Оглавление

БУМАЖНАЯ СВАДЬБА

Мила была обыкновенная среднестатистическая женщина. И когда делали комплимент её внешности, она поступала как все наши женщины. Страшно конфузилась, хихикала, краснела, бросалась одёргивать и натягивать на колени платье, поправлять причёску. И бормотала, что сегодня как раз волосы немытые, лицо заспанное, платье мятое и вообще не выдумывайте, она страшнее атомной войны… То есть делала всё с точностью до наоборот из того, что советовали семейные психологи. А следовало — вместо этой массы суетливых, бестолковых, дёрганых движений, произвести всего три действия: усмехнуться, пожать плечами и снисходительно поблагодарить.

Женщина всегда остаётся женщиной. Даже в войну в окопах девчата крутили волосы на пустые гильзы, а для гладкой и розовой кожи натирали лицо крупной серой солью. В освобождённой деревне искали в чуланах топлёный жир — вместо крема…

Вот зачем на свете войны? Потому что кто-то слишком сильно любит деньги и власть. Но ведь нормальному человеку должно хватать того, что ему отмерил бог: хлеб на столе, крыша над головой. У тех, кому этого мало и он хапает, хапает и не может остановиться — это генетический сбой, психическое отклонение. Отсюда золотые унитазы и самолёты для собачек. Таких нужно насильно запирать в клинике, а никак не ставить во главе государств.

Мила прочитала у классика: «Что же такое человек, в конце концов? Ничтожнейший микроорганизм, вцепившийся в глиняный шарик земли и летящий с нею в ледяной тьме? Или это — мозг, божественный аппарат для выработки особой таинственной материи — мысли, один микрон которой вмещает в себя Вселенную?».

Судя по тому, что вытворял с землёй и природой божественный аппарат — всё-таки именно «микроорганизм». Более того, эти опасные воинственные микробы, эта агрессивная плесень ещё и ухитрялась воевать между собой, и угрожала взорвать крошечный, затерявшийся в ледяной тьме Вселенной тёплый голубой шарик Земли.

От отчаяния Майя увлеклась космосом: читала книги, смотрела фильмы. Поняла: такую сложнейшую, прекрасную и одновременно чудовищную конструкцию мог создать только гениальный физик. И имя великому физику было — Бог.

В школе Мила читала про войны и поражалась: как тогда выживали люди? Крыша едет у тех, кто про эти ужасы-ужасы читает — не то что у бедолаг, которых угораздило в то время жить… Из учебников истории ей представлялись картины: взрывы, дымятся воронки, горит земля, багровеют реки, брат оскалившись идёт на брата, от автоматных очередей люди падают в свежие ямы, зияют провалы окон, бесшумными тенями скользят чудом выжившие гражданские… Именно так новейшая история опишет Милино время — волосы дыбом.

Вроде должно быть убито всё, что шевелится… Ан нет, после всепожирающей огненной Гражданской войны вылезли на свет божий целыми-невредимыми герои Ильфа и Петрова. Все эти БЕрлаги, Синицкие, Васисуалии Лоханкины, Варвары Птибурдуковы… Мещане, обыватели, да сколько их! Клопы, забившиеся в щели и пережившие ад.

Но почему сразу клопы? Нормальные люди, благодаря которым во все времена продолжалась жизнь. Пока другие крошили и истребляли друг друга — эти встречались, любили, рожали. Кипели маленькие человеческие страсти, ничтожные радости и трагедии… И опять: почему маленькие, кто сказал: ничтожные? Шекспировские! Войны приходят и уходят, а род людской продолжается именно благодаря этим «клопам». Мила себя, например, клопом категорически не считала.

Правда, продолжить род не смогла: разочаровалась в муже в самый цветущий плодоносный возраст. Прозрение случилось в юбилейные тридцать лет самой Милы и двухлетие их с мужем отношений. Бумажная свадьба. Их засыпали картинами, альбомами, книгами, скромными подношениями в конвертиках. Свёкры подарили весёленькие обои в спальню. Было весело, пели, плясали. Муж пригласил на танец соседскую жену. Стало неприятно. Ничего особенного, Мила современная женщина без комплексов, но… всё равно неприятно. На свадьбе, пусть и бумажной, по этикету жених танцует только с невестой…

Муж дурачился, притворялся чересчур пьяным. Изображал клён опавший, клён заледенелый: в изнеможении клал голову на плечо и на пышный бюст хихикающей партнёрши. Когда сладкий магнитофонный тенор вывел: «Как жену чужую обнимал берёзку» — так страстно и не понарошку стиснул соседскую жену — даже гости опустили глаза. А до рассеянной, пребывающей в туманных космических мирах Милы, наконец, дошли странности в поведении мужа: и частое лицезрение в постели его красивой, мускулистой отвернувшейся спины, и отлучки в гараж, и задержки на работе, и придирки.

Даже Милино увлечение космосом его раздражало. «Найди какое-нибудь нормальное женское занятие, а? Вон, рубашка неглаженая вторую неделю висит».

«Жизнь моя, иль ты приснилась мне?» — выводил сладкоголосый магнитофонный тенор. Прямо про Милу. Их тогда очень быстро развели, ведь детей не было. Она думала, что уж в следующий раз не ошибётся: опытным прохладным глазом выберет любящего, верного, внимательного. Прохладный глаз был — а следующего раза не было, любящих и верных тоже не просматривалось. Вообще никаких не было. И своего жилья тоже: квартира-то мужнина, оттуда её попросили. Дальнейшая жизнь уныло почковалась и делилась на годы, на месяцы, те, в свою очередь, множились на дни. Первого числа — плата за съёмную квартиру, десятого — за мобильный, пятнадцатого — показания счётчика, двадцатого — получка. Тоска.

«Устал я греться у чужого огня, ну где же сердце, что полюбит меня?» Даже оперный певец, полигамный по природе мужчина мечтал о семейном очаге! Даже неприкаянные цыгане раскидывают жалкий шатёр, из мусора, щепочек, веток вьют на ночь гнездо, разжигают костёр… Ни один человек не пропоёт: «Люблю я греться у чужого огня!». Мила села и написала стих: «Живу не любя и никем не любима, ищу лишь тебя — нахожу только зимы…» Скомкала и порвала.

