автордың кітабын онлайн тегін оқу Оправдания Евы
Эллина Римовна Наумова
Оправдания Евы
Роман
* * *
Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав.
Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя.
Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.
© Наумова Э. Р., 2021
© «Центрполиграф», 2021
© Художественное оформление серии, «Центрполиграф», 2021
Часть первая
Преступление Евы
1
В этом году мне повезло отправиться в командировку не в Пермь, а в Прагу. Как же трогателен наш гендиректор и владелец фирмы в одном не слишком юном и красивом, но приятном лице, когда сообщает:
– Настала пора, господа, посетить филиалы.
«Господа» звучит иронично, если не слегка глумливо. Зато слово «филиалы» он произносит торжественно и вдохновенно. При этом глаза излучают нежность, а губы тщетно пытаются не улыбаться сладострастно. Понять, конечно, можно – детище создавалось в нулевые из не слишком оригинальной идеи на деньги от продажи бабушкиной квартиры в Чертаново его потом и кровью. Буквально, между прочим: дешевую мебель в первый офис он таскал на собственном горбу в мокрой от пота футболке, и давление в ходе первой мирной беседы с налоговиками у него подскочило так, что из носа хлынула кровь. Но неужели, сотвори я фирму с отделениями в стране и Восточной Европе, гримасничала бы так же? Или еще отвратительнее? Да, да, его заслуженная гордость собственными бизнес-талантами вызывает у нас, вечно недооцененных менеджеров среднего звена, отвращение. Скромнее надо быть, не всем повезло с лишней завещанной бабушкой квартирой. Идей-то, у нас море, и получше, чем его единственная. Нам стартового капитала не хватает, вот и горбатимся, и терпим издевательское обращение «господа», и мотаемся, куда велит. А ездить из Москвы в провинцию не хочется. Нет, там москвичу нормально и дешево, только скучно очень.
Но гендиректор наш прилежно учился управлять и стал ловким руководителем. В смысле, не забывает простимулировать нас доступными средствами. Девять раз сгоняет по матушке России, а на десятый посылает в Чехию, Польшу, Болгарию, Черногорию. Кстати, в скором времени обещает Германию. Разве плохо? За свой счет не накатаешься. На этот свет мы и летим во тьме «внутренних командировок». Безмозглые мотыльки. Хотя при чем тут насекомые? Просто за границей выныриваешь из депрессии: там чистенько, и люди друг на друга смотрят приветливо.
В общем, поехала я на три дня в Прагу. А в прошлый раз в Екатеринбурге пахала две недели. Но мы же все понимаем про расходы частного бизнеса в евро. Ворчим по привычке быть недовольными своим местом под солнцем. Хорошая привычка, кстати, стимулирующая. Остановилась по заведенному начальством порядку в маленькой гостинице в пяти минутах ходьбы от офиса. Надо ли говорить, что сия недвижимость располагалась вдали от открыточной чешской столицы? Но тут все честно – и в командировках по родной стране мы живем в ближайшем к месту работы отеле, чтобы не заблудились, даже если очень хочется. Как обычно, гостиницу заполняли разноязыкие постояльцы. Туристы честно экономили там на ночлеге, чтобы с утра лихо выдвинуться в центр. «И почему мы носимся со своей исключительностью? Все как всегда, как везде, как у всех. Радоваться надо тому, что похожи на нормальных людей, у которых нет лишних денег, а не стыдиться этого», – думала я, и уныние, растворившись в крови, медленно текло по организму. Настроение было паршивым – дел оказалось много, времени мало. Вчера я даже поужинать не смогла от усталости. Вернулась в номер, разулась и заснула. Душ принимала голодная в два часа ночи. Это и в Москве раздражало бы, а в Праге просто бесило. Здешние специалисты рисовали красивые отчеты, но трудились так себе. Их проблемы, как говорится. Беда в том, что, раз уж я заметила дыры, отвечать за их латание надлежало мне.
– Хочу в Екатеринбург, там было классно, – с горечью призналась я себе, забившись с бокалом белого вина в дальний угол медленно пустеющего к ночи бара напротив гостиницы. Настолько дальний, что можно было бормотать вслух по-русски все, что взбредет в голову.
– Ушам своим не верю! Ты ли это вообще? Кто твердил, что бродить по улицам, наполненным чужой речью, – лучшая твоя медитация? И когда ты слышишь чью-то болтовню вполголоса и не понимаешь ни слова, твой интеллект замирает? А я отвечал, что ты слишком много и красиво треплешься. Достаточно было одного слова – «релакс».
Я испугалась, что допсиховалась до слуховых галлюцинаций. Нет, это не красного словца ради. Я действительно больше всего боюсь заболеть по-настоящему, то есть впасть в беспамятство и перестать себя контролировать или выпасть из общей реальности и очутиться в собственной. Кажется, второй вариант – прости-прощай, нестойкий мой рассудок, – и осуществлялся. Трусливо поклявшись себе немедленно уйти из бара и лечь в кровать, я решилась поднять глаза. И поняла, что обречена – зрительные галлюцинации тоже присутствовали: за мой укромный столик непринужденно садился бывший муж с кружкой пива в левой руке. Почему-то эта левая рука меня особенно потрясла, хотя человек имеет право держать емкость с напитком в любой.
– Не выдержала? Сломалась? От отчаяния пыталась покончить с собой в этой дурацкой командировке? Лежу в реанимации и брежу? – спросила я, мельком удивившись живому любопытству в собственном голосе. – Ты ведь не можешь здесь случиться никогда и ни при каких обстоятельствах. Кто угодно, только не ты.
– Привет! Логика в минусе, категоричность зашкаливает. Тебе легче признать свое бредовое состояние, чем допустить, что обстоятельства изменчивы…
– Слушай, такое занудство ты можешь выдавать только во плоти. Как тебя занесло в эту дыру? Впал в лютую нищету? Ты же никогда не кладешь все яйца в одну корзину, – недоверчиво поинтересовалась я.
– Не кладу. Поэтому и не дождешься, – подтвердил он довольно ворчливым тоном.
– Точно, ты! Кто еще станет читать нотации в баре отдыхающей от трудов праведных женщине. Да еще в таких сложных выражениях.
– Я тебя передразнивал, между прочим. С чувством юмора давно беда?
– Увидела твою физиономию, оно и засбоило. Не придумывай глупостей, я никогда не выражаюсь витиевато, а лаконично режу правду-матку. Так, зачем ты тут? С кем? Не томи!
– Да обычная любознательность. Молодняк из офиса просился на неформальную конференцию. Толково обосновал важность мероприятия для профессионального развития. У этих гениев своя Прага. Эконом-класса. Я решил на нее взглянуть. Мне не нравится.
– Ничего себе! Ты, работодатель, нагло пасешь людей, которым оплатил вояж по минимуму? Даже наш алчный босс до такого не опускается! Жутко представить, что с ним было бы, уличи мы его в такой слежке, – рассвирепела я. Мне уже казалось, будто это бывший муж загнал меня на окраину европейского столичного города, по его милости я погребена под завалами чужих косяков и не успеваю гулять по историческим, чтоб им провалиться, местам.
– Нет, нет. Я просто захотел вспомнить свою нищую айтишную юность. Тусовки были интересные… Знаешь, теперешние начинающие гораздо более скрытные. Мы делились идеями напропалую.
– Потому что пили как сволочи.
– Не исключено. Хотя эти пива и винишка тоже не чураются. – Он не оправдывался, наоборот, вразумлял меня свысока. Наконец утомился собственной важностью и рассмеялся: – А ты все бунтуешь словами? И продолжаешь горбатиться на типа, который уже раза три мог тебя повысить, но брал на хорошие должности мужиков со стороны? Времени не жалко? Ты давно бьешься головой в потолок в его фирме. Если череп не слишком крепкий, ищи другое место, где потолки выше.
– Ищи и найди – разные вещи, – буркнула я. И опять раздухарилась: – Не учи ученую, сама разберусь со своими карьерными перспективами. Никогда не допускал, что мне банально нравится моя работа?
– В ней нет ничего уникального. При твоих нездоровых амбициях – средней паршивости занятие, – отрезал он.
Я опешила, хотя должна была разозлиться. Значит, он крепко и неожиданно ударил. С какой стати? Мог бы не заметить меня в этой дыре, мог равнодушно кивнуть издали. А он подошел, уселся напротив и грубит. В его интерпретации я занимаюсь низкопробной ерундой в коконе, из которого не суждено выбраться. Куколка, не ставшая бабочкой. Дались мне эти насекомые! То мотыльки, то бабочки… Все гораздо хуже – пробивная сила черепа маловата, буду до старости таскаться по командировкам и жить в дешевых гостиницах. А он в такие больше ни ногой. Разок поиграл в воспоминания, и отныне только пятизвездочные отели, только номера люкс. Жестоким самовлюбленным мерзавцем был, им и остался.
С другой стороны, пусть думает что хочет. И говорит. Даже интересно взглянуть на себя со стороны, оценить с точки зрения человека, который выбился в люди. Компания у него маленькая, да удаленькая. До меня дошли слухи, что он собирается переводить главный офис в Европу – там основные заказчики. Он позволяет себе эксцентричные выходки. Надо же додуматься рвануть со своими программистами на, как он выразился, неформальную конференцию? Да еще изучать Прагу для нищих и убогих, вроде меня. Нет, теперь господин выражается тоньше – Прагу экономкласса. Все равно жестокий мерзавец.
В чем-то он, конечно, прав. Мы расстались пять лет назад. Года два после развода судьба компенсировала мне плохое глупое замужество хорошей умной работой, а потом перестала. Дескать, выпутывайся как знаешь, ухожу к другим страдалицам. Без удачи я застряла в ситуации трехлетней давности. Все еще обманывала себя, будто это – мое настоящее, из которого можно в любой момент совершить рывок, а можно плавно перетечь в свое восхитительное карьерное будущее. Но на самом деле я в прошлом, и ничего не меняется ни во мне, ни вокруг. Наверное, после такой командировки пришлось бы думать об этом, и наша с ним встреча только распахнула дверь грустным мыслям. Слишком неожиданно и широко распахнула. Лучшая иллюстрация к поговорке: «Чему быть, того не миновать». А днем раньше, днем позже, какая разница.
– Знаешь, – мирно сказала я, – сейчас очень чувствуется, что ты бывший.
– Очень?
Ага, задело: чуть побледнел, взгляд стал колким. Ничего, вот если бы он иголку мне в кожу вонзил, я отреагировала бы. А на выражение его глаз мне плевать. То есть я всегда внимательно слежу за этим самым выражением у каждого собеседника. Но уже не тревожусь, не обижаюсь и не начинаю автоматически льстить, чтобы улучшить впечатление о себе. Наоборот, гну свою линию. И тут не сдалась:
– Да. Я ведь изменилась, как и ты наверняка. Неуемные амбиции улеглись, с реальностью еще не подружилась, но мы с ней перешли на «ты». С утра до вечера манипулировать людьми, чтобы обращать каждую новую ситуацию себе и бизнесу на пользу, тяжко и утомительно. Мне бы теперь подняться всего на одну ступеньку в фирме, чтобы не мотаться по командировкам, и ладно, жизнь удалась. Этот последний подъем я из шефа выгрызу, как бы он ни сопротивлялся. То есть искать другое место и отчаянно воспарять к тамошним перекрытиям смысла нет. Всех денег не заработаешь, сам понимаешь. Конечно, чем меньше над тобой начальников, тем лучше. Но в этом смысле у меня их и останется всего ничего. А дальше все вместе будем развиваться и укрупняться. Цена уже занятых должностей вырастет сама собой. Представляешь, как круто: интриговать больше не надо, выпендриваться не надо. Трудись себе и трудись.
– Поумнела и вспомнила, что ты женщина? – недоверчиво воскликнул он. – Или просто жизнь по рукам надавала?
– Скорее по мозгам.
Мы оба рассмеялись. Я от удовлетворения неплохо сыгранным этюдом «Начало мудрости», он от своей правоты в том, что одиночество и время научат меня скромности. И настала оттепель. Только что на морозе взаимных разочарований повизгивал снег бессмысленных жестких фраз. И вдруг вспомнилось, что нам больше не нужно друг друга менять. И повеяло теплом. Смешной показалась его неизжитая привычка учить меня уму-разуму. Стоило увидеть, и понеслось с той ноты, на которой он замолчал пять лет назад. Ну и я не лучше. Если незатейливо сравнила перемену настроения с изменением погоды, значит, сама еще не отвыкла впадать в лютую бабскую сентиментальность, когда мы с ним начинали мириться после ссор. Надо же, тепло почуяла, доверчивая идиотка… Что такое оттепель, а? Дождь, слякоть, мокрые ноги, озноб, насморк! Но еще и запах. Все замороженное пахнет одинаково, все оттаявшее по-разному. И черт с ней, с простудой. Только бы жизнь бодрила ноздри. Впрочем, это уже из разряда «другим не понять, а мне не выразить». У меня по нему слишком много проходит. Я привыкла.
– Слушай, мы встретились и начали говорить таким тоном, будто утром не доругались и вот вечером продолжаем, – кратко изложила я свои размышления, потому что пауза немного затянулась.
– Рефлекс, – кивнул он. – Я сам несколько обескуражен. Все-таки он условный, должен был уже сойти на нет. Любопытно, рефлекс пить вместе, не пьянея, тоже до сих пор сохранился? Проверим?
– Давай, только без фанатизма. А то мне завтра вставать в половине восьмого.
– Ну, еще пара бокалов.
– Один! И на этом все. Сам здесь развлекаешься, а я работаю.
– Нет, кое-что изменилось, – удивился он. – Ты с реальностью перешла на «ты», а с алкоголем на «вы»?
– Я с тобой, случайным собутыльником, на «вы» перешла. – Благостный диалог все-таки не был моей стихией.
– Ясно. Теперь тебя можно приглашать в дорогие рестораны. А то накладно выходило, – не подкачал и он.
– Жмот!
– Мотовка!
Это была уже пародия на нашу семейную грызню. Над ней тоже дружно посмеялись. Обоим стало еще легче. Можно было изощренно язвить друг другу в лицо, на самооценку это не влияло, потому что было нормой для разведенных супругов. Если они, встретившись на нейтральной территории, рассыпаются во взаимных комплиментах, их надо лечить у психиатра.
Но, как ни странно, подкалывать и мне его, и ему меня быстро расхотелось. Мы просто бражничали вместе, как до свадьбы. Тогда мы умели развеселить друг друга, потому и поженились. И почти сразу выяснилось, что его остроумие и способность увлеченно трепаться обо всем на свете – это роскошный павлиний хвост во время спаривания. Когда-то я видела самца в зоопарке. Приготовилась к феерии, но он развернул ободранный, редкий серый веер. «А где же пышные цветные перья? Шедевр природы где?» – во все горло вопросила я почтенную публику. «Так не сезон», – ответил какой-то мужчина в возрасте седины в бороду и беса в ребро, тоже явно разочарованный убогим зрелищем.
Несезон моего мужа длился все пять лет совместной жизни – дома он предпочитал безмолвствовать за компьютером. На вечеринках непринужденно становился обаяшкой, изрекал собственные афоризмы, к месту сыпал анекдотами. Но стоило перешагнуть порог квартиры, замолкал.
Моя же общительность была натурой, а не антуражем привлечения внимания. Мне даже писать никогда не нравилось. Я должна слышать голоса и видеть мимику человеческих лиц, иначе не улавливаю смысла явно неглупых рассуждений. Поскольку звонить друзьям-подругам, не спросив эсэмэской, можно ли и когда, в нашем кругу уже тогда было неприлично, я рассчитывала на вечернее обсуждение с мужем всех тем подряд. Нет, темы надо раздобывать, поэтому помолчать за своим ноутбуком, нарыть там что-то интересное для обмена мнениями – это святое. Но не с «приятного аппетита» за столом до «спокойной ночи» в постели же!
Я бунтовала, не закрывая рта, выкладывала мужу все, что меня хоть капельку волновало. Требовала ответов.
– Как ты можешь жить в постоянном переливании из пустого в порожнее? – однажды заговорил он. – Сначала переживаешь какую-то новость или ситуацию. Затем расписываешь ощущения и чувства подругам по телефону. Потом дома мне. Снова повторяешь всем, с кем пересекаешься в кафешках. И увязаешь в каких-то малозначительных деталях. Теперь прикинь, сколько у тебя этого хлама в голове одновременно. И ты пытаешься вязать актуальное со старьем, в итоге запутываешься сама и утомляешь других. Ну, обдумывай как-то построже все, что тебя раздирает. Выводами делись, а не ходом рассуждений. Нет у людей времени слушать только тебя.
– Да я и не претендую!
– Претендуешь!
Я пустилась в объяснения, мол, не такая, совсем другая, он не пытается меня понять, а мне и его мнение важно, важнее собственного, между прочим… Кончилось все тем, что муж научился меня затыкать. Сначала неуклюже, потом виртуозно. Просто критиковал каждое слово, доказывая, что я напрасно воображаю себя самой умной и талантливой. Остальные тоже не лыком шиты. Но они не растрачиваются на внешнюю чушь, не перемывают чужие кости, а обдумывают насущное и делают то, что задумали. Я догадалась, что разговорить его можно тем же способом, каким меня остановить. И начала допытываться, почему его беззвучная аналитика все не приводит к богатству и славе. Судя по затрачиваемому на нее времени, уже пора маячить в списке «Форбс», а не пристраиваться к друзьям, которые генерируют бриллиантовые идеи. Так мы докатились до скандалов с взаимными оскорблениями вроде «дурра», «бездарность», «идиот», «ничтожество»…
В общем-то, его подход себя оправдал. Ничего своего не изобрел, зато не упустил случайный шанс, не дал обанкротиться фирме приятеля. Тот сначала браво спивался, потом начал колоться. Мой тогда еще муж честно вытаскивал его из запоев, укладывал в клиники, пока несчастный после очередной выписки не передозировался до смерти. Да, к тому времени фирма уже была оформлена на бывшего. Он не подхватил знамя, выпавшее из рук гения, не размахивал им, ведя в атаку маленький коллектив. Но заранее поднял брошенный алкоголиком и наркоманом флаг, аккуратно свернул, убрал в чехол и, когда приятель умер, тихо сказал: «Продолжаем работать, как работали».
Мне тоже работалось неплохо. Я фонтанировала идеями и была знакома с половиной города, а шеф умел безошибочно выбирать из этой адской смеси нужное для дела. В отличие от мужа его вполне устраивало мое любимое занятие – создавать и поддерживать контакты со всяким, кто не против хоть изредка потрепаться. Но когда я развелась, услышала:
– Ох, как не вовремя! Я думал, родишь быстренько, наймешь толковую няню и двинем к светлым горизонтам без остановок. А теперь тебе надо искать мужика, женить, подлаживаться под него и только потом рожать…
– Ты всерьез считаешь, что поиски затянутся? – легкомысленно поинтересовалась я. – С бывшим мы быстро поладили.
– Тогда тебе только-только стукнуло двадцать пять, – усмехнулся он, – и опыта неудач еще не было.
– Это мой горе-муж тебя накрутил? Он что-то ехидно плел про женский тридцатник. Какое тебе дело до моей личной жизни? Что ты понимаешь в мужьях и детях? Развод снизил мою трудоспособность? Нет. Он никак не сказался на…
– Я твоего мужа видел два раза в жизни на корпоративах, в промежутках мы не общались. А развод… Вот, сказывается – хамишь начальству.
– Пока задаю вопросы. Хамить стану, когда вынуждена буду сама на них отвечать.
Я совершила ту самую роковую ошибку, которая прервала не одну карьеру. Дело было не в том, что я сказала. Хотя надо было клясться в любви к его детищу и выражать готовность рысить с шефом вперед в одной упряжке, лягая на ходу всех кобелей, заинтересовавшихся моими ногами. Но я повысила на него голос, проще говоря, наорала. А он еще довольно робко осознавал себя не просто начальником, но хозяином, мягко пресекал фамильярность тех, с кем начинал, выселял нас из своей души и подыскивал каждому место в хозяйстве. И срыва моего не простил. С виду ничего не изменилось – то, что сейчас является нашим отделом, тогда и было всей фирмой. Мы казались себе основой основ, мощным, но гибким стволом. Даже не заметили, как оказались крепкой нижней веткой, над которой прорастали все новые и новые, формируя неведомую нам крону. Кажется, я одна и страдала по этому поводу. Остальные считали свое положение завидным – пусть эти тонкие побеги еще укрепятся, не сорвутся ветром, не обломятся под тяжестью снега. А нашей толстой деревяшке уже ничего не грозит. Как мрачно шутили ребята, только на ней владелец сможет качественно повеситься в случае банкротства.
Если забыть про стоившую мне приличной должности истерику, развод нам с бывшим обоим пошел на пользу. Сидели, пили, взаимной ненависти не испытывали. Столик был миниатюрный, предназначенный для угрюмого одиночки, склонного забиваться в дальний угол людного зала, но почему-то не желающего накачиваться пивом дома. А мы с бывшим ребята длинноногие. Он расслабился, начал устраиваться поудобнее и задевать мои колени своими. Но даже не пытался извиняться. Пробурчал что-то вроде «теснотища» в первый раз, а во второй и третий звуковых сигналов не подавал. Можно было, конечно, перебраться за больший стол, но меня его возня не раздражала. Наоборот, то, что мужчина терпел явное неудобство, говорило о серьезности планов. Мне казалось, что он хочет воспользоваться случаем пообщаться и отпустить друг другу все грехи.
Сама я с каждым глотком добрела и была не против: в самом деле, сколько можно помнить обиды на человека, который уже давно не близкий, а как все? Если убрать эмоциональные выкрики, то есть оскорбления, мы добивались друг от друга понимания и соучастия. Не получилось – разошлись. Сколько и у меня, и у него таких было, правда, без штампа в паспортах? Неужели причина злопамятства – эти самые печати в документах, удостоверяющих наши личности? Мы бесимся из-за того, что обманули надежды государства? Пообещали ему жить долго и счастливо и умереть в один день, но не выполнили обещание, чем разочаровали? Идиотизм какой-то.
Бывший принялся оправдывать ожидания, но как-то странновато: пристроил наконец свои колени так, что мои, чинно сжатые, оказались между ними. И теперь при любом шевелении ногами получалось, будто я с ним заигрываю. Только я собралась махнуть остатки вина залпом и прервать этот акробатический этюд, как он все-таки спросил:
– Любуюсь я тобой – красивая, умная. За пять лет стала еще и холеной. «Ах, какая женщина, мне б такую»… Не подскажешь, почему мы расстались?
– Потому что ты молчал сутками, – выпалила я. И ощутила гордость собой, умной, красивой и холеной. Как легко и точно то ли почувствовала, то ли просчитала его желание расставить точки над і.
– Это повод? Мой отец уже тридцать лет так молчит. Нормальный полковник. И до отставки попусту не болтал, и после не начал.
– Но ты-то не военный.
– А это не от рода деятельности зависит. Характер. Мама другая, общительная, сама знаешь. Родила меня, по неопытности поручила дрессировку мальчика мужу. Сын, разумеется, вышел в отца и уже в три года был суров и нелюдим. Она захотела девочку, но родился брат. Его мама воспитала по-своему и отлично треплется с ним до сих пор.
– Да, твой братец – маменькин сынок… Но почему ты всегда норовил грубо меня заткнуть? Между прочим, самооценку это гробило.
– Не смеши. Понизить чью-то самооценку может лишь тот, кого жертва уважает. А для тебя авторитетов не существует. Как ни унижай, реакция одна – сам дурак, не способный оценить такое чудо природы, как я.
– Стоп, это не повод обижать жену. Я всего лишь невинная болтушка…
– Э, нет, дорогая, ошибаешься. Или издеваешься, как обычно, – нахмурился он. Странно, только что утверждал, будто я его смешу. Проблемы с чувством юмора за эти годы возникли, кажется, не только у меня. А бывший продолжил довольно сварливо: – Ты предпочитала не замечать, что разговариваешь командирским тоном. Могла прикрикнуть, если я делал не так, как ты велела. В общем, отдавала приказы, которые не обсуждались.
– Не было этого! Погоди, ты хочешь сказать, что твое молчание было чем-то вроде сопротивления моему звуковому напору? Хватит валить с больной головы на здоровую.
– Ну, чья голова больная, еще вопрос. Только отец всегда осаживал маму, когда она вела себя с ним и с нами, мальчишками, как с подчиненными. Напоминал, что дома – это не на работе. Ее тоже частенько тянуло распекать нас громко и в непарламентских выражениях.
Я всегда полагала, что семейка у него экзотическая. Но не до такой же степени. От изумления не заметила, что официант принес третий бокал вина мне и кофе бывшему. А надо было бы следить за происходящим. Но тогда уж очень хотелось высказаться:
– О чем ты? Твоя мама всего лишь заведовала отделением в поликлинике. Моя чем только ни руководила, пока не стала замминистра, и то таких проблем никогда не возникало.
– Ну, положим, не замминистра, а руководитель направления. Отличная должность: министры приходят и уходят, а специалист работает себе и работает.
– Уровень тот же. И должность инфарктная. Только с таких и не изгоняют, как козла отпущения, если соответствуешь, конечно, – с готовностью разъяснила я.
– Не уводи разговор в сторону. Ты считала, что женщина должна и может быть только несгибаемой и властной, матерящей начальствующих мужиков, если у них что-то не получается, и хотела быть похожей на свою карьеристку мать. А то, что и твой отец, и твой отчим под напором ее характера благополучно спились и были выдворены из дома, – не проблема? – спросил он с какой-то дурашливой ухмылкой. Помолчал. И вдруг очень зло и нарочито четко произнес: – Ты не замечала и не замечаешь за собой вот этого пренебрежительного: «Всего лишь заведовала». Для тебя все, кто не дошел по трупам конкурентов до замминистра, – «всего лишь».
– Нет, милый, это не пренебрежение. Я отлично знаю, что для врача, который хочет лечить, заведывание отделением – пик карьеры. Начиная с главврача и выше уже «организаторы здравоохранения». Мне кто-то говорил, что все они – паршивые диагносты, наипаршивейшие, точнее. У них выход только наверх. Если останутся внизу, доошибаются до того, что придется выметаться из медицины. Мое «всего лишь» относится и к завотделением, и к министру, если они заняли свои должности по блату. Я думала, ты это усвоил еще в бытность моим мужем. Вот твой дядя, брат твоего папы, резво поднимался по партийной лестнице. Думаю, тоже шел по трупам конкурентов из парткома завода все дальше и дальше…
Ох, лучше бы я не видела, как разгладились мимические морщины на лице бывшего, как потеплел взгляд. Упоминание великого дяди привело его едва ли не в экстаз. Ну, и для кого из нас достижения родственников значили больше? Он сообразил, что не владел лицом, и попытался отвлечь меня:
– «Милый»? Ты обратилась ко мне «милый»?
– Разве? Извини.
Моя мама году этак в восемьдесят втором после института распределилась на скромную фабрику мастером. Такой активной и толковой оказалась девочка, что через три года заняла место ушедшего на пенсию главного инженера. А потом директор задумал фабрику приватизировать. Она его русским языком предостерегала: «Над тобой управление и министерство, вокруг бандиты. И все в позиции низкого старта – вертят от нетерпения задами и ждут идиота, который сорвется с места. Тогда можно будет кинуться за ним и на него, в неразберихе расправы подубасить друг друга и с самыми вменяемыми договориться. Ты каждый день это видишь. Остановись, придумай менее рискованный вариант участия в драке. Тогда можешь на меня рассчитывать». Нет, он попер напролом. Начальник управления отреагировал сразу и уволил его к черту. Директор попытался организовать бунт работяг. Мама пробормотала: «Я всегда против дураков» – и вернула народ к станкам. Да, тем самым трехэтажным матом, который так шокировал моего бывшего. Только на этом языке ей удалось объяснить людям, что такое российский вариант капитализма и как скоро они перестанут получать зарплату даже собственной продукцией. Надо полагать, в исполнении тридцатипятилетней женщины это звучало эффектно.
Начальник управления оценил темперамент главного инженера и назначил директором. Потом ему понадобились трезвые единомышленники в управлении, и маму перевели туда. Девяностые лихо перевалили за середину. Фабрику и множество ей подобных делили братки. Управление ликвидировали. Его теперь уже бывший начальник решил в частную собственность не играть, а пошел себе в министерство, собранное на живую нитку из нескольких прежних. Платили там непристойно мало, сотрудники разбегались кто куда. Он, почти не надеясь на взаимность, позвал с собой маму. Она, умная, вздохнула: «Устаканивать страну неизбежно придется. И боюсь, этот процесс будет покруче взбалтывания. А министерство – всегда господствующая высота над полем боя. Частный бизнес, конечно, заманчив… Нет, не в этой жизни. Ладно, пошли на госслужбу».
«Мам, сознайся, ты ему нравилась, не только как профессионал и человек», – допытывалась я, когда выросла. «И он мне нравился, хоть был на семнадцать лет старше, – пожала плечами она. – Более того, я была свободной разведенной женщиной. Но мы оба знали, что должны выжить в новой банке со скорпионами, а потом поотрывать им головы, и не имеем права ошибаться. А служебный роман – всегда ошибка. Он мешает доверять и уважать. Словом, карьеру я делала мозгом, а не тем, на что ты пытаешься намекать». Ясно, что двое этих умников не пропали. Для начала они точно вписались в золотую середину, откуда не увольняли ни при сокращении штатов, ни при смене министра. И принялись яростно трудиться. Теперь ее друг на пенсии. Живет в Майами. Он неплохо помогал бизнесу сына, так что заслужил обеспеченную безмятежную старость. Маме слегка за шестьдесят. Она полна сил, у нее все еще впереди.
Родители же бывшего двадцать лет мотались по гарнизонам, пока выбившийся в люди по партийной линии старший брат не поспособствовал переводу младшего в Москву. Пробил трехкомнатную квартиру в обжитом районе в новом кирпичном доме. Продал ему недорого свою дачу в отличном месте, а себе построил в престижном. Тогда еще подполковника устроил преподавателем в военное училище, его жену – заведующей отделением в ведомственную поликлинику. Сколько она успела проработать в этом качестве? Лет пять от силы. На излете девяностых ведомство разогнали, в поликлинику прислали нового главного врача, та, разумеется, сменила заведующую отделением, и мама бывшего стала работать обычным терапевтом. Они с мужем были исполнительными трудягами, соответствовали занимаемым должностям, я не спорю. Но на эти самые должности их устроили. И заставить меня поставить на одну доску без пощады к себе делавшую карьеру маму и недолго кем-то руководившую свекровь моему бывшему не удалось бы, даже если бы он меня гипнотизировал. А он пытался, когда мы жили вместе, и оскорбился за свою мать через пять лет после развода. Упорный тип. То есть неисправимый.
Что там с его дядей? Оставшись не у дел, благодетель вскоре умер от инфаркта. А облагодетельствованные проработали до пенсии в тех же качествах. Мальчик, нежно-душевно воспитанный уставшей от сурового мужа женщиной, превратился в тридцатипятилетнего менеджера по продажам электротоваров. Жил с родителями, понимая, что у него есть и ему же останутся квартира и дача. Еще и машину мой бывший подарил, чтобы маму и папу возил. Удивительно, прошло много лет, социализм сменился капитализмом, но у этих людей повторялось все. Старший брат пер, как ледокол. Младший плыл за ним. Да, скорость была ограничена, ширина чистой воды тоже. Зато безопасно и очень спокойно.
