь её заметно сморщилась, будто высохла…

Кто-то из болящих, покричавший под окном, был выгнан незамедлительно, да и других было велено впредь не пускать…

11. Страшное

Будто почувствовав затылком чей-то взгляд, Вера уже в третий раз обернулась на иконку Николая Угодника, принесённую Марфушей ко Дню ангела Машеньки:

— А… Это ты опять?.. Ну, знаю я — грешница! За то и получаю, и ещё получу! И нечего на меня так смотреть…

Отвернувшись к стене, она свернулась на козетке калачиком, уткнув подбородок в колени. Захотелось стать маленькой, несчастной, той, которую просто нельзя не пожалеть:

— Ведь — ледяное же одиночество, да ещё при живом муже!

Всё пишет что-то, пишет… А и где же вы? Где?! Прежде такие лощёные, блестящие обожатели мои, — кавалеры бессменные?..

Гарцуете под Владикавказом или несётесь в лобовую на Дону? С вас станется. Или, не дай Бог, уткнувшись в срезанные шрапнелью кусты или бурые от крови сугробы, уже расшвыряны, разбросаны по ближним и дальним закуткам взбаламученной России матушки?.. Где же вы?..

Обои перед глазами Веры вдруг, зарябив, сдвинулись и потекли в сторону пульсирующей, расширяющейся кинолентой:

— Ну вот… Опять — это! Ведь лет пять уж не было. Это Серж виноват! Всю кровушку из меня выпил… Зря ты это, Сержик… Кровушка-то — чумная! Куда потом повернёт, и сама не знает…

А «фильма» на будуарной стене продолжала разворачиваться по уже обычному в таких случаях сценарию…

Зрачки Веры расширились:

— Пугающие чёрные дымы… Крошечные, бестолково мечущиеся на снегу человечки, стреляющие друг в друга и, будто в детской игре, удирающие от фанерных коробочек танков, с упрямством заводных игрушек наползающих друг на друга.

Вспышка! Ещё одна. Лязг. Скрежет. И воронки, воронки…

И опять — они… — мальчики — и совсем дети, и возмужавшие, убелённые сединами, но всё равно — мальчики: запутавшиеся, обманутые, брошенные нелепым случаем в мешанину безумствующего геройства и одновременно ужаса безвременной смерти, ничем не оправданной, никому не нужной… Такие единственные и неповторимые для своих близких — мальчики! Господи, всё не наиграются никак…

Она заслонила лицо растопыренной пятернёй, но сквозь неё ещё яростнее и брызнуло веерами обезумевших от канонады лошадей. Один из вееров прошёл сквозь Веру и с топотом умчался в противоположную стену. Но тут же совсем близко — уж точно наяву! — она вдруг увидала непомерно огромное трёхцветное полотнище Российского флага, почему-то, будто загнанный зверь, рвущее себя в куски…

А потом… Уже — и не его вовсе! А — тысячи тысяч могилок под крестами православными. И все они, все до единой, обрывками этого полотнища покрыты.

А потом — древко голое… И тишина. Только луна над всем. И спать хочется. Спать… Спать… Хорошо бы до смерти! Только нет. Не заслужила ещё… Вон — опять занялось что-то, будто адское пожарище… Да это лоскуты на могилах вспыхнули! Кумачом заалели… Не от крови ли безвинной, попусту пролитой?..

Ах ты, Господи, и их ветром сорвало! Закрутило, завертело и как склеило, да только уже в красное полотнище красоты небывалой…

И только, было, душа передохнула, обрадовалась хоть малому празднику нечаянному, как, надо же, и это полотнище будто взорвалось на множество уже трёхцветных обрывков…

И опять ими могилки покрыты — великое множество…

— Эти-то — с чего? — удивилась Вера. — Ведь и войны-то никакой не было?..

Точно с ума схожу… Мало тебе, Господи, сумасшедших на Руси, что ли?..

Но и эти лоскуты вдруг поднялись с могил и будто сшились… Глядь, а это опять он — флаг Российский, в точности, как и был, бело-сине-красный! Эк, шелками-то новыми выстреливает!