Перед пенсией она скопила на книжке кое-что — ума и нюха хватало вовремя переводить рубли в доллары. Городскую квартиру не осилила, зато на бэушный домик в деревне в самый раз! Вообще-то Мила родилась и всю жизнь прожила в многомиллионном городе. Жила, стараясь не думать об этих человеческих миллионах вокруг: скученных, заживо закатанных в асфальт и бетон — иначе становилось душно, она хваталась за грудь, физически задыхалась. В деревню, в деревню!

Много ли одинокой женщине надо? Сотку картошки, грядку с луком и морковкой, грядку с клубничкой, пару кустиков смородины. Главное, был интернет и можно было с утра до вечера смотреть фильмы о космосе. Хотя в последнее время всюду бесцеремонно лезла грязными лапами политика.

Вместо величественных, захватывающих дух Столпов Творения или Крабовидной Туманности, небрежно и прихотливо раскинувшейся в Созвездии Тельца — Миле снились несуразности. То будто Медведеву страна собирает смс-ками деньги на лечение зубов. И Мила, как дура последняя, послала семнадцать тысяч — целую пенсию! То во сне глухой замогильный голос вещает: «Купи сахарный песок» да «Купи сахарный песок!».

Даже синичка тенькает меж густых ветвей: «Си-Цзинпинь! Си-Дзиньпинь»! Так недолго и с ума сойти.

Одинокая жизнь не улучшает характер. Сказал ведь известный бородатый философ: бытие определяет сознание. Из романтичной нежной женщины Мила неуклонно превращалась в брюзгливую тётку. Но форму поддерживала: обливалась студёной прозрачной водой у колодца, занималась утренними пробежками. Тропа здоровья пролегала мимо кладбища. Отдыхая, Мила сворачивала туда, гуляла между могил и крестов. Вычитала на табличках из дат смерти даты рождения. Если человек прожил меньше Милы — неприятно вздрагивала, если больше — встряхивала головой: ещё повоюем! Особенно воодушевляли смотрящие с того света столетние бабуси.

Иногда, чтобы уж совсем не затянула трясина быта, делала причёску, надевала бусы и ехала в музей или в театр. Каждые три часа мимо деревни курсировал пригородный автобус. Кондукторов в последнее время оптимизировали, а народу бывало битком. Под шумок иногда удавалось проехать бесплатно — мелочь, а приятно. С Милиной стороны это было никакое не воровство, а маленькая месть государству. Своеобразный протест и хотя бы подобным образом восстановление социальной справедливости.

Рядом с водителями пустовало кондукторское кресло, туда они бросали борсетки или папки с путевыми листами. Мила однажды попросилась — водитель покосился и отказал. Эх, где Милины семнадцать лет! Будь она хорошенькой и смешливой, сверкай гладкими розовыми коленками — да шофёр бы сгрёб свои борсетки: милости просим, заглядывал бы в глупенькие глазёнки, наизнанку выворачивался и бил хвостом…

Как жизнь безжалостна к женщине — женский век не дольше чем у подёнки! Хихикающая девочка не догадывалась, как быстро она окажется на месте Милы. А пока торопись, девочка, трепещи прозрачными крылышками смеха, безмятежно танцуй свои отмеренные сутки. А там пробьёт двенадцать часов, хрустальная карета юности превратится в дряблую тыкву старости… А там и на корм рыбам пойдёшь — вон они уже выставили зубастые пасти…

Мила приехала домой и написала в автотранспортное предприятие жалобу на водителя: в дороге лузгал семечки, болтал по телефону, рулил одной рукой и даже вовсе отпускал руль, подвергая жизнь пассажиров опасности!

Говорю же: одинокая жизнь не улучшает характер.

Между прочим, именно а автобусе она, юная, познакомилась с мужем. Кто сказал, что секса в СССР не было?! Добро пожаловать в советский общественный транспорт! Тут тебе и петтинг, и фингеринг, и педофилия, и прочее содомисткое непотребство: мужчин плотно вжимало в мужчин, женщин — в женщин, да не по одиночке — групповуха, человеческая многоножка!

Стиснутые со всех сторон горячими телами, Мила с подружкой тесно сплелись руками и пальцами, перекрикивались, прыскали: молодым всё смешно. Крепко держась за руки, пробились к выходу, вывалились в страшной давке. Шли в толпе, по-прежнему держась за руки и переговариваясь. Странно было, что человеческим течением подружку отбивало всё дальше, а их руки были по-прежнему жарко сцеплены! Так же недоуменно поглядывал на свою руку мужчина рядом — но отбирать ладонь не спешил. Это нечаянное долгое сплетение рук ему явно нравились. Она вспыхнула, ойкнула, хотела выдернуть ладошку — он властно сжал, не отпустил. Ну и пошли дальше вдвоём — по дорожке, по аллейке, по жизни… До бумажной свадьбы.

И снова автобус! В тени остановочного павильона на лавке спал мужичок, от него попахивало винцом. Под лавкой — ополовиненная бутылка. Мила не поленилась, рассмотрела этикетку. Дорогой портвейн — вон они какие, нынешние алкоголики! Мужичок спал, деликатно занимая как можно меньше пространства, уютно, по-домашнему, подложив ладошки под щёку и подогнув ноги в полосатых носках. Башмаки аккуратно задвинуты под лавочку.

Мила опытным женским взглядом подметила всё: и добротность башмаков, и опрятность застёгнутой на все пуговицы клетчатой рубашки, и даже штопку на пятке крупными — не женскими! — стежками. Какой-то юморист прямо над головой мужичка нарисовал зонтик и вывел маркером: «Не ронять, не кантовать». Значит, долго лежит. Мила села рядом караулить ничейную находку.

— Мужчина, а мужчина, — потрясла его за плечо. — Солнышко сейчас до вас доберётся, голову напечёт. Где живёте, давайте провожу?

Мужичок не противился, сказал только, что дом далеко, на окраине деревни. А Мила близко! Не противился, когда завела его в свой огород, вынесла подушку, уложила на мягкую траву в тени под яблонькой. Он с наслаждением выпил колодезной воды из ковшика, сказал «спасибо» — и крепче того уснул.

К вечеру, когда Мила выглянула в окно — мужичка не было, только примятая ямка в траве и подушка аккуратно прислонена к яблоне. Когда успел, ведь Мила выглядывала из окна часто, как кукушка из часов? А она-то постный борщ потомила в русской печи, свекОльных котлет накатала…

Значит, ушёл. А чего она хотела? Это только в телевизоре маленький сюжет подхватывают и разворачивают на двести пятьдесят серий. И заканчивают сценой, где счастливая пара растворяется в лучах заходящего солнца.