Конечно, я не стала высказывать этого, тем более что, попытавшись сменить позу, активно толкалась коленками, а мой бывший при этом пил свой кофе и тонко улыбался. Но не защитить личную жизнь мамы было невозможно. Попрекать эту чистосердечную трудоголичку мужьями даже я не имела права, а он, напропалую использовавший ее деловые советы, тем более. Я решила, что вот сейчас вступлюсь коротко, без лишних эмоций, и пойду спать. Потому что до точек над і нам было так же далеко, как раньше.
– Моего отца сгубила не водка, а бизнес. Сколько ему тогда было? Тридцать, как сейчас твоему брату. И такой же домашний мальчик. Окончил юрфак, пошел в аспирантуру, женился, родилась я. Как только забрезжила воля вольная, создали с друзьями кооператив, потом малое предприятие. И запили от радости, что все получается. На трезвую голову как-то не верилось в такую удачу. А вскоре поделились шальными деньгами не с теми ребятами, надо было с их конкурентами. Начали заливать страх и обиду. Мама умоляла завязать, пыталась устроить юристом в какое-то ОАО. Бесполезно. Пришлось расставаться. Он кричал, что еще вернется победителем. Не дождались.
– Да хватит тебе, я напрасно ляпнул, – пошел на попятную бывший.
Но я удирающих с поля боя преследую, чтобы потом, когда оклемаются, не возиться снова. Поэтому мстительно договорила:
– Отчим мамиными руководящими указаниями не пренебрегал. Сказала, что в его специфическом деле профессионалы будут нужны любому владельцу и не надо лезть в приватизацию мелочовки, – услышал. Мелочовку потом всю заставили вернуть по суду, и ее приватизировали дети членов совета директоров. Велела согласиться на должность, которая и зубров, отработавших пару десятков лет, пугала ответственностью, – согласился. Обещала, что он потянет, – потянул. Тут нас ограбили. И этот сильный руководитель оказался слабым человеком. Какие-то ничтожества влезли в квартиру и забрали то, чем он, как выяснилось, дорожил и гордился. Это были дубленки, норковые шапки и пара бутылок французских коньяков. Представляешь? Я помню маму. Вошла в гостиную, посмотрела в угол с телевизором и видеомагнитофоном. Исчезли. Перевела взгляд на раскуроченный сейф в секретере, где лежали деньги. Пусто. Удовлетворенно пробормотала: «Фарфор на месте». С бесстрастным лицом отправилась в спальню – ее шкаф настежь, в нем ни двух шуб, ни сапог, ни туфель, ни платьев. Мерным шагом двинулась в мою комнату – кроссовки, куртки, джинсы испарились. Наконец добралась до кухни. Микроволновки, миксера еще чего-то нет. Она недрогнувшей рукой открыла шкафчик со стираными полотенцами и еще с какой-то ветошью. Обнаружила, что там порядок, и засмеялась. Я думала, бедная хозяйка оскверненного дома сошла с ума. Но мама пошарила за тряпками, вытащила шкатулку со своими драгоценностями и торжествующе сказала: «Не нашли, гады».
– Может, пойдем на воздух? – спросил бывший, подзывая официанта. Он явно заскучал от перечисления украденного у нас двадцать лет назад добра.
– Да, пора, – согласилась я.
Некогда родной мужчина недвусмысленно сжал мои колени своими и услышал от меня краткое и емкое:
– Не мечтай.
– Мечтать не вредно…
О, вспомнил пошлость нашей юности, которая уже тогда безвозвратно устарела. Но я еще не закончила:
– В общем, отчим вел себя безобразно. То утверждал, что квартиру обчистили мои друзья-приятели, которых я сама же и впустила, то обвинял маму в том, что она захлопнула обе двери и ни одну не заперла. Но хуже всего, что он начал прикладываться к бутылке. По мере того как милиция преуспевала в нераскрытии кражи, надирался все чаще и чаще. Мама, наученная горьким опытом с моим отцом, выставила его. Так что она не загубила двух мужей, наоборот, пыталась их спасти. Но не ценой же собственной жизни! Пойми, женщина, которой все только мешали, не сдалась. Чутье у нее на время, в котором она живет. Знаешь, что про девяностые говорит? «Провалились в мартовскую полынью, кто-то захлебнулся, кого-то утянуло под лед. Те, легковесные, кому удалось выбраться, в большинстве своем истерично метались и были не в состоянии определить направление. А я сразу побежала к берегу по трескавшемуся под ногами льду. В этой ситуации трещин не видишь, но слышишь какой-то угрожающий грохот и противный скрип. Жутко было, конечно, хотелось лечь и ползти. Но я неслась изо всех сил, потому что на руках у меня была маленькая дочь». Думаешь, после этого я позволю тебе говорить про маму гадости?
– Да, «Хижина дяди Тома» в детстве произвела на нее неизгладимое впечатление, – произнес бывший.
– Дурак! – не выдержала я. – Она чуть не утонула в такой полынье. Гуляли три подружки в запрещенном родителями месте. Одна неудачно поставила ногу на затянутую тонкой коркой и запорошенную снегом воду. Классика. Провалилась, конечно. В тяжелой советской мутоновой шубе. Девчонки перепугались и убежали. Даже взрослым не сказали, чтобы те не наказали за прогулку. Мама сама выбиралась в полном одиночестве.
– Извини.
– Извиню, конечно. Ты тоже за «дурака» не сердись. И будь добр, ответь мне на последний вопрос. Почему тебя так бесили мои контакты с людьми? Ты же со мной не общался. Казалось, наоборот, должен радоваться, что я занята трепом и не пристаю к тебе.
Мы вышли из бара, пересекли улицу наискосок и остановились у дверей гостиницы. Почему-то рядом с бывшим она не казалась мне убогой, скорее уютной. Даже легкая обшарпанность ей шла. О чем я ему без связи с вопросом и сообщила.
– После четвертого бокала ты бы в нее влюбилась, – посулил он. – Давай я коротко и быстро отвечу, потому что смысла в нашей экскурсии в прошлое все меньше и меньше. Лично я уже сообразил, что мы были воспитаны не просто по-разному, а как-то непримиримо по-разному. То ли из-за семей, то ли из-за того, что я появился на свет в восьмидесятом, а ты в восемьдесят четвертом. И твоя мать родила тебя в свои двадцать три, а моя меня в тридцать. Вроде между мной и тобой четыре года, но зато каких.
– Не отвлекайся на анализ, – нетерпеливо попросила я. – У меня те же ощущения от разговора. Но хочется выяснить, напрасны были мои страдания или нет.
– В смысле?
– Ну, если ты обижал меня, потому что действительно возненавидел, значит, муки стоит считать муками. А если такая реакция обоснована чем-то в твоем прошлом, то это – не ненависть. Знаешь, это, наоборот, проявление любви. Ты хотел сохранить наши отношения и переделывал меня для дальнейшей жизни рядом. Следовательно, я могу перевести себя из мучениц в кого-нибудь другого. В кого именно, еще не придумала.
Я напомнила о любви, по которой мы поженились, автоматически. С таким же чувством могла сказать: «Ты тогда был худым парнем». Или: «Мне раньше нравилась красная губная помада». Разве можно было предположить, что он сочтет это намеком? Как и разрешение удобно пристроить свои ноги под столом, кстати. Да объясни едва знакомый мужчина, дескать, прости, никаких сексуальных поползновений, но угол тесный, мне некуда отодвигать стул, положение, когда твои колени сдвинуты, а мои раздвинуты, единственное, в котором мы помещаемся за этим столиком, я бы просто небрежно кивнула. Потому что это была чистая правда. Ведь никто и ничто не мешало мне в любую секунду сказать: «Нет, так неудобно. Давай пересядем при первой же возможности или выйдем и договорим на улице».
Терпеть не могу женщин, которые уверены, что мужчины живут ради того, чтобы их соблазнить. Словно не знают, как надо вложиться в прическу, макияж, одежду, обувь, украшения, манеры, чтобы кто-нибудь из противоположного пола хоть внимание на тебя обратил. Будто представления не имеют о статистике, по которой у нынешних работающих в офисах молодых мужчин с высшим образованием снижена потенция. А еще и они, и их менее ученые ровесники все реже занимаются сексом. Зато лихо управляются со своими гениталиями без партнеров и не скрывают этого. Потому что секс с человеком накладен материально и труден психологически. Потому что теперь выбирают не только они, но и женщины, которым есть с чем сравнивать. Это раньше за какого девственницу выдали, такой и нормальный, как все. А потом замужним обсуждать интимные детали было верхом неприличия. Заикнулась, и нет репутации порядочной дамы или бабы. Только и оставалось: «Не говори, кума, у самой муж пьяница». А сейчас: «У самой муж козел и импотент» – за милую душу.
В общем, я невинно, то есть бездумно, произнесла слово «любовь». И торопливость ответа моего бывшего восприняла как законное желание попрощаться и разойтись наконец по номерам. Не получился у нас разговор, лучше бы про американские сериалы болтали. Он же почти раздраженно скороговоркой объяснялся:
– Отец военный, родители мотались по стране. Это брат явил себя миру в Москве. А я на Урале. Когда переехали, мама заявила: «Все, начинаем новую жизнь. Младшего офицерским ремнем вразумлять запрещаю».
– А тебя били? – вклинилась в его торопливую речь я.
– В военном городке это было естественным. Не перебивай, ладно? Тебе безучастно слушать невыносимо, но ты терпи. Мне в год переезда исполнилось семь, и я пошел в школу. Там у меня сразу не заладилось. Я не умел дружить. То с няньками сидел, то менял детские сады. Даже к мальчишкам в песочнице толком не успевал привыкнуть: их отцы так же получали назначения. И потом, несмотря на успокоившийся ремень, я долго не верил, что мы больше никогда никуда не уедем. Как же так, катались на поездах, катались и вдруг осели? Пока сообразил, проворонил все – ребята определились, кто с кем играет на переменах и ходит домой. Первые два друга у меня появились только в Бауманке. И мне до сих пор их хватает. А у тебя к универу в друзьях был двор, группа детского сада и школьный класс. Остальные группы и классы числились в приятелях и знакомых. Это ваша московская особенность, нигде больше такой долгой памяти на людей из начала жизни нет. И способности мгновенно возобновлять отношения, прерванные в третьем классе, тоже. Проникнись, каково мне было каждый день слышать, как ты тратишь жизнь на болтовню. Да мой отец, когда мама не по делу с какой-нибудь знакомой больше минуты трепалась, просто нажимал на рычаг телефона и прерывал словоблудие. А ты безостановочно сплетничала со всеми обо всех. Да еще и мне голову забивала тем, что случилось у людей, которых я никогда не видел и не увижу. И раз уж вспоминаем, мы с тобой были единственной семьей, в которой не муж разбрасывал по всей квартире носки, а жена колготки. И я, я, я мыл за тобой посуду и пол раз в неделю. У тебя не было времени, ты поддерживала связи со всякой шушерой, как на поверку оказалось.
– Утрируешь. По-твоему, я отрабатывала по сотне контактов за вечер. А на самом деле постоянно общались человек пять-семь. И не каждый день с каждым. Еще двадцать были в поле зрения и слуха. Вот и все, – пришлось защищаться мне. – Насчет шушеры тоже не соглашусь, она отсеялась. Я же не виновата, что большинство моих друзей быстро оценили обстановку и уехали искать счастья за границу. Но из тех, кто остался, я выбрала лучших. И наконец, по поводу твоих трудовых подвигов по превращению нормального, пусть и слегка безалаберного, дома в казарму…
– Не расходись снова, пожалуйста. Я ответил на твой вопрос? Из любви или из ненависти протестовал? – мгновенно закруглился он.
– Ой, это надо обдумать…
– И обсудить с половиной города, – захохотал бывший. – Идем, горе горькое, а то этот карикатурно-сонный портье нас по-настоящему зарежет. Тут не принято возвращаться позже десяти.
Наши номера оказались на одном этаже в разных концах коридора. Его номер был ближе к лестнице, бывший сразу приложил ключ и распахнул дверь. Я остановилась пожелать ему спокойной ночи. И разумеется, подвела итог:
– В общем и целом, мы поторопились. Надо было дождаться, пока отвыкнем от своих семейных укладов и пока разовьются мобильный Интернет и культура электронного общения. Но поскольку терпеть сил не было, случилось неизбежное. И я, как самая безответственная из нас, подала на развод. Ты это доносил до меня весь вечер? Поздравляю, добился своего.
– Как при всем своем уме ты остаешься такой тупой, а? Не этого я весь вечер от тебя добивался, – простонал он и запихнул меня в номер.
– С ума сошел? – холодно поинтересовалась я. И горячо подумала: «Какого черта! Сказочное приключение в командировке. Ведь не с первым встречным, а с бывшим мужем. Дико любопытно, каким он стал». На выезде я твердо отказываюсь от мужских предложений. С тем, кто поразил бы мое буйное воображение, ни разу не сталкивалась. У остальных ребят на лбу написаны только две фразы: «Хочу комфортно перебраться в Москву», «Ты не местная, жена ничего не узнает». Но в этот раз на задворках Праги судьба организовала необычный вариант близости – в постель меня тянул бывший муж. Собственно, только в ней у нас друг к другу претензий и не возникало. Как славно, что мы не были осведомлены об интимной жизни родителей. Иначе и в кровати переделывали бы друг друга под образцы, знакомые с детства.
– Слушай, как бы поизящнее выразиться? Загляни ко мне на чашечку кофе, умоляю.
Все-таки я не вконец озверела из-за развода. Не откликнуться на жалобную человеческую мольбу было немыслимо. Тем более что человек не пытался изнасиловать, но заботился об изяществе формы выражения. Надо же, едва мы встретились, как начали ругаться, что свойственно близким людям. А когда пришли коротать ночь в унылую гостиницу, почувствовали дистанцию. Она, немалая, в итоге и возбудила обоих. Но я сурово напомнила:
– Приглашать надо было в коридоре. Здесь можно только уговаривать.
– Ох, как я готов.
– Всегда, наверное, готов. Слушай, а ты успел вступить в пионеры? Нас даже в октябрята уже не принимали.
– Все, хватит, помолчи минуту, всего минуту.
Ладно, чего там, одинокая женщина, молчать за компом научилась не хуже его. Зато он стал весьма разговорчивым. Пару часов ссорился азартнее меня… И вот утихомирился… Нет, нашел отвлекающее занятие… Для нас обоих…
Утром я сначала ощутила бодрость, а потом открыла глаза. Мой бывший меня покорил. Вчера акцент мысленно делался на слове «бывший», а «мой» было ироничным придатком. Сегодня получалось наоборот. Основания для этого были. Он стал более техничным и нежным. Я бы сказала, заметно более. Чему тут удивляться? Добрые чувства мужчины привязаны к умению, злые – к неумению. Я улыбнулась и повернула голову. Любовника рядом не было, из-под двери ванной сочились свет и тишина. Принял душ, почистил зубы и тихо вышел за кофе и глазированными булочками, которые я вчера ему расхваливала. Как хорошо-то – вечный завтрак в постель. Такой затасканный устно и такой каждый раз новый на практике.
Тут я резко села. Завтрак? Кофе? Булочки? Уже три года не ем мучного и пью зеленый чай. Бог мой, спасаться надо! Немедленно! Я не готова не то что продолжать нашу близость, но даже обсуждать ее возможность. Сейчас куплюсь на его развитые и упроченные с другими бабами навыки, а потом до конца своих дней буду угадывать, какова психологическая подоплека хамского со мной обращения?
Я вскочила, неверными онемевшими пальцами достала блокнот с ручкой, криво-косо выдрала лист и написала: «Все было замечательно. Только я теперь всякий раз буду думать, что именно в твоем прошлом определяет нынешнее твое поведение. Любое, даже распрекрасное, понимаешь? А женско-мужские взаимоотношения ценны непосредственностью реакций друг на друга. Их анализ – занятие на время, когда приходишь в себя после развода. Проанализировала, сделала выводы, решила, что больше не обманешься, и с другим на те же грабли. Это – любовь проклятущая. Иначе надо жить с одним человеком десятки лет – понимать, прощать, приноравливаться. Не мое совсем, прости. И спасибо за то, что дал возможность это осознать».
Я положила записку на его подушку, натянула платье на голое тело, сунула белье и чулки в сумку, кое-как втиснула ноги в лодочки и унеслась в свой номер. Там осуществила ГШРП – гигиена, шмотки, расческа, помада – как называет торопливые сборы на работу моя часто просыпающая лучшая подруга Наташка. За это время я подготовилась к возможному столкновению с бывшим в коридоре, на лестнице, в холле. Надо не останавливаться и бежать мимо, стуча пальцем по запястью, на котором когда-то носили часы. Он сообразит, что за опоздание меня расстреляют либо здесь, либо дома, усмехнется, поднимется к себе, обнаружит записку. Выматерит, наверное, последними словами. Хорошо, что я этого уже не услышу.
Но путь был свободен – ни души. Только выйдя на улицу, я столкнулась с двумя мальчиками из команды бывшего.
– Начальство без помпы выехало из отеля, – сказал один другому.
– Когда?
– В восемь расплачивался внизу с чемоданом.
– Куда?
– Откуда мне знать? В Москву? Или в приличное место в центре? В любом случае сегодня оторвемся.
– Наконец-то!
Я остановилась. Чудо, что успела встать на обе ноги, могла бы застыть на одной и через секунду рухнуть на мостовую. Мой бывший попросту сбежал? Подхватил свой наверняка еще до вчерашнего захода в бар собранный чемодан и был таков? Я хоть записку оставила. А он без прости-прощай обошелся. Ну, и кого из нас мама лучше воспитала? Почему-то именно бумажка, нервно исписанная русскими словами, которую горничная просто бросит в мусорный мешок, доканывала меня. Я в эти слова душу вложила! Я их после лучшей ночи в своей жизни из себя выдавила! Я совершила подвиг, включив разум тогда, когда ни одна нормальная женщина и не вспомнила бы о его наличии у себя! Ничто так не унижает человека, как напрасный героизм. На меня накатил мой эталонный стыд. Уже не чаяла повторения, думала, он так и останется недосягаемым. Но благодаря мужику, который только что сбивчиво твердил о любви и воссоединении, а потом пустился наутек, достигла.
Мне едва исполнилось пять. Мама стала главным инженером, обзавелась небольшим кабинетом и начала раз в месяц работать по субботам. Производство было непрерывным, и руководящие дамы всех мастей по очереди лихо швыряли свой выходной на алтарь карьеры. Там я впервые увидела столы, поставленные буквой «Т», и решила, что это очень некрасиво. Мама усаживала меня в дальний конец, щедро шлепала рядом пачку тонкой чистой бумаги – не то что дома, где все время приходилось выпрашивать листочек. Потом рылась в сумке, сокрушенно бормотала: «Опять фломастеры забыла», вынимала из стакана на своем столе два карандаша – простой и красный – и говорила: «Все, тебя нет, ты рисуешь». Это было восхитительно. Кто не портил бумагу на маминой работе, у того не было детства.
Часа через полтора раздавался стук в дверь, и на пороге возникала какая-нибудь тетя – Тамара, Валя, Лиля – и звала меня пить чай в лабораторию. В этом волшебном месте я узнала, что белый халат носит не только, с моей точки зрения, психически неустойчивая врач-педиатр. Нет, правда, может нормальный человек при каждой встрече требовать, чтобы вы показали язык, даже если у вас не болит горло? Лаборатория была неимоверная – светлая мебель, ряды химической посуды и предметы моего обожания – микроскоп, спиртовки и тонкие длинные стеклянные палочки, которыми смешивали жидкости в колбах. В самую большую прозрачную засыпали заварку и лили кипяток. И она не лопалась. Это уже было цирковое представление, самая интересная его часть – фокусы.
В одно прекрасное чаепитие одна из теть рассказала другим, что ее сын притащил домой котенка, такого малюсенького, что она не знает, кот это или кошка. Пробил мой час. Я обладала знанием, которого не было у растерянных взрослых, и жаждала им поделиться. Я вообще когда-то любила помогать всем подряд. И небрежно сообщила:
– Надо котенку под хвост заглянуть.
Женщины мгновенно умолкли, потрясенные столь скорым и элементарным решением терзающей их проблемы. А я принялась за эклер, не претендуя на благодарность.
Собственно, мною была повторена фраза девочки, но очень авторитетной. Она была школьницей. И отвечала подружке на вопрос об определении пола, пробегая мимо меня. Дальнейших разъяснений я не слышала. Животных видела только на улице издали. Поэтому не удивилась бы, имейся у них под хвостами таблички с надписью – «котик», «кошечка». Хотя природе разумнее было бы вместо табличек задействовать систему пятнышек: у женских особей – серых, у мужских – черных. Почему-то мне казалось, что именно эти цвета подойдут. В моем тогдашнем представлении мальчики отличались от девочек только тем, что их коротко стригли и запрещали носить юбки и платья. Поскольку нам волосы заботливо растили, в брюки и шорты одевали, легко было догадаться, что мальчишки – люди второго сорта. Их свобода была ограничена, вероятно, чтобы не навредила умственному развитию. Более того, повзрослев, женщина обретала права на восхитительные туфли на каблуках и невероятно пахнущую косметику из игрушечных сияющих баночек и тюбиков. Мужчинам же с возрастом дозволялось единственное излишество – галстук. Окончательно я перестала их уважать, когда однажды столкнулась с двумя девушками, на шеях которых небрежно болтались эти мужские аксессуары. Но не темные в унылую крапинку или скучную полоску, а зеленый с розочками и синий с желтыми бабочками. При этом одна была в майке, другая в футболке. Разницу между полами я, таким образом, усвоила, и еще несколько лет она меня совершенно не занимала.
Чай был допит, пирожное съедено, и добрая тетя отвела меня в мамин кабинет. Я напряженно размышляла, как в следующий раз уйти с одной из восхитительных спиртовок – молча и незаметно или все-таки попросить. Мне так хотелось зажечь ее, когда мама побежит в магазин и оставит меня дома одну. Я представляла себе трепещущий живой огонек и не сразу сообразила, что творится предательство. Лаборантка, с которой я только что бескорыстно поделилась необходимой ей информацией, рассказывала главному инженеру о моем совете заглянуть котенку под хвост. Но как! Она криво ухмылялась, и ее взгляд был одновременно взглядом нашего соседа дяди Вени, когда он собирался пороть своего сына Костика, и этого самого Костика, видящего, что отец расстегивает ремень.
Моя мама выслушала ее и явственно проглотила смешок. А оставшись со мной наедине, сказала: «Впредь выбирай приличные темы для бесед с моими подчиненными». И кивнула в угол для рисования, дескать, забивайся туда и продолжай мне не мешать. Вот тут меня и накрыло. Я опозорила ее. Но чем? Одной короткой фразой, повторенной за большой девочкой? Если бы мама ругала или наказывала, смолчать не получилось бы. Я бы защищалась и нудно выясняла за что. И добилась бы подробной лекции про кошачью, а заодно и человечью анатомию и физиологию. Но надо мной пренебрежительно смеялись, и это исключало вопросы. Зачем измерять глубину собственного падения, если хихиканье доносчицы уже определило ее как максимальную? В общем, про хвост рассуждать можно было, только побулькивая горлом и воровато зыркая по сторонам.
Не исключено, что этим выводом я и удовлетворилась бы, а ощущение свинцово тяжелых пунцовых щек и ушей забыла. Но мама принялась описывать сцену в лаборатории всем своим приятельницам и знакомым. И они хохотали, ржали, смеялись, обязательно прикрывая рот пальцами. Этот жест был сродни блудливо-лукавому взгляду лаборантки. Слов таких я еще не знала, но суть уловила чутко. Раз десять мои уши и щеки наливались кипятком отчаяния, глаза слезами, нос слизью. И вдруг одиннадцатая подруга без улыбки спросила: «Ну и что? Ребенок познает мир. Когда смеяться-то?» Возможно, она была тупой или вконец испорченной, как я, раз не сообразила, в чем ужас и непристойность моего поступка. Я смутно догадалась, что меня наконец поддержали. Но было уже поздно – жар, слезы и сопли, казалось, заполнили всю голову и даже шею. Мама, однако, сразу прекратила развлекать мной каждую встречную-поперечную.
Стыд, когда не знаешь, как тебя угораздило и за что просить прощения, а исправить ничего нельзя, я потом и назвала эталонным. Разумеется, стыдно в жизни бывало, и часто, но физическое ощущение медленной варки в адовом котле не повторялось. И вот возвращение в преисподнюю свершилось на иноземной улице, в шаге от гостиницы, в пятистах шагах от офиса и внутри моей души. Что плохого я сделала? Переспала с мужчиной? Это хорошо. С бывшим мужем? Еще лучше. Он ушел не попрощавшись? Так я сама записку написала, что не готова продолжать, и убежала, боясь объяснений лицом к лицу.
«Не торопись, – велела я себе. – Ты сейчас выдаешь реакцию одиннадцатой подруги: „Ну и что?“ А над чем в этой истории хихикала бы лаборантка?» Получалось, над моей самонадеянностью. Бывший собрал чемодан для завтрашнего раннего отъезда с вечера. И отправился выпить пива. Неожиданно увидел меня. И решил соблазнить и бросить из мести. В чем и преуспел. Стыдно мне должно было быть и было за то, что я позволила запихнуть себя в номер и уговорить, поверила в его интимный шепот и наутро не усомнилась в броске за кофе и выпечкой. А он с первой же минуты лгал, предвкушая мое разочарование. И смеялся, воображая, как я жду его в койке, пока он удаляется в такси.
Наткнувшись на вероятную причину смеха, я испытала резкое облегчение. Все-таки главным качеством лаборантки была дурость. Если бывший сознательно все это проделал, то он был законченным мерзавцем, а я нежной лилией полевой. И стыдиться своей трепетной доверчивой чистоты у меня причин не было. Тем не менее я пребывала, как говаривали во времена моего детства, в растрепанных чувствах. Только добравшись до офиса, отвела душеньку и растолковала местному народу, насколько низок уровень его профессионализма. По лицу начальника было видно, что, как только я выйду за дверь, он рванет к компу и отпишется главе фирмы о придирчивой истеричке, которая тут всех гнобила целых два дня, а на третий совсем распоясалась. Конечно же, не забудет похвалить сотрудника, тактично инспектировавшего их раньше, в надежде видеть его снова и снова. Простота злосчастная. Меня шлют только туда, где и отчеты, и результаты проверок нормальные, а прибыль растет медленно или не растет вовсе. И шефу на стол я выложу диктофон с записями всех моих бесед с каждым из здешних уникумов по отдельности и со всеми вместе. У него будет возможность сравнить идеальный стиль электронного письма руководителя филиала с его же тупым блеянием в ответ на мои претензии. Что поделаешь, я дочь своей мамы, беспощадной к человеческим слабостям, как минимум, восемь рабочих часов в сутки.
В самолете я не думала о бывшем. Меня занимала прародительница Ева. Богу не везло с женщинами. Насколько я поняла, Лилит была вылеплена из глины, как и Адам. Девушка в раю не задержалась и самостоятельно отправилась на поиски приключений. Разумеется, кончила она сексом с демонами и рождением детей. Ох уж эти наши предки сочинители, не знавшие ничего о контрацепции. Могли бы выдумать для предприимчивой бунтарки грехи поколоритнее. Адаму, судя по всему, даже память стирать не пришлось. Ну, была когда-то, ну, ушла куда-то. С глаз долой, из сердца и мозга вон. В райских кущах он был занят тем, что либо изучал сравнительную анатомию на примере гениталий животных, либо подглядывал за их совокуплениями. А иначе как этот чистый мальчик догадался, что у всех звериных самцов есть именно подружки, а не друзья? Попросил бы себе товарища, единомышленника, купались бы вместе, загорали, играли в футбол и не догадывались, что бегают голыми. Нет, он насмотрелся, ему нужно было человеческое существо другого пола.
Творец помнил, что бабы из глины непредсказуемы. И Еву создал из Адамова ребра. Эксперимент удался. Она не пыталась сбежать, ходила за мужчиной, как привязанная. Но в самой идее женщины было что-то неуловимо особенное. Еву с Лилит роднила любознательность, желание докапываться до сути. Адам спрашивал: что это и какое оно. Еву интересовало как, почему и зачем. Вроде невелика разница. Но древо познания не устояло.
– Что это?
– Дерево.
– Какое оно?
– Плодоносящее и запретное.
– А, понятно. Ева, идем к речке.
Вот и весь первый мужчина.
Но женщина с уймой интересовавших ее вопросов должна была приблизиться, сорвать плод и попробовать его. Она и без змия разобралась бы, он только ускорил процесс. Если его вообще не сочинили, чтобы все ругали искусителя и никто не зациклился на проклятом вопросе – зачем надо было создавать людей разнополыми, готовыми размножаться, как звери, если жили в раю и вечно? Хотя почему никто? Адам тогда не считался. Задаваться проклятыми вопросами была способна только Ева. А еще она могла увлечь. Нет, не бюстом, нагота им еще не открылась. Но надо было вовремя прикрикнуть: «Жри яблоко, идиот! Ты же с утра голодный. Не бойся, оно вкусное и сладкое. Жуй, дурень, говорю, а то слюной захлебнешься». Бог приучил его четко выполнять команды, она знала, что никуда не денется, откусит как миленький.
Когда я впервые услышала эту историю, ничего не поняла. Как можно запретить познавать разницу между добром и злом? Как вообще у Адама мозг-то работал? Как у животного? Значит, он им и был. Вечное милое травоядное в условиях отсутствия конкуренции с себе подобными и хищников, то есть в зоопарке. Я оскорбилась за Творца. Извините, но тяга к знаниям, включая философию, была началом процесса творения человека, а не ее бесславным концом. Тогда меня и осенило – все дело в ребре. Лилит ничем не ограничивали, полагали, сама расшевелит мальчика. Она билась, билась с этим валенком, устала, плюнула и вышла вон. Тогда и была задумана интрига с созданием Евы. Им с Адамом запретили приближаться к единственному дереву, ничем с виду не отличавшемуся от других, в расчете на вспышку живого любопытства. Но мужчина, пусть и не лишенный его, все не осмеливался. Человек не нарушал запрета, чувства дремали, следовательно, он не развивался. Зато Ева не подкачала. И должна была увести недотепу с собой. Одно общее ребро, куда от него денешься.
Так какого рожна женщин третировали? И сейчас продолжают. Мой бывший – типичный мужчина. Если он действительно пытался мне отомстить за инициативу развода, то секс был гвоздем программы. Затащить в кровать и уехать без предупреждения – это не то же самое, что пожелать друг другу спокойной ночи в коридоре, договориться утром позавтракать вместе и не явиться в бар. Откуда у него в голове этот стереотип, что после близости одиночество унизительно? Что молча брошенной любовнице обиднее, чем знакомой, которой врал насчет совместного утреннего кофе? О, если эта самая просто знакомая скорректировала ради встречи какие-то планы, что-то отменила, куда-то не успела или пропустила важный звонок, напрасно дожидаясь его, то последствия могут быть крайне неприятными. Скандал с женщиной, которой удалось с ним ночью расслабиться, покажется мелочью. Я сама ценю свое время и небрежничающих приятелей из деловых контактов исключаю. Негласно. Даже если причина уважительная, но пару раз опоздал или вообще не добрался, и с взаимовыгодным предложением я обращусь к тому, кто не заставляет о себе беспокоиться.