— Но тогда… Тогда зачем смертей-то — столько?.. Коли всё — к прежнему? Зачем?!

Вконец обессилев, она спрятала голову под подушку. Но дышать стало невмоготу, и она тут же выглянула:

— Никого и ничего… А и было ль?..

Нет… Это не кокаин… Ведь раньше ни его, ни морфина не было, а такое уже случаось, только попроще и темы помельче — о свадьбе, например, чьей-то, болезни или, не дай Бог, смерти… И ведь почти всегда — в точку!

А прицепилось, кажется, после гибели Бореньки и Борюси… Правда, когда Машулей тяжёлая ходила, — отцеплялось. Наверное, кровь чужая, мужнина, карты путала. А потом — так почти каждую неделю!

Ну, на что мне это? Нашли б кого поумней! Да и силы уже не те… Не в петлю же лезть?.. Один уже слазил… Всему семейству — проклятие! Нет, никак нельзя… Никак…

И ведь по всему женскому роду эта хворь, не хворь тянется… Не у каждой, а — так, через одну, две… Мне видно от бабы Фимки досталось. А теперь, скорее всего, Дашка сподобится… Так дайте ей небеса силы нечеловеческой, иначе не сдюжит!

Хватаясь хоть за что-то реальное, Вера с трудом скосила взгляд на Пётра Аркадьевича. Но тот, опять что-то поискав в секретере, нестерпимо скрипя половицами, уже прошагал мимо.

— Куда?.. Ну, куда ты! — Что-то вдруг по-бабьи охнуло в Вере и подалось, потянулось за мужем… — Надо же, как пуповина. Вот так проживёшь пол жизни, и не оторвать уж.

Окликнуть его она не смогла, язык ещё не слушался. Приподнялась, села на постели и ногтями отковырнула плотно пригнанную дверцу тумбочки, на которой уже с месяц напряжённо прощалась с жизнью изрядно высохшая китайская роза.

С нездоровым оживлением Вера вынула початую бутылку шампанского, вытащила зубами пробку и жадно потянула из горлышка, казалось, саму жизнь:

— Отпустило, и славно… А эти?.. Мальчишки… Не хотят любить, и не надо! Пусть себе воюют, истребляя друг друга, как пауки в банке… Режут кого-то, штопают, пишут всякую ерунду! Пусть… Кто-то ведь останется?.. Должен остаться! По-другому и быть не может! Не должно! Иначе жизнь кончится.

А мы… А я…, и воспоминаниями проживу! Женщины, все, живут прошлым. Нагрешат по-быстрому, и — вспоминать! Вспоминать то ведь — слаще… Никто уж не помешает, ничего не испортит… А в старости это вообще — единственная отдушина. Отвернёшься к стенке, прикроешь глаза, и поехало…

Наконец, почти истаявшая после ещё ночного «причащения» беспричинная радость начала, глоток за глотком, возвращаться к ней. Пожалев подружку по несчастью розу,

Вера вдруг щедро плеснула и ей, прямо под корень:

— Пей, дурашка! Ещё поцветём…

Пётр Аркадьевич, чтобы хоть как-то помочь любимице Даше, за месяц с лишним организовал в приютившем беглецов сельце Жданове медпункт и назначил туда врачом эту сволочь, Петрушевского — надо же им что-то есть!

Вот мы и остались вдвоём, Верунчик. Жизнь не остановишь, наперекор ей не пойдёшь. Теперь уже будем внуков ждать. — Приобнял он заметно сникшую Веру, поцеловав её в плечо.

— Не остановишь… — Эхом отозвалась та. — И ведь как быстро всё! Только что — ещё… И вдруг — всё! Кончено.

— Надо бы тебе делом заняться, акушерские курсы, что ли, закончить?..

— Как скажешь… — безразлично кивнула она и незаметно вышла к себе, где долго плакала, сначала навзрыд, с хриплыми выкриками, потом жалобно, еле слышно.