Однажды услышала, кто-то бренчит кольцом на калитке. Тот же мужичок! Снова отметила деликатность: не заперто, мог войти, постучать в окно и дверь — нет, дальше калитки не прошёл.

— Хозяюшка! Огород у тебя зарос, а земля хорошая, чёрная. Лопатка имеется?

Понятно. Хочет заработать на вино, а может, и что покрепче. Сухо уточнила:

— Сколько хотите за работу?

— Сколько не жалко.

Все они так говорят. Но копал не шаляй-валяй, а добросовестно, как для себя. В одно ведёрко складывал корни сорняков, в другое — червей. К вечеру огород лоснился, жирно поблёскивал антрацитом. Взял и правда немного, Миле даже неудобно стало. От ужина отказался.

Мила потом расспросила соседку, всё разузнала. Гриша (мужичок) — бобыль, живёт на окраине, но пропащий человек.

— Пьёт?

— Не, рыбак. Мальчишечье, пустяшное занятие. У нас считается: пропащий, никчёмный человек. Все выходные на речке. Хозяйство, двор зарастает — а здоровый мужик на берегу протирает штаны. Жена его ещё в молодости за это прогнала. У неё прямо сердце кипело, ещё и мать с отцом под горячую руку подзуживали.

— Странно, — сказала Мила. — А у меня пол-огорода как трактором вспахал.

— Ещё бы, — сказала соседка. — Пока ты дом не купила, он частенько сюда с лопатой наведывался. Червяк, говорит, в этой земле жирный, красный, шустрый. Рыба на него хорошо клюёт.

Вот и весь секрет. Вот и вся сердечная тайна. Червяк.

А фантазёрка Мила, стыдясь и одёргивая сама себя, столько успела напридумывать. И прогулки на закате, и купание в парном молочном пруду, и ходьбу в лес за грибами и земляникой… Баньку истопят, будут, розовые, распаренные, на веранде пить чай. Мила постель пышную взобьёт… А чего, не такие они и старые.

И даже рыбалку горячо про себя разрешила: да на здоровье! Нельзя человека под себя ломать, иначе это не любовь, а эгоизм и собственнический инстинкт.

…А ларчик-то просто открывался. Червяк, значит.

В калитке деликатно звякнуло кольцо. Стоял Гриша с ведёрком, там плескалось несколько песочно-серых полосатых, полированных щучек.

— Хозяйка, вот на ушичку принёс.

— Сколько? — неприязненно спросила Мила. — За сколько продаёте?

— А вот на ужин пригласите — премного буду благодарен. Ещё в прошлый раз хотел напроситься — да неудобно… Давно домашнего не ел, если честно. Рыбу-то ловлю так, из спортивного интереса. Поймаю, аккуратненько сниму с крючка — и обратно в рЕку.

— Заходите! — сказала Мила. — Но я веган, мясо и рыбу не ем. У меня окрошка постная есть и малиновый пирог.

Пока ели, за столом надолго возникла неловкая, тягостная пауза, только ложки стучали. Гриша сильно покраснел, откашлялся и сказал, ни к селу ни к городу:

— А вы знаете, Мила, что у каждой планеты свой голос? Будь в космосе атмосфера, мы бы услышали изумительные звуки. Земля завывает как ветер в бойницах. Луна скрипит как немазаная телега. А солнце гудит, будто трансформатор высокого напряжения. Или рассерженный рой шершней…

— А Меркурий накатывает глухо, как прибой о скалы! — перебила его Мила. — А Венера поёт нежно как натянутая струна!..

Вечером пошли выпускать щучек. И расписались, и живут себе поживают. Быстро время летит: скоро бумажная свадьба.

НИЧЕГО СЕБЕ ПОЕЗДОЧКА

Давно не было слышно Толика. Даже боязно за него: он свою работу считает одной из самых опасных. С горьким пафосом говорит, что ежедневно и еженощно заступает на смену как в последний раз. Красочно описывает передряги, в которые время от времени попадает. Толик — таксист. И впрямь, не случилось ли чего? Но вот после долгого отсутствия — непохожий на него, слабый, томный голос в трубке: «Чуть концы не отдал. Всё, завязываю с таксованием. Найду работу как у белого человека». Ну, он это не первый раз обещает.

Наконец, появился на пороге. Ужас. Был упитанный молодой человек, в приятных розовых округлостях и ямочках — а тут скинул не менее десятка килограмм. Чёрные подглазья, измождён, ветром шатает, лицо — вялости и цвета перезимовавшего бочкового огурца. На щеке здоровенная, жёлтая от йода царапина. Машет рукой: «Слава богу, жив, на том спасибо».

Нам не терпится услышать от него очередную интереснейшую историю, Толик мастер представлять их в лицах. Ему бы триллеры писать.

Итак, поступил заказ от диспетчера Галюни. С Галюней у Толика хорошие отношения. Он делает комплименты её ангельскому голоску, который, между нами, далеко не ангельский. Сокрушается, что та поторопилась выйти замуж, уж он бы показал ей небо в алмазах. На Новый Год и 8 марта — алмазы не алмазы, — но переводит на телефон мелкие приятные суммы. Галя смущается, отнекивается, однако время от времени подкидывает выгодных клиентов. На этот раз на горизонте замаячила восьмичасовая поездка в соседнюю область, туда-обратно. Это тебе не носиться бобиком по узким кривым аппендиксам родного городка. Таксисты презрительно называют внутренние маршруты «рупь пятьдесят километр». Какая выручка в городке, который можно пешком обойти за два часа?

Собрались выехать в четыре утра, темно ещё было. Из сумерек выступили крупные нахохлившиеся фигуры: две плечистые, мужеподобные женщины в годах и мужчина-здоровяк, тоже на вид пенсионер. Погрузили в багажник звякнувший инструментом мешок, огромный клетчатый баул. Толик в перестройку мотался с таким в Польшу и Турцию: если компактно упаковать, взрослый человек запросто уместится.

— По каким делам едем? — весело заводит разговор Толик.