Я тяжело вздохнула. Сделала круг и вернулась к бывшему. Зачем себя обманывать? Мне было очень противно, что никак не удавалось отключиться от его бегства. То ли физическая близость была для меня важнее, чем я пыталась себе доказать. То ли ощущение полного разрыва с ним после пражской истории тревожило, злило и уродовало настроение. В моем понимании расставаться нужно хотя бы приятными собутыльниками. А еще лучше – удобными деловыми партнерами. Знание того, какие звуки вы издаете во время секса и в каких позах засыпаете, способствует доверию. В конце концов, голый человек беззащитен, и если уж в таком уязвимом виде вы друг друга не изувечили, то любой договор как-нибудь подпишете и будете соблюдать.
Прилетев в Москву, я сразу поехала в офис. Отчиталась перед шефом устно, лихо сварганила письменную версию и направилась домой. Как славно, что была пятница. Очень хотелось выспаться. Меня ожидали два дня блаженного ничегонеделания. Я совсем забыла, что именно это состояние дается мне хуже всего. Оборотная сторона медали, называемой коммуникабельностью: в выходные множеству знакомых ты нужна позарез, но зачем именно, они придумывают, уже руля к месту встречи с тобой. Я не злюсь, не ною, что потеряла время, то есть, в сущности, у меня его украли. Не хочешь видеть человека – откажись сразу, и не будет проблем. Каждый умеет говорить «нет». Кто-то себе, кто-то другим, кто-то всем. Я из последних. И, соглашаясь увидеться, пересечься, кое-что обсудить, не ищу пользы или выгоды, а готова просто болтать на любую тему. Люди не догадываются, насколько полна всяческой информации пустая болтовня.
2
В субботу в десять утра, приняв душ, я начала чистить зубы. И тут позвонила Наташка, та самая, которую не может разбудить ни один будильник и которая поэтому изобрела способ приводить себя в божеский вид за пятнадцать минут. Это только кажется, что нереально левой рукой застегивать молнию сапога или ремешок босоножки, а правой красить губы. Если поставить зеркало на пол и развернуть под определенным углом, хорошо получается и обводка карандашом, и нанесение помады.
Сам звонок был странным, потому что вчера я русским языком энергично объяснила, что нуждаюсь в двадцати четырех часах нерушимого покоя. А Наташка уважает чужие потребности и обещала ждать ровно до восемнадцати ноль-ноль, чтобы выслушать отчет о командировке без утомительных рабочих деталей – только про мужчин, с которыми довелось встретиться, и про женщин, которые были очень стильно одеты. Кстати, одну такую я в Праге видела: у нее сумка была коричневой с синей полосой, а туфли коричневые с синими каблуками. И оттенки обоих цветов совпадали идеально. Мне понравилось, люблю всяческие изыски. О приключении с бывшим я еще даже не заикалась, поэтому в раж Наташке впадать было не с чего.
Мы подружились в четвертом классе английской школы. Я активно общалась со всеми. Но у каждого должен быть человек, с которым можно беспощадно честно говорить об остальных и делиться сокровенным, например желанием бросить дождевого червя в компот завучу. В тот год после летних каникул моя лучшая подруга Лерка переметнулась к Машке, а Машкина Ирка к Катьке, а Катькина Светка отказалась переметываться, и они маялись втроем… Я, соответственно, пребывала в гордом одиночестве.
И тут пятого сентября явилась новенькая, Коростылева. Наша классная, разумеется, назвала не только фамилию, но и имя. Его все тут же забыли, потому что сближаться с девочкой никто не собирался. Мало того что она была полной, так еще и тянула руку на каждом уроке, готовая отвечать на любой вопрос до того, как учитель его закончит. Наши справедливо решили, что толстуха добивается внимания учителей, а не одноклассников, и перестали ею интересоваться. Обычно этот период равнодушия предшествует травле: дети определяют, удастся ли воспользоваться зубрилкой для списывания домашки или подсказок. Если да, предоставят самой себе. Если нет, устроят ад.
А мне Коростылева показалась любопытным объектом для изучения. В тысяча девятьсот девяносто четвертом году девчонки уже знали, что худеть – это их удел на веки вечные, и бабушкиными пирожками не объедались. Так что лишний вес был вызовом обществу, на который не все способны. Кроме того, новенькая приходила в школу в отглаженной форме и с туго заплетенной косой. Сидела за партой и чинно переходила из кабинета в кабинет – ни одного лишнего движения. Однако к третьей перемене ее юбка оказывалась мятой, блузка и пиджак – вообще жеваными, а волосы растрепанными, будто она носилась и дралась с мальчишками. Я решила, что в ней бушуют внутренние ураганы. Как они выдергивали пряди из косы и жевали одежду, ясно не было. Но мало ли на свете процессов, технологию которых мы не знаем. И тем не менее признаем их без сомнений. Почему бы не причислить к таковым внутренний ураган?
Понаблюдав за девочкой несколько дней и убедившись в том, что с ее школьным облачением и волосами на моих глазах происходит настоящее чудо, а не ловкий фокус, я решила знакомиться. И на перемене сказала:
– Меня зовут Арина. А тебя как? Напомни.
Она ответила важно, даже высокомерно:
– Наталия. С «и», слышишь? И никак иначе.
– Слышу, – ответила я. – Запомнить легко: «На, талия, еще кусочек, шире будешь».
Нет, конечно, мама мне уже втолковала: «Современные родители не могут перекармливать детей. Это все равно что прикуривать им сигареты или наливать алкоголь. Так что у твоих ровесников с избыточным весом, скорее всего, эндокринные нарушения. Не смотри на меня то ли испуганно, то ли лукаво, когда не понимаешь, о чем я. У них проблемы с обменом веществ: они едят не слишком много, но толстеют. С возрастом это проходит. Дразнить их не только жестоко, но и глупо». Я впечатлилась словом «эндокринные» и была с мамой согласна. Однако новенькая говорила слишком заносчивым тоном. И это про собственное имя. Как же она обо всем остальном разговаривает? И может ли просто болтать? От растерянности у меня и вырвалось про ширину талии. Со мной до сих пор бывает, это мгновенная реакция на человеческую речь, а не на самих людей. Приходится объясняться или извиняться.
Тогда я к подвигам покаяния готова не была. И наше знакомство могло закончиться обменом банальными репликами: «Дура!» – «Сама такая!» Но несуразная толстушка… рассмеялась. Да так простодушно, так громко. Потом нахмурилась, но сообразила, что оскорбляться уже поздно, и удивила меня еще сильнее, разрешив:
– Ладно, зови, как хочешь. Ты смешная.
– На Наташу согласна?
– Согласна.
– Тебе после уроков в какую сторону?
– В твою. Мы в соседний дом переехали, я тебя уже сто раз во дворе видела.
– Из окна?
Вот тут она смутилась и потупилась.
– Просто всех, кто хоть раз шел мимо, я запоминаю. Отличная зрительная память. И на слуховую тоже не жалуюсь, – быстро сказала я.
– А-а-а, – протянула она с облегчением. – Мне показалось, ты опять намекаешь…
– На что, Наташ?
– На полноту. Я стараюсь первая к девчонкам не подходить, чтобы не расстраиваться. А то многие сразу начинают обзываться.
– Умственно отсталые, что поделаешь.
– Ну, какая же ты смешная, Ариша, – опять развеселилась она.
«Ты тоже такая забавная, что дальше некуда», – подумала я.
С тех пор и смешим, и забавляем друг друга, как можем. Кстати, к девятому классу она выросла до ста шестидесяти сантиметров и носила сорок восьмой размер. А в одиннадцатый пришла с ростом сто семьдесят и сорок шестым размером. Справилась с жиром без диет, моя мама оказалась права, как всегда. Я несколько лет уговаривала Наташку похудеть до нижней границы сорок четвертого.
– Зачем? – спрашивала подруга.
– Гламурной будешь, короткий топ с джинсами наденешь, – легкомысленно отвечала я.
– Предпочитаю быть здоровой.
– Слушай, Наташ, все-таки даже старый французский подход – рост в сантиметрах минус сто десять – это сорок четвертый размер. А парижанки во все времена стремились быть не истощенными, просто изящными. И на здоровье не жаловались. Ну, похудеешь?
– Легко, Ариш. Только удержать вес не смогу. Чашка кофе на завтрак, яблоко на обед, сто пятьдесят граммов вареной рыбы, маленький помидор и зеленый салатный лист на ужин? Лучше смерть.
Меня скудость и однообразие меню не напрягает, поэтому я питаюсь так, как ехидно описала Наташка, каждый день. А она ест все, что хочет, пять дней в неделю, в воскресенье голодает, в понедельник выходит из голодания литром овощного сока. Но вес держит. И я ее за это уважаю. Потому что легче запретить себе жрать и быть совсем худой, чем за годы и годы ни разу не перейти из размера M в размер L. Сколько нас оттуда не вернулось, страшно представить.
Наташка считает свое нормальное телосложение моей заслугой. Если бы не я, дескать, она не начала бы мотаться по городу пешком и бегать за троллейбусами. Вряд ли кто-нибудь другой на ее жалобную мольбу зайти в кафешку ответил: «Дома поедим, нам еще в три места надо успеть» – и бессердечно поволок к метро. В итоге она так выматывалась, что сил открыть холодильник уже не оставалось. И сделала открытие – без перекусов можно жить не менее интересно и насыщенно, чем с ними. Вот и похудела. Мне впору было гордиться собой. Но я делала это не для ее фигуры, просто давала волю собственному темпераменту, поэтому меня украшала и до сих пор украшает скромность.
Иногда за бутылкой сухого белого мы с ней начинаем умиляться тому, что дружим уже двадцать пять лет. Потрясающе, но красное вино никогда не открывает эту тему. Под него мы только сплетничаем.
– Да, помнишь у Блока: «Живи еще хоть четверть века, все будет так, исхода нет»? Четверть века – огромный срок. Дальше и заглядывать бесполезно. Да, Ариша?
– Да, Наташа. «Ночь, улица, фонарь, аптека…»
И мы вслух хором читаем сначала Блока, потом Бродского. И дальше всех подряд, одна начинает, что в голову взбрело, другая подхватывает. Для нас обеих это и есть наша дружба. И еще мы очень ценим, что помним друг друга в те времена, когда то орали, то шептали стихи потрезву. У одной душа запросила, вторая сразу настроилась, и полилось.
Но в этот раз Наташке было явно не до развлечений. Я проворчала:
– Что у тебя стряслось? Горишь, тонешь? До вечера не можешь потерпеть? Стою тут с пеной зубной пасты на губах, в зеркало смотреть жутко…
– А мне жить невмоготу, – тихо проскулила она. – Я с ума сошла…
Мне хотелось досадливо крикнуть, что пить надо меньше, тем более с утра. Но, во-первых, подруга спиртным не злоупотребляет. Честно говоря, и употребляет-то нечасто. Во-вторых, связь прервалась. И мне показалось, что смартфон у Наташки отобрали. А она цепкая, с сильными, натренированными в музыкальной школе пальцами, из которых вырвать что-нибудь очень трудно. Я еще не успела испугаться. Быстро перезвонила.
– Ариша, – безвольно выдохнула она.
– Ты дома?
– Да…
И снова отключилась. На сей раз никаких подозрительных звуков не слышалось, но чувство тревоги уже ошпарило изнутри. Зубная щетка полетела мимо стакана. А я ринулась одеваться. Такси решила не вызывать: шесть минут до метро, двадцать в нем, четыре от него до дома Наташки. Какая машина сравнится со мной, когда я несусь к подруге знакомой дорогой. И кто в Москве будет связываться с любым транспортом на колесах, если до цели – полчаса.
Наташка говорила, что свихнулась. Ничего хорошего это не сулило. Однажды ее бросил парень с работы. Причем сделал это хамски: утром в толпе дожидавшихся лифта коллег внятно сказал, что ошибся в ней и уже нашел другую любовь. Коростылева молча поднялась на девятый этаж, переобулась у себя и зашла к нему в офис. Свидетели объяснения напряглись за компьютерами, и не зря. Минут десять по комнате летали бумага и другие расходные материалы, любовник вытерпел несколько оплеух и услышал множество новых оценок своих интимных пристрастий. Угомонилась оскорбленная женщина так же неожиданно, как и взбесилась.
– Зачем дебоширить в офисе? Ты в своем уме? – воскликнула я, когда она рассказала мне о происшествии.
– Если ты думаешь, что я буянила в состоянии аффекта, то ошибаешься. Унижение должно быть заслуженным и публичным, иначе это не работает.
– А если бы он тебе один на один сказал о разрыве? – не унималась я.
– Один на один и получил бы по морде, – спокойно ответила Наташка. – Тебя история Катьки со сволочной бабкой ничему не научила? Вспомни, Ариша.
Было дело. Наша подруга Екатерина, дочь двух профессоров, жена доктора наук и сама кандидат, год вежливо и настоятельно просила соседку не обзывать сына дебилом, идиотом, недомерком, уродом и пропащим хулиганом. Обещала бесплатную консультацию хорошего психолога, если у дамы возникают приступы ярости при виде ее ребенка. Мальчик умный, воспитанный, во дворе контактирует с ровесниками из приличных семей: мы с Наташкой с ним общаемся и точно это знаем. Но старуха ненавидела его тем сильнее, чем чаще и растеряннее мать пыталась доказать ей, что она обижает ангелочка, который изучает английский, китайский и углубленно физику с математикой. И поносила его исступленно и громко, стоило только увидеть.
Екатерина рассказала обо всем мужу и потребовала защиты. Но тот поднял руки, заранее сдаваясь: «Милая, я не в состоянии дискутировать на тему воспитания с малообразованным пожилым существом. Разберись с ней сама, как-нибудь по-женски. Это ваша единственная точка соприкосновения, но она есть. Ты же умная и тактичная, постарайся. Очень обяжешь». А сын плакал по ночам и выглядел одиноким и беззащитным. Екатерина была в отчаянии. Придумывала доводы, которые не могли не образумить вменяемого человека. Репетировала монологи, чтобы звучать и выглядеть убедительно. Но однажды, возвращаясь с заседания кафедры, услышала, как бабка заорала ее мальчику: «Опять носишься, пыль поднимаешь и вопишь громче всех, сучонок!» Тот всего лишь бежал к друзьям, окликая их по именам.
И тут с нашей ученой подругой что-то случилось. Она медленно подошла к длинной скамейке, на которой тесно расположилось несколько местных игуан. Во всяком случае, их бессмысленные глаза напоминали глаза рептилий. Направив указательный палец в грудь соседки, Екатерина четко произнесла:
– Если ты, гнусное чудовище, еще раз осмелишься хоть слово сказать моему ребенку, хоть взглянуть на него косо, пожалеешь. Маразматичка и дебилка. Я тебя предупредила.
Она успела заметить, как растерялась старуха, как все приятельницы отвели от нее взгляды и многие скривили губы в усмешках. Домой Екатерина ворвалась, чуть не плача. Она ненавидела и презирала себя. Опуститься до разговора с пожилым человеком на «ты» после этого самого разговора вновь казалось немыслимым. Об оскорблениях лучше было вообще не думать. «У женщины наверняка была тяжелая жизнь, и она не виновата, что превратилась в то, во что превратилась», – стенала Екатерина. Мы с Наташкой утешали ее, как могли:
– Тебя провоцировали больше года. Пытали муками сына. Что с того, что она старая? Разве возраст дает право измываться над беззащитными детьми? Разве не долг матери защищать своего ребенка всеми возможными средствами? Что тебе оставалось? Писать заявление в полицию? Веришь, что его приняли бы? Пусть эта тварь радуется, что ты ограничилась выговором. А могла бы и пристрелить. Оплакивать ее жизненные тяготы вообще не смей. Тетке лет семьдесят, она войну только по телевизору видела. Кстати, живет с тобой в одном доме. Сколько в нем квадратный метр жилплощади стоит?
– Господи, девочки, только бы сын и муж не узнали, что я натворила, – не поддавалась внушению Екатерина. – Какой стыд, я никогда больше не смогу себя уважать. Понимаете, я была уверена, что не способна так обращаться с людьми, потому что во мне нет материала, из которого эта способность лепится.
– Во всех людях такого материала навалом. Здоровая психика и богатый словарный запас называется, – сказала Наташка.
– Ты давно не учитываешь свои инстинкты? – поинтересовалась я. – Инстинкт самосохранения – тетка доводила тебя до нервного срыва. А от нервов все болезни и разводы, это я на собственной шкуре проверила. Материнский инстинкт защиты потомства: не все ли равно, физическую или психическую травму наносят детенышу, мать должна бросаться на врага и рвать его в клочья. Старая, то есть законченная, неисправимая уже дрянь понижает доброму талантливому мальчишке самооценку, гробит будущее. Он ведь не может понять, за что его ненавидит человек, которому он зла не делал, боли не причинял. Но усваивает, что на дух не переносить и гадить могут любому просто так. А его мамочка реверансами отделывается. Блюдет культуру общения. Ты свою цивилизованность, конечно, береги, но не обожествляй. А то сожрут живьем и тебя, и сына. Да еще и мужа слопают на десерт.
Екатерина продолжала себя терзать. Она была готова извиниться перед соседкой. Но от стыда не получалось выдавить из горла даже «здравствуйте». Проходила мимо, глядя в сторону. И не сразу заметила, что нападки на ребенка прекратились. Месяц, второй, третий он был беспечен и радовался жизни. На ее вопрос, не третируют ли его больше во дворе, рассмеялся:
– Нет, мамочка. Жаба переключилась на Юрку из третьего подъезда. Вчера его мать кричала ей с балкона: «За собой следи…» Дальше длинно и нецензурно.
Екатерина хотела потребовать, чтобы он не называл старушку жабой и не вздумал материться. Но почему-то не осуществила свое желание.
Меня не удивила профессорская дочка. Рано или поздно все жертвы хамов бывают вынуждены сопротивляться единственно понятным тем образом – тоже хамить. И обязательно перехамить, иначе только напрасно испачкаются. Многие, заткнув противника, входят во вкус. Эстеты. Их больше смущает не то, что пришлось отбиваться, а то, как неуклюже они это делали. Первый раз говорят о своей победе конфузливо, второй раз философски, мол, так устроена жизнь, а третий уже с гордостью: «Виртуозно я отбрила мерзавку». Потренируются на бабах, а потом и мерзавцам спуску не дают. Наша же Катька отнесла свой вынужденный триумф к постыдным деяниям, которые нельзя повторять. Хороший она человек. Потому и дружим.
А вот Наташка потрясла. Вывод, что унижать в ответ на унижение при всем честном народе надо быстро, в присутствии этого самого народа, и желательно с фейерверком, она сделала правильно. Но сознательно запустить фейерверк через десять минут после того, как тебя выставили скучной любовницей и дурой по жизни, дано не каждой. Не только я тогда оценила ее способности. Через пару дней после безобразного, в общем-то, инцидента Коростылеву вызвал начальник.
– Наталия Эдуардовна, успокоились?
– Если вы о разговоре с коллегой, то еще позавчера, как только закрыла за собой дверь третьего отдела.
– Не слишком жестко разговаривали?
– Противодействие должно равняться действию, иначе гармония мира нарушается. Меня оскорбили. Я ответила быстро, доходчиво и адекватно. Чтобы другим неповадно было. Мебель не ломала, мониторы не била. Финансового ущерба не нанесла.
– А как вы оцениваете другой ущерб? Допустим ли служебный роман? – сурово допытывался лысый шестидесятилетний мужчина.
– Ущерб морали и нравственности половозрелого коллектива? Я верю в его стойкость. В нашем холдинге подбор кадров осуществляется качественно, – позволила себе обаятельную улыбку Наташка. И посерьезнела: – Мы с моим бывшим теперь уже парнем работаем в разных сферах мелкими клерками. Вели себя корректно. В рабочее время не контактировали. Никто и не догадывался о наших отношениях, пока он не выступил с сольным номером в холле около лифта. И последнее. В моем контракте нет запрета на романы с холостыми сослуживцами. За что именно вы собрались меня увольнять?
– Я вас повысить собираюсь. Мне тут понадобился человек… Свой, уже зарекомендовавший себя… Бойкий… Кстати, на этом уровне соответствующий запрет в контрактах прописан.
– Полагаете, он меня, такую бойкую, испугает?
– Ну, если нет, то давайте обсудим перспективы…
С тех пор Наташкина карьера задалась. «Начало было комедийным, середина выдержана в духе мелодрамы, конец может быть либо трагическим, либо анекдотическим», – шутит она. Но если серьезно, холдинг такой крупный, такой частно-государственный, с таким небольшим, но солидным иностранным участием, что зарплатам высшего менеджмента люто завидуют все. И Коростылевой до нижней границы этой зарплаты осталось полшага. А до верхней – уйма времени, нам всего-то по тридцать пять лет. Справедливо, Наташка умеет по заповеди Стива Джобса «работать не двадцать четыре часа в сутки, а головой». Более того, все двадцать четыре только головой может. Не исключено, что где-то в людских недрах есть и более умные, но им не довелось хлопнуть пачкой бумаги из принтера неверного бойфренда по голове в тот момент, когда начальству понадобился решительный и умеющий вмиг остановиться человек не со стороны.
Все это прокручивалось во мне, пока я бежала к ней. Представить себе молодую женщину с очень крепкими нервами, усомнившуюся в собственной вменяемости, у меня не получалось. Кто угодно, только не Коростылева. Что могло случиться за ночь, если она пребывает одна в уютной трехкомнатной квартире в родном городе? Я в номере бывшего мужа за границей неудачно переночевала и то разума не лишилась. Взбежав по лестнице на четвертый этаж, отдышалась и достала из сумки ключи. Уже много лет мы поливаем друг у друга цветы, когда одна из нас уезжает. Заскакиваем за чем-то нужным, если приспичило в хозяйкино рабочее время. Да мало ли почему лучшие подруги обмениваются дубликатами ключей. Есть великая своей загадочностью формула – на всякий случай. Но я не могла даже вообразить ситуацию, при которой буду отпирать дверь живой и здоровой Наташки, находящейся в субботу утром дома. А здоровой она была точно. Сумасшедшие ведь о своей ненормальности не догадываются. Вот позвони мне Коростылева в неурочное время и ни с того ни с сего заяви, что чокнулась я, можно было бы проникать в ее квартиру только вместе с психиатром и санитарами.
Я вошла в большую прихожую. Тихо, чисто и пусто. Не повышая голоса, осторожно спросила:
– Наташа, ты здесь?
И вынуждена была пожалеть о торопливом анализе симптомов душевной болезни и признаков здравия. Дверь в гостиную приоткрылась, и в щель скользнула взлохмаченная Наташка с искусанными губами и крупно дрожащими руками. Когда однажды я вызывала ей неотложку, потому что температура подскочила выше тридцати девяти и ничем не сбивалась, Коростылева выглядела гораздо лучше. Тряслась, губы пересохли, но румянец ей шел. А нынешняя бледность нет. Она совсем не вязалась с милым круглым лицом и пугала сильнее всего остального.
– Что с тобой? Тебя били, грабили? В полицию позвонить? Может, врача? Может, за лекарствами сбегать? Ну, не молчи, пожалуйста, хоть кивай, – умоляла я, будучи не в силах подойти ближе – ноги не слушались. Прислонилась к настенной вешалке и снова забормотала: – Ты только не беспокойся, что бы ни случилось, я теперь здесь, одна не останешься.
Наташка тоже не устремилась ко мне. Вцепилась в дверь и, казалось, бдительно сохраняла одну и ту же ширину щели, в которую протиснулась. И еще напряженно прислушивалась к чему-то у себя за спиной. Потом сбивчиво зашептала:
– Тсс. Ариша, почему ты так долго не шла? Ты мне очень нужна. Сейчас ты решишь мою судьбу. Ничему не удивляйся. Просто идем в комнату. Я знаю, ты храбрая. И скажешь мне правду. Да?
– Да, – сказала я довольно противным тонким голосом, чувствуя острое нежелание отходить от вешалки. Потому что висящий на ней дождевик представлялся хоть каким-то оружием. Его ведь можно бросить в маньяка и, пока тот будет выпутываться, убежать, как в кино? Или нет?
У меня было два пути решения проблемы – лишиться сознания или шевелиться. Первый был слишком опасен, второй слишком труден. Последним, надо думать, усилием воли я сделала три широких шага к невменяемой подруге и рванула на себя дверь. Она легко распахнулась, Наташка скорее держалась за нее, чем держала. Войти в гостиную уже тянуло. Даже пара окровавленных трупов на ковре была приемлемей, чем вид застывшей и съежившейся Коростылевой. Я, надо полагать, стремилась к тому, чтобы она осталась за моей спиной и не рвала душу полумертвым видом. Это было правильно. В комнате обрывки души мгновенно срослись, и я удивленно поинтересовалась:
– Здравствуйте. Кто вы? Почему моя подруга в таком состоянии?
Он равнодушно глядел на меня и явно не собирался отвечать.
– Ариша, – пискнула Наташка откуда-то сбоку и снизу, – ты тоже его видишь?
Либо со мной, либо с ней все было гораздо хуже, чем я осмелилась предположить вначале. Что значит «тоже видишь»? В кресле у открытого балкона на фоне красиво дышащей прозрачной голубоватой шторы расположился симпатичный молодой человек лет тридцати. Хотя, может, и наш ровесник. К сожалению, в тридцать пять мужчины выглядят юнее, чем мы без косметики. Нет, правда, в тридцать четыре еще не заметно, а через год уже и приглядываться специально не надо. И дальше этот разрыв только увеличивается. Обидно. Но тогда мне было не до пространных рассуждений о моложавости. Наташкин гость был похож на нее темно-русыми волосами, карими глазами, высоким лбом и мягкостью черт. Только худоба, отдающая скудостью рациона, а не его правильностью, не давала заподозрить их в родственных связях. Не может же быть, чтобы сестра ела чуть больше, чем нужно, а брат гораздо меньше. Мне пришлось заставить себя сосредоточиться: у Наташки не было брата ни родного, ни двоюродного.
Я пошарила руками справа от себя, ухватила ее за какую-то часть джемпера и втащила в комнату. От неожиданности она не сопротивлялась.
– Так, перед нами парень в кресле. На нем черные джинсы, черная футболка, белые кроссовки. Не дешевые, не дорогие, средние. Ведет себя расслабленно и смирно, даже улыбнулся только что. Смотрит на нас, как на дур, будто это мы вломились к нему в дом, – описала картину я. – Правильно?
Коростылева охнула и больше не издала ни звука. Я встревожилась по-настоящему и спросила уже довольно истерично:
– А тебе что мерещится? Обсыпанный перхотью старик во фраке и с кинжалом в руке? Говори, черт возьми, не томи. Кто он? С дерьмовыми любовниками ты легко расправляешься и на чужой территории, не то что на своей. Еще раз, кто? Как сюда попал? Что тут забыл?
– Мой родственник. Дальний. Кажется. Он так считает. И наверное, привидение. Не знаю, – наконец членораздельно произнесла Наташка.
Уф, я облегченно выдохнула. Аферист. Мошенник. Не исключено, что владеет гипнозом, но не очень хорошо. Усыпить жертву не получилось, но какую-то чушь ей внушил. Как Наташке удается делать блестящую карьеру и влюбляться в проходимцев? А потом один такой заходит на чашечку кофе и сворачивает мозг в трубочку. Надо было поскорее избавиться от него, а потом откачивать подругу.
– Принеси-ка молоток, – сказала я. – Разумно приближаться к нему вооруженными.
Я буду контролировать его телодвижения, а ты вызовешь полицию.
– Молоток?
– Не тормози. Его, родимый. Он тяжелый. Или у тебя есть топор?
– Нет. Только дрель.
– Иди, Наташа.
– Я тебя с ним одну не оставлю.
И тут я смекнула, что сама не останусь. Дело в том, что мимика у этого типа была слабая, но живая. А в остальном он выглядел искусственным: за пять минут моего присутствия ни разу не шевельнулся. И молчал так, что в голову не приходило, будто зомби способен открыть рот. Несмотря на страх, дико хотелось пнуть его ногой и выяснить – дернется или нет. Я начала догадываться, почему Коростылева заподозрила себя в умопомешательстве. «Надо дать ему возможность сбежать, – осенило меня. – Инструменты в кухонном шкафчике. В кухню ведет узкий коридор. Справа двери в ванную и туалет. Слева – в спальню и третью комнату. Они закрыты. В противоположном конце коридора и прихожей – гостиная. Она просматривается из кухни насквозь, но видно глухую стену, а не окно. Если он выскочит, мы его увидим. Ломанется во входную дверь – черт с ним. Ринется к нам – в узком проеме легче будет отбиться молотком. Главное – держать инструмент обеими руками и махать поэнергичнее».
– Идем, – сказала я и выпихнула Наташку из опасной зоны. Отойдя на пару шагов, зашипела: – Если придется драться, стой за мной, но не близко. А то я до него могу не дотянуться, а тебя точно порешу.
– Ты меня ненавидишь, Ариша?
Бесполезно. Сначала реанимация, потом поговорим.
Я установила Коростылеву лицом к выходу, быстро нашла молоток, задвинула ее к кухонному окну и стала ждать. Минута, две, три… Эта сволочь разгадала мой замысел. Он не собирался ни бежать, ни нарываться на увесистый предмет. Просто сидел, зная, что мы вернемся. Я перехитрила саму себя. Надо было вынуть из сумки айфон перед броском по коридору. Но страшно было провоцировать его раньше времени. Если у психа нож или электрошокер, он в три скачка очутился бы рядом с нами. Позвонить я не успела бы. Поэтому и мечтала сначала найти что-то, чем можно угрожать издали.
Нервы сдавали, я чуть не рассмеялась. Стратегия, тактика, дальние подступы, ближний бой! Этот тощий жилистый парень сильнее нас обеих, вместе взятых. А если еще и ловкий, то разоружит в два счета и забьет насмерть тем, что я по собственной инициативе ему притащила. Вдруг он замер у стены рядом с проемом гостиной, чтобы наброситься из-за угла первым? Мы-то его заметим, когда уже поздно будет.
– Наташа, слушай внимательно. Молоток от греха подальше кладем обратно. Тихонечко идем в прихожую. Я делаю вид, что направляюсь в комнату. Ты изо всех сил бросаешься к входной двери, распахиваешь, выпрыгиваешь в подъезд и орешь благим матом: «Помогите!» Тебе все ясно?
– А ты?
– Я за тобой и тоже ору.
– Да.
Так мы и поступили. Только Коростылева неожиданно оказалась слишком резвой. Я еще в гостиную толком не заглянула, а она уже голосила на лестнице. Пришлось втаскивать ее обратно, прикрыв рот рукой, чтобы заткнулась. Это у меня получилось красиво, как в боевике. Только предупреждать надо, что человек, которого вы хватаете сзади и шлепаете ладонью по губам, инстинктивно находит ваши пальцы и впивается в них зубами. И отпинывается больно.
– Ты чего? – разъяренно спросила Наташка, когда я отпустила ее, захлопнула и заперла дверь.