Наконец, достав из тумбочки очередную бутылку шампанского, она, уже в третий раз за вечер, по-мужски приложилась к ней:

— Ничего, ещё посмотрим… — подошла она к зеркалу и, распустив косу, подбоченилась. — Хороша ведь ещё? Хоть и зарёванная, а хороша! То-то же. А он меня — в акушерки! Мужлан! — И, залпом допив последнее, покачиваясь, направилась к выходу…

Работы у нового конюха заметно поубавилось.

— Здесь теперь, — вскинул на плечо вещмешок Мефодий, — никакого резону нет оставаться! Вчера заявление подал. В яслях только — две чахлые кобылки для больничных нужд да ещё в бывшей коптёрке — Верин скакун погромыхивает. Уберегла таки… Огонь баба…

Когда ворота с жёстким лязгом захлопнулись за вошедшей, Мефодий сразу понял, что ей надо… Он едва устоял на ногах, когда Вера с разбегу запрыгнула на него, и на секунду замер, жадно втягивая ноздрями её дорогой барский дух…

— Всё… Бери!

Только бы попробовал он не взять…

Суматошно анализируя массу непривычных ядрёных запахов, грубоватых словечек и почти звериных подходов, вечно мешающая ей в таких случаях голова Веры, наконец, совершенно отключилась, и её хозяйка неожиданно испытала неимоверный восторг.

— Так вот где была «собака зарыта»… — оторопела она.

А мы-то, холёные да мытые…, всё ходим по тому же кругу, как ослицы водовозные. Нет, чтобы шаг в сторону сделать! Ту самую, куда — спесь не пускает!

Когда всё было кончено, Мефодий, слегка подшлёпнув бывшую хозяйку ниже спины, помог ей подняться. Она не только не возмутилась, а наоборот, вдруг, плотно прижавшись, винтом провернулась у него в руках:

— Чтобы почувствовать чужого — со всех сторон…

Уже во дворе, быстро протрезвев, Вера дала понять ему, что дальше провожать не надо…

Мефодий, было, приотстал, но погодя вполголоса окликнул её.

— В любви что ли будет признаваться?.. — снисходительно усмехнулась Вера

— За такое бы красненькую — в самый раз. На дорожку… — с нагловатой хрипотцой вдруг выдавил тот.

Вера, задохнувшись от ярости, чуть не сбила его с ног. Выхватив арапник, она хлестала и хлестала его по глазам, по рукам, которыми тот пытался закрываться:

— Хам, хам, хам…

Хлестала так, будто хотела стереть с лица Земли заодно и с нынешним своим позором и со всеми последними унижениями, испытанными и от близких, и от всего этого поганого времени.

А более всего в его лице она мстила своей надвигающейся старости и предательски убывающей красоте, которую теперь сколько не подхватывай, всю не соберёшь…

— Ну — зверь, ну, зверь баба… — Попятился конюх и, поскользнувшись на чём-то, падая, угодил спиной в трёхметровую навозную яму, не чищенную уже лет пять.

— Хозяева ещё не определились… — хмыкали дворовые.

Вера по инерции ещё крикнула в темноту:

— Навозу — навозово!

И только тут пришла в себя. С опаской она подошла к краю ямы. Её чуть не стошнило. На поверхности бугристой массы медленно всплывали большие мутные пузыри…

Ухватив за конец лежавшую поодаль жердину, она подтащила её к яме и наполовину погрузила в зловонную жижу:

— Вдруг выберется?..

Но ничто уже не шелохнулось там, внизу…

Потом она, будто в тумане, добралась до дома, не чувствуя ног, почти доползла до своей комнаты — они уже давненько спали с мужем врозь — и принялась яростно отмывать душившие её запахи вины и ненависти:

— Никто его там не найдёт! Никогда. А и был ли он?.. Да и мы все?..