— Да уж есть дельце, — нехотя отвечают. А мужик хлопнул ладонью по Толикову плечу: «Ты, паренёк, поменьше языком чеши, знай крути баранку». Толик от его дружеского хлопка даже присел. Вот тебе и пенсионер.

Обычно если компания, да ещё с вкраплением женщин — всю дорогу трещат, хоть беруши втыкай. Мужчины начинают с Толиком перетирать за автомобили, политику, футбол. А тут — будто воды в рот набрали. Толик покосился, думал, дремлют — нет, мрачно смотрят в окна, что-то угрюмо обдумывают. Мужик уставился вперёд и тяжело молчит, посапывает широким носом. Толику хотелось заорать: «Разговаривайте, черти, разговаривайте со мной, тормошите — усну ведь! Самый серый час, скольких водителей вырубает в сон на пустынном скоростном шоссе?!». Ничего, справился, щипал себя за нос, брызгал в лицо из пульверизатора, на ходу из термоса чифир прихлёбывал. А там и шарик солнца выкатился — веселей стало.

И даже грузные женщины сзади зашевелились. У одной голос прорезался: хриплый, скрипучий, как ворона каркнула. Лучше бы не прорезался.

— Вас как зовут? — спрашивает.

— Толя.

— Читал, Анатолий, вчерашнюю газетку? Очередного таксистика нашли за городом: задушили, ограбили, обручальное кольцо с пальца сняли, машину угнали. Говорят, маньяки какие-то в наших краях орудуют. Жалко вас, молоденьких парнишоночков, ещё и жизни не повидали.

Мужчина рядом кашлянул, тоже вступил в разговор:

— Я бы на вашем месте хоть пластиковой кабинкой огородился. Видали в иностранных фильмах? Окошечко приоткроют — ровно настолько, чтобы в щёлку деньги всунуть. Да-а… Небось, страшноватенько ездить, когда каждую минуту сзади жди удавку на шею? Вон, глянь на моих женщин, от таких всего можно ждать! Хе-хе-хе, — затрясся от смеха. Толик вежливо хихикнул, но стало как-то не по себе.

Очень ему напомнил этот жирный смешок тот фирменный, у папаши Мюллера — Леонида Броневого. Добренький такой хохоток, дедушкин, лицо в морщинках-лучиках расплывается. А потом каменеет как маска и глаза превращаются в холодные, стальные щёлочки… Вот и у дядьки-пассажира такой взгляд, один в один.

И снова повисла тишина в салоне — мёртвая, зловещая. На полдороге женщины запросились в туалет — хоть что-то женское в них есть. Споро нырнули в дощатый домик на два очка, мужик подался в лес, а Толик окропил пыльное колесо, чтобы дорога под ним мягче стлалась. Пока никого нет, открыл багажник, из любопытства заглянул в мешок. А там — топор с замытым, ещё влажным топорищем, верёвка, две лопаты. Три пары резиновых перчаток, баклажка с водой — чтобы руки мыть. От чего мыть?! Ножовку попробовал пальцем, наточена — кость перепилит. В бауле — большой кусок полиэтиленовой плёнки и даже грубое полотенце имеется, чтобы руки вытирать. Прямо набор маньяка. Гм, дельце у них…

Слышно, женщины за домиком — гал, гал, гал, ругаются, ссорятся, не могут о чём-то договориться. Завидели Толика — сразу умолкли, глаза прячут. Только сейчас заметил, что обе во всём чёрном, как сатанистки.

Едут дальше, Толик молится про себя своему таксистскому богу — а что ему ещё остаётся делать? Когда женщины враз, громко и резко вжикнули «молниями» на сумках — у Толика от неожиданности кожа на затылке как от мороза стянулась. Крутанул руль — едва в кювет не угодили. Но в зеркальце посмотрел, отлегло: это они вынули узелки, запахло едой. Лупят яйца, макают зелёные луковые перья в соль, мужику тоже тряпицу со снедью передали. Что ж, маньяки тоже люди, не мешает подкрепиться перед «дельцем». Значит, грустно подытоживает Толик, ещё поживёт минут двадцать, пока они заправляются.

А ведь впереди должна быть шашлычная, там вечно дальнобойные фуры толпятся. Но ни души, закрыто, санитарный день. Одна женщина, провожая взглядом вывеску, вздохнула: «Давно мечтаю общепитовскую точку открыть, серьёзным бизнесом заняться. Ох, развернусь! Хватит, надоело на перроне чебуреками торговать». И сдержанно предложила Толику:

— Чайку горячего с нами попейте. Покушайте домашних пирожков с мясом, с ливером. Мясо самое свежее, парное — не магазинное мороженное. Холодца отведайте — славный, тугой получился на сахарных косточках.

Толик от чая отказался — ещё подсыплют чего, бывали случаи с товарищами. У него своя минералка имеется. А вот пирожки сами едят, значит, отравы в них нет. Что ж, помирать — так хоть сытым. Откусил — м-м, вкуснятина, во рту тают! Начинка нежная, нежирная, хотя… Странная на вкус, такая, знаете, сладковатая. Чьё мяско, интересуется Толик?

Женщины как монашки опустили глаза, а мужик нехорошо осклабился: «Какая разница, чьё мясо. Отходило, грешное, оттоптало землю ножками. Теперь вот своей плотью страждущих питает». И что-то ещё завернул про агнцов и волков, про жертв и хищников. Точно, похожи на сектантов. Не какие-то бездуховные маньяки, а подсунули под своё душегубство идейную подложку.

У Толика кусок в горле застрял. Едет и невесело придумывает каламбур: «Никто в такое не поверит: начинка везёт своих поваров». Вернётся домой, расскажет. Вернётся ли?!

И тут его просят с оживлённой федеральной трассы съехать на едва видную просеку. Вот оно, началось. Разные грустные мысли обуревают: «Жалко помирать молодым». «Двум смертям не бывать, а одной не миновать». «Пускай лихая смертушка, лишь бы не мучительная и не медленная». В салоне тем временем запахло водкой. И Толику плеснули: «Тут дорога глухая, гаишников нету. Пригуби, мил человек, за помин души раба Божия Анатолия».

Вот и сошлись карты. Отбегали, оттоптали грешные ножки землю…

Я не выдерживаю:

— Толик, мы тебя сейчас сами начнём убивать, медленно и мучительно! Что за манера тянуть кота за хвост! Что там дальше-то было?