– Посмотри.
В кресле у окна никого не было. Штора взволнованно колыхалась от сквозняка. Ясное весеннее небо ломилось в комнату через распахнутый балкон. Мы выбежали туда и озадаченно застыли на несколько минут. Пусто. Инспектировать квартиру смысла не имело: гад не мог выйти из своего убежища незамеченным. Но мы добросовестно обошли Наташкины владения. Все было в норме, он мог покинуть гостиную только через балкон. Туда и вернулись, чтобы начать озираться по сторонам. Хотя все было очевидно.
Дом был своеобразный. Шесть этажей, гладкие стены. Балконы с четвертого по шестой этаж только со стороны двора. Крохотные. Сдвоенные. То есть тонкая перегородка отделяла Наташку от соседей на выступе, очень похожем на широкий карниз. Больше двух человек там не помещались. Больше трех горшков с цветами тоже. Можно было запихнуть складной велосипед. Но тогда уж ни растений, ни людей. Некоторые ухитрились застеклить свое архитектурное недоразумение. С учетом трехметровых потолков балконы стали архитектурными излишествами. Наташка и ее соседи до надругательства над фасадом не опустились. И поэтому любой мерзавец мог свободно перекинуть ногу из квартиры в квартиру.
– Кто там теперь? – спросила я, треснув кулаком по чему-то похожему на папье-маше.
– Съемщики, – ответила Коростылева. – Приличная вроде семья с двумя детьми. Ты же знаешь, хозяйка овдовела, переехала на дачу, квартиру сдала.
– Прости, про хозяйку не помню. А квартиранты, значит, организовали почасовую сдачу балкона. Пойдем выяснять кому.
– Неловко. Что мы им скажем?
– Что они через час будут объясняться с полицией. Ему некуда было деться. Только к ним. Вопрос единственный: они в сговоре с преступником или он залез в квартиру без их ведома. Если не откроют дверь, значит, сообщники. Если откроют и пригласят нас, значит, он сидит на их балконе, а они ни сном ни духом. Тебе не кажется, что при таком варианте соседей надо предупредить?
– Ариша, тут такое дело… Нам с тобой сначала надо обсудить…
– А они его тем временем выпустят в подъезд. Нет уж.
И я отправилась на поиски истины. Давила на кнопку звонка минуты три непрерывно. И обнаружила мужчину и женщину лет по сорок, которые явно дорвались друг до друга, спровадив куда-то любимых чад. Наташка конфузливо извинялась. Мне пришлось изобразить стерву. Рыкнула:
– Что там у вас так воняет, нам дышать нечем! – и без приглашения двинулась к балкону.
Он был открыт. В корзинке на полу нежилась изящная сиамская кошка. Она посмотрела на меня безмятежными синими раскосыми глазами.
– Ты чудо, – призналась я ей. И сурово взглянула на любовников: – Поднимусь на пятый этаж. Безобразие, люди вконец оскотинились.
Я знаю, оставшись вдвоем, они спросили друг у друга: «Что это было?» Сейчас именно так модно задавать вопросы о смысле жизни.
В подъезде Коростылева покорно направилась вверх по лестнице. Ее больше не волновала репутация истерички. Пришлось окликнуть:
– Незачем, Наташ. Я пообещала разбираться дальше, чтобы объяснить беспардонное вторжение в их гостиную. Возвращаемся к тебе.
– Он испарился, как и обещал, – мрачно подытожила Наташка, когда мы заперлись на все замки и еще раз обошли квартиру.
Это было ее первое утвердительное, а не вопросительное предложение. Я даже вздрогнула. И не согласилась:
– Слушай, мужчины и жениться регулярно обещают. А мы до сих пор не замужем. Очнись, подумай. Балкон настежь, хозяева плотно заняты друг другом в спальне. Кровь в висках стучит, нервы на пределе. Они и не заметили и не услышали, как он аккуратно пересек одну из комнат и вышел. Только сиама в курсе, но ей все пофиг. Наташ, у тебя еда и вино есть? Я не завтракала и не ужинала вчера, между прочим. Хотела сбросить килограммчик за выходные, но, похоже, не судьба.
– Все у меня есть, Ариша, кроме покоя. Мы с тобой в классическом положении – случилось нечто, в чем без бутылки не разберешься.
Слабая попытка шутить в отчаянии? Кажется, реанимировать ее удастся перебродившим виноградным соком и бутербродом. Стойкая у меня подруга.
– Где штопор? – возопила я, мучимая жаждой познания.
Вопрос о пути отхода был снят набегом на соседей. А вот как враг очутился в кресле, предстояло выяснить.
Часть вторая
Суд над Евой
1
Наташка проснулась в восемь. Добропорядочно посетила туалет и ванную. Поставила чайник в кухне. Вернулась в спальню, оделась. Девушка не из тех, для кого ночная рубашка или пижама – символ свободы. Заварила чай, взяла из холодильника грушу и яблоко. Пошла в комнату рядом со спальней – там есть все для интересной насыщенной жизни – моноблок, ноутбук, музыкальный центр, велотренажер и книжный шкаф. В гостиной Коростылева отмечает дни рождения, изредка принимает малознакомых людей и занимается йогой, адаптированной к физподготовке трудящихся жительниц мегаполиса с ненормированным рабочим днем. Этот вариант лишенной своей философской составляющей и поэтому экзотической гимнастики предполагает отдых от нее в субботу и воскресенье. Разумно, даже законченный идиот не найдет аргументов за стояние на одной ноге после пятничной выпивки и обжираловки. К понедельнику бы обрести чувство равновесия. Так что делать в гостиной Наташке было нечего. И если бы она успела включить музыку, своего любимого Рахманинова, с которого обычно начинает субботний день, то не услышала бы противного скребущего звука откуда-то издалека. В случае планировки ее квартиры «издалека» означало либо из кухни, либо из ненужной большую часть времени гостиной.
Она склонилась к каким-то проблемам с трубами, досадливо фыркнула и отправилась за неприятностями. Вызывать сантехника, ждать, как из печки пирога, а потом два часа наблюдать живьем и мечтать избавиться, порой даже убив его же разводным ключом, – забава на любителя. Но кухня была опрятна, по-майски светла и тиха. Хозяйка испытала знакомую всем радость и уже бодрее двинулась в гостиную. Вошла и обомлела. Молодой симпатичный русоволосый и темноглазый незнакомец восседал в объемном кресле возле балкона. И уловленный ею шум означал, что кресло волоком тащили по паркету, ее ухоженному идеальному паркету, от стены, где оно гармонировало с диваном, своим близнецом и французским торшером, к окну. Первой реакцией было заорать: «Ты зачем мебель двигаешь, кретин? Ты представляешь, сколько стоила мне реставрация этого пола?» Но удалось только тупо спросить:
– Вы кто?
– Здравствуй, Наталия Эдуардовна Коростылева, для меня, полагаю, Наташенька, – не слишком густым баритоном чуть нараспев заговорил неведомо как вторгшийся в дом парень. – Я Тимофей Андреевич Ильин, младший брат твоей бабушки Елизаветы Андреевны Ильиной, в замужестве Петровской. Только она родилась, а мне не довелось. Наша мама умертвила плод на третьем месяце моей внутриутробной жизни. Десять километров шла пешком в соседнюю деревню к бабке, мучилась там, потом брела обратно, теряя сознание. Лишь бы меня уничтожить.
– Вы из дурдома сбежали? – шепотом спросила Наташка, едва не плюхнувшись мимо ближайшего стула.
– Не бойся, милая. Ниоткуда я не сбегал. Понимаешь, зародыш меня генетически состоялся – единственный и неповторимый. Осталось развиться. Не дали. Но информация не пропадает. Теперешние ваши технологии случайно пробивают ходы кое-куда. И мы можем изредка ходить к вам в гости.
– Ну так и шли бы к своей сестре. Почему вы к внучатой племяннице заглянули?
– Так ей уже восемьдесят лет, еще инфаркт случится, когда увидит. И учить ее уму-разуму смысла нет. Она все свои аборты сделала. Маме твоей шестьдесят, ее тоже вразумлять поздно. Да и живет она в Италии. Нам туда незачем. Нас на родину тянет. Только этой тягой и движимы. А ты женщина молодая, сильная, успокоишься быстро, и поговорим. Ты ведь уже раз согрешила…
– Хватит! – взвизгнула Коростылева. – Молчите! Вас нет! Вы молодо выглядите для брата моей бабушки.
– Да, мы медленно растем. Очень медленно и трудно. Лучше тебе ничего не знать об этом. А маму мою звали Евдокией Петровной. Вот ее я навестил бы. Но тогда возможности не было.
От изумления и ужаса Наташка не сразу начала четко видеть и слышать его. Минут через десять решила выскочить из гостиной, добежать до комнаты с айфоном, забаррикадироваться и вызвать полицию. Каким бы идиотским ни был план, даже если вы собрались припирать тумбочкой дверь, открывающуюся наружу, он все равно немного успокаивает.
– Ладно, – сказала она, чтобы усыпить бдительность материализовавшегося призрака, – пусть будет параллельная реальность, где медленно растут генетически состоявшиеся, но не родившиеся зародыши. И портал, через который они из своего печального сиротского мира являются в наш. Я книги читаю и фильмы смотрю, знаю, о чем вы. А вы знаете, каково сиротам здесь? Сколько неблагополучных семей, где сплошное насилие над детьми, голод и отсутствие воспитания?
Он как-то невнятно шевельнул руками, и Наташка вернулась к основной теме:
– Как вы вошли в квартиру? И сколько вас там за горизонтом? Раньше женщинам часто приходилось прерывать беременности, наш род – не исключение. Если все повадятся навещать и вразумлять, если у всех есть мой адрес и ключи, то сильной и быстро успокаивающейся я пробуду недолго.
– Не нужны мне ключи, чтобы войти и выйти, Наташенька. И никто, кроме меня, не станет тебя беспокоить. Они вас, живущих, ненавидят. А я сентиментален. У меня есть долг – предостеречь младшую женщину в роду.
– Все, предостерегли, до свидания! – крикнула она, вскакивая.
И услышала веское:
– Хочешь добраться до средства связи? Беги, вызывай правоохранителей. Я-то испарюсь, будто не было. А ты расскажешь им, что случилось, и они вызовут бригаду тебе. Доктору повторишь – точно увезут.
Бывает, человек орет, грозит мыслимыми и немыслимыми жестокостями, но не верится и не страшно. А бывает, он сулит мягкие последствия ровным тихим голосом, и ты чувствуешь, что с тобой общается напоследок твоя гибель. Коростылева остолбенела. И тогда призрак вдруг разрешил:
– Иди возьми свой айфон. Ты ведь последнюю модель не купила, решила дождаться следующей? Правильно. Свяжись со своей подругой Ариной. Она быстро прибежит, она такая. А пока будем дожидаться, я все-таки объясню тебе, почему нельзя делать то, что вы, бабы, делаете.
Не веря своим ушам, Наташка бросилась из гостиной. Когда сказала мне первую фразу про свое безумие, услышала грохот. Машинально рванула назад. Неведомо кто сидел в прежней позе, а на полу валялась настольная лампа – большой стеклянный абажур вдребезги. Сообразив, что это – начало погрома, хозяйка раскаялась в звонке подруге, а не в службу спасения. Но каким-то задним и едва ощутимым умом она понимала, что никто не успеет ее спасти.
– Наташенька, обойдемся без твоей самодеятельности, хорошо? – доброжелательно предложил мучитель. – Когда я чую, что ты не то затеваешь, я перестаю себя контролировать. Видишь, лампа пострадала. А твоя мама влюбилась в нее в магазине и сама перла с «Автозаводской» на метро. Как же приятно, когда в доме есть предметы с трогательной личной историей. Сколько тебе тогда было? Лет десять-одиннадцать? Ты не нервничай, попей водички. И приберись тут, а то мне неудобно.
Коростылева покорно двинулась в кухню, сделала несколько глотков минеральной, взяла в туалете совок, щетку и прочный пакет, собрала крупные осколки, долго и тщательно заметала мелкие. Отнесла то, что осталось от любимой маминой вещи, к мусорному ведру. Снова бесцельно зашла в кухню, вздохнула, развернулась и поплелась в гостиную. Безумная надежда, что призрак исчез, робко и трусливо выглядывала из-за глыбы обреченности. Что ж, ей пришлось спрятаться: он был, и казалось, это уже навсегда.
Они посидели – он в кресле, она на стуле возле двери – помолчали. «Ариша найдет мой изуродованный труп, – отстраненно думала Коростылева. – Если догадается прийти, конечно. Лучше бы не догадалась, сама жива останется. А вдруг она поняла про опасность и приведет кого-нибудь из друзей-мужчин? Спросила ведь, дома ли я. Тогда они еще будут созваниваться, договариваться, где-то встречаться. И найдут мое мертвое тело уже остывшим. Как ни крути, а мне не выкрутиться».
– Наташенька, я не маньяк, не убийца, безоружен и хочу всего лишь поговорить. Убедить тебя больше не убивать своих детей, пусть и чужими руками, – сказал он.
Коростылева заплакала. И тут пришла я. «Только когда ты сказала, что тоже его видишь, я испугалась по-настоящему, – призналась она. – Честное слово, думать, что он галлюцинация, было легче».
Мне впервые не хотелось разглагольствовать о том, что спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Что нельзя быть легкомысленными и безответственными, вечно расслабленными и прекраснодушными. В тонусе надо себя держать. Прежде всего, самим о себе заботиться и беречь себя. Запираться на все замки на ночь, проверять окна и балкон. А главное, если тебя выпустили из гостиной дважды – позвонить и вынести осколки, – улучить момент и выскочить из квартиры! Ведь подруга четырежды была напротив входной двери! Нож к ее горлу он не приставлял, из пистолета не целился, держался на расстоянии, сидя. Можно было выбежать вон. Но поскольку я сама начала с рейда за молотком, требовать от Наташки меньшей тупости было нечестно. И главное, безволие свое она объяснила исчерпывающе:
– Ариш, он назвал имена, отчества, фамилии, возраст. Знает, что мама живет за границей. И сказал чистую правду про аборты. Даже о моем, а ведь всего человек пять в курсе. Все надежные и порядочные. И никто из них представления не имеет, как зовут мою бабушку, а тем более как звали прабабку.
– Не может быть, – пробормотала я.
– Видишь, «не может». А оно было.
– Извини, там что-то про десять километров и соседнюю деревню проскакивало.
Меня, как обычно, зацепила житейская деталь. Анкетные данные узнать можно, если припрет. Личные истории, рассказанные кому-то, становятся рано или поздно всеобщим достоянием и запутанно бродят по времени и пространству. Зато мелочи, из которых состоит любое действие, первоисточники, а тем более сплетники и толкователи всегда опускают. И если некто их упоминает, то, скорее всего, он очевидец. Или провидец и мудрец. Но второй вариант настолько редок, что его не стоит учитывать.
– Ну, мы в семье об абортах почти не говорили. Дело-то интимное и для души крайне тягостное. Но бабушка когда-то еще маме, которая нехотя решалась на эту операцию, сказала: «Моя мать работала в сельсовете. И ей записаться на аборт в больницу было все равно что потерять авторитет. Хоть и от родного мужа, но если не оставляла ребенка, то подозревали, что нагуляла. Да и больница далеко, не наездишься с анализами. А бабок в округе было мало, посещали их тайно. Даже с попутками не договаривались, все понимали, зачем женщине в ту сторону. Вот и шла мать десять километров лесом пешком и столько же оттуда. Живот болел дико, кровища хлестала, а куда деваться. И все ночью, чтобы утром корову подоить и на виду у всех выгнать в стадо как ни в чем не бывало. А ты три дня полежишь в человеческих условиях, врач в чистом халате все сделает, больничный дадут, пальцем никто показывать не будет. Эх, мы, дуры, вообще про контрацептивы не слышали, ложились с мужчиной и обреченно понимали, что забеременеем. Рисковали, потому что время шло, а свадьбы и не предвиделось. Самые умные дни считали, но тоже залетали как миленькие. По два десятка раз в абортарий ходили. Не я, мне одной чистки за глаза хватило. Потом только с презервативом. И у кого они были в кармане? У бабников, у кобелей. Тут сразу было ясно, что никогда не женится. А вы хоть предохраняться можете, в гинекологии редко валяетесь. Не совестно бояться? Ну, или рожай. Чего тебе, ты замужем. Муж пьяница, одна Наташку тянешь, деньги зарабатываешь. А в декрете и отпуске по уходу сядешь, потом двоих детей обеспечивать будешь, все, прощай жизнь», – монотонно, как робот в мультфильме, поведала Коростылева. И уже совсем бесцветным голосом закончила: – Об этом разговоре точно знали трое – бабушка, мама и я. И никогда никому не пробалтывались. Немыслимо для всех троих, Ариш, просто нереально.
– Да, да, верю. Моя бабушка умерла, когда я была совсем маленькой. И мама ее вспоминает светло, без подробностей. Я в курсе одного аборта самой мамы. Случайно вышло. Отчим уехал в командировку, а она сказала мне, что ляжет на обследование по поводу хронического аппендицита. Вечером зашла ее подруга. Разогрела мне ужин, поболтала. А потом зазвонил телефон. Она вышла в прихожую и сказала кому-то: «Ее нет. И не появится. А я тут за Ариной присматриваю. Господи, да на аборт она пошла, что тут непонятного. Пока». Я имела представление о том, что от нежелательной беременности как-то избавляют в больнице: всегда есть девчонки, готовые делиться подслушанными взрослыми секретами. И очень обрадовалась. Меня-то мама от папы родила, а отчим перебьется без детей. Мой отец лучше, и это было не лишним доказательством. Разозлило меня то, что мамина подруга рассказала без ее ведома по телефону об операции, которую упоминают шепотом. И когда мама вернулась домой, я прямо спросила: «Ты делала аборт?» Как она сконфузилась и запаниковала. Еле выдавила из себя: «Когда муж пьет, детей заводить опасно. Может, потом, если завяжет. Я уже обожглась с твоим папой. Твое существование его не остановило». «Да нет, мам, я хотела просто уточнить. Вдруг тебя еще и оклеветали, а ты на самом деле другое лечила», – зачастила я. И выложила все, что думаю про болтушку, которая с умным скучающим видом меня пасла. Мама слегка расслабилась и сменила тему, потребовав дневник на подпись.
Мне не очень хотелось рассказывать об этом Наташке, но после ее откровений я чувствовала необходимость восстановить равновесие. Теперь мы обе знали женские тайны наших семей, и неловкость, заклубившаяся было вокруг нас, улетучилась. Если две девочки воспитаны в духе сокрытия интимных подробностей жизни родственников, им и в тридцать пять лет лучше не нарушать табу. Мы бы его и не подумали нарушить, как всегда делясь только собственным опытом, не нарисуйся мерзкий тип в кресле. И я сообразила наконец, почему он так быстро парализовал волю Коростылевой. Ее и весь женский род обвинял мужчина. Этакий всеобщий сын. Бедняжечка, которому не досталось материнской любви. Отцовская любовь, кажется, не была ему нужна. Он вообще не упоминал папу. Но аборты бабы делают из-за мужей и любовников, которые не хотят детей. Наташка, разумеется, не осознавала этого. А ум за разум все равно зашел.
– Последнее, – упрямо сказала я, хотя видела, что подруга еле живая и ей необходим отдых. – По твоим словам, о твоем аборте знали пятеро. Кто они?
– Как кто? – встрепенулась Наташка. – Я сама, подонок, который сбежал от меня, Катька, ты и бабуля. Я должна была ее навестить, а тут сроки, клиника. Пришлось заранее предупредить, чтобы не волновалась. Дочка приезжает два раза в год. На подхвате только внучка.
– И как бабушка отреагировала?
– Ой, я дословно не помню. Что-то вроде «раз надо – значит, надо». И жизнь обозвала проклятущей. Вроде раньше даже спираль поставить можно было только тем, кто замужем и уже хоть одного родил. А незамужних недевственниц гинекологи ругали последними словами. Только по блату и за деньги те ухитрялись достать хорошую спиральку и ею предохраниться. Теперь же противозачаточных полно, а все равно бабы-дуры беременеют и на аборты бегают.
– Ну, в жизни всякое случается. Тебе твой обещал прерваться, а потом сказал: «Извини, дорогая». Лерка с мужем хотели второго, она таблетки перестала пить, забеременела и вдруг услышала, что у него финансовые трудности и он двоих детей плюс ипотеку не потянет. Инка тоже планировала семью, только на сроке девять недель узнала, что он ей изменяет по-черному. У меня в отделе девица пришла как-то утром в понедельник на работу, а с шелковых брюк на пол кровь капает. Мы переполошились, она говорит, в пятницу аборт у знакомой докторши сделала. Все было нормально, пока дома лежала, а встала, пробежалась до метро – кровотечение открылось. Искали ей всей фирмой врача тоже знакомого, но хорошего. И нашли только в платной клинике. Потом спросили, предохраняться не пробовала? Она нам: «Таблетки и уколы нужны, когда секс регулярный. Когда раз в два-три месяца, а то и в полгода и всегда неожиданно, смысла травиться гормонами нет. У парня презика не было, а упускать не хотелось, очень уж перспективный». Мы ей: «Сама купи презервативы». Она: «Спятили, девочки? Что он обо мне подумает? Что проститутка?»
– Бабуля понимает. И все равно твердит, что надо самой о себе заботиться, а не на порядочность мужика надеяться.
– И я это же твержу.
– Ариш, как несправедливо все. Мой козел заявил, что ребенка не хочет, остальное – мои проблемы. Я решила оставить. Вы с Катькой набросились, чуть горло мне не перегрызли, но уговорили не оставлять. В итоге привидение упрекает меня в том, что я вас послушалась, – всхлипнула Наташка.
Я едва не крикнула, что мы всего лишь приводили разумные доводы. А решала она сама. Екатерина, которая тогда еще не обнаружила в себе способности громко ругать пожилых дам на улице, давила на жалость: «Отец твоего ребеночка мерзавец и предатель. Ты его ненавидишь. Как же тогда малыша будешь любить? Тем более что он характером может пойти в папу. Нельзя рожать назло или потому, что часики тикают. Дети все чувствуют, они связаны с космосом. У тебя есть выбор. Собрать все свое мужество и избавиться от безмозглого набора клеток сейчас. Или выносить человека, а потом мучить его и мучиться самой оттого, что у тебя в душе к нему ничего нет».
Я предупреждала о других тяготах: «Кому нужно такое материнство? В восемь уходишь – дитя еще спит, в девять возвращаешься – оно уже спит. Часов двенадцать-тринадцать в сутки пять дней в неделю не выдержит никакая нянька. Значит, нужны две. Послушай знакомых, сходи на форумы – людям и одну-то пристойную найти не удается. А стоить услуги няни с таким графиком будут очень дорого. Тебе же еще и домработница понадобится. В субботу и воскресенье ты будешь с ребенком сама. Ни ресторана, ни кафе, ни театра, ни кино. На мужчин даже посмотреть негде и некогда. И жениться они на одиноких матерях не рвутся. Даже влюбляются в них крайне редко. Стоит услышать про чужого малыша, и чувство как-то тихо и незаметно выходит вон. Понять их легко, да ведь? И наконец, сможешь ли ты нормально работать? Не превратишься в жертву, которая могла бы то, се, пятое, десятое, не роди она сдуру?»
Но что толку выяснять отношения с человеком, пережившим кошмар. Я только поинтересовалась:
– Ты жалеешь, что выбрала свободу?
– Я уже обо всем на свете жалею. Ты видела призрака. Он явился ко мне из-за аборта.
– Я видела наглого и уверенного в своей безнаказанности молодого человека во плоти. И намерена выяснить, что он затеял. Наташ, я понимаю, какого страху ты одна натерпелась. Сочувствую, сострадаю, сопереживаю, не знаю, что еще. Но возвращайся постепенно в разум. Пожалуйста. Мерзкий тип слишком незатейливо тебя дурил. Гены материальны. «Информация», закодированная в них, только в них и хранится. Это последовательность белков. Она нужна для воспроизведения материальных же объектов. И больше ни для чего. «Генетически состояться» можно, только если реальный эмбрион разовьется в плод, затем в ребенка. Ребенок родится, вырастет и наплодит себе подобных. А если просто две клетки слились, то начался долгий процесс. Он может сам собой на любом этапе прерваться. Его можно прервать в самом начале. Хватит идиотничать. На тебе опробовали азбучный пример игры терминами. Ну, очнись! Вот морковка, – для убедительности я сунула ей под нос салат, – у нее тоже гены, в них генетическая информация и генетическая же память. А для нас информация и память – это сведения, которые будоражат мозг…
– Ариш, как он вошел? – перебила Коростылева. Все-таки очухивалась постепенно. Ее уже волновали технологии проникновения в квартиру без ключа, а не разоблачение мистических заморочек с научной точки зрения.
– Так же, как вышел. Запросто может оказаться близким знакомым хозяев. Из тех, кого спокойно оставляют одного в гостиной, чтобы закончить свои дела в кухне. Посидел для вида, потом крикнул: «Ребята, мне срочно надо бежать!» И выбрался из квартиры не через дверь, а через балкон. Ты свой на ночь оставляешь открытым, заходи кто угодно.
– У меня четвертый этаж, – огрызнулась Наташка. – И от кого он узнал про нашу семью такое?
– От семьи, разумеется. То есть от одной ее представительницы. Кто владел всей информацией про всех?
– Я? – испуганно воскликнула Коростылева. – Под гипнозом ему…
– Он такой же гипнотизер, как я балерина.
– Мама? – В голосе Наташки сквозило удивление и облегчение. – Но она же в Милане. Он итальянец?
– Какой к черту итальянец, прекрати мечтать вслух. Ты не удосужилась сообщить маме про свой аборт.
– Бабуля?!
– Похоже, она, раз ты ей рассказала, что отправляешься в клинику, – мрачно изрекла я. Мне было неприятно, что упоминание меня в контексте балета подруга проигнорировала. А я, между прочим, лет пять занималась в танцевальной студии.
– Она скорее номер банковской карты выдаст, чем такие интимные подробности.
– Ей восемьдесят.
– Намекаешь на старческий маразм? – резко дернулась Наташка.
– Предлагаю осторожно выяснить, не разговаривала ли она в последнее время по душам с симпатичным вежливым доктором. С обходительным медбратом. С приветливым социальным работником. Профессиональные мошенники вытягивают из людей то, в чем они сами себе не признаются.
– Я бы знала, – помотала головой Наташка, будто вытрясала из нее какие-то сомнения.
– Если ей внушили, что сообщать тебе нельзя, вряд ли.
– Нет, Ариш.
– Да, Наташ.
– Единственная гипотеза?
– У меня. У вас с каким-то психом другая: инкубатор для виртуально переданной в иное измерение генной информации, ее взращивание там и, наконец, торжественное явление этой самой информации в человеческом облике с мессианскими целями. Он в этом убежден, ты не исключаешь.
– Тон уничижительный, – грустно констатировала Наташка. – Объясни главное, мудрая моя подруга. Зачем? Почему именно я?
– Поздравляю, твой мозг заработал. Грабить он явно не собирался. Пугал… Измывался… Наслаждался… Посланец твоего врага. Кому ты перешла дорогу черной кошкой?
– Никому.
– Или ты действительно ни при чем? – вдруг осенило меня. – Твой чокнутый гость велел звонить именно мне. Не сомневался, что я немедленно примчусь. В общем, Наташ, не исключено, что мою квартиру обчистили, пока мы тут голову ломаем.
– Ты в командировке три дня была, – напомнила изумленная подруга. – По-моему, проще было тогда. Слушай, наличные и драгоценности мы в доме не храним. А для воришек гаджетов эта чертовщина с абортами слишком сложна. Тут нужно изощренно-извращенное воображение. И потом, ты, в отличие от меня, балкон закрываешь.
Я мысленно возликовала. Она начала ехидничать и шутить. Но перспектива быть вовлеченной в чей-то жестокий спектакль с умыслом радовала гораздо меньше. Одно дело, когда твое имя называют, чтобы лишний раз продемонстрировать жертве свою осведомленность. И совсем другое – когда сознательно зовут, вовлекают, когда ты тоже жертва. Но чего? Розыгрыша? Для него уже слишком. Мести? Тогда мы участвовали только в первом акте. Что дальше? Антракт? Или без него обойдутся? И потом, меня заявленной Наташке темой из равновесия не выведешь. Сама занимаюсь профилактикой бед, не стесняюсь ни мужчин, ни гинекологов, ни аптекарей. Призрака из себя корчить тоже бесполезно. С молотком глупо было лишь с одной стороны. С другой, если я за ним пошла, исчезать на всякий случай надо быстро. Парень так и поступил. Знал меня?
Все это я кратко изложила подруге.
– Ариш, не переводи стрелки на себя. Ты меня отвлекаешь, понимаю, ценю. Но он не по твою душу приходил, – уныло возразила она.
– Не пускаешь в главные героини? Сама хочешь блистать? – Невольная улыбка защекотала мои губы впервые за день. – Ладно. Разницу между нами видишь? Я твой довод про командировку, во время которой на моей территории можно было делать все, что угодно, восприняла и не беспокоюсь. А ты ни одного моего даже не услышала. Где ночевать будем? Здесь или у меня? Это сейчас самый насущный вопрос.
– Честно говоря, мне необходимо побыть одной. В голове кавардак. То, что ты так яростно объясняла, надо переварить. Без этого дальнейшее обсуждение не имеет смысла. Утро вечера мудренее. Спасибо, Ариш. Что бы я без тебя делала? Сдохла бы уже сто раз, – отозвалась Наташка, кося в сторону. Голос был твердым и решительным.
Ясно. Коростылевой пора было менять утешительницу на утешителя. Я заметила, что она всего пару раз отхлебнула из бокала, хотя мы дружно поклялись напиться до беспамятства. И вяло поклевывала какие-то крошки. Мне даже неловко было объедаться. Потом Наташка стала изредка поднимать мученический взор на настенные часы. И вместо того, чтобы понемногу успокаиваться, впадала в особого рода беспокойство. Его ни с чем не спутаешь. По мере приближения свидания женщина машинально трет лоб, будто разглаживает его. Быстро и нервно водит тылом пальцев по щеке, проверяя упругость и гладкость кожи. Не слишком уверенно поправляет волосы. И пару раз обязательно задумчиво уставится на ногти, как на средоточие всех тайн мира.
Представления не имею, договаривалась ли она заранее встретиться со своим Денисом субботним вечером. Или желание позвать его к себе крепло по мере того, как я проповедовала материализм. И вместо одной проблемы – нервного срыва с галлюцинациями – возникало множество: какой-то реальный недоброжелатель, жестокая месть, психическое здоровье бабушки, роль соседей в этой истории. Конечно, ее все неудержимей тянуло прекратить наш разговор и забыться с мужчиной, в которого она влюбилась с полгода назад.
Мы давно выросли. Я все понимала. Она не расскажет Денису о страшном происшествии. Ведь тогда надо будет говорить об абортах женщин ее семьи, то есть исповедоваться в грехах. Она не признается мне, что ждет его. Ведь по законам жанра ей надлежит трястись, стучать зубами о чашку, рыдать, умолять подругу не оставлять ее одну. А она в состоянии думать только о том, что вот-вот расслабится с любовником и безмятежно проспит ночь. И я могу решить, что она слишком похотлива. Бедная Наташка. Идет по тропинке стереотипов. Шаг вправо, шаг влево считается моральным уродством. Чем тут поможешь? Коростылева с детства старалась быть правильной. И очень стеснялась неудачных попыток.