В эту ночь Даша долго глядела на спящего мужа. Её самая заветная мечта сбылась, и желать было уже нечего. От этого было даже как-то не по себе… Теперь ей вдруг показалось, что она уже не любит его так сильно. Что ей только померещилось…

Погасив свет, она покрепче, чтобы отогнать дурные мысли, обняла Сержа и уж было задремала, как кто-то легонько потянул с неё одеяло. Даша, попытавшись удержать его, испугалась и вцепилась в мужа:

— Серёжа! Здесь кто-то есть… Кажется, соседская кошка забралась, лови её!

Невидимая кошка, толкнула её в грудь, перепрыгнула на Сержа. Тот накрыл её одеялом и, нащупав вёрткое горячее тельце, стиснул его пальцами:

— Включай свет! Я держу её…

Приподняв край одеяла, Даша обнаружила, что… напряжённые руки Сержа стискивали пустоту.

— Это мама опять приходила…

— Ты думаешь?..

12. Побег

— Знаешь, мне сегодня что-то странное приснилось. — Уткнулась подбородком в плечо мужа Вера. — Будто ветер… Пламя свечи — дугою, занавеска — парусом… И кто-то стихи читает… Осталось лишь:

— Мир напоследок так красив, что страшен…

А ведь, и правда, — ещё как подчас страшен… И будто зеркальные листы сирени… И бархатные тени у подножий яблонь. И блики на всём… И везде — от самой малой травинки аж до солнца — борьба, страсть, буйство жизни… Столько чудес!

И сама ты — одно из них. И страшно жить, не понимая — откуда это всё и зачем, но ещё страшнее уйти, потерять…

Это лето оказалось неурожайным на мак. А боли у Веры усилились… И она, устав разыскивать кокаин и выпрашивать опий у больничных, собрав в узелок все семейные драгоценности и столовое серебро, в один из сентябрьских солнечных дней тайно выскользнула с чёрного хода, намереваясь направиться, куда глаза глядят, по пути обменивая всё это на маковую соломку, сохранившуюся у крестьянок ещё с прошлых урожайных лет.

Отшагав первые километров шесть, она устало прилегла под раскидистым деревом и задремала. И приснилось ей или привиделось — кто знает — что сидит она жарким июльским днём на берегу какой-то реки на пеньке сосновом. Живицей подтаявшей пахнет, кукушка где-то кукует. Кукукнет разок и надолго замолчит, потом опять — так же. А в руках у неё ломоть ржаной лепёшки и краснобокое яблочко — падалка. Плечи печёт. Ноги гудят… А всё равно — блаженное какое-то состояние…

И вдруг видит — с самой крутизны, катится к реке большой трёхцветный мяч — точнёхонько по тропке, никуда не сворачивая. А за ним бежит маленькая девочка в розовом платье.

— Не бежит, прямо — летит! — Как я в детстве… — Подумалось ей. — А теперь, как… — душа моя… Если споткнётся, точно — кубарем покатится.

Вера хотела её придержать, но та уже у самой воды оказалась. Мячик подпрыгнул на деревянных мостках купальни, девочка потянулась за ним, и упала в воду. Почему-то она даже не барахталась, а сразу камнем пошла ко дну.

— Об столб запруды ударилась! — ахнула Вера уже на бегу.

Вода в заводи была тепловатой, болотистой и мутной. Но сквозь её призрачный бурый цвет Вера почему-то ясно видела опутанные колышущимися водорослями столбы купальни и даже проплывающих мимо рыбок. Погружение показалось ей долгим, очень долгим, будто во сне… Неизвестно как, но она дышала там, под водой, потому, что наверх не хотелось, и страха не было. Наконец, она обнаружила девочку, вернее розовый комок её платья, и начала толкать этот комок наверх…

Вот тут-то стало по-настоящему тяжело. И намокшее платье упорно тащило её ко дну, и воздуха стало заметно не хватать.

— Неужели — конец?! — такой долгожданный конец этой бестолковой мучительной жизни, где всё и вся совершенно бессмысленно. Где всё и вся — лишь сладкий, чарующий обман обещанного кем-то счастья, который и понуждает — жить, жить, жить…

Но ведь эта девочка не виновата, что у меня всё так…

Сил уже не хватало. Вера сделала последний, почти невыносимый, рывок наверх и вытолкнула девочку на настил купальни.