Толик делает эффектную паузу, наслаждается моментом. Значит, едут дальше. Лес всё глуше, еловые ветки машину гладят, в окошки лезут, стёкла царапают. А впереди несколько крестов белеют, заброшенный погост. Видать, такое маленькое персональное кладбище у маньяков. Толик кумекает: вот где лежат его предшественники. Или то, что от несчастных осталось после пирожкового бизнеса. Хотя чего там хоронить, у этих поваров безотходное производство: субпродукты в дело идут, косточки на холодец.

Пассажиры с кряхтением вылезли, приглашают:

— Айда с нами, Анатолий, разомнёшься, подсобишь.

Подсобишь в чём? Ямку самому себе выкопать? А делать нечего, перечить опасно. Повели, как под конвоем: впереди женщины лопаты, пилы и мешок несут, сзади мужик с топором. Тут хоть закричись — ни одна живая душа не услышит. Идёт Толик и прикидывает: если прыгнет в сторону и, петляя как заяц, поскачет в сторону машины — успеет оторваться. Лишь бы лопатой вслед не метнули. Молодой, прыткий, добежит. Вдарит по газам…

Скомандовал себе: «Раз, два, три!» и… покатился кубарем, именно как заяц. Подножку поставили, кто из троих — не увидел.

Лежит Толик закрыв голову руками и зажмурившись в ожидании неминуемого удара. А женщины над ним охают: «Под ноги смотри, за кочку зацепился. Вон, щеку до крови разорвал, перевязать нужно». Смотрит — и правда, кочка под ногой. Поднял глаза выше — прямо перед ним заросший холмик, жестяной голубенький памятник, на нём выведено имя — Анатолий, фамилия и даты рождения-смерти плохо видны: стёрлись.

Тут женщины про таксиста и про его щеку забыли. Запричитали: «Вот и добрались до тебя, Толюшка!» Стянули чёрные платки и давай утирать слёзы. И вовсе лица у них не мрачные, а добрые, бабьи. А что невесёлые всю дорогу были — так ведь не на свадьбу ехали. Потом женщины захлопотали, лопатами подправляют могилку. Мужик рубит неподалёку молоденькие берёзки, мастерит лавочку. Толику сунули ножовку — выпилить разросшийся кустарник.

Убрались, сполоснули руки из баклажки, раскинули поминальную стряпню. И уж тут изголодавшийся, измученный Толик на радостях так налёг на пирожки — в ушах трещало и в брюхе пищало.

— Так с чего ты в больницу загремел, и худой и зелёный вид имеешь, краше в гроб кладут?

Оказалось, не рассчитал Толик с пирожками, один накинулся и почти всю стряпню слопал. А жарко было, мясо в пирожках, видно, подпортилось. Полоскало беднягу двое суток со всех концов, до туалета не успевал добегать. Да ещё в больнице промывание делали. Нет, не пойдёт у тётенек пирожковый бизнес, не соблюдают гигиену и правила хранения скоропортящихся продуктов.

— Зато полное очищение организма, знаешь, сколько за него в платных клиниках берут? Ты аж как стёклышко светишься. Ну давай выздоравливай. Таксовать-то вряд ещё будешь, такие страсти пережил, можно сказать, смерти в глаза заглянул?

— Смейтесь, смейтесь. Совсем собрался, да вчера Галюня позвонила. Выгодные клиенты, в какой-то Новочеркасск ехать. Смотрел по карте — ничё так, на полсотки тыщ выгорит. Не слышали про Новочеркасск?

— Слышали, Толик. Родина Чикатило…

ПОКА НЕ ОТКЛЮЧИЛИ ЮТУБ…

— Дикция — это не фикция. Дикция — это не фикция… Хорош звук, когда рот кругл. Хорош звук, когда рот кругл.

Я разминаюсь перед записью, округляю рот буквой «о», собираю губы в трубочку, растягиваю рот до ушей как Арлекин. Другого выхода нет: минута высокопрофессиональной многоголосой озвучки с фонами и музыкой стоит от пяти тысяч. Прочие чтецы с приятными голосами, предлагающие себя в интернете в великом множестве — делают громадное количество ошибок, порой из-за небрежности и торопливости пропускают целые абзацы! Приходится тщательно перепроверять, посылать на исправление.

Не мне бы это говорить — как выяснилось, я тоже безграмотный человек Особенно с ударениями полный швах. «Человека выдают два обстоятельства: если он неправильно ставит ударения в словах и задаёт глупые вопросы», как заметила героиня популярного фильма.

Ударения для меня ещё со школьных лет — особая статья, полный коварства и опасностей мир, странный и порой лишённый смысла. В этом я убедилась, попав после школы в большой город. И ведь не оправдаешься: «У нас так говорят». Книг прочитано огромное множество — тайно, за тарелкой супа, под одеялом, замаскированных под учебники (маме не нравилось моё увлечение). Но театров, где услышишь красивую живую правильную речь — не было их у нас в селе, театров…

Я пыталась включать логику. Логично было бы ставить ударение по ключевому слову, от которого произошли прочие однокоренные. Но там «наверху» решили, что так дело не пойдёт. Почему? По кочану. Некие учёные мужи — не нам чета — определили. И все должны плясать под их дудку. Такой ответ меня не удовлетворял.

Ударения, пришла я к выводу ещё школьницей, вообще штука от лукавого. Все эти правила, где исключений больше, чем самих правил, придуманы эстетствующими авторами никчёмных диссертаций, ненавистниками рода человеческого, чтобы гражданам жизнь мёдом не казалась.

Порой сами составители не находят общий язык, противоречат друг другу. Взять слово «смоляные». Первый же сайт, крупными буквами:

Фонетический разбор слова «смоляные». Смоля́ные — слово из 4 фонетических слогов: смо-ля-ны-е. Ударение падает на 2-й слог. Вот ссылочка для любопытных: phoneticonline.ru

Сайт ниже:

ФОНЕТИЧЕСКИЙ РАЗБОР СЛОВА «СМОЛЯНЫЕ». В слове смоляны́е:

1. 4 слога (смо-ля-ны́-е).

2. Ударение падает на 3-й слог: смоляны́е

Эй, господа лингвисты, сначала между собой договоритесь! Не можете придти к единому мнению, только людей смущаете. Прямо-таки война яичных тупоконечников и остроконечников.