Но несколько вопросов я бы ей задала. Денис, ради которого она меня недвусмысленно выпирала, прибежал бы к ней, будь у нее сейчас двухлетний ребенок? Твердил бы проникновенно о своей любви к ним обоим? Что-то вроде: «Годами мечтал именно о таком сыне или такой дочке. Наташенька, я счастлив, что нас трое»? Да сейчас даже в романе ничего подобного не напишешь – читательницы не верят в сказки. Это раньше каждая сидела в своем углу и думала, что одна она такая невезучая и несчастливая. А остальных и с пятью детьми замуж берут, когда любят. Теперь же информации о реальной жизни полно. Из углов женщины вылезли. Увидели мужчин во всей красе. И на форумы, где делятся опытом, как избавиться от возомнившей себя невестой разведенки с прицепом, заглянули. Больше их не обманешь. Коростылевой следовало бы иногда задумываться над этим. А то она оказалась совершенно не готова к упрекам тени двоюродного дедушки.
Я прикусила язык, чтобы ненароком не ударить лежачую, и засобиралась. Договорились созвониться, если вдруг что-то пойдет не так. Но обе чувствовали: на сегодня достаточно. Какой бы ни была природа этого кошмара, его скорое возвращение уже не задело бы так, как утром. А равнодушие – последнее, чего добиваются от своих жертв и пришельцы с того света, и мошенники.
2
Действительно, на следующий день все было спокойно и вокруг Наташки, и вокруг меня. Она лихо отказалась от моего дружеского присутствия. Наверное, Денис все еще охранял ее от привидений, сам того не ведая. Интересно, расскажи она ему, что в гостиной в любую секунду может возникнуть парень в черном, он остался бы завтракать? И кого испугался бы больше – чокнутого гостя или спятившей любовницы?
– Обращайся, если что, – призвала я более насмешливо, чем хотела.
– Ариш, ко мне тут с минуту назад Денис заглянул, – наконец решилась поделиться Коростылева. – С тортиком. Мы чаю попьем, не беспокойся, я не одна.
Со вчерашнего вечера не сомневалась в его присутствии. Наташка могла бы не оправдываться. Но до нее начало доходить, что, требуя одиночества после такого потрясения, она ведет себя неадекватно. Ей бы ехать к бабушке, аккуратно спрашивать, с кем та общалась в последнее время. А если она все еще торчит дома, то, конечно, упомянуть хотя бы о позднем завтраке с нормальным гостем стоило. Что ж, действовал он на Коростылеву благотворно. Пусть бы они и обедали, и ужинали вместе.
А мне было чем заняться, кроме переливания из пустого в порожнее наших с ней впечатлений. Я привела себя в божеский вид и позвонила бывшему. Разумеется, он оказался в Москве. Переезжать в дорогой пражский отель ему было незачем. Этот человек предпочитает Западную Европу Восточной, поэтому, удовлетворив случайный каприз и понаблюдав за молодняком, должен был вернуться домой. Чтобы встречать ребят в понедельник в офисе с секундомером в руках. Зануда, чего еще ждать от такого.
– Мне необходимо с тобой срочно обсудить перспективы Наташки Коростылевой, – сказала я.
– А что с ней? – живо заинтересовался он.
– Не по телефону. Кофе пить собираешься?
– Через часок… В кофейне на углу…
– Договорились.
– Погоди, я же адрес сменил!
– Считай, что похвастался. Но мне уже известно, что ты купил квартиру в доме номер пятнадцать. И про уютную кофейню на углу знаю.
– Откуда?
– У меня везде свои тайные агенты… Шуток не понимаешь? Каждая знакомая вот уже пять лет при встрече со мной начинает с перечисления всего, что слышала о тебе от других знакомых. Если трое говорят одно и то же, значит, это факт. Девочки почему-то уверены, что интерес к бывшему мужу должен быть пожизненным, как заключение. Я отбиваюсь, клянусь, что мы оба свободны. Не верят.
– Болтушка ты, Арина. Хорошо, состыкуемся.
Через час я плюхнулась за его столик. Бывший был по-воскресному расслаблен и добродушен. Черные джинсы, черная футболка, белые кроссовки. Я тихонько прыснула.
– Привет. Что не так?
– Здравствуй. Все в духе времени. Уже второй раз за сутки вижу парня в такой одежде и обуви. Нет, твои дороже, но все равно вы как близнецы детсадовского возраста. Психологи советуют одевать их по-разному, а они плачут и требуют, как у братика.
– Опять треп на лужайке. Стряслось что?
– Мне необходимо срочно остеклить балкон Коростылевой бронированным пуленепробиваемым стеклом! – выпалила я. – И окна тоже пуленепробиваемые! И дверь бронированную поставить заодно!
Ага, глаза вытаращил и едва не уронил чашку. Так его.
– Все сразу и срочно? – задумчиво уточнил он.
Непредсказуемый человек. Нет чтобы выяснять, зачем понадобилась броня. Его только масштаб и сроки волнуют.
– Да, – сурово подтвердила я.
– В Коростылеву стреляли через окно? Вроде там неоткуда – ни домов, ни деревьев поблизости. И почему ее безопасность ты решила повесить на меня?
Эгоист. Догадывается, что в Наташкиной квартире свистят пули, а интересуется только, почему его впрягают.
– Тебя никто не просит спасать ее от гибели. Но мне надо посоветоваться. Ты – единственный, кто не будет выдумывать причины и сплетничать направо и налево. И не скажешь ей, что я к тебе обращалась за консультацией.
– Причины чего?
– Не знаю. Поверь, точно не знаю. Но кажется, ее дом кто-то навещает в ее отсутствие. Ничего не пропало, только кресло сдвинуто и лампа разбита. Помнишь, большая такая в гостиной, – начала смешивать правду с выдумками я. – Полицию не вызовешь. Засаду не устроишь. А меры принять стоит. Она сама недостаточно серьезно к этому относится.
– Ничего, для безумств за двоих у нее есть подруга Арина. Скорее всего, она просто догадывается, кто хулиганит. Перегородку между балконами, надо полагать, не укрепила? И не удлинила вперед, как я говорил, чтобы просто ногу через перила нельзя было перекинуть? Вроде не тебе чета, ответственная женщина, а так сглупила.
Его правда. Мы подали заявление в ЗАГС и впервые явились к Наташке в новых качествах жениха и невесты. До этого заходили, сидели в кабинете – оттуда до кухни с едой и питьем гораздо ближе. А тут он захотел посмотреть громадную гостиную. И на балкон выглянул. Сказал: «Какое милое и бесполезное сооружение.
Как легко и приятно ходить с него в гости к соседям. Наташ, я тебе советую сделать решетку из обычных реек, чтобы она сантиметров на сорок выступала за ограждение. Увей ее искусственным плющом, что ли. Будет красиво, и так просто уже не переберешься». «У меня очень приличная интеллигентная соседка, – гордо ответствовала Коростылева. – И кладбище с пластиковыми растениями я на балконе устраивать не буду». «Ну, посади настоящие, мало ли их, вьющихся», – пожал плечами советчик. Его всегда мало волновали уничижительные реплики в свой адрес. Теперь, будучи уже и не женихом, и не мужем, он легко закрыл тему: «Я говорил, я предупреждал». И резко свернул на другое:
– Выводите на чистую воду соседа. Они переспали, Коростылеву не впечатлило, она его отшила, он начал мелко пакостить.
Вот чего у моего бывшего не отнять, так это злого, циничного ума. Я сама не додумалась бы. Действительно, соседнюю квартиру не возбранялось снимать разным людям. И делать слепки ключей, прежде чем возвращать их хозяйке. А если один из арендаторов спал с Наташкой, то и слепки ее ключей проблемой не были. В общем, несчастную пару нынешних соседей можно было не пытать горячим утюгом, требуя анкетные данные всех вхожих к ним мужчин. Загадка «Как гад проник в гостиную?» отгадывалась элементарно: «Коростылева, не пускай к себе кого попало».
– Так что насчет брони? – напомнила я.
– Неимоверно дорого…
– У тебя не денег просят.
– Слишком тяжело. Декоративный выступ, на котором с трудом помещаются два человека боком, не выдержит, – усмехнулся бывший. – И наконец… В общем, пусть Коростылева сменит замки и остеклит балкон, как все нормальные люди, это достаточная защита от вторжения.
– Ты сказал: «И наконец»… Озвучь уж третий пункт. Дорого, тяжело и?
– Глупо, разумеется. Надо просчитывать последствия. Любовник уже воображал, что живет в трехкомнатной квартире богатой москвички. И вдруг она его посылает лесом. Крушение надежд долго и много экономить на аренде плюс сомнение в том, что койка – его метод приручать дам. Если мужик нервный, то разбитая в отместку лампа плюс испуг коварной стервы – это ерунда. Мог бы спалить вожделенную жилплощадь. Или открыть воду, чтобы затопило все нижние этажи. Заставить владелицу крупно потратиться на ремонт у себя и других – наказание более серьезное. Наташе не стоит трахаться с провинциалами. У них, как бы помягче выразиться, сложное отношение к женщинам за тридцать с карьерой и квартирой. Твоей подруге надо ценить себя чуть больше. Но обязательно чуть меньше, чем ты себя ценишь. А то впадет в другую крайность и все равно плохо кончит.
– Сноб и грубиян, – припечатала я. И хотя несколькими минутами ранее пришла к тому же выводу, его высокомерное «трахаться с провинциалами» звучало безобразно. Мне было что сказать бывшему, дабы отрезвить, но я приволоклась в кофейню не ругаться. Меня занимал личный вопрос.
– Почему ты сбежал в Праге?
– Было пора, и я ушел, – растерявшись от неожиданности, выдавил из себя он.
– Молча?
– Ты спала.
– Черкнул бы пару строк.
– Зачем?
– Так нельзя обращаться с женщиной после близости.
– Почему?
– Согласно или вопреки примеру какого своего родственника ты хамишь? – поинтересовалась я. – Наше общение в баре вертелось вокруг этого – все из семьи, из детства, не нужно друг друга переделывать. Хорошо, что мы расстались. И если ты искренне не можешь сообразить зачем и почему. И если норовишь обидеть, то есть мстишь в стиле того самого провинциала, о котором уничижительно отзывался. Теперь мне пора. Спасибо за встречу. Пока.
Я встала и вышла. Все, что он рассказывал про бронированные стекла, было вчера прочитано мною в Интернете. Диалог я затеяла ради последней части, только ради нее. И наконец-то свободна от своего бывшего. Абсолютно. Меня, как случайно выяснилось недавно в гостинице, пять лет подспудно донимала потеря отличного любовника. И чем чаще другие оказывались хуже, тем сильнее. Но теперь наваждение окончательно спало. В бытность мужем он не хотел чуть-чуть потесниться, дать жене, такой, какая есть, устроиться рядом. Физические данные и сексуальные умения не перевесили для меня отсутствие места под боком его души. Звучит дико, но как еще выразить упрямое желание бывшего оставаться родным только папе, маме и брату. Меня устраивало параллельное существование с ними. А не бег наперегонки длиною в жизнь. Сама азартно неслась бы и двоих детей, которых собиралась родить, тащила за собой. Вперед, ребята, мы не можем уступить нашего папочку вашим бабушке, дедушке и дяде. У них, правда, фора в тридцать лет. Но мы поднажмем, мы не сдадимся. И все потому, что мужик не пьет, не курит, работящ и в постели хорош? Да ладно.
И еще бывший свински вел себя по отношению к Наташке. Я смолчала, чтобы не упустить идеальный момент для вопроса о его торопливом отъезде. Да и не имело смысла упрекать человека, который медленно и верно переставал для меня существовать. Но всего семь месяцев назад он звонил мне и спрашивал, трудится ли подруга в холдинге и на какой должности. Я ответила. Бывший восхищенно присвистнул: «Умница какая. Через две ступеньки вверх поднимается, что ли? Прошу тебя, Арина, не настраивай ее против меня хотя бы недели три. Мне может понадобиться ее непредвзятая консультация. Судьба моего бизнеса решается. Ты посодействуешь? Договорились?» Учитывая, что я о нем с Коростылевой наговорилась до тошноты после развода и больше просто не могла, пообещать содействие было легко. Через месяц он сообщил, что надобность во встрече отпала. И долго доводил до моего сведения, как глубоко уважает мою подругу. А сегодня наговорил про нее гадостей, причем сальных.
Он напрягся, когда я пошутила, что мои агенты денно и нощно за ним шпионят. Наивно для его возраста. Ясно, что его успешная фирма рано или поздно должна была заинтересовать лихих парней из силовиков или чиновников. Одни грубо отжимают, заводя уголовное дело на владельца. Другие изматывают, не согласовывая и не разрешая, пока с ними не поделятся акциями или частью бизнеса. У бывшего наступила эта золотая пора, в смысле, могла кончиться златом в кошелек, а могла и позолотой букв на кладбищенском венке. Нет, никто не собирался его убивать. Но передряги такого рода сильно укорачивают жизнь.
Он, не будь дураком, начал оформлять перевод фирмы за рубеж. Благо его товар не является материальным объектом, а способствует производству таковых. Не исключено, что и покупателя там заодно искал. Но это дело не одного дня, недели, месяца. Надо было затеять переговоры с большей частью государственным холдингом, мол, отстаньте, супостаты, уже пристраиваюсь к тем, с кем поделюсь. Тут Наташка могла качественно помочь, то есть свести с людьми достаточно высокого уровня, разбирающимися в специфике бизнеса бывшего. Но, видимо, он предлагал действительно выгодную сделку, иностранцы оказались расторопными. И надобность в помощи Коростылевой отпала. А вместе с ней растаяла и вежливость, и предупредительность. Даже потянуло зубоскалить над несостоявшейся благодетельницей, якобы неправильно выбирающей сексуальных партнеров. Неблагодарный тип. Однако если что-то сорвется и придется возвращаться к холдингу, он без зазрения совести позвонит мне и вновь будет петь Наташке дифирамбы.
В общем, не стоит тратиться на шпионов. Немного сплетен наших с ним общих знакомых о том, что его вдруг проверила налоговая, что проиграл тендер каким-то дилетантам. И его собственное отношение к моей подруге. Вот и все, что нужно для точного описания состояния дел этого хитрована. Если бы мне было очень надо, я легко подтвердила бы свои догадки через «массу лишних знакомых», которую он так высмеивал. Люди никогда никому не лишние. Каждый знает хотя бы одно слово по интересующей теме. И эти слова выстраиваются в длинные предложения. Иногда диву даешься тому, что получилось, когда ставишь точку.
От дома меня отделяло три станции метро. На нем и дворами в Москве все близко. Я уже нащупывала в сумке «Тройку», когда услышала зов айфона. Взглянула на экран, резво метнулась в сторонку, почувствовала, как дышу, и тихо сказала:
– Здравствуй.
– Здравствуй, Арина. С пятницы жду твоего звонка. Уже начал беспокоиться, вернулась ли. Ты специально меня мучаешь? – довольно серьезно и в то же время иронично любопытствовал глуховатый мужской голос.
– Нет, конечно. Просто хотела прийти в себя. Отрешиться от того, что навалилось в Праге.
– Мысли обо мне этому не способствуют? Жаль.
– Я предпочитаю использовать твой светлый образ в нерабочих целях. И загадала, что, если ты не выдержишь и позвонишь сам, то можно понемногу начинать тебе верить.
– Удивительная женщина. Слова для тебя ничего не значат.
– Я их слишком много слышала.
– А как же насчет любви ушами?
– А ты своим глазам всегда веришь?
– Нет. Слишком много ими видел…
Я не обижаюсь на Коростылеву за скрытность. У нее полгода есть Денис, которого она не показывает и о котором не болтает. А у меня целый месяц есть Никита, и я еще не удосужилась сообщить о нем лучшей подруге. Мы друг у друга мужчин не уводим, сглаз не практикуем, но не хотим, чтобы мешали любить. Опытные идиотки. Знаем, что не удержимся от борьбы за счастье. Я – за ее, она – за мое. «Ой, в джинсах явился на премьеру? А ты в вечернем платье? Времени переодеться у него не хватило? Смотри, в ЗАГС приехать тоже не хватит». «Что, даже цветы не принес? А ты с этой проклятой уткой возилась. В конфетно-букетный период жмотится? Гони в шею, толку от него не будет». Эти наши лучшие побуждения, эти комментарии, которые только раздражают. Уже года четыре мы с Наташкой обсуждаем свои романы подробно, когда становится нужен взгляд с трезвой честной стороны. То есть когда они идут на спад. А пока мужчина лучший на свете и здравый смысл подруги не втискивается в брешь, где был собственный, отмалчиваемся. Договорились: упиваемся чувством, пока не отпустит, а потом рассказываем о нем и не материм друг друга за глупости. Сначала было не по себе. Потом заметно полегчало.
Недавно Коростылева сказала мне:
– Ариш, это чудо, что так можно дружить.
Я готова была кивнуть, но вдруг ответила:
– Чудо, что мы еще можем так влюбляться.
– Думаешь, это скоро прекратится? Будем млеть и томиться при появлении на экране какого-нибудь актера?
– Не дождутся, Наташ. Только при появлении разных. И менять фаворитов начнем очень часто. Тогда и наболтаемся про мужиков вдоволь.
Тут бы нам и расхохотаться. Но получились только дежурные смешки. Мы обе помним о том, что нам по тридцать пять.
3
Творец с Адамом мучился долго. Создал добро и зло. Дерево с плодами их познания. Фруктовое. Потому что даже Еву никакой искуситель не заставил бы набивать рот тополиным пухом или грызть семена клена, когда вокруг было полно абрикосов. Запретил Адаму есть плоды только с этого дерева. Надеялся, что венец творения хоть спросит почему. Но тот и не подумал, издал торжествующий вопль и убежал обтрясать сливу. А ведь любознательность была в нем заложена, как и все остальные черты личности. Иначе откуда она в женщине? Ева – из ребра, ничему уникальному взяться неоткуда. Это неудачу с Лилит можно было списать на глину с другого берега реки – может, там примеси какие-то были, вот и получилось не совсем то, что хотелось.
Творец должен был «раскрыть весь потенциал личности» творения. Столько усилий – одни только внутренние органы попробуй вылепи, на мозге бороздки ровненько выдави. А глина сохнет, зараза, теряет пластичность, все время увлажнять и месить надо. Потом еще душу в образ и подобие вдохни. Волнуйся, наблюдая, как он медленно оживает. Ожил. И что вместо здорового любопытства? Полное равнодушие. Наконец подружку попросил. Вот тебе женщина, и ты, и она созданы со всем необходимым, чтобы плодиться и размножаться. Не совсем понятно, зачем эти избыточные функции вечным людям, живущим на всем готовом в тепле, уюте и покое. Творец, однако, не мог не знать, что делал. Напомнил обоим о запрете приближаться к Древу познания добра и зла. В глазах Адама не мелькнуло даже проблеска интереса. Мальчик явно не собирался проявлять инициативу. Бракованный, что ли? Не может быть. Создатель эти качества в него вдул по методу искусственного дыхания «рот в рот». Они должны были заработать.
Тут мимо прополз дьявол, напяливший змеиную кожу. Шляются всякие по раю, будто это проходной двор. Еще соблазнит невинных запретным плодом. Много ли им надо – чуть-чуть логики в доказательство нелепости запрета, и готово, ослушались. Творцу шугануть бы наглую гадину, но не до того было, переживал из-за Адама. О Еве и не думал. Она – вторичный продукт, развлечение для мужчины. Опять же, из ребра, ничем существенно отличаться не должна. Если уж он не выдает запрограммированных характеристик который век, то куда ей. Но она выдала, не подвела.
Змий убедил ее не просто приблизиться к древу, но сорвать и надкусить плод. Не иначе, нес что-то про ужасы психологического насилия, равенство полов, идиотизм деревенской, ну, то есть райской жизни и права человека. Распробовав, Ева немедленно призвала Адама к свободе, то есть нарушению табу деспота. Мужчина благоразумно отказался. Тогда она неожиданно и изящно запихнула плод ему в глотку. Новообращенные всегда пытаются насильно осчастливить тех, кто не понимает их счастья и тупо цепляется за свое.
Не исключено, что, рефлекторно проглотив довольно безвкусную мякоть, Адам увидел только их с Евой наготу. Некоторые его потомки до сих пор ничего кроме не разглядели. Но женщина соображала быстрее. Оказалось, что добром было послушание да идущие с ним в комплекте безответственность и безделье. А злом – все остальное. Создатель оказался владельцем, который мог не только давать, но и отнимать. Он, выдержав паузу, явился к месту преступления, чтобы вершить суд и оглашать приговор. Отныне людям надлежало самостоятельно принимать решения (мозг – истинный шедевр), трудиться в поте лица (руки и ноги не должны атрофироваться), плодиться и размножаться (моче-половая система удалась, тонкая работа), чтобы, износившись телами, умереть. И еще вспоминать, как беззаботно валялись в мягкой траве под кустом и, смеясь, ждали, когда в открытый рот упадет с ветки спелая ягода.
Прозревший мужчина оглядывался, рыдал, выкрикивал странные, непонятные ему самому слова: «Папочка, мамочка, смилуйся, прости за все, это она виновата, я не хотел, я сопротивлялся». Женщина сурово гнала его вперед, тоже бормоча невнятицу: «Я тебе покажу папочку и мамочку, жалкий тунеядец. Земля не пахана, крыша прохудилась, соседи, паразиты, воруют, дети голодные, обувки, одежки нет, а он разлегся голый на поляне и дрыхнет среди бела дня. Пил, сволочь? Признавайся! Ни стыда, ни совести. Лентяй злосчастный, горе мое, когда ты будешь работать без понуканий, а?»
Творец печально смотрел им вслед. Дети выросли. Все, что в них заложено, должно состояться. Еве, конечно, придется рожать в муках, но со временем изобретут обезболивающие. Они, творения, еще много чего придумают и осуществят. Потому что «по образу и подобию» означает способность к творчеству. Всяческому. Любому. Это создание того, чего раньше не было. Это жизнь.
А дальше Адам начал безобразничать. Простить Еве изгнание из рая он не смог. Все тяготы, выпавшие на женскую долю, объявил справедливым наказанием ослушницы. И еще от себя добавил унижения и мордобой – за посягательство на свою невинность. Но, честно говоря, существование они получили одинаковое. И, выбери мужчина роль творца семьи, а не владельца скота, называемого женой и детьми, все было бы в мире гораздо приемлемей. Единственной особой карой женщины можно было считать беременность и роды, боль, которую могла испытывать только она. С тех пор мужчина и разрывался между мстительным желанием эту боль причинять, не позволять ее избегать и нежеланием содержать чад и домочадцев. Ну а что? Спиногрызы тоже часть приговора женщине. Матери и тянуть их, если отец не захочет.
Творец, в общем, не додумался бы до того, на что Адам обрек Еву. Она, правда, быстро вооружилась скалкой и сковородкой. Но они были хороши, когда благоверный кулаками еще махал, а на ногах держался уже нетвердо. Однако время шло. «Бог создал людей неравными. Потом полковник Кольт уравнял всех». Полагаю, изобретение стрелкового оружия способствовало женскому равноправию не меньше, чем способность выполнять мужскую работу на заводах и усваивать одинаковую с мальчиками учебную программу. Если уж с фрезерным станком и автомобильным мотором управилась, то пистолет зарядит и разрядит, причем в трезвого, еще только угрожающего насилием. И мужчины решили, что безопаснее будет немного потесниться в мире, который они создали для себя. Любой раб всегда был свободен в выборе предмета, которым изобьет женщину, и выражений, которыми объяснит ей, что она ничто по сравнению с ним. Для нее такой отдушины предусмотрено не было.
Однажды мы с девчонками рассуждали о том, что прогресс, снижая ценность физической силы и выносливости, делает мужчин все уязвимее и уязвимее. Что только наедине с женщиной им и осталось тешиться превосходством сильного над слабым.
– У моей прапрабабки было семеро по лавкам, буквально, – задумчиво сказала Катька. И прогресс в деревню начала двадцатого века явно не рвался. – Однажды муж ее избил. Она его предупредила: «Еще раз руку поднимешь, уйду с детьми, один останешься». Больше он ее никогда пальцем не тронул. Вот почему?
– Потому что любил, – выдохнула Наташка, у которой тогда был романтический период.
– Какая любовь при такой жизни, – не согласилась Катька. – Просто завтра надо было с бабой и старшими сено заготавливать, а младших оставлять за домом смотреть, коз пасти и гусям, курам, уткам не давать разбегаться. Выгоднее было не бить, поэтому и сдерживался.
– Еще у них было понятие «от людей стыдно», – вступила я. – Не колотить домашних совесть не позволяла, а быть плохим хозяином. Лишиться бесплатной рабочей силы в виде семьи правильный мужик не мог. Только идиот.
– Угу, расширяем понятие выгоды – трудоспособная рабочая сила плюс репутация крепкого хозяина в деревне, – закивала Катька с врожденным научным складом ума.
Мне такого не досталось, и я принялась фантазировать:
– Девочки, представьте себе это в красках, звуках, ароматах! Просыпается мужик утром на кровати. Похмелюга лютая, жить неохота. Плохо ему. А с печки, где от него прячутся жена и дети, слышатся всхлипывание, плач и рыдания. И рвущийся от горя женский голос вещает: «Отец ваш зверь, деточки мои. Убьет он сначала меня, потом вас. Ох, за какие грехи мне такая мука, ох, кровиночки родные, зачем я вас на белый свет родила от этого ирода». Мужик стонет, зажимает руками уши, кое-как выползает во двор, сует голову в бочку с дождевой водой. Находит в сарае заначку, опохмеляется в пределах разумного, ждет, когда подействует и можно будет возвращаться и требовать пожрать. Потом уже не на дрожащих ногах тащится в дом, предвкушая, как рявкнет, чтобы все заткнулись и накрывали на стол. А там тишина. Он на секунду теряется. Тут подходит жена с синяком под глазом и разбитыми губами. И сурово изрекает: «Ударишь еще раз, хоть замахнешься, уйду вместе с детьми». «Куда?» – тупо спрашивает он, потому что на сарказм его не хватает. «В чисто поле, – отвечает. – Но с тобой сама не останусь и их не оставлю». Баба стихийный психолог – когда у него нервы были напряжены, а воля парализована, она стенала. Когда оклемался и жаждал наорать на всех, только дайте повод, замолчала сама и детей угомонила. Слушайте, она еще и прекрасный режиссер, и талантливая актриса. Это как же надо было сказать, что со всем своим выводком уйдет куда глаза глядят, чтобы поверил?
И вдруг надувшаяся из-за того, что мы с Катькой отвергли ее версию любви и прощения, Наташка медленно и четко произнесла:
– Ей надо было жить так, чтобы, когда она сказала, он поверил.
– Будь по-твоему. Мужик любил свою бабу, во-первых, а искал выгоду, во-вторых, – сдалась я от изумления и уважения.
– В конце концов, многие грозились уйти, – подхватила Катька. – Но после этого их только сильнее колотили.
Все это вертелось у меня в голове по дороге домой и еще немного дома. А я отчаянно хотела избавиться от мыслей о прародителях человечества и подругах и наслаждаться грезами о свидании с Никитой. Он пригласил меня в ресторан в субботу. Мы ужинали вместе три раза, но теперь мужчина выбрал более пафосное место и звал непривычно решительно. Было ясно, что в случае моего отказа он не изобразит шутливый тяжкий вздох, означающий легкое сожаление и понимание: твое время – твои деньги, я не вправе посягать ни на то ни на другое. Он расстроится, как мальчишка, вернее, то, что от него осталось после беспощадного самоедства. Осмелился все-таки позвать девочку в кино, а она вежливо сказала, что ей надо заниматься китайским. Такая реакция читалась в тоне и серьезной манере приглашения впервые.
Мне бы поупиваться ею на всю катушку. А то в субботу может выясниться, что Никита хамит официантам, бьет посуду, напивается в стельку и плюет на пол именно в дорогих заведениях. И тогда прощай будущее с ним. Право слово, не до феминистских лозунгов мне стало после его звонка. Борьба за женские права всегда немного утихает, когда рядом оказывается мужчина с признаками влюбленности. А уж если он перестает их скрывать, идеология отправляется в принудительный неоплачиваемый отпуск. Иногда, не дождавшись вызова обратно, уходит искать другую женщину, согласную кормить ее чувствами и эмоциями. Но чаще дожидается и возвращается в условия несравнимо лучшие. Еще бы, сколько всего накопилось про очередного мужика, очередную сволочь.
У меня наступал период освобождения места для любви к Никите. Внутренний хлам невозможно выбросить, потому что он такой же живой, как мы. Его удается заваливать сверху чем-то новым. Но он постоянно норовит выбраться в самый неподходящий момент. Поэтому я наловчилась разбирать завалы и, что бы в них ни обнаружилось, аккуратно ставить на место. Лучше уж осознать раз и навсегда даже постыдное и горькое, чем терпеть его множественные резкие нападения на самооценку. С бывшим я уже разобралась. Осталось выслушать маму, чтобы освежить в памяти ее упреки. Можно было и с ней посоветоваться насчет бронированного стекла, не все ли равно, от какой печки плясать в неприятном для тебя разговоре. Но Наташкин предок основательно выбил меня из колеи. Я позвонила собственной мамочке и, справившись о здоровье, жизненном тонусе и вообще делах, задала очень личный вопрос:
– Мам, а почему мы никогда не говорили об абортах?
– Еще раз по буквам, – мрачно попросила она.
– Извини, конечно, но гинекологический анамнез ближайших родственниц иногда бывает нужен. А я услышала о твоей операции случайно.
– Арина, ты пьяна?
– Нет. Я тут размышляю…
– Это худший вариант. Пожалуй, расскажу, а то ты сделаешь чудовищные выводы. С тобой случается, и чаще, чем хотелось бы. На аборт я ходила один раз. Причину ты знаешь. Операция всегда вынужденная, физически неприятная и психологически тяжелая. Унизительная какая-то, во всяком случае, я так ее прочувствовала. В консультации врач общалась со мной так, будто я угрозами вынуждаю ее соучаствовать в преступлении. В абортарии, наоборот, доктор трепалась с медсестрой на отвлеченные темы в течение всей процедуры. После в палате было очень больно и одиноко. Но многие женщины радовались, что отмучились за час, а не растянули пытку материнства на всю оставшуюся жизнь. Ты этого добиваешься? Моего восприятия события двадцатилетней давности?
– Просто некоторые матери делятся с дочками, – смущенно промямлила я, не зная, как буду оправдываться перед самой собой за жестоко добытую ненужную мне информацию.
– Я с тобой поделилась главным. Рассказала о том, как избежать нежелательной беременности. Позже сводила к знакомому хорошему гинекологу, она многое тебе объяснила. Кажется, ты до сих пор у нее наблюдаешься?
– Да, спасибо. Теперь в частной клинике. Осмотры, рецепты – все от нее.