То ли ей на секунду показалось, то ли и в самом деле кто-то будто окликнул её оттуда, с самой крутизны берега, где она недавно сидела:

— Вера! Верочка…

— Меня, что ли?.. Да нет, не может быть. Кто меня тут знает?.. Кому я нужна?..

Губы её горько искривились в последней страдальческой улыбке, и она пошла ко дну. Жадно вдохнув ключевой придонной воды, Вера опустилась на прохладный придонный песок и устало прикрыла глаза. Дышать стало совсем легко. Но нестерпимо захотелось пить и ещё, казалось, кто-то с силой подымает, тащит её наверх…

Последнее, что пришло ей в голову, показалось ещё значимым:

— Я не сама, Господи! Слышишь? Не сама! Да и Мефодий… Одну жизнь взяла, другую вернула!

И тут же почувствовала, что и сейчас, на краю могилы, она будто торгуясь с Господом, опять видимо лжёт, как и все последние годы, и ему, и себе, да и тому новому, что видимо уже — и не она теперь…

— Боже… Прости меня!

И в этот миг что-то почти неощутимое, хлестнув её по губам, промчалось мимо лёгким золотистым сполохом…

И тут она проснулась… Тюлевая занавеска светло трепыхалась в окне. На подоконнике пестрели разноцветные герани.

— Где это я?.. На том свете?! — приподняла она голову.

— А… Очнулись наконец? Я уж над вами колдовал, колдовал, думал и не вытащу. Мы вас с дочкой на берегу нашли, без сознания. До сих пор не могу понять — это солнечный удар или отравление?..

— Мужчина… Мужчина с девочкой?… — опять откинулась она на подушку.

— Да вы ещё бредите…

— Уже нет.

Мужчина выглядел вполне сносно. Лёгкие залысины. Большие умные глаза за роговыми очками.

— А знаете, вы меня просто поразили! Такая красавица, и одна… Я на вас весь день смотрел и всё гадал — кто вы, откуда?.. А Верочка, дочка моя, решила, что вы заколдованная королева, которая не знает, откуда ушла…

— И зачем пришла… — слабо усмехнулась Вера.

— До Сержа ему, как до небушка, — невольно отметила она, — да и до Петруши… Зачуханный какой-то, скорее всего вдовец.

— Верочкина мама родами умерла, — горестно сложил он на груди руки, — так что мы тут вдвоём хозяйничаем. Правда, санитарки больничные помогают… Да вы не смущайтесь. Там на столе хлеб, молоко. В корзине — яблоки. А у меня, простите, лошадь больничная околевает, одна ведь она у нас… Позже увидимся…

Когда он вышел, Вера залпом выпила пол крынки молока и, придерживаясь за стену, вышла на солнышко. Миновав длинный, увитый подсохшим плющом забор, свернула за угол. Там, во дворе, у полу развалившегося сарайчика, часто подёргивая копытами, отходила вполне приличная пегая кобылка, а новый знакомый, смущённо потирая ухо, явно не представлял что делать. Вера подошла ближе:

— У неё воспаление лёгких, лечите, как человека, только дозы пересчитайте на лошадиный вес.

Доктор поднял на неё удивлённый взгляд и с минуту помолчав, вдруг выпалил:

— А знаете, я вас, наверное, уже люблю!

— Да уж конечно… — Опустила она глаза. — Только поздно. Ничего больше не хочу. Сил нет…

Пока доктор давал распоряжения на конюшне, Вера, вернувшись в дом, положила в котомку краюху хлеба и пару яблок.

Переночевала она уже на речном берегу, на тёплом песке. Проснулась поздно. Сходила к воде, умылась, разложила на пеньке нехитрую снедь, и вдруг слышит:

— Вера! Верочка…

И мяч с крутизны катится, и девочка за ним бежит, та самая…