Тут, как в завещании: кто написал последнюю редакцию и успел тиснуть в интернете — то и прав. Того и тапки. В крайнем случае, скрепя сердце, так и быть, соглашаются на два варианта…

В общем, будучи студенткой, пришла к выводу, что ударения не несут никакой смысловой нагрузки, разве что благозвучие достигается, и то спорный вопрос. Выдуманы исключительно для того, чтобы напустить туману, выделиться, щегольнуть своим превосходством: так «красивше».

Между прочим, звёздные актёры старой закалки таскали с собой толстые словари ударений. Сейчас легче, в любой момент можно нырнуть в смартфон, свериться. И ведь не боятся потерять свою непогрешимость, рухнуть с пьедестала. Знаменитая писательница, озвучивающая свои книги, с улыбкой призналась, что — вот тебе раз — оказывается, до сих пор делала ошибки в ударениях. Например, в слове «ягодицы».

Знаменитым легче, их защищает мощный ореол избранности и неприкасаемости. На страже их репутации стоит армия профессиональных актёров, фонетистов, акцентологов, риториков. У меня таковых нет, и читательницы отрываются по полной. Так назойливая мошка, покружив над плотно экипированным человеком в накомарнике, радостно набрасывается на раздетого рядом. Думаю, дамы даже не особо вникают в суть читаемого. Просмотр вполглаза, прослушивание вполуха, прищур хищный. Цель одна: найти ошибку, взмыть, возликовать, возрадоваться: «Ага!..»

«Хорошее воспитание не в том, что ты не прольёшь соуса на скатерть, а в том, что не заметишь, если это сделает кто-то другой». Гм… В данном случае цитировать Чехова не уместно. Я разливаю соус — то бишь ошибки — не на скатерть, а в нежные, привыкшие к изыскам читательские ушки, режу их утончённый слух.

Хорошо бы, если бы они делали замечания без свирепой радости, деликатно.

Случаются курьёзы. Меня уличили на неверном произношении слова «пуловер». Я рассказала знакомой филологине. Она от души снисходительно и добродушно посмеялась И сказала:

— Ну как можно! Конечно же, ударение на второй слог: по- лУ- вер!

Вы снисходительно улыбаетесь. Вы-то уверены, что являетесь знатоками орфоэпии (науки о правильной речи). Ой ли? А ну-ка произнесите: скула, генезис, гофрированный, диоптрия, мизерный, ворожея, симметрия, жерло. А потом загляните в словарь. Ну, как?

В первые дни вообще мысленно натягивала антиплевочный плащ. От слова «плевок» — а таковые в первое время прямо-таки обрушились, не успевала затирать плевки… то есть комменты.

И до сих пор встречаются мышки, которые плачут, но упорно продолжают есть кактус. «Что за чушь я только что прочитала?» «Фу, чернуха!» «Ересь какая-то», — такие отзывы оставляет под разными рассказами одна и та же пользовательница. Но не уходит, прямо мёдом намазано. Дальше продолжает жевать кактус.

Создатели соцсетей меньше всего предполагали, что их творение будут использовать как урну для слива дурного настроения. Прекрасную возможность анонимно выплеснуть жёлчь. На соседях по подъезду, допустим, не оттянешься — схлопочешь в ответ по полной. Муж, если таковой имеется — может под горячую руку в сопатку заехать. На выросших детях тоже не отыграешься. Вот и слоняются «по интернету», как по базару, душу отвести, отдохнуть, как та покупательница чуньжуйских дынь в «Вокзале для двоих».

Читательницы «Моей семьи» прекрасно знают семейного психолога, публициста, автора статей и книг Галину Белозуб. Она востребована, у неё своя группа ВК, она даёт советы, ведёт групповые и индивидуальные онлайн-консультации. Время от времени она тоже сталкивается с подобными любительницами укусить исподтишка, зачастую скрывающимися под мужскими никами. В одном из последних постов нарисовала их точный психологический портрет (привожу с разрешения Галины (отчество???):

«Конечно, это женщина. Ей лет 50—55. Не замужем, скорее разведена. Давно разведена. Живет со взрослым сыном. Отношения с сыном не радуют, детей она воспринимает как обременение, внуков тоже. Значит, с сыном отношения не сложились. Любовников нет, к мужчинам относится негативно. С подругами тоже не всегда ладится, отношения на работе неровные.

Основное чувство — зависть. Считает, что у нее незаслуженно трудная жизнь.

Конечно, человек не мыслящий… не наблюдающий мир и других людей…

Задело ли меня злобное высказывание? Оно не злое, а именно злобное. Да, немного задело. Но переживать по поводу этого высказывания не стоит. Ведь что получается? Какая-то завистливая злобная тетка как бы приказывает мне: а ну-ка переживай! И я её буду слушаться, начинать убиваться, подрывать свое здоровье? Вот фиг ей!

Этого «данилу» (ник, под которым спряталась дама) мы, конечно заблокируем. Нечего изливать на неповинных людей накопившуюся злобу и зависть».

Можно слышать: «Это интернет, чего ты хочешь? Сюда пускают без справок, так что в некотором роде добро пожаловать в клинику на день открытых дверей».

Да и замаячившая на горизонте конкурентка никому не нужна — поляна давно поделена и не резиновая. Что касается конкуренции…

«Он запустил руку, и в моих трусиках стало сыро» — полмиллиона просмотров, сто тысяч лайков! «Не на лицо, а в рот» — миллион! М-да… Нет, пожалуй, количество просмотров — не критерий. Скорее, наоборот. Как в восточной мудрости: если толпа тебе рукоплещет — спроси себя, что ты сделал не так.

Подруга, она же моя читательница и мой строгий критик, отговаривала: зачем ты вообще берёшься кому-то чего-то объяснять? Объясняешь — значит оправдываешься, оправдываешься — значит, чувствуешь себя виноватыми. К чему вообще затрагивать эту тему, показывать творческую кухню, раскрываться? В доверчиво раскрытое легче плюнуть. По её мнению, пишущий человек должен быть выше дрязг, нести себя высоко. Не ступать на грешную землю, витать, блюсти дистанцию и не комплексовать. А я не комплексую: журналистский иммунитет не даёт. Забетонировался за годы работы в газете.