– Забавная ты девочка, Арина. Она и в государственной недешево мне обходилась. Но меня устраивает, что уже можно не совать деньги в карман, а расплачиваться карточкой официально.
– Мам, прости, а?
– Я тебе кое-что скажу. – Мой покаянный тон не разжалобил маму. – Не вздумай!
– Не вздумай? – ошарашенно переспросила я.
– Не делай того, что собираешься. Ты вовремя и удачно вышла замуж. Рожать не хотела. Отговаривалась тем, что надо приспособиться к семейной жизни. Не смогла, подала на развод. Бросила прекрасного парня. Он как шел вверх, так и идет. Значит, не ты была причиной его успехов. Заявила, что теперь сосредоточишься на карьере. Параллельно будешь искать мужа, с которым обретешь счастье, и, наконец, родишь желанное-прежеланное дитятко. Уже пять лет трудишься над этим, но воз и ныне там. Полагаю, недавно ты вспомнила, что тебе тридцать пять. Часики тикают и прочая ваша пошлость. И раз уж ничего другого не получается, самое время завести ребенка. Без мужа. Без должности, которая по тебе как вторая кожа…
– Мам!
– Дочка, ты уже беременна?
– Нет! Вот зачем ты все это высказала? По-твоему, я дура и неудачница, да?
– По-моему, тебе надо хорошенько подумать, как ты живешь. И почему живешь именно так, – отрезала она. – Знаешь, девочкой ты казалась гораздо старше своего возраста – эрудированная, рассудительная, ответственная, быстро схватывающая суть. А теперь, наоборот, инфантильна, как подросток. Куда что делось? О, извини, Дима вернулся. Он гулял… Да, милый, это Арина… Привет тебе, дорогая Арина, и наилучшие пожелания…
– И ему того же самого и побольше, – сказала я.
Что ж, хотела убедиться в том, что мама разочаровывается во мне все сильнее и сильнее, – убедилась. Ее некогда подававшая надежды кровиночка однажды ни с того ни с сего сошла с ума. А когда вернулась в него, оказалась неспособна исправить то, что наворотила. Обидно, когда твой единственный прокол – это твоя дочь. На сей раз Дима помешал ей эффектно закончить, как в прошлый наш разговор: «Ты пошла в своего отца. Такая же безвольная. Вроде талантливая, сильная, напористая. Но только пока все получается, идет по накатанной. Стоит усложнить задачу – начинаешь метаться и сомневаться. Там, где хватало моего воспитания, держалась. А понадобились врожденные черты, тут оно все и повылезло».
Зато мама не ломалась. Надо думать, ей с ее отцом повезло. Кажется, он ушел из семьи, когда она была совсем маленькой. Но ведь сам ушел, мощная натура. Это моего она выгнала, и он не сопротивлялся. Разница очевидна, чего уж там. После выставления за дверь запившего отчима мама несколько лет была одна. Работала как проклятая. Совещания, командировки, нервотрепка. За собой следила бдительно – диета, гимнастика, массаж, исключительно ночной сон, отказ от сигарет. На такой незыблемой основе финтифлюшки в виде прически, макияжа, одежды, обуви и аксессуаров держались крепко и украшали, а не скрывали изъяны. Лет в сорок она внимательно посмотрела в зеркало и грустно констатировала: «Все, теперь один скальпель. Я и так держалась дольше многих». Подтянула лицо, стала очень похожа на свои студенческие фотографии. Купила себе просторную квартиру в старом отреставрированном и капитально отремонтированном доме. Зарплата у нее была небольшая, но министерства приобретали жилплощадь у города не по рыночной цене, а потом оквартиренные сотрудники выплачивали потихоньку деньги родимому ведомству. Так удерживали ценные кадры в пору безденежья и разрухи. Наше жилище, полученное ею еще в бытность директором завода, оставила мне со словами: «Чтобы обеспечить юную дочь крышей над головой, стоило трудиться на износ». И… вышла замуж.
«Что пластическая хирургия делает», – восхищенно бормотала я. Пока она не сказала, что встретила Дмитрия Олеговича через полгода после второго своего развода. Ему пришлось ждать восемнадцатилетия сына, чтобы жена не настраивала мальчика против него и не требовала содержания, иначе он оформил бы развод сразу. Мое сердце опять возрадовалось – от папы до отчима прошло целых полтора года. Значит, мама его больше любила и дольше страдала. Третий муж работал примерно на такой же инфарктной, не нужной блатным и карьеристам должности, что и она, но в другом министерстве. Наконец два сапога образовали пару. Его – короткий, кожаный, твердо держащий форму, без изысков. Ее – высокий, мягкий, замшевый, на шпильке. Они очень шли друг другу. О чем я маме и сообщила. Она задумчиво кивнула и ответила: «Да, да, рваная босоножка со стоптанным ботинком выглядели бы гораздо хуже».
Мы тогда стояли обнявшись, такие родные близкие единомышленницы сорока трех и двадцати лет от роду. Одна пробиралась ощупью и продиралась напролом. Вторая уже знала, куда и как стремиться. Блестящий пример был перед глазами двадцать лет. Мне очень хотелось самой чего-то достичь. Как мама. Я не сомневалась, что у меня получится. Она тоже. Если бы тогда кто-нибудь предрек нам сегодняшний разговор и много-много предыдущих в том же роде, мы хохотали бы над кретином от души, единственной искренней штуке в человеке.
Моя мама шла в горку пешком. А Наташкина умудрилась подняться бегом. И тоже чтобы обеспечить дочери приличный кров. Что же там с ними при советской власти делали? Я слышала про нормы квадратных метров на человека. Их надо было умножить на количество людей в семье, и тогда можно было высчитать жилую площадь будущей квартиры. Только в очереди надо было долго ждать. Иногда до пенсии. В семье Коростылевых было три человека – муж, жена и дочка. Жили они в двухкомнатной кирпичной хрущевке, и ничего другого им не светило. То есть они переехали в наш двор из другого района, но из такой же квартиры. Папа работал в какой-то организации, где все мужики в конце дня принимали на грудь. Он никогда не напивался в доску, но и трезвым я его ни разу не видела. Добрый и веселый был человек. Хотя почему был? До сих пор трудится в прежнем режиме.
Мама преподавала английский язык. Она часто повторяла, что была лучшей на факультете, могла остаться в аспирантуре, но рано вышла замуж и родила Наташку. Помогать ей было некому, поэтому пришлось идти сначала учительницей в школу, а потом преподавательницей в техникум. Эта красивая, стройная, невысокая яркая брюнетка обладала потрясающим темпераментом. По-моему, она никогда не сидела, постоянно куда-то торопилась. И рядом с ней спокойный, расслабленный краснолицый муж выглядел недоразумением.
В конце девяностых – начале нулевых всеми овладела непереносимая тяга к изменению состава семьи и перемене места жительства. А еще страсть к изучению языков. И мама Наташки приступила к делу. Бросила клич в массы родителей учащихся. Техникум доживал последние дни, но народ успел обеспечить любимую преподавательницу взрослыми знакомыми, которые собирались преуспеть в английском за месяц-два. Она назначила высокую цену и взялась за новых учеников. Собственная методика вдалбливания основ грамматики и расцвечивания их общеупотребительной лексикой для болванов, которая стала результатом всей ее педагогической деятельности, работала отлично. Ей в помощь были умение ладить с людьми и какая-то милая обходительность без тени подобострастия. Учительницей она была строгой.
Параллельно неугомонная и неутомимая женщина занялась решением квартирного вопроса. Сказала: «Пора». И на следующее утро уже искала варианты. Часть квартир была приватизирована, часть еще нет, образуя адскую смесь обмена с куплей-продажей. Ее занятие не было уникальным, тогда многие расселяли коммуналки и страдали так же. Но мама Наташки проверяла, отсеивала, меняла участников целый год. И умудрилась создать идеальную цепь, ни одно звено которой не порвалось. Нет, кажется, разок добавила баксов вдруг решившим, что продешевили, людям. И перевезла за свой счет вредного дядьку, вообразившего, что он всех облагодетельствовал. В итоге последней переехала из хрущевки ее семья. Муж, с которым она за это время развелась, перебрался в однокомнатную. Сказала, что расстаться надо фиктивно для пользы дела, но оба знали – по-настоящему и навсегда. Мать с дочерью оказались в стометровой трехкомнатной сталинке. «Это все потому, что у меня было слишком мало денег, пришлось крутиться», – отмахнулась она, когда Наташка выражала восхищение и признательность.
«Живи и здравствуй, доченька, – сказала ей мама. – Это все, что я могу для тебя сделать. Постоянной работы нет, все связи превратились в труху. Репетиторствовать остаток жизни скучно. Да и волна скоро пойдет на спад: любой кретин должен уже понять, что за неделю иностранным языком не овладеешь. А мне надоело бороться с обстоятельствами, хочется пожить по-человечески. Словом, уезжаю в Милан к жениху. Познакомились через международное брачное агентство. Он славный парень. Старше меня на каких-то пять лет». Ей было сорок. Девятнадцатилетняя Наташка смогла выговорить только: «Мамочка, когда же ты еще и мужчину найти успела?» «Это было самым простым элементом комбинации, так, почти отдых, – улыбнулась она. – Итальянцы по сравнению с соотечественниками очень доверчивы». И ведь уехала через неделю. Разумеется, виза у нее уже была оформлена.
Наташка Коростылева с неправильной буквой «ы» вместо «е» в фамилии. Временно недоступная из-за Дениса лучшая подруга. Он уйдет, на нее опять навалится страх. Надо было что-то делать. Я позвонила однокласснику Кольке Артемьеву. У него маленький частный столярный цех. Удивительно, но многим нужны всякие деревянные штуки, он даже расширяться собрался. Идею с решеткой между балконами профессионал одобрил. Наташка ответила быстро, но фоном звенела какая-то посуда – Денис все еще был у нее.
– Завтра в семь тридцать к тебе придут два мастера от Кольки Артемьева. Посмотрят на балкон, сделают замеры. Послезавтра в это же время установят легкую надежную красивую перегородку. Через нее от соседей не перелезешь. Вьющиеся растения за мной.
– Нашего Кольки? – недовольно спросила Наташка. В отличие от меня она старается не знаться с теми, кто дразнил ее «початком» в школе.
– Да. Не волнуйся, я не сказала, что это твой заказ. Он думает, мой.
– Но я могла бы сама в Интернете найти каких-нибудь умельцев. Что у тебя за привычка обращаться к неприятным знакомым?
– Он уже давно приятный. А ты, если времени не жалко, попробуй заказать у других. Прождешь мужика с рулеткой неделю. Через месяц привезут нечто кривое-косое, приколотят кое-как и сдерут кучу денег. Артемьев же обещал сделать за два дня и качественно. И сделает, будь уверена. Мы же свои.
– Тебе все свои, – буркнула Наташка. И еще раз уточнила: – В половине восьмого? Двое?
– Хочешь, я забегу, встретим их вместе?
– Не надо, ты и так все на себя взяла. Спасибо, Ариш.
Моя первая благодарность за сегодня. Мир был правильным. У бывшего я просила совета и требовала объяснений. Маму упрекала в том, что не откровенничала со мной напропалую. С Никитой кокетничала. И только Коростылевой помогала отгородиться от опасности.
Я рухнула на диван. Теперь можно было подумать, на какой день записаться к парикмахерше и косметичке. Что надеть в ресторан в пятницу. И как себя вести, если Никита не намерен больше ограничиваться поцелуями.
4
Наташка увидела своего Дениса на какой-то промышленной выставке. Приехала взглянуть, как там оформляются стенды их холдинга. А он руководил монтажом стенда крупной компании, потому что именно его дизайнерской фирме он был заказан. В буквальном смысле слова его фирме. Коростылева долго косилась на геометрические фигуры, по мере сборки оказывающиеся стеллажами, на лаконичные отделочные полосы, преломляющиеся гранями кубов, причудливо опоясывающие шары, и думала: «Нельзя отдавать все заказы племяннице генерального. Она поначалу старалась, фантазировала, а теперь тиражирует расписные полки, которые нравятся дяде. Еще и уверяет, что творит в „едином неповторимом стиле, точно и ярко выражающем основную идею деятельности холдинга“. Похоже, девушка считает, что на наших предприятиях производят балалайки и газовые колонки. А тот парень, любитель геометрии, интересно видит пространство. Жаль, с ним не поработаешь». Коростылева знала, рано или поздно генеральный рассмотрит современные площадки вокруг и намекнет близкой родственнице на свое желание изменить дизайн. Она изменит. Счет выставит вдвое больший. И так будет всегда. Не повезло им с образованием родни начальства.
Парень тоже поглядывал на строгую надзирательницу. И когда она собралась уходить, вежливо предложил:
– Красивая женщина, выпейте со мной кофе. Пожалуйста.
– Не тратьте время и силы. Я не по художественной части, просто смотрю, как продвигается. И не смогу помочь вам с будущими заказами. У нас уже есть дизайнер, – сразу пресекла возможные недоразумения Коростылева.
– Знаю, знаю. Счастлив творец, родившийся в семье заказчика. Я слежу за конкурентами. Оля – крепкий профессионал, мы вместе учились в архитектурном. У меня нет задних мыслей. Просто десять минут отдыха в кафе на первом этаже. Просто кофе, чай, сок, вода. Чего-то же вы наверняка хотите, – смело предположил он. И наудачу повторил: – Вы очень красивая.
– Грубо льстите, – не клюнула на обещанный им стакан воды Наташка и мило порозовела щеками.
– Это не лесть. Я честно говорю, что меня в вас привлекло, как только увидел. Отметаю ваши подозрения в корысти.
– Хорошо, пойдемте, но учтите, мне некогда болтать.
– Поразительное совпадение, мне тоже.
Кофе, надо полагать, они пили на брудершафт, раз сразу перешли на «ты». Он предложил обменяться телефонами.
– Свой номер дам, – энергично кивнула Наташка. – А твой мне не нужен. Я не буду звонить первой.
– С тобой все интереснее, – улыбнулся он. – Другая взяла бы. На всякий случай.
– Тут я не выдержала и рассмеялась. Наверное, громче, чем принято, – сказала Коростылева уже мне.
Скрывать влюбленность было бессмысленно. И подруга в деталях излагала историю их знакомства. Глаза блестели, голос был мягким. Это означало, что Денис стал любовником и следующие подробности я услышу, либо когда они окажутся на грани расставания, либо когда он сделает ей предложение.
– Почему рассмеялась?
– Потому что тебя вспомнила, Ариша. Ты бы точно не отказалась.
– Разумеется. Более того, сама попросила бы номер, если бы он не проявил инициативу. Знаешь, как часто меня спрашивают, нет ли знакомого дизайнера. И я вынуждена отвечать: «Вот кого нет, того нет. Живописец или строитель не подойдут?»
– Между прочим, он тогда и увлекся мной по-настоящему, – призналась Наташка, и ее взгляд затуманился то ли мечтой, то ли слезой. – Говорил потом, что женщину, которая так искренне смеется, нельзя упускать.
– Ты хоть понимаешь, что втюрилась в него сразу, задолго до кофе? – спросила я.
– Не втюрилась! Он первый!
– Нет! Ты! Потому что у тебя сами собой возникли крамольные мысли про бездарность племянницы генерального. Кстати, твой Денис ее похвалил. И назвал Олей. Значит, не так уж плоха. А кто недавно с пеной у рта доказывал мне, что личные связи используются во всем мире? Что принцип «ну как не порадеть родному человечку» неистребим? Что госзаказ обогащал, обогащает и всегда будет обогащать бизнесменов в любых странах? Что конкуренция, если отбросить деньги, зиждется на вкусовщине? Тоже ты. И вдруг Олю, родного человечка твоего начальника, побоку. И: «Давайте работать с этим симпатягой геометром. У него линии преломляются на гранях кубов и опоясывают шары. Он гений. Отныне платим только ему».
– Да ну тебя, – прыснула Коростылева. – Есть серьезные вопросы?
– Два. Как его фамилия? И влюбилась бы ты в него, если бы знала, что вынуждена будешь полностью ему подчиняться всю жизнь?
– Вроде я давно привыкла к твоим финтам и завихам, – изумилась подруга, – но ход мысли в данном случае требует разъяснений.
– Все просто. У тебя великолепная фамилия. Из разряда пьяный писарь век назад буквы перепутал, и вот уже ваш род с птицей коростель не ассоциируется. Менять такое добро на абы что неразумно. Дальше. Преступление Евы состояло в нарушении запрета познавать. Наказание – «да убоится жена мужа своего». Ты в состоянии жить так, как считает нужным именно Денис? Что в нем может заставить тебя покориться ему, считать его своей участью? Своим приговором, если хочешь?
– Ариш, у тебя на Адаме и Еве крыша поехала? Они – легендарное детство человечества, его раннее младенчество. Двадцать первый век на дворе. Прародители неактуальны, мы слишком далеко от них отошли. Познавали и познали, что самостоятельность и самодостаточность – добро. А тупая покорность – зло. Успокойся, наконец. Хватит забивать голову абстракциями. Тебе больше думать не о чем? Обязательно решать проблему, которой не существует? Кем бы сейчас были наши мамы, если бы считали себя изначально виноватыми, потому что родились женщинами? Дичь же, от сперматозоида пол зависит. Если бы воспринимали наших отцов как свой приговор? А если бы для тебя твой брак был пожизненным заключением? Ты смирилась бы?
– Не искушай, Наташка. Я ведь и кирпич на голову мужу-тюремщику с чердака уронить могу.
– И не ты одна. О том и речь.
– Хорошо, перейдем к фамилии.
– Потапов, Денис Аркадьевич Потапов. – Наташка смаковала эти звуки. Все, конченый человек.
Я вынуждена была признать, что вариант оказался не худшим.
Прошло месяцев шесть. Любовный сюжет явно клонился к хеппи-энду. Иначе Коростылева в состоянии шока отстранилась бы от Дениса. У нее всегда хватало ума сначала прийти в себя, а потом уже встречаться со своими мужчинами. Чтобы не наболтать лишнего. Бабушкина выучка. Когда-то кормила нас, уже старшеклассниц, после школы и говорила: «Девочки, не рассказывайте своим мальчикам про себя и свою семью ничего плохого. Они используют это против вас, когда поссоритесь. Мужчины ведь сплетники жестокие дурные, удержу не знают, хуже нас».
Устроив свою личную жизнь без посторонней помощи, Коростылева вскоре приложила тяжелую умелую руку к моей. Власть, как известно, имеет форму пирамиды. Масса народу в основании, потом чем выше, тем уже должностные площадки, тем меньше на них избранных начальством. И пресловутый социальный лифт или шальная удача быстро поднимает вас лишь из конторщиков в непосредственные руководители этих самых конторщиков. Дальше пешком, считая частые крутые ступени, волоча на горбу «своих» людей, то окапываясь, то отбиваясь, по все более узкой и крутой лестнице. А цена неосторожного слова или резкого жеста растет. А скрывать одышку и усталость приходится все тщательнее. Чем малочисленнее кандидаты, тем пристальнее их рассматривает все большее количество вышестоящих, тем прозрачнее они должны быть, чтобы невооруженным глазом просвечивались насквозь и рентген был не нужен.
Коростылева со товарищи общим числом шесть как раз достигла последнего этажа, на котором обретался средний менеджмент руководства холдингом. Дальше могли двинуться от силы трое, и не все разом, а по одному с большими интервалами. Ясно, что выгоднее протиснуться между на секунду приостановленными жерновами первым. Ради других могут уже и не выключить тяжко мелющие камни отбора. Мало ли родственников у боссов, у приятелей боссов, у людей, которым боссы должны. Имя им всем Оля, профессия – дизайнер.
Впрочем, для тех, кому «не посчастливилось родиться в семье заказчика», не Оля, а, скорее, Олег. Пятеро из шести были мужчинами. И у четверых были жены. Одна такая, креативная, надоумила супруга пригласить равных домой, а не в ресторан. Повысить градус доверия, сплотиться, мол, вот они мы – открытые, готовые к беззаветному сотрудничеству, чуть ли не к дружбе.
– Терпеть таких не могу, – сказала я. – Лезут в дела мужей, а потом, когда у тех седина в бороду, бес в ребро, вопят: «Я сделала тебя человеком, сам ты никогда не поднялся бы. А теперь уходишь к соплюхе, которая думает, что ты бог, которая не видела тебя растерянным и жалким. Я, я, я и видела, и слышала, и находила выход. Ты еще кочевряжился, говорил, что это чушь собачья. Потом делал, как велела, и побеждал».
– Им обидно, – заступилась Наташка.
– Что их ум и хитрость муж использовал по назначению? Сами предоставили в его полное распоряжение. Получали моральное удовлетворение и деньги, какие у него на тот момент были. Собой надо было заниматься, а не рассчитывать на мужскую верность в качестве благодарности. Теоретиков много. Лавры достаются тому, кто осуществил идею на практике, корректируя ее, иногда видоизменяя до неузнаваемости.
– Ну, не все так мрачно в жизни, – усмехнулась оптимистичная Коростылева. – Многие и верны, и благодарны. Была бы любовь.
– У кого? У нее к нему есть. У него тоже, но не к ней. Его карьеру она считает наполовину своей, он – полностью своей. Она не у дел во всех смыслах. Это же невозможно пережить. Это – катастрофа. Наташка, обещай мне, что никогда не опустишься до жизни работой мужа.
– Обещаю, Ариш. Мое замужество не разрушит нашей с тобой дружбы.
– Это само собой. Я о другом. Может накатить усталость, тебе захочется родить и быть только женой и матерью. А то, что не сделала сама, помочь осуществить мужу. Так вот, оно твоим не станет.
Судя по всему, Наташке надоели мои путаные призывы. И она решила как-нибудь меня отвлечь.
Свой день рождения подруга тоже устроила дома. Но добавила немного теплоты от себя. Помимо сослуживцев с женами пригласила Екатерину с мужем и меня. Мы и эпического полотна не испортили бы, не то что этого скромного этюда «Диетический ужин карьеристов-людоедов». Катька со своим доктором наук были лучезарным образцом потомственных ученых, у которых все замечательно. Правда, ее отец руководил институтом, а мать факультетом. Его папа возглавлял исследовательский центр в Америке, а мама преподавала там в университете и писала остроумные научно-популярные книги. Я же являла собой пример дочери министерской чиновницы, спокойно, без надрыва осваивающейся в частном бизнесе. Нет, мы никогда не хвастаемся перед публикой своими родителями. Их уровень должен был считываться с нас. А если считывался неправильно, то дети не удались. В общем, мы еще ни разу не разочаровались в себе и друг друге, и стыдиться нас Наташке не приходилось. Дениса она, разумеется, показывать не собиралась.
– Ты уверена, что должна обезьянничать с какой-то дуры, вообразившей, что ее квартира оригинальнее и приятнее ресторана? – спросила я. – Все-таки вы работаете на одном уровне, вы конкуренты, а не приятели.
– Ты же знаешь, я против такого сближения. Но после нее именинник Никита позвал нас на свою дачу. Теперь это не единичный случай, а тенденция. Видимо, отметим дни рождения всех по очереди в домашних условиях. А потом посмотрим. И еще я теперь не уверена, что идея принадлежит ей. Никита не женат, общепит – его крест. Ему проще простого было вернуть все на круги своя. Не стал. А парень очень чуток к сигналам сверху.
– Ты намекаешь, что ваше начальство посоветовало одному из сотрудников отметить свой личный праздник дома в компании чужих, в общем-то, людей? И он выдал это безумное пожелание за идею своей неуемной жены? Психологический эксперимент? Вы все подопытные? На что вас тестируют? На умение приспосабливаться к изменившимся условиям, подхватывать новые тенденции, как ты выразилась, быстро менять привычки?
– Не исключено, – пролепетала Наташка, кажется не веря ни мне, ни себе.
– Ох, ребята, вы там, в государственно-частном бизнесе, такие затейники. И не побоюсь этого слова, массовики, – констатировала я. – Ладно, расскажи, кто из ваших как живет.
– Знаешь, Ариш, у всех оказалась полупустая гостиная, как моя. В одной стороне кинотеатр, мягкая мебель и оригинальный светильник. В другой – стол и стулья – модные и дорогие. У Никиты еще шикарный музыкальный центр. Мне даже не по себе стало. Так одинаково.
– Почему ты часто упоминаешь парня, у которого всегда нос по ветру? – насторожилась я.
– Потому что хочу, чтобы ты к нему пригляделась. А он к тебе.
– Наташ, сводничество – не твой конек.
– Я не свожу. Но если уж появилась возможность усадить вас рядом… Понимаешь, таким, как вы, в общественном месте знакомиться бесполезно. Будете вертеть головами, отвлекаться на каждого постороннего в ярких перьях и с громким голосом. А друг друга толком и не заметите.
– Мне уже пора оскорбляться? Мы с ним оба невзрачные воробьи, охочие до попугаев?
– Нет, вы всего лишь своеобразно реагируете на людей. Чем дальше человек, тем он вам кажется интереснее. Чем ближе, тем скучнее. Лучшая подруга не в счет, – замахала руками Наташка на мои гневно поднятые брови и медленно наполняющийся плохими словами рот.
– То есть ты собираешься подвести меня к нему и его ко мне, как к зеркалу. Страсть вашего руководства к экспериментам заразительна. Теперь говори правду. – Я начала злиться. Коростылева, несущая чушь, – тяжелое зрелище.
– Я хочу, чтобы мы с ним не выглядели одиночками, предназначенными друг для друга, – выпалила она. – У себя на даче он был вынужден за мной почти ухаживать. Мне чудилось, что я изменяю Денису. Мы общались слишком напряженно и в первый раз, и во второй. Третьего я не вынесу. Понимаешь, все мужчины и женщины – пары. И мы двое… Неприятная ассоциация со студенческими вечеринками, когда звали лишнюю девочку свободному мальчику и наоборот. Все-таки это довольно чинное светское мероприятие для равных.
– Не могла сразу по-человечески сказать?
– Боялась, что станешь издеваться и называть мою проблему детсадовской.
– Хорош детский сад, если кто-то стучит распорядителю бала, то есть ваших карьер, – вздохнула я. – Не переживай. Ты умница, все правильно делаешь. Рафинированная Екатерина и ее холеный сноб у любого вызовут комплекс неполноценности. Я культурно займу Никиту. А ты цари на собственной территории. И прошу тебя, доверь мне выбор фирмы по обслуживанию такого рода мероприятий. У моего приятеля вышколенные и в меру раскованные официанты. Пусть твои сослуживцы узнают, что такое высокий класс…
Из дома я позвонила Катьке. Без объяснений попросила надеть крупные изумруды на себя и бабочку на мужа.
– Деморализуем общество? – живо поинтересовалась она. – Наша цель?
– Показать, что Наташка им не чета.
– Тогда только бриллианты! – воскликнула она. – Люди, которым надо показывать очевидное, не в состоянии адекватно оценить качество моих изумрудов. А ты чем займешься?
– Буду делать вид, что никак не соображу, с кем из них можно поговорить хоть минуту, не теряя чувство собственного достоинства.
– Так их! – Азарт овладел Екатериной. А она не из тех, кто отпускает его, пока он ее не удовлетворит.
В тот субботний вечер наша маленькая труппа была в ударе. Мы общались с гостями непринужденно и доброжелательно на любые предложенные ими темы, а у них почему-то возникало тревожное чувство, что нам с ними скучно и мы вот-вот разбуянимся. Зато любезность хозяйки на этом тщательно создаваемом фоне выглядела искренней и очаровательной. Когда дамы стали прятаться от Катькиного мужа, обсуждавшего с ними расшифровку генома, за Наташкину спину, стало ясно, что вечеринка удалась.
И все время, где бы я ни находилась, что бы ни делала, за мной следовал проницательный взгляд насмешливых карих глаз. Никита. Самый опасный из всех, я кожей чувствовала. Он все понимал и развлекался происходящим, ведя себя безупречно. И выглядел так же. Рост под метр восемьдесят, поджарый, с крепким торсом, черты лица не самые правильные, но соразмерные. Рот не очень выразительный, глаза могли быть чуть побольше, лоб высокий, залысин пока не было, но они явственно просились в два места над густыми бровями. Костюм приличный, рубашка белая, галстук подобран со вкусом. Ботинки слегка разношены для комфорта. Беда Никиты заключалась в том, что таких сейчас много. Есть более красивые и поэтому эффектные.
Но я его все равно выделила бы, напрасно Коростылева сомневалась. Он был здоров, строен и тренирован, потому что умный. Одет и обут качественно, потому что умный. Почти не пил, потому что умный. Разговаривал легко, но мало, потому что умный. Он даже брил щеки и подбородок, не занавешивал лицо негигиеничной бородой, потому что умный. Мне он понравился. Мужчина точно был своим. И одновременно чужим. Но не враждебным.
Для меня не составляло тайны, чем он занимался. Создавал все более мощное напряжение между нами. Когда перестанет смотреть, я должна буду ощутить себя собакой без поводка. Минута счастья на воле, потом растерянность и, наконец, отчаяние – потерялась, не знаю, куда бежать, где искать хозяина. Он захочет – вернется и свистнет, не захочет – исчезнет навсегда. Трюк не дороже наших. Но мы, движимые благородными намерениями облегчить участь подруги, все-таки проделывали свои со всей менеджерской компанией. А Никита выбрал одну жертву – меня. Неудачный выбор. С другой стороны, не мог же он неотрывно пялиться на чужих жен. И Коростылеву мы водрузили на пьедестал именно для того, чтобы он не смущал ее знаками внимания. И правильно сделали. После наблюдений на даче одна баба простодушно спрашивала Екатерину, серьезно ли у Наташи с Никитой.
– Серьезно – это когда они что? – рассеянно уточнила та, любуясь собственным кольцом.
Любопытная Варвара почему-то не сумела объяснить.
Я уже подзабыла, чем хороши домашние приемы. В половине одиннадцатого гости поднимаются с диванов и кресел и начинают собираться. Без четверти становятся приятным или не очень воспоминанием. Коростылева выглядела усталой и довольной. Мы заранее договорились, что я не буду задерживаться, уйду вместе с остальными. А поздним утром мы с ней созвонимся. Никита прекратил утюжить взглядом мое слегка мятое платье незадолго до того, как люд потянулся к двери. И ушел одним из первых. Спектакль окончен, занавес. Ему надо было отвести глаза раньше и понаблюдать исподтишка, начну ли я досадливо озираться и выискивать его. Если он не насладился особой потерянностью женщины, значит, играл не в ту игру, о которой я думала. Мог ждать одобрительной улыбки или кивка. Мог просто изводить. Это уже не имело значения.
Конечно, я замешкалась и вышла минут на двадцать позже всех. Он терпеливо стоял возле подъезда.
– Что-то забыл?
– Ну, если ты считаешь себя чем-то, а не кем-то… Готовился ждать пару часов. Быстро вы насплетничались, – одобрил мужчина, который все сделал правильно. И спросил: – Выпьем в баре? Или погуляем?
Я выбрала прогулку. Для начала мы выяснили отношения.
– И зачем был этот цирк? От кого вы защищали Наташу? – не стал миндальничать он.
– О чем ты, Никита? Мы впервые расслаблялись с менеджерами среднего звена. Пытались приноровиться. Если выходило неуклюже, извини.
– Арина, перестань. Ты не заносчивая. И Катя с мужем отличные люди. Я просто не могу разобраться.
– И у меня не получается. Зачем ты у себя на даче портил Коростылевой репутацию?
– Каким образом?
– Ой, Никита, Екатерина только что использовала тот же прием: «Серьезно – это когда они что?» Ты давал понять окружающим, что между вами возникает чувство. Или уже возникло и его трудно скрывать.
– Тебе Наташа рассказала?
– Нет. Окружающие. Говорю же, эта рыжая, как ее, Ира открытым текстом допытывалась у Екатерины, серьезно ли у вас с Коростылевой.
– Послушай, я был галантным хозяином всего лишь. За меру испорченности Иры ответственности не несу. И у нас запрещены служебные романы. Я похож на безумца, который таким способом добивается своего и Наташиного увольнения?
Я содрогнулась и впервые в жизни секунд на тридцать потеряла нить разговора. Все Наташкины многолетние усилия, самодисциплина, труд по двенадцать часов, часто без выходных могли стать дурным анекдотом. Карьера началась со служебного романа, который был да сплыл. Набила морду в офисе неверному глумливому бойфренду, начальнику понравилась решительная девочка без комплексов, выделил из общей массы. Карьера закончилась служебным романом, которого не было, который выдумали какие-то придурки, чтобы избавиться и от Наташки, и от Никиты. Я имела представление об этом предмете. Сначала играла в куклы в углу, потом делала уроки в своей комнате с открытой дверью и слушала бесконечные жалобы баб, которых мама вытащила в управление еще с завода. Они уходили, наскоро выпив чаю, а она принималась звонить каким-то директорам и главным инженерам, что-то выяснять, некоторым что-то велеть. Иногда поздним вечером меня одевали и сажали в машину к дяде Косте со словами: «Ты же любишь кататься». Отец уже ушел, отчим еще не появился, ребенка не с кем было оставить дома. Я каталась с удовольствием, хоть рассмотреть подмосковные леса в темноте было невозможно. Зато обязательная большая шоколадка от дяди Кости и смешные уши его водителя развлекали безотказно. Взрослые обсуждали планы битв за место под солнцем. Мама говорила уважительно, дядя Костя чуть снисходительно или грозно. Я, как животное, реагировала на тон, не проникаясь смыслом. Усвоила одно – они были на войне и предпочитали пленных не брать.
– … если бы я знал, предоставил бы тебе свидетелей на месте…
Я вернулась из девяностых, из машины важного дяди, к шагающему рядом и продолжающему оправдываться Никите. Спросила невпопад:
– А меня почему взглядом сверлил?
– Потому что бабник. Маньяк. Обязательно надо кого-нибудь донимать, если не Наташу, то тебя. Глазами, чем же еще нам, маньякам, удовлетворяться. Арина, меня завораживает веселое безнаказанное хулиганство. Правда, оторваться не мог. Только зря вы с Катей тратили энергию. Все эти ребята не так давно взяты, что называется, с производств. Еще только привыкают к Москве…
– То-то я смотрю, у них жены простоваты.
– Ты неисправима.
– Себя послушай! «Взяты, что называется, с производств». Как крепостные в барский дом.
– Сдаюсь, – рассмеялся он. Но вместо того, чтобы поднять руки, еще и жестом объяснив для непонятливых, взял меня под локоть. Заботливо так, будто я споткнулась.
Мне понравилось. Не люблю пантомим, иллюстрирующих произносимые слова. Это же нонсенс. Или говори не дергаясь, или показывай молча. Осталось выяснить одно:
– Ты каких-то свидетелей своей невиновности обещал. Извини, я тебя перебила.
– Да, официанты, которые видят и слышат все. Поинтересовалась бы, домогался ли вот этот мужчина вон ту женщину пару месяцев назад в загородном коттедже. И они хором возмущенно крикнули бы: «Нет! Как можно. Он джентльмен, она леди».
– Погоди, у тебя были те же ребята? Но Игорь на такие мелочи, как домашний ужин на десяток персон, не разменивается. Только для хороших знакомых.
– Я и есть хороший знакомый. Кстати, не ожидал, что и Наташа хорошая знакомая. Он парень своеобразный, общается матом, шутит на грани фола…
– Да я его попросила, я. Коростылева Игоря не знает. Он нашей фирме кооператив сказочно организовал. С тех пор приятельствуем строго по делу. Каюсь, меня никакая манера общения не смущает. Просто говорю: «Гусар, молчать», когда его заносит.
– Действует?
– Ненадолго. Но я не ленюсь повторять.
Грубияном Игорем нервная часть разговора исчерпала себя. Мы принялись уже вполне дружелюбно выяснять, в каких районах родились, учились, с кем знались. Он был на пять лет старше, из математической школы, а я из английской. Но быстро выяснилось, что его одноклассник женился на девочке из моей параллели, его сокурсник бросил мою одногруппницу. После МГУ полтора года учился в Швейцарии, два в Америке. Сообщив об этом, подождал, когда я поинтересуюсь, почему не остался за границей. Я промолчала. Ясно же, что в Москве были надежные, то есть родительские, связи и возможность устроиться на приличное место. Он занял свое сразу. Наташка еще три года карабкалась на их общий уровень, а Никита уже благоденствовал в резерве на повышение.
Предчувствие меня не обмануло. Как всегда. Возле дома со мной прощался единственный настоящий конкурент моей лучшей подруги. Честно говоря, заведомый победитель. У него были родственные связи, а не капризное расположение одного из начальников. Образование лучше. Золотой мужской возраст – ровесник сыновей сильных мира сего, которым все останется. Им не очень нравится работать со стариками и детьми. Пол предпочтительнее. Может, Наташке стоило пропустить этот раунд? Выйти замуж за Дениса или кого-то следующего, родить, доказать всем, что материнство не мешает ей впахивать, наоборот, гормоны подвигают на сворачивание гор. А потом опять встать вровень с Никитой. Впрочем, наверху иное летоисчисление. Не исключено, что через год-два он будет уже недосягаем. Еще бы, у мальчика есть опыт работы «на земле». И никто не виноват в том, что Наташкина земля – это бесперспективный офисный планктон, а его – самый перспективный средний менеджмент. Интересно, Никита дождался меня, чтобы внушить именно это? Преуспел, может уходить.
– Арина, мы о многом не поговорили, да? Надо встречаться и общаться, не находишь?
«На кой черт, когда все понятно?» – едва не спросила я. Но вырвалось другое:
– Что ты конкретно предлагаешь?
– Обменяться номерами.
– С удовольствием. Еще ни разу не отказалась от этой процедуры с новыми знакомыми. Я не навязчива, не волнуйся.
– Я тоже. Но упорен, имей в виду.
– Это угроза?
– Это самореклама.
Все-таки Никита заставил меня смеяться. Я действительно смотрелась в зеркало. Наташка твердила про наше с ним сходство. Она подразумевала, что мы оба отъявленные экстраверты. А у нас методы воздействия на людей были одинаковыми. Я тоже не отстаю от собеседника, пока не расположу его к себе. Так увлекательно сводить на нет предвзятость, раздражение, недоверие. «Добиваюсь симпатии только нужного человека или любого?» – подумала я. И с некоторым удивлением признала: «Всех и каждого». Но столь ли нерасчетлив Никита? Он старше, жестче, целеустремленней. И если не отстает от меня, то Наташка для него – проблема гораздо более серьезная, чем мне показалось.
– Слушай, Никита, давай сразу договоримся не болтать о Коростылевой. Она моя лучшая подруга, ты ее сослуживец и можешь использовать информацию ей во вред. Либо для нас с тобой она не существует. Либо мне впервые придется не дать свой номер понравившемуся человеку, – широко улыбнулась я.
Он давно тряс перед моим носом доверительностью, как бантиком перед кошачьей мордой. Пришел мой черед дразнить.
– Ты предполагаешь, что я стану вытягивать из тебя компромат на Наташу? Арина, для этого я слишком тебя уважаю. – На сей раз он прижал руки к груди, чтобы подчеркнуть искренность возмущения.
– Прокол, Никита, досадный прокол напоследок. Мы знакомы всего несколько часов. Мало, чтобы зауважать.
– Что я должен был сказать?
Его тон заледенел. Померещилось, что даже губы начали смерзаться, так трудно они шевелились. У меня возникло невероятное ощущение зависимости собственной судьбы от ответа. И я очень честно сказала:
– «Арина, для этого я слишком уважаю себя».
– Я постеснялся. На все твои условия согласен. Пожалуйста, дай телефон.
Рассказывать об этом Наташке было нельзя. Она на моем месте пожала бы мужчине руку: «Спасибо, что проводил. Дальнейшее общение считаю неэтичным. Ты работаешь с моей подругой, я не смогу откровенничать о себе, не упомянув ее. А если есть запретные темы, нам не удастся сблизиться. Поэтому не вижу смысла продолжать». Просто. Ясно. Без обид. Не отпиливаешь, а резко отсекаешь и забываешь. Тем более что я в Никиту не влюбилась и его в этом не подозревала. Но он взбудоражил меня, как никто прежде.
Дело было в том, что Коростылева называла «тебе все свои». Врожденная черта, особенность, которая не поддавалась корректировке и искоренению, хотя порой сильно мешала. Человек называл свое имя и произносил пару ничего не значащих общих фраз, и я уже знала, кто он, из какой семьи, чем занимается, о чем мечтал в детстве, чего хочет сейчас. Добрый или злой, жадный или щедрый, тихий или шумный, он воспринимался мной давним приятелем, как минимум. Но этот самый приятель часто был уверен, что мы встретились на минуту, перекинулись вежливыми словами, и он даже здороваться со мной не обязан. Я не расстраиваюсь, но в юности чувство, будто мне в душу плюнули, иногда возникало. Никиту я сразу восприняла двояко. Он был своим и чужим одновременно. Мы проговорили час. Я могла закончить все его фразы, как намеревался он, ошибившись не больше трех раз. Но в их смысле уверена не была. Я допускала любые толкования очевидных предложений: «Давай обменяемся номерами… упорен, имей в виду… это самореклама…» После прогулки мужчина остался для меня своим, как все, и чужим, как он один.
В отличие от большинства, я, будучи умной, не исключаю, что кто-то может быть еще умнее. А также хитрее, подлее, лживее, доверчивее, порядочнее, честнее. Я выучила наизусть список всех своих недостатков – сама всю жизнь составляла, и мама, Наташка, муж пополняли. Я не в обиде, на то они и близкие, чтобы совершенствовать мой моральный облик. Пусть негодуют и ставят на вид. Я им тоже готова выкатить пунктов по двадцать-тридцать, когда слишком увлекаются. То есть и дурные, и хорошие стороны человеческой натуры были мной тщательно исследованы. Я убедилась в том, что они спаяны или перемешаны до однородности, кому что ближе. Речь идет о процентном соотношении добра и зла всего лишь. И мне нет надобности измываться над собой, пытаясь стать идеальной. Ну, вытворила что-нибудь непотребное, сделай вдвое больше хорошего. Не сегодня, так завтра. Надо же как-то жить. Разобравшись в себе, я наловчилась точно определять, сколько чего в других. Иногда Наташка спрашивает про кого-нибудь: «Много там процентов дряни?» «Больше половины, не связывайся, – отвечаю. – Сладкоречив не в меру, а глазки бегают. Классика». Но Никиту у меня не получалось причислять либо к грешникам, либо к святым. Мне необходимо было в нем разобраться. Ведь, если он был моим зеркалом, а мне виделось в нем не только свое, но и чужое отражение, значит, я представления не имела о самой себе.
5
На следующий день выяснилось, что принятое мной за ливень с грозой было ураганом.
– Как тебе Никита? – первым делом поинтересовалась Коростылева, когда мы с ней встретились, чтобы обсудить вчерашнее мероприятие.
– Своеобразный тип. Себе на уме. А ум недюжинный, – отчиталась я. – Но вроде понимает разницу между флиртом и сексуальными домогательствами.
– Ты у него про дачу спрашивала? Про поведение со мной? Зачем? – побледнела Наташка.
Рассказывать ей про сплетни, которые уже пошли, но из-за коротких ножек недалеко, и теперь валяются где-то у Ирки в чулане, было убийственно глупо.
– При чем тут ты? Это ко мне он даже не пытался приставать. Дежурного комплимента не удостоил. Теперь не могу понять, разочарована я или довольна.
– Ариша, будь с ним осторожна, умоляю. Он очень непрост. И ситуация у нас в офисе взрывоопасная.
– Следком? Прокуратура? Рос-какой-нибудь-надзор? – вскинулась я. – Неужели осмелились к вам?
– Типун тебе на язык, – рассердилась Наташка. – Речь идет о кадровых перестановках.
– Настал час? Приоткроются великие врата? Сколько лет молодых держали в черном теле? Поздравляю. Лучше ужасный конец, чем ужас без конца, как говорится. А откуда сведения?
– Просачиваются, – неопределенно хлопнула глазами она.
– То есть тебе и Никите ваши непосредственные руководители велели максимально улучшить показатели. Хоть организационные чудеса творите, хоть аккуратненько рисуйте, но чтобы все было в наилучшем виде, когда они пойдут еще выше бодаться каждый за своего ставленника.
– Уже вся Москва в курсе? – Побелевшие раньше щеки Наташки пошли красными пятнами.
– Да что ты психованная такая? Нужны вы с Никитой всей Москве. У нас в фирме тоже канализацию на верхнем этаже прорывает. И с потолка тоже… просачивается. И не чище, чем ваше.
– Ариша, за языком следи. Ведь у стен уши есть.
– Не беспокойся, я называю вещи своими именами только тебе. А шефу своему говорю: «Будет сделано». А подчиненным: «Идите работайте». Лучше скажи, чем Никита опасен. Тем более мне.
– Отец – чиновник. В Википедии не упомянут. Он из тех, кто многих проверяет, а отчитывается перед очень узким кругом. У сына явная тяга к психологическому насилию. Моя знакомая с ним встречалась, два месяца продержалась. Руку не поднимает, но обижает постоянно. Что ни делай, все не так, как ему надо. Ни в постели, ни в кухне не угодишь. Ему нужна лучшая, хоть тресни. Но он со всеми так себя ведет. Задира. В кино бывают кадры, мушкетер бежит со шпагой за человеком: «Дерись, трус». Спрашивается, почему ты нападаешь и вынуждаешь драться?
– Потому что скучно. Наташа, ты описала просто избалованного небедными родителями мужчину. Они все такие.
– Я мужчин тоже близко видела. Нет, он как-то сугубо жесток и брезглив, – поморщилась Коростылева. – При этом изысканно вежлив. Эти хорошие манеры очень сбивают с толку. Пока сообразишь, что издевается, проходит время. Но работать умеет и любит. Свысока взирает на задачи, решает их с нарочитой ленцой, будто слишком элементарно для него, гения. Думаешь, что провозится при таком отношении долго, а он через два дня раньше всех закончил. Для сорокалетнего нетипично, они сейчас больше описывают, что готовы сделать. А на завтра находят миллион причин, почему не сделали. Инфантилы. Но Никита слишком острый и ранящий. Нож, словом.
– У любого такого должна быть рукоятка. Мамочка с папочкой, начальство, друзья за нее берутся. Никто не порезался. Но до меня дошло, почему ты впала в панику, когда он начал за тобой слегка ухаживать.
– А ты, когда не начал? – ехидно поинтересовалась Коростылева.
Мне почудилось или это ревность? Да с вами со всеми надо быть осторожной.
– Его холодность меня устроила. Он внешностью не впечатлил, Наташ.
– Твой, безусловно, был красивее. Но у Никиты лицо совсем другое, когда он улыбается. Мы видим судорожную гримасу. А расслабит мимические мышцы – не узнать.
Если она не была в него влюблена, я полная идиотка. Или до сих пор неровно дышит? Ей необходимо было доходчиво объяснить, что не стоит никому, кроме меня, характеризовать сослуживца Никиту. Романтическая чушь выдавала ее с головой. Он аристократически воспитанный мушкетер с вынутой из ножен шпагой. Ищет прекрасную даму и разит наповал соперников. Окружен ничтожествами, поэтому вынужден быть саркастичным. И еще гений с острым, как нож, умом. Им и ранит дур без чувства юмора. «Только не сегодня вразумляй, не подействует. Отползай», – посоветовала я себе. У меня был другой вопрос:
– Так чей куратор мощнее? Твой или его?
Наташка устало пожала плечами:
– Сие неведомо. Совет директоров больше уважает моего. Генеральный – Никитиного. Весь сыр-бор из-за того, что освобождается одна должность. Человека инсульт хватил, он уже пенсионер, так что не вернется. Но видишь ли, в чем загвоздка, именно на ней ни я, ни Никита избыточной пользы не принесем. Мы практики, ближе к кризисному управлению, а там со статистикой нужно возиться, анализировать. Справимся, разумеется, только холдингу выгоднее использовать нас по назначению. А других мест долго не будет, остальным всем по полтиннику или чуть старше. И такое зыбкое равновесие сил установлено. Наш бедный аналитик ни на что не влиял. Может, из-за Никиты кого-нибудь и уволят, но не из-за меня. То есть шанс единственный, хоть и неидеальный.
– Тебе очень туда хочется? – недоверчиво спросила я.
– Очень. Это же высшая лига, – мечтательно уставилась в потолок Наташка. – Ты не представляешь, сколько женщин застряло на моем уровне. Все не было должности, не было, а когда случилась, им уже под пятьдесят. И должность бесстыдно отдают более молодому мужчине. Чем кончается? Они, умные, опытные, состоявшиеся, вкалывают и за себя, и за начальника. Получают прежние деньги. Тоска. Некоторые пытаются менять организацию, но это всегда шило на мыло. А со следующей позиции можно и выбирать, и торговаться, если придется уйти. Ниже уже нигде не опустишься.
– Что-нибудь от тебя зависит на данном этапе?
– Ничего.
– От Никиты?
– Может теребить папашу, выпрашивать новую игрушку. От него самого тоже ничего. Только от наших, как ты изящно выразилась, кураторов.
– Вариант «в этой речке утром рано утонули два барана» учитываешь?
– Не тот случай, Ариш.
– Всегда, когда мужики сшибаются лбами, тот самый. Одно дело – расхваливать своих протеже. Азарт, не более. Другое – когда борьба за лишнего своего человека наверху только повод свалить конкурента. Или того круче – завуалированная схватка совета директоров с генеральным. Тогда сами кураторы – разменная монета. И все возможно. Не унывай.
Я ее подбадривала. На самом деле великолепные сложные остроумные интриги – забава писателей. Любой замысел неизбежно рушит проклятый человеческий фактор. Люди – самое слабое звено прогресса. Точнее, те, кто должен скрупулезно исполнять свои немудреные обязанности. Впрочем, их руководители не многим лучше. А уж про случайных прохожих и вспоминать без дрожи нельзя. Разрушительную энергию неожиданно нахлынувших на них чувств не удастся ни просчитать, ни сдержать, ни использовать. Личные ассоциации не поддаются контролю. Настроение не предсказывается. Поэтому во все времена работают грубые схемы – ложь, подкуп, шантаж. А что будет, если женщина отведет мужчину в сторонку и попросит: «Уступи. Тебя все равно протолкнут. А я, если в этот раз не вылезу, увязну в болоте и захлебнусь тиной».
Я прыснула. Коростылева вздрогнула. Пришлось сообщить ей:
– Слушай, к Никите можно обратиться по-человечески. Скажешь: «Будь добр, пропусти меня вперед». В конце концов, ему нужны верные профессионалы, раз он метит на самый верх. А ты не предашь после такого.
– Как вы с ним похожи, – снова завелась Наташка. – Ничего святого, один троллинг. Ты же сама смеешься над своей дебильной выдумкой. Значит, и он повеселится.
– Хочешь правду? Я бы попыталась. Есть один шанс из ста, что не откажет? Тогда надо глушить самолюбие и использовать его.
– Нет, я слишком уважаю себя, – отрезала подруга.
Мне бы возликовать и гордиться Коростылевой. Вчера я требовала от Никиты произнести именно эту фразу. Она означала, что он не сделает подлости, чтобы не разочароваться в себе самом. Но сегодня Наташка говорила о другом: она не будет просить об одолжении, чтобы не выглядеть смешной. Мой мир был вывернут наизнанку. Только филологических тонкостей в нем и недоставало, чтобы спятить окончательно.
Пока я наскоро переживала оттенки менеджерских самоуважений, Наташка держала паузу. Но как только мой взгляд стал осмысленным, добила:
– Мне как-то безысходно трудно. Никогда еще такого не было. Не могу больше одна справляться с кипящим мозгом. Я в течение месяца должна рассмотреть предложение американцев. Мы сотрудничали с ними, контакты висели на мне. Потом наши их ушли. Сама знаешь, покупаем те же комплектующие, но через Китай. Они приглашают меня руководить их европейским направлением. Офис в Лондоне, там гораздо дешевле, чем в Калифорнии…
– Нет! – заорала я. – Только не это! Как я без тебя останусь? У нас ровно половина класса за границей. Английская школа поспособствовала. Из моей группы здесь осталось три человека, включая меня. Все общаются по скайпу, переписываются. И все дальше расходятся. Мы перестаем понимать друг друга. У нас нет непосредственной реакции на слово, жест, поступок. Она запаздывает и выглядит неадекватной и отстраненной. У нас стойкое ощущение, что люди живут в России нулевых-десятых, из которой уезжали. А им кажется, что мы так ничего и не узнали про зарубежье, хоть и путешествуем. Наташ, они приятели и знакомые. Но ты моя лучшая подруга, ты родня.
– И ты моя. – Коростылева неловко погладила меня по руке. – Я не хочу в Англию. У меня странные ассоциации с текстами из учебника, с топиками на экзамене. И главное, почему все сразу? Почему обязательно в виде искушения?
– Как с замужеством. Парень наконец делает предложение. Думаешь, все, никому больше не нужна для долгой счастливой совместной жизни. Мой не совсем тот, о ком мечтала, но у других хуже. Подаете заявление. И за неделю до свадьбы встречаешь свой идеал, единственного своего Адама. С ним еще возиться и возиться, в нем еще разочаровываться и разочаровываться. Но в этот момент кажется, что нужен только он. Искушение для нас, дочерей Евы, наше все. Искушение, Наташ, это добровольный выбор, за последствия которого отвечаешь сама. Разве без него осознаешь, какая ты все-таки идиотка. В смысле не ты, а мы все.
– Отстань от Адама и Евы! – взвыла подруга. – Когда ты о них талдычишь, жизнь кажется запрограммированной расплатой.
– Почему кажется? Для первых людей она таковой и была.
– А при чем тут мы, Ариш? Мы изначально смертны. И с какой стати нам тосковать по раю? Если бы прародители там остались, нас бы не было.
– Это и не дает мне покоя, – уныло призналась я. Выпила залпом свой остывший горчащий чай и недовольно проворчала: – Извини за вопли. Мама мне с детства вдалбливала в голову: «Любовь – это когда держишь человека вопреки разуму. Дружба – это когда скрепя сердце отпускаешь».
– Твоя Людмила Федоровна чудо.
– Твоя Татьяна Егоровна тоже. Смотри, обе делали выбор в конце девяностых – начале нулевых. Одна пожалела время и силы, вложенные в карьеру руководителя, организатора. Не соблазнилась бизнесом, хотя могла что-нибудь несущественное приватизировать. И решила, что на уровне, где она лучшая и незаменимая, остановится сама. Пока не сожрали. Удалось. Другая продемонстрировала такую изобретательность и хватку, что впору было открывать несколько переводческих бюро и агентств разом. А она захотела жить с любимым мужчиной в Италии, стать гражданкой мира. Удалось. Им ведь было столько же, сколько сейчас нам. Представляешь?
– Около того, действительно, – протянула Наташка. – Для своего возраста отлично соображали девчонки. И в такой неразберихе.
– В самой-самой, революционной. А теперь ты перед выбором – остаться здесь и подниматься выше. Или уехать в Англию и… Там можно делать карьеру?
– Можно, – небрежно ответила подруга. – Более того, если тобой довольны, то через пять лет автоматически повысят. Чтобы конкуренты не переманили. Но выкладываться для этого приходится на сто процентов.
– Странно истории обеих мам преломились, да? У тебя тот же перекресток – уехать или остаться. Я, конечно, эгоистка. Нет чтобы порадоваться. Ты востребована на международном уровне. Ты признанный профессионал. Должна петь и плясать от радости. Мы обе должны.
– Ариш, не захваливай. Какие тут песни и пляски. Куда ни кинь, всюду клин. Американцам нужен специалист в чистом виде. С полной самоотдачей. А я иностранка, мне необходимо адаптироваться. Наши тоже рассчитывают на специалиста, но с элементами верности и преданности. То есть пашут уже такие, как я нынешняя, а я завтрашняя лавирую и приношу пользу руководству, что бы под ней ни подразумевалось.
– Первое интереснее, какие твои годы. Взглянем с другой стороны. Зарплата. Быт.
– Зарплата выше там. Дом и транспорт оплачивает компания. Медицинская страховка включает стоматолога.
– Дом? – встрепенулась я.
– Мне в моей собственной московской квартире очень нравится. Я ее люблю, можно сказать.
Впору было устыдиться своего порыва. Арендованный коттедж на окраине или в пригороде уже не может приводить в восторг. Транспорт тем более. Наташка неограниченно пользовалась такси за счет холдинга. А на следующем уровне у нее появится машина с водителем. Страховка манипуляции с зубами покрывала и тут. Но меня переполняли еще и глобальные аргументы.
– Земляне теперь работают там, где лучше платят, где дело масштабнее. С удовольствием меняют страны, потому что комфорт им обеспечивает работодатель. Все перемещаются, перемешиваются, перекраиваются…
– Перестраиваются, переучиваются, перекрашиваются, – усмехнулась Коростылева. – Только что ты кричала: «Нет, не пущу!» А сейчас почти выпираешь меня из страны.
– Я просто стараюсь рассуждать непредвзято, с точки зрения выгоды. А эмоции… Твоя бабушка говорила нам маленьким, когда спорили: «Первое слово дороже второго». И первое было «нет».
– Зришь в корень. Я должна оставить бабулю в полном одиночестве. Ее сначала дочь бросила, потом внучка.
– Отъезд в Милан был трагедией? Ну, то есть драмой? И для бабушки, и для тебя? Я думала, вы обе восхищаетесь и одобряете.
Наташка отвела взгляд. Не мне одной было трудно простить маме отчима. Пора было тактично закруглиться.
– Она может уехать в Италию к дочери и зятю, они предлагают.
– Бабуля собралась умирать дома. Говорит: «Делайте что хотите, девочки, и меня не невольте».
– Я понимаю. Но ты поищи выход. Наташ, вот не упирайся в стену, а простукивай ее, двигайся вдоль направо, налево. Не мне тебя учить.
– Легче стало, – призналась Коростылева.
– Хочешь, я пристрелю Никиту? Тогда место достанется тебе однозначно, и маяться не придется, – серьезно предложила я.
– Еще легче. Но пусть живет. Он не виноват в том, что блатной.
В школе мы с Коростылевой встречались ежедневно. После уроков шли к ней или ко мне на пару часов. В выходные развлекались вместе. Секретов друг от друга при таком насыщенном присутствии быть не могло. Собственно, даже рассказывать ничего не приходилось, все на виду и на слуху, комментировали только. Потом были разные факультеты и расписания, много новых людей и событий вокруг. И все чаще кто-то из нас выговаривал: «Почему какая-то Вера знает, что с тобой случилось, а я нет?» – «Потому что она присутствовала при этом. И очень помогла. Я тебе звонила после семинара, ты была недоступна. Я закрутилась. Не сердись, не обращай внимания, тоже мне происшествие».
Не успели мы толком усвоить, что невозможно каждый день в деталях описывать все пережитое, как начали работать. И отдалились еще больше. Теперь уже не забывали какие-то мелочи, а сознательно не делились, мол, ей это без надобности, мне повторять не хочется, сейчас времени нет, обойдемся. Обе понимали: мы необратимо теряем многолетнюю привычку сверять свои чувства по мере их возникновения. Открытие, что наша дружба была на две трети привычкой, стало самым болезненным в юности. Я опомнилась первой. И сказала: «Наташ, мы люди, мы владеем словом. Не надо дуться друг на друга и копить претензии. Давай обсудим, что с нами происходит». «Взрослеем, наверное, – улыбнулась она. – Так трудно взрослеем порознь». И все вмиг кончилось. И началось сначала. Того факта, что подруга тоже страдала без нашей детской безудержной искренности, оказалось достаточно для врачевания двух растерянных душ.
Тогда мы и договорились не претендовать на жизнь друг друга. Дать свободно дышать, не пытаясь учить этому. И твердо рассчитывать на спасение в виде кислородной маски деятельного участия, когда не хватает воздуха из-за изменений окружающей среды или из-за того, что кто-нибудь пытался дух вышибить. И вот у Наташки случилось все разом – кислотный дождь и удар в солнечное сплетение.
Совпадение было крайне неприятным. Переживания из-за новой должности, то есть двух новых должностей в разных странах, казались невыносимо яркими и непристойно выпуклыми еще позавчера. А после визита сумасшедшего хулигана, представившегося Наташкиным прадядей, или как там брат бабушки называется, они потускнели и оплыли. По поводу конкуренции нами было сказано множество разных слов то наперебой, то хором. Но о вчерашней чертовщине и ужасе мы говорили скупо, нехотя, медленно. Объединяло эти две нервотрепки то, что они явно не собирались прекращаться. И с работой Коростылевой пора было определяться. Она, похоже, выбрала домашний вариант. Тогда надо что-то сделать в свою пользу, дать человеку, продвигающему ее, козырь. Никите папа как помогает? Определил старт там, где у большинства других финиш, и они считают себя везунчиками. А дальше? Наблюдает, как сын бежит?
Или уже договаривается о его победе в забеге? Это необходимо было как-то выяснить. Потому что куратору не возбранялось втянуть Наташку в интригу на их с Никитой уровне. Тогда, действуя вслепую, она вместо повышения могла приказ об увольнении получить. В общем, ее карьера как была полем непаханым, так и осталась.
С мальчиком в черном все было еще гаже. Он проник в дом и знал слишком много интимного не про одну Наташку, а про всех женщин ее семьи. Напугал. Выбил из колеи. Это что, происки отца Никиты? Или его матери, которая некогда дружила с Наташкиной? Тоже версия. Бывший любовник Коростылевой, мстящий за потерянный рай большой квартиры и много зарабатывающей жены. Браво, мой нудный экс-супруг! Бывшая подруга ее мамы, выводящая из себя конкурентку сына. Блестяще, Арина! Тут еще разбираться и разбираться, а время поджимает. И ставки высоки – переход на следующий уровень, где возникают хоть какие-то гарантии настоящих перспектив и больших денег. Да, да, перспективы и деньги исполняли в этом чертовом балете главные партии. Без тяжелой изматывающей работы такие, как мы с Наташкой, не остаются никогда. А вот без этих премьеров или прим – запросто.