Хотя недавно прочитала, что всё творчество — это и есть выплёскивание, изживание своих комплексов на бумаге, на полотне, на сцене. Даже так: чем талантливее человек, тем глубже комплексы. Шукшин, на мой взгляд, всю жизнь изживал обиду за деревню — перед городом. Виктория Токарева через всю жизнь пронесла любовь к Данелии — запретную, осуждаемую, её здорово клюют читательницы — разумеется, все сплошь добропорядочные и целомудренные хранительницы семейного очага. В сущности, все её рассказы — как главы одной непрерывной книги о любви к несвободному человеку.

Гении — там вообще сплошной комок страданий, тщеславия, ревности, сомнений, метаний.

С ударениями справилась: под рукой всегда «Грамматика. ру». Теперь другая напасть.

«Рассказы хороши, но мой вам добрый совет: никогда не читайте. Это не ваше». — «Какое приятное чтение. Рассказчику огромная благодарность»».

«Уши вянут, мерзкие интонации». — «Милый голос, хочется слушать и слушать».

«Отвратительная озвучка». — «Спасибо за рассказ и чтение, понравилось».

Кто из них безбожно льстит, а кто зашёл наследить грязными башмаками?

«Озвучка крайне невыразительная, без эмоций». — «Не люблю, когда актёрствуют. Читайте ровно, желательно без интонаций, берите пример с дикторов, озвучивающих погоду».

«К чему эти кривлянья, гримасничание, ужимки и прыжки? Как бы вы ни пыжились, вам до настоящего искусства далеко, как до Луны пешком». — «Вы прекрасный чтец. Слушаю вас, как будто „Театр у микрофона“, до того артистично, выразительно, точно звучит ваш прекрасный голос».

«Вы специально так медленно читаете, приходится вас на ускорение ставить?» — «Произносите слова помедленнее, не успеваю за мыслью».

«Чтеца будто неделю голодом морили. Умирающий лебедь. Не могли ли читать громче, приходится напрягать слух?». — «Вы злоупотребляете усилителем либо озвучиваете близко к микрофону. Громкость — уши режет и закладывает»…

«Вас как подменили. Сплошная чернуха, грязь! Нужно писать о добром, светлом, особенно в такое чёрное время». — «Обожаю рассказы с закрученным сюжетом, про ужасы, про маньяков, чтобы потом спать страшно было».

— У вас в рассказе подруга героини говорит: «Я скоро ср… ть кабачками буду!». Фу-у!

— Хорошо, — кротко отвечаю, — напишу: «Я скоро испражняться кабачками буду». Или: «Я скоро дефецировать кабачками буду». Вас устраивает?

— Жуть! Не «врачихи» нужно писать — а врачи, — возмущается очередная поборница чистоты языка.

В контексте это бы звучало: «Все молодые врачи отделения были влюблены в красавца травматолога». Звучит двусмысленно и даже опасно. Вполне подойдет под гей-пропаганду и грозит штрафом от 30 тысяч.

На вкус и цвет… Сколько людей — столько и мнений… На всех не угодишь… И не надо угождать, скакать зайцем. Я не морковка под тёркой. Эдак от тебя ничего не останется: натрут в пюре и сожрут со сметаной, глазом не успеешь моргнуть.

Ещё обожают ловить на смысловых ошибках, на ляпах — прямо хобби. Возможно, и даже скорее всего, у меня они есть. Чтобы их избежать — нужна штатная единица консультанта, и не одного. Даже в знаменитых фильмах встречаются ляпы, многие каналы на их выискивании специализируются.

Я только один пример приведу. Помните, в «Джентльменах удачи» Леонов присаживается в камере на стол? Бывший опытный «сиделец» ловит на этой неточности сценаристов-режиссёров: ни один заключённый не пойдёт на подобное святотатство, тем более пахан. Стол — это нечто сакральное, объединяющее сокамерников. За стол садятся есть, играть в нарисованные карты, порешать вопросы, просто по-мужицки посидеть, положив на столешницу сцепленные в замок руки. А прикоснуться к ней задом, тем более садиться… Братва бы мигом раскусила «Доцента» на этой мелочи.

И ещё много каких погрешностей и мелочей подмечает «сиделец». Дьявол скрывается в деталях.

Но заметили ли вы эти погрешности и стали ли меньше любить «Джентльменов»? Нет, конечно!

Когда-то у меня за микрофоном стоял стакан с водой — прочищать горло. Лимон — чтобы не пересыхали связки. Оливковое масло — смягчать звук. Не знаю как другим — мне не помогало ни то, ни другое, не третье. Всё зависит от настроения. Иногда как по маслу, а порой — ну его! — лучше захлопнуть ноут и заняться другими делами.

Спокойно пережидаю злостных нарушителей тишины: дальний шум поездов или плеск и вопли детишек в соседском бассейне, или звуки ветра и дождя, барабанящего по железному навесу.

— Хорош звук, когда рот кругл. Хорош звук, когда рот кругл… Дикция — это не фикция. Дикция — это не фикция.

И-и, поехали!

ТЁЛОЧКИ

Юлька топталась в грязной солёно-снежной каше. Под кашей вероломно таился чёрный лёд, цветом и округлостью похожий на винную бутылку. На множество разъезжающихся под ногами бутылок, попробуй не рухни на шпильках. В голове вертелось: «Зима! Прохожий, чертыхаясь, в снегу химическом бредёт».

А первый снег выпал, такой трогательный, невинный, несмелый. И сразу запахло Новым Годом. Но в таком белоснежном виде никаких шансов на жизнь, даже самую коротенькую, у него не было. Это раньше, по рассказам бабушки, ходили дворники с совочком, разбрасывали чистый речной песок. Ширк-ширк. Весной его подметали метёлочкой. Шурх-шурх.

Снег утоптали пешеходы — милое дело, ровно и не скользко. А наутро под ногами месилась грязная едкая каша — будто всю ночь враги рода человеческого гоняли стадо бегемотов.

Плакали сапоги от Гуччи. Изящные, высокие, тонкие, явно не для нашего климата, в них отчаянно мёрзли мокрые ноги. Но для похода в ресторан стиль у Юльки выдержан: чулочки, под шубкой — коротенькое платьице, больше похожее на ночную сорочку. Уже неделю на сайте знакомств она переписывалась с крутым челом: прикид от Бриони, на пальце вертит ключи на фоне лендровера. Вау!