6
Помнится, я собиралась бесперебойно обеспечивать Наташку кислородом. И вдруг начала задыхаться сама. Причиной был Никита. И благие намерения, которыми вымощена дорога известно куда. Было бы неплохо установить с ним более-менее постоянный контакт, чтобы наблюдать вживую. Но за двенадцать часов мне не удалось придумать, как использовать наше с ним знакомство, прогулку и обмен номерами телефонов во благо подруге. Семь из них я спала, один чистила перья и завтракала, один ехала в офис, три рычала на совещании – наш отдел злил новые подразделения фирмы своей неуязвимостью. С каждым годом прибавлялось желающих командовать им. Невыносимо же, что какие-то гордецы подчиняются непосредственно владельцу, что какая-то Арина у них за старшую. Но официально не начальник. Анахронизм тех давних времен, когда в фирме было только три должности – генеральный директор, бухгалтер и уборщица.
Волчат с уже прорезавшимися клыками удалось раскидать, как обычно. Только один исхитрился укусить раньше, чем я его пнула. Ничего, понаблюдаю еще немного, дам упиться самомнением, а потом растопчу в темном углу отчетности, не пачкая рук. Он там химичит и верит, что никто не заметит. Но я-то знаю, куда смотреть.
Мне все еще было не до Никиты. Сидела, пила чай и, вперившись взглядом в джунгли на подоконнике, анализировала все нападки и реакцию на них шефа. Тут Наташкин сослуживец и позвонил. Я недовольно посмотрела на часы. Нет, все нормально, в любой конторе время передышки перед бизнес-ланчами.
– Привет, Арина, – сказал он. – Есть минута?
– Привет, Никита. Разве ты не сторонник мужской традиции держать напряженную паузу пару дней и только потом звонить женщине? – вырвалось у меня от растерянности. И я еще указывала ему на его прокол! А сама начала заигрывать, даже не выяснив, в чем дело. Сейчас попросит свести его с каким-нибудь нашим менеджером без официальной тягомотины, и я буду чувствовать себя идиоткой. То есть буду таковой являться для него на веки вечные.
– Тебе нужны два дня? Хорошо, позвоню послезавтра.
И он отключился. Я долго тупо смотрела на экран айфона. Так со мной никто никогда знакомства не продолжал. Угораздило же бросить в пруд камень и распугать рыбу, собираясь закинуть удочку. Очевидно, что больше он по собственной инициативе на связь не выйдет. И мне придется либо самой изобрести повод, либо отказаться от затеи помочь Наташке, держа ее конкурента в поле зрения. Я трусливо склонилась ко второму варианту. В конце концов, следовать принципу «не навреди» должны не только врачи. Подруга просила меня держаться от Никиты подальше. А я норовила подобраться поближе. Разумно было прекратить игру.
Но через день он позвонил как ни в чем не бывало. Пригласил ужинать в уютное тихое гигиеничное место со средним чеком. Чтобы удачно начать человеческие отношения, надо внутренне собой восхищаться. Тогда твое культурное, то есть в данном случае скромное, поведение будет оценено высоко. Я же, уверенная в том, что непростительно ошиблась, не ждала звонка и продолжала есть себя поедом. И разумеется, пала еще ниже.
– В пятницу вечером там многолюдно. Не хочется топтаться в очереди.
– Арина, в пятницу вечером в Москве везде многолюдно. Открою тебе тайну, уже давно существует предварительный заказ столиков.
– И ты умеешь его осуществлять? – Я рассердилась не столько на него, сколько на себя, и пришла в чувство. Бывает, что оно оказывается чувством превосходства, и я становлюсь не очень удобной в общении. Но в этот раз обошлось чувством юмора. Мы обменялись еще несколькими шутливыми колкостями и распрощались.
Я сказала:
– Пока.
Он чуть насмешливо выговорил:
– До свидания.
«Как же, свидание, – подумалось мне. – Ты для меня свой-чужой в силу особенностей психики, для которой все люди – братья и сестры и почти все – недалекие ленивые дряни, считающие всякий кусок своим. Я для тебя просто чужая. И чего ты от меня добиваешься, непонятно. Но заинтриговал, молодец».
Никита легко превзошел мои ожидания. В пятницу в заведениях и на улицах, по которым мы оба, как выяснилось, любили бездумно шляться, был явный избыток пьяных рож. Во второй раз он позвал меня на субботний ужин. Обкуренных и обколотых встретилось больше, косых и бухих меньше. Зато преобладали рожи самовлюбленные, чей кошелек уже позволял гульнуть в конце недели. Наконец, мы увиделись в воскресенье. И согласились, что это наш вечер. В кафе и ресторанах сидели обитатели близлежащих домов. Они были качественно и неброско одеты. Переговаривались с сотрапезниками вполголоса. Ели, умело используя нож и вилку. Правда, пока Никита в прошлую субботу не обратил мое внимание, я не замечала, что большинство людей нож игнорирует, а вилку сжимает в кулаке. Люди пили, а не надирались и не выпендривались. После трапезы неспешно прогуливались в направлении собственных спален.
– И не все они богаты, – отметил Никита.
– Безмерно богаты, ты имел в виду?
– Если у богатства есть мера, это не оно. Это обеспеченность.
Меня начинала утомлять его манера. Срабатывал элемент «свой». А с чужим не слишком хотелось мотаться по городу и болтать, ежесекундно следя за собой, чтобы не сболтнуть, не выболтать, не проболтаться.
– Никита, прекратим пикироваться, а? Острота ради остроты, смысла ноль. И получается все натужнее у обоих, – мирно предложила я. – Если тебе именно это доставляет удовольствие, то меня надолго не хватит, честно предупреждаю.
– Согласен. Тогда давай поцелуемся. Если разговор уже не возбуждает.
– Я сейчас развернусь и уйду.
– Извини. С первой нашей встречи пытаюсь разобраться, чего тебе надо.
– Мне? А я решила, что тебе.
– Опять неудачно спросил. Ладно, говори, как было бы правильно.
– «Пытаюсь разобраться, чего ты хочешь». Разницу между необходимостью и желанием чувствуешь?
– Арина, чего ты хочешь? – старательно повторил он.
– После подсказки не считается. Кстати, в среду я улетаю в командировку в Прагу.
– Договариваться о встрече бесполезно?
– Наверное. Мало ли что там и потом тут. Созвонимся после моего возвращения.
– Ясно. А пока, Никита, иди учи матчасть. Да?
– Учеба – это хорошо. Займись любой частью, кроме материальной. В ней ты, по-моему, уже дока, – послала я.
И вот через неделю он пригласил меня в помпезный ресторан. Если, по его мнению, это крепко усвоенная художественная часть, то я пас. Тем более что выведать у Никиты ничего не получалось. Я сама загнала себя в ловушку, договорившись с ним вообще не упоминать Коростылеву. Поначалу было странно – она существовала со мной целых двадцать пять лет, присутствовала в жизни и разговорах с кем угодно в качестве лучшей подруги, ближайшей подруги, умнейшей подруги, которая то забавно комментировала мои глупости, то давала ценные советы, то ставила точки в сомнениях. И вдруг исчезла. Мне было трудно говорить «я» там, где всегда говорила «мы с Наташкой». Однако вскоре выяснилось, что о студенчестве и работе повествуется гораздо легче. Коростылевой в них было меньше, и в трепе без нее удавалось обходиться. Никите же, напротив, приходилось прикусывать язык, когда надо было касаться холдинга. А про школу, университет и заграничные образовательные программы он мог болтать свободно. Вот только ни намека на то, что творится во вверенных ему и Наташке маленьких командах и около, в этих историях не было. В итоге я не помогала, а в свое удовольствие встречалась с мужчиной, с которым познакомилась на домашней вечеринке подруги. Куда от нее денешься? Никуда.
Совесть, которая требовала признаться во встречах Наташке, вместе с дурной головой, которая умоляла ничего пока не менять, не давали покоя моим ногам. И я отправилась к маме. Она ждала мужа с накрытым столом. Хлеб из муки грубого помола, зеленые салатные листья и пара чайных ложек сливочного соуса в соуснике. Перехватив мой недоумевающий взгляд, объяснила:
– Дима любит.
– Эстет. Гурман, – одобрила я. – И это все?
– Для меня есть омлет из перепелиных яиц с помидорами, для него то же плюс лосось. Присоединишься?
– Нет, спасибо. Я выпила три сырых перепелиных яйца с помидором черри на завтрак, съела кусок отварной горбуши на обед и употреблю баночку йогурта на ужин. А разве вы не в ресторанах питаетесь?
– Иногда ходим. Там все слишком жирное и соленое. Мы хотим быть здоровыми и стареть помедленнее, – ответила мама с таким апломбом, что любому ресторатору впору было удавиться от отчаяния.
– О какой старости речь? Ты лучше меня выглядишь, – тонко польстила я.
– Что ты хотела спросить? – Мама умела не замечать, когда я признавала очевидное.
Я выложила ей все, что услышала от Наташки. О своих фокусах с Никитой, разумеется, умолчала. Если к чужому делу приплетаются мои собственные интересы, мама немедленно прекращает обсуждение и того и другого. Она считает, что ее эксцентричная дочь может разрушить все на своем пути в тупик. И не желает меня туда провожать.
– Мне-то как быть? – отчаянно вопрошала я. – Что ей посоветовать? Снабди хоть какими-нибудь аргументами. Она говорит, куда ни кинь, всюду клин. А мне кажется, простор и воля.
– Я не рекомендовала бы ей уезжать. На Западе каждая новая руководящая должность – это прорыв в другое материальное измерение. Поэтому за нее исподтишка медленно, но верно в порошок сотрут. Наши хамоватые интриганы – невинные дети по сравнению с вежливыми англосаксами. Наташа представляется мне недостаточно эгоистичной и жестокой девочкой. Но даже если бы была такой, в их конкуренции надо родиться, вырасти и повзрослеть, – сразу отсекла проблему мама.
– Не получится, вернется в Москву, – пожала плечами я. – Скажет, ностальгия замучила.
– И кто ей поверит? Впрочем, это уже лирика. Здесь ее никто ждать не станет.
Это была незыблемая позиция. В детстве, когда она отказывалась мне что-то покупать, ссылаясь на безденежье, или раздраженно велела участвовать в ненавистной генеральной уборке, я твердила: «Работала бы ты тем, кем сейчас, в Америке, у тебя была бы куча денег и домработница». «Не исключено, что там домработницей была бы я», – усмехалась она. Трезвая женщина.
– Но ведь, оставшись, она проиграет. Никита все равно победит. Он амбициозный, безжалостный эгоцентрик. И очень умен. Может, ее как-то подготовить? Или лучше внушать, что она точно прорвется?
– Арина, ты не разобралась в ситуации. Назначат твою подругу без вариантов.
Я покачнулась на стуле. Коростылева хромает на обе ноги, а мама прочит ее в чемпионки в беге с препятствиями. Может, она чего-то не расслышала? Или я глухая?
– Но у него же папа!
– А как давно мальчик в холдинге?
– Года три. Десять проработал в частном бизнесе. И ему недавно исполнилось сорок.
– Ну и посидит еще пару лет. Сейчас не пустят молодого козла в огород. Он поучится сдержанности, чтобы амбициозным, безжалостным и очень умным эгоцентриком не слыть. Они посмотрят, насколько им полезен его папа. А потом через ступеньку, а то и две перенесут.
– Ты знакома с его отцом?
– Даже фамилии не знаю.
– Ну, мальчик Никита Петрович Игнатьев.
– Петр Игнатьев? Не слышала. Дочка, вы с Наташей представления не имеете о том, как действуют связи. Даже что это такое, не знаете. Поверь на слово: она первая и единственная в очереди на эту должность. Пусть не треплет себе и тебе нервы.
– Но наверху же борьба за своего претендента… Оттуда же утечка…
– Арина, ты пугаешь меня наивностью. Все утечки сверху – это тщательно организованные провокации. Тренинг для менеджмента на стрессоустойчивость.
– То есть Наташка получит фору в два года, чтобы расти?
– Нет, это последнее повышение. Перемещаться по своему уровню может, а выше головы не прыгнет. Дальше начинаются мужские турниры. Вот в них бряцают связями, оттачивают подлости и начищают до блеска личные услуги. Это не про нее, она рабочая лошадь. И хватит о Наташиных успехах. Поговорим о твоих.
Хорошо, что я отказалась есть и пить, иначе выронила бы из неверных рук мамин фарфор. И, отлично понимая, что сейчас выслушаю в свой жалкий адрес, проныла:
– Мам, последнее разъяснение. По-твоему, Наташка отныне будет ползать по дну выше всех расположенного водоема…
– Тебе бы так поползать по такому дну. Завидуй молча.
– А Никите очень важно, чтобы его, а не ее туда взяли?
– Мне кажется или этот мальчик заботит тебя больше, чем подруга? Разумеется, важно. Чем раньше примелькается на совещаниях в «выше всех расположенном водоеме», тем лучше. Слушай, дочка, ты иногда так образно выражаешься, – хмыкнула мама.
– Так он блатной или нет? Ты меня совсем запутала, – призналась я.
– Сама утверждаешь, что ему отец помогает. Ты ошибаешься, если думаешь, что руководители знают всех таких мальчиков в лицо. А когда он получит доступ в их кабинеты, начнут интересоваться: «Этот чей? Где учился, где работал, давно ли у нас, как себя проявил?» Лишним не будет.
Хлопнула дверь. Через полминуты в столовую заглянул усталый симпатичный мужчина. Даже не верилось, что полгода назад его брючный ремень охватывал уютный живот. Теперь он был худощав – приобщение к здоровому питанию давало результаты. На лице красовалось несколько благородных глубоких складок, мелкие морщины отсутствовали. А ведь намечались – на лбу, вокруг глаз, на щеках снизу. Кремом жена его мажет? Или пристрастие к толике сливочного соуса благотворно действует?
– Дима, – тихо и с легкой укоризной сказала мама, – ты сильно задержался.
– Дмитрий Олегович! – возопила я, не веря собственному счастью.
Избавитель от упреков в легкомысленном отношении к карьере, неизбежных после разбора Наташкиных полетов, доброжелательно закивал.
– Убегаю, но рада, что дождалась вас и поздоровалась. Все, приятного вечера, до свидания!
И я пулей вылетела из квартиры и дома. Даже на улице не сразу затормозила. Пронесло.
Я понимаю маму гораздо лучше, чем она думает. Хотелось бы сказать, будто притворяюсь дурочкой во избежание прямого вопроса: «На что ты размениваешь молодость? Как собираешься преуспевать завтра? Нет, сегодня, сейчас?» Но на самом деле я действительно тупею в ее присутствии. Коростылева уподобляла острому ножу Никиту. Она еще от порезов клинком из дамасской стали в виде Людмилы Федоровны не страдала. С ней-то мама всегда мила и приветлива. Другое дело со мной. И ведь, когда полоснет, не замечаешь. А потом смотришь – кровь капает из раны с абсолютно ровными краями. И чувствуешь боль, которая быстро не пройдет.
Мама перевернула на ноги конструкцию, которую мы с Наташкой установили на голову, да еще и полюбовались результатом. Трудно было принять ее логическую завершенность и устойчивость, потому что мне так не нравилось. Подруга достигла своего потолка? Уже? Чушь собачья. Однако у меня не было ни одной причины сомневаться в маминой правоте. Выходило, что Наташка добилась всего, чего женщина может добиться трудом и талантом. Дальше ее не пустят. И надо полагать, сделают все, чтобы ценила свою новую нишу и боялась ее лишиться. До этого хвалили, а теперь будут придираться. Раньше старались помочь, а сейчас отстранятся, чтобы не ассоциироваться с провалом. Совсем недавно благодарили за трудовые подвиги во имя холдинга, а повысив, начнут внушать, что свершения – это твои должностные обязанности. Или так оно и есть? За это и платят немалые деньги?
И с Никитой все усложнилось. Я долго и интенсивно ломала голову и решила, что он уверен в превосходстве над Наташкой. Тогда наши ужины своего рода троллинг, дескать, не с тобой, Коростылева, встречаюсь, а с твоей подружкой. Ты приняла желаемое за действительное, решив на даче, что нужна мне.
А если нет? Если его папа знает то же, что моя мама? И требует, чтобы сын уничтожил конкурентку ради тренировки и поддержания общего тонуса? Непонятно только, как можно использовать меня для этих целей. С другой стороны, папа может говорить: «На случайно освободившееся место ты пропускаешь женщину. Пусть сидит, читает бумажки и анализирует то, что в них написано, до посинения. Твоя игра начнется через год». Становится еще непонятнее, при чем здесь я.
Сомнению не подлежало лишь одно – Никита не был влюблен. Для этого бесшабашного состояния он вел себя слишком иронично и умно. Скорее мои неуклюжие жесты и нелепые оговорки можно было принять за неровное дыхание. Но я, как говорится, ни сном ни духом. Что же между нами происходило, что? «Зеркало, – повторяла я про себя, – отражение. Правое – это левое, левое – правое. Он сразу стал своим, как все. И одновременно единственным чужим. Конечно, потянуло разобраться». И вдруг меня осенило. В вечер знакомства я была для него чужой, как остальные люди. И немного, чуть-чуть своей. Он тоже разбирался в непривычном чувстве.
Я ошарашенно стояла посреди широкого тротуара. И никто на меня не натыкался, ко всему привычный московский люд равнодушно обтекал препятствие. Мягко клубились сумерки, пятясь от витрин и фонарей. Прохладно накрапывал дождь. И была я, через запятую с природой и городом, тридцатипятилетняя женщина, у которой пару лет назад разладились отношения с самой собой. Изучать Никиту больше не хотелось. Лежать на предметном стекле его микроскопа тем более. Я решила, что, вернувшись из командировки, прекращу наши странные дилетантски-исследовательские отношения. И не смогла, потому что таких у меня еще не было. И вряд ли будут. Они олицетворяли собой настоящее – сиюсекундное, ощутимо живое, будто пульс. Я не знала, мой он или его, но разжать пальцы на запястье было страшно.
Часть третья
Оправданная Ева
1
Неделя предстояла тяжелая. За выходные шеф изучил мой отчет вдоль и поперек. И теперь у него в мозгу зудели вечные российские вопросы: «Кто виноват в бедах пражского офиса и всего человечества и что делать?» Мне предстояло ежечасно наведываться к нему в кабинет и снимать зуд обещаниями, что мы вот-вот преодолеем трудности и расцветем пышным цветом. А так хотелось по старой памяти честно сказать: «Виноват ты. Захотел усложнить структуру, понабрал не разберешь кого. От важных молчаливых девок и наглых говорливых юнцов деваться некуда. Сначала ты ставишь задачу перед собой. Дробишь ее на каждый отдел. Начальник отдела дробит ее на каждого сотрудника. Предложи мне кто-нибудь такую мелочь и дай на нее не полдня, а неделю, я сочла бы это намеком на мое слабоумие и оскорбилась. А ребятки со звериной серьезностью устраиваются за компьютерами. Еще и поглядывают друг на друга свысока: у меня задание так задание, не то что твоя ерунда. Их не принято посвящать в замыслы руководителей, они не видят даже горизонта и в меру своей испорченности портачат. При этом уверены, что совершили открытие на стыке всех наук разом. Начальник отдела собирает выполненные задания, офигевает, впадает в ступор, потом в ярость. Кое-как выкладывает довольно уродливую мозаику из разномастных кусков. Тащит тебе. Ты, получив все мозаики, офигеваешь, впадаешь в ступор, потом в ярость. И либо молотком приколачиваешь их друг к другу, чтобы хоть чуть-чуть держались, либо разбиваешь тем же молотком вдребезги. Вызываешь начальников отделов, и все повторяется. Мне иногда кажется, что смысл работы любого нашего менеджера в том, чтобы создать проблему, которую все остальные будут решать в авральном режиме днем и ночью. А потом утрут пот и воскликнут: „Отлично потрудились! Какой у нас замечательный коллектив! Давайте отметим в кафе за счет фирмы“. И во всех отделениях перенимают эту манеру. Только в Екатеринбурге пашет неуступчивый, рачительный и ответственный мужик. Но он работает на тебя и на себя, потому что, по его мнению, „для Урала это полезно“. Что делать? Уволить половину исполнителей. Ты им платишь копейки, они тебе на копейки и нарабатывают. Оставить лучших. Давать им осмысленные задания, чтобы голову от монитора некогда было повернуть. Не тянут – менять. Платить свою зарплату и половину зарплаты уволенных. Остальную половину в виде премий, если заслужат. Втолковать начальникам отделов, что они опытные универсалы, готовые подменить своих подчиненных, если те не вышли на работу, а не истеричные бабы. Рискни, когда-то у нас получалось. Ты рано начал важничать и раздувать штат». Но я хорошо помню, которым боком мне вышли мои откровения пять лет назад. Поэтому я буду таскаться к нему и выдавать по одному предложению по улучшению за раз. К концу дня они иссякнут. Он поставит перед собой задачу. Раздробит ее на каждый отдел. Начальник отдела раздробит на каждого сотрудника… Боже, как надоело!
Я не могла упрекать Коростылеву в том, что она прильнула к своему Денису на два дня. Женщина пережила кошмар наяву, а лучше, чем любовник, душевное и физическое равновесие восстанавливает только хороший любовник. Про ее мужчину я толком ничего не знала, но в данной ситуации какой попало сойдет. Однако типом в черном надо было заниматься срочно и плотно. Что бы он ни нес, главным было проникновение в квартиру, где спала или уже принимала утренний душ хозяйка. Бывший подкинул идею с обиженным бойфрендом. Я додумалась до знакомого соседей, до предшественника соседей, каким-то образом втершегося в доверие к бабушке, и до мамы Никиты, дружившей с мамой Наташки. Думаю, четыре равноценные версии и для профессионалов многовато. А мы не в полиции и не в следственном комитете работаем. С обыском не нагрянем, на допрос не вызовем. И свободны в будни только после семи вечера.
Без Наташки мне обойтись не удалось бы. Мало того что разговор с ее бабушкой и мамой – дело семейное, так еще и сдающая квартиру соседка не будет откровенничать про жильцов с какой-то подружкой. Даже если она пользуется услугами агентства, хотелось бы заручиться разрешением на получение информации о клиентах, которые арендовали ее собственность. Я могла бы и шерстить социальные сети, и расспрашивать своих многочисленных знакомых, но мне необходимо было знать, кого искать в Москве. Она, конечно, большая деревня, однако забор теперь стоит не вокруг каждого двора, а вокруг каждого человека. Только если на этого самого человека кто-то выведет, окажется, что забор есть плетень: хочешь – подсматривай и подслушивай, хочешь – перелезай. С моей точки зрения, воскресенье Коростылева должна была посвятить сыску. Она вела себя странновато. Это ей выложили интимные детали, которые тщательно скрывались годами, а не мне. Как же не вовремя случился тощий высокий мучитель, знающий много лишнего. На него будут потрачены силы и время, которые нам обеим нужны для другого. Стоит успокоить Наташку, рассказав, что должность у нее в кармане?
Мы дружим большую часть своих жизней. Казалось бы, какие могут быть сомнения? Но с годами стали появляться нюансы. Если бы она нуждалась в совете моей мамы, обратилась бы к ней сама. Если бы стеснялась мелкого масштаба вопроса, попросила бы меня: «Поинтересуйся между делом в ближайшие день-два, а?» Наташка не сделала ни того ни другого. И не предупредила, чтобы я молчала. Уже как-то было: «Ариш, никому не говори, даже маме. Боюсь сглазить». То есть расспрашивать маму мне не возбранялось, но гордую соискательницу ее мнение не занимало. Не учитывай я таких тонкостей, была бы уже не близкой, а всего лишь подругой детства, с которой говорят о чем угодно, кроме работы. Карьерная деформация: чем выше забираешься, тем больше скрытничаешь. Отмалчиваешься от греха подальше и все ближе подбираешься к этому самому греху.
И все же почему? Я уже сообразила, что Наташка и про должности мне рассказала бы, как это теперь часто бывало, задним числом, приняв все решения и выиграв или проиграв. Никита выбил ее из колеи ухаживаниями, от которых он открещивается. Она вспомнила табу на служебные романы, заподозрила его в нечистой игре и дала волю гневу при мне. А дальше пришлось признаваться. И не факт, что чистосердечно. Как-то незаметно в моей голове переплетались два события. Появление молодого мужчины, уверявшего, что он призрак. И ожидание меня Никитой на улице после вечеринки, хотя он ни слова мне на ней не сказал, танцевать приглашал других, и вообще я запросто могла остаться ночевать у подруги. Абсурдность и ненужность действий и того и другого зашкаливали, чем делали их явлениями одного порядка.
Я уже давно не фаталистка. В юности, когда везло безудержно и во всем, нравилось считать себя избранницей судьбы. Но постепенно везение иссякло – сначала еще помогало в каких-то крупных делах, игнорируя мелкие, потом и их пустило на самотек. Мне достало ума не упиваться избранничеством наоборот, то есть своей обреченностью на неудачи. «Работай и не ной», – говорила я себе. И вскоре забыла об этих глупостях. Если судьба и существует, то она – люди вокруг нас. А их можно выбирать.
С мистикой у нас взаимоотношений нет. Она изредка пытается их устанавливать через моих скучающих нервных приятельниц. Они, поведав о каких-то чудесных совпадениях и реализовавшихся предчувствиях, так и восклицают: «Арина, это мистика!» «Это, милая моя, твой опыт, желание перемен и биохимия», – говорю я. Коростылева тоже всегда была материалисткой. «У меня один рецепт от всех поту- и посюсторонних завихов – самодисциплина» – ее выражение.
И вдруг она допустила, что подонок, влезший сначала в ее квартиру, а потом в личную жизнь женщин, ногтей на мизинцах которых он не стоит, может быть неким посланцем «оттуда». Откуда и чьим, спрашивается. Зачем ему, не развившемуся в человека, переться в нашу юдоль слез и учить наказанных за познание добра и зла очевидному? И обо мне ничего хорошего не скажешь. Ума не хватает додуматься, почему Никита меня приглашает, а я соглашаюсь, и начинается – зеркала, отражения, свой, чужой. Нам с подругой пора было брать себя в руки. И начать с откровенного разговора о том, что нам сейчас нужнее всего. Любовь? Замужество? Дети? Амбиции побоку, утомились, необходим гормональный допинг беременности и родов? Это были вопросы, отвечать на которые я одна не могла. Только с Наташкой, с ней правда не так страшна. И мне очень хотелось, чтобы наши ответы совпали.
Коростылева позвонила в десять вечера. Просто сказала:
– Денис уехал. Ему с утра в Балашиху к заказчику, пусть спокойно у себя выспится. А у нас с тобой есть планы, кроме установки решетки на балконе?
– Стоп! Ты снабдила Дениса ключами от своей квартиры?
– Свихнулась? Вчера в кресле явно сидел не он в гриме и театральном костюме. Только из уважения к твоему болезненному состоянию, в которое я тебя ввергла: есть у него комплект. Он иногда приносит продукты и готовит ужин к моему приходу. Трогательно, да?
– У себя кашеварить не может?
– Зачем ты принижаешь его кулинарный дар? Смирись, он великолепный повар. И сервирует мастерски. Живет в тесной студии, а у меня просторно, кухня отлично оборудована. Ариш, не валяй дурочку.
– Ты не понимаешь, – застонала я. – Это уже пятая версия. Пятая, Наташа. Мы с тобой не выдержим. Может, он так адаптирует тебя к предложению руки и сердца? Чтобы вышла за него, не кочевряжилась, сразу забеременела, о работе больше не помышляла?
– Да не он это был, повторяю!
– Само собой, не он, а его лучший друг. Я бы тоже ради тебя на любой спектакль согласилась. Денис рассказал, в котором часу ты просыпаешься по субботам. Объяснил, что дверь банально захлопываешь. И попросил убедительно напугать любимую карьеристку перед семейной жизнью с двумя-тремя детишками.
– Все-таки ты извращенка, – признала Коростылева. – Он же через балкон ушел.
– Нет. Мы ходили в кухню за молотком. Вроде следили за коридором и прихожей, но не гарантирую, что неотрывно. А когда вернулись, гостиная была пуста, балкон распахнут. Кинулись на него, долго изучали хлипкую перегородку. Гость тем временем спокойно выскользнул из-за открытой межкомнатной двери, где спрятался, и был таков. Отдал ключи Денису, тот позвонил тебе, сообщил, что едет.
– Красиво. Складно. Одно но: Денис не знает, что я делала аборт. А уж про все наши женские мытарства во всех поколениях тем более.
– Умоляю тебя, подумай, не щадя самолюбия. Вдруг ты когда-то напилась и не помнишь, что болтала. Или была трезвой и расстроенной до истерики. Ну, бывает, что-то случилось в офисе, женщина плачет, кричит: «Надо было не пахать как проклятой, а рожать, сейчас ребенку уже десять лет было бы!» А заботливый мужчина говорит: «Расскажи мне все». Она в этот момент олицетворяет собой всех женщин всех времен и народов, она Ева. И обращается ко всем мужчинам в лице этого, оказавшегося поблизости, то есть к Адаму: «Что тебе рассказать, а? Как моя прабабка ходила за десять километров, чтобы в нее залезли ржавой спицей, потому что голод был? Как бабушка еле сводила концы с концами и не могла оставить второго ребенка? Как мама, которая одна тянула семью, не родила от попивающего мужа? Как мой герой развернулся и ушел, когда узнал, что я беременна? Все вы одинаковы. Прокормить лишний рот не можете. А его еще надо одевать, обувать, развлекать, воспитывать и учить. Женщина решает дать побольше одному, а не помалу двоим-троим, и она же еще и виновата». Наташа, сделай над собой усилие, признай, что такой эмоциональный взрыв не исключен. Ты могла высказать это не только Денису. А, например, соседу, который жил рядом до нынешней пары и недолго был твоим любовником.
У бедной моей подруги задрожал голос:
– Откуда ты знаешь про Артема? Мне стыдно было тебе признаваться. Однажды чувствовала себя одинокой, никому не нужной, старой. Вышла на балкон пореветь. А он на своем курил… Ну да, напросился в гости… Получилось, что до утра… Больше это не повторялось, я сказала, хватит одного раза. Тем более курильщик… Понимаешь?
Час от часу не легче. Версия бывшего мужа тоже была рабочей. Мне стало жалко Наташку до приступа раскаяния в мучительстве допроса. С другой стороны, надо же было выяснить правду.
– Не знала я про твоего Артема. Могла только предполагать, что мерзко шутит кто-то, недолго бывший под боком. И я тебя еще как понимаю. Сама в Праге переспала с эксом. В пятницу хотела тебе все выложить, но в субботу уже не до того было. Он убрался из гостиницы с чемоданом, приготовленным с вечера, пока я спала. Даже записку не оставил. Трахнулись, и все.
– Скотина неблагодарная, мерзкий кобель, – отвела душу Наташка. – Не отчаивайся.
– Еще чего. Ладно, перегорело уже. Слушай, я только сейчас прозрела. Можно было обойтись и без твоих откровений. В Союзе по одинаковым причинам хоть на один аборт сходили все. Любой женщине нашего поколения расскажи такую историю семьи, и попадешь в десятку.
– Не утешай, Ариша, – отмахнулась Наташка. – Я вспомнила, что прабабушку звали Евдокией Петровной, только когда привидение сказало.
– Да не привидение он! Живой и здоровый преступник! Все на сегодня. Позвони мне завтра после ухода мастеровых, решим, что делать.
– Угу. Спокойной ночи, – автоматически пробормотала Коростылева, мысли которой были заняты невесть чем.