И вот Юлька в условленном месте, но где обещанное авто? Чувак назвал номер, а тут дешманская машина — близко не вау. Замызганная, стрёмная, явно мэйд ин Рашка. Юлька затосковала: «Неужели опять нищеброд?».

Сидящий за рулём парень потянулся, толкнул дверцу:

— Входи, чего как не родная?

Юлька не двинулась с места. По этикету, мужик должен выскочить, обогнуть машину, распахнуть дверцу. И вручить цветы. Сто одну розу. Все предыдущие поклонники именно так поступали — Юлька горделиво доложила об этом на онлайн-тренинге, когда Богиня проверяла домашнее задание. Тогда все девчонки справились, только одной не открыли дверцу и не подарили цветов. На неё смотрели как на лохушку.

***

— Давай залезай, — подбодрил парень. — Ноги, небось отваливаются на этих копытах. Ого, знатные ботфорты, я в таких на рыбалку езжу. Ты прям кот в сапогах!

Всё шло не по плану, кувырком. Но, вполне возможно, это лишь прикол, и перед Юлькой дурачится миллиардер в драном свитере и в отечественном драндулете. Богиня предупреждала о таких случаях. Ноги, и правда, ломило от усталости и холода. Но фасон нужно держать в любых обстоятельствах: повела носиком, сморщилась.

— Фу-у, чем у тебя воняет в тачке? И вообще, что это за корыто, полный отстой?

Парень обиделся:

— Почему воняет? Дезодорант французский, в переходе купил. А машина чем не угодила, тебе какую надо?

— Ну, феррари, гелик, бэха, мерин, поршик…

Именно так следовало перечислить марки машин: небрежно, свысока, типа, Юльку не на помойке нашли.

Парень опешил:

— Ух ты, вся на понтах. Давай хоть поздороваемся.

Она протянула ладонь дощечкой, тыльной стороной кверху — для поцелуя. Парень грубо перехватил, потряс в энергичном рукопожатии. Дурак.

Сбросила шубку на заднее сидение: пусть любуется на фарфоровые плечики и на коленки. Не так: НА КОЛЕНКИ! Ровные, гладкие, долгие, почти упираются в панель. С такими ножками опасно ходить на центральный рынок: брюнеты из-за прилавков так и едят глазами. Но с ними никто не связывается: жмоты страшные, ржавой копейки не выпросишь.

Парень по-собачьи повёл носом вокруг Юльки: «Вкусно пахнешь!». Ещё бы: это тебе не шняга из перехода. Заодно зыркнул в вырез платьица: из розового шёлка выглядывали новенькие, ещё не использованные грудки, не отличить от настоящих.

Посмотрим, достоин ли ты их. Судя по зашкварному виду — тебе не обломится. Ну, да с паршивой овцы хоть шерсти клок. Пристёгиваясь ремнём безопасности, капризно скомандовала:

— Я не завтракала, едем в ресторан.

Именно так учила Богиня: общаться не в робкой вопросительной, а в утвердительной и повелительной форме. Приводила в пример героиню заграничного фильма. Когда её богатый муж совался в ванну, где она совершала туалет, та холодно и высокомерно интересовалась: «Что ты здесь делаешь?». Типа, смертным тут не место, женская лаборатория, святая святых.

Когда обеспокоенный муж уточнял: «Зачем ты за меня вышла замуж?» — холодно и высокомерно бросала: «Потому что ты богатый». Когда муж совал ревнивый нос в телефон: «С кем разговариваешь?» — холодно и высокомерно отрезала: «С любовником».

И богатый муж суетился, дребезжал хвостом, угодливо заглядывал в глаза и пытался чмокнуть в шейку. А она с недовольной гримаской уклонялась. Вот это настоящая жизнь, а не вот это вот всё вокруг Юльки. Умеют иностранные бабы ставить на место миллиардеров.

Мужик — слабое, зависимое, ведомое существо. Ему нужно только одно, и за это «одно» он всё на свете отдаст. На этот крючок и ловим.

— Да не гони лошадей: сразу ей ресторан подавай! — рассердился парень. — Покатаемся полчасика, поболтаем, а потом уж и ресторан. Идёт?

Юлька милостиво кивнула. Сдвинула брендовую сумку повыше: пускай КОЛЕНКИ будут на виду.

— О, «Луи Виттон»? Знатная кошёлка! Небось, в «Садоводе» отхватила? О, глазками засверкала, я же тебя троллю, просто у меня характер весёлый, — парень глянул на часы (тоже явно Ролекс из перехода). Присвистнул: — Поздно же для завтрака, ты чё, по вечерам завтракаешь?

— Именно, — важно кивнула она и перекинула водопад шёлковых волос с одного плеча на другое, — я встаю в половине четвёртого. Дня.

— Блин, везёт, и чего я не девушкой родился, — позавидовал парень.

— Красивой девушкой, — поправила Юлька, — но тебе это не грозит.

И перекинула волосы в обратном направлении. Это движение нужно проделывать постоянно. Во-первых, оказывает на мужиков гипнотическое действие, они замирают как кролики перед удавом. Во-вторых, демонстрирует ухоженность, роскошь и дороговизну девушки.

— Ты какие рестораны предпочитаешь? Поди, не в каждый согласишься? Подскажи парочку названий.

— Ну, разные, — замялась Юлька, — они закрытые, я не должна разглашать. Туда только депутатов, олигархов разных пускают.

— Ух ты! — дивился парень. — А где работаешь?

Ну-у, простой! У Юльки гневно приоткрылся пухлый (на днях подкачала) рот:

— Работа?! А что это такое? Я и работа — понятия не совместимые.

— На что живёшь-то? — продолжал тупить парень.

— На подарки от мужчин.

— А, понятно, на проституцию? «У моей девочки есть одна маленькая штучка»?

— В смысле? — возмутилась Юлька. — Мужчины мне дарят за то, что рядом с ними находится такая красота.

— Эскортница, значит, — подытожил парень. — Куртизанка.

Против этого Юлька ничего не имела. Нужно запомнить красивое слово «крутизанка». От слова «крутая», наверно. Или от слова «крутить» — мужиками, имеется в виду.

— И чё дарят? — подмигнул парень.

— Ну… На реснички-ноготочки. Айфоны последней модели, макбук… Колечки с бриллиантами, шубки, вечерние платья. Кстати, заедем перед рестораном в бутик, я присмотрела одно, купим? А то в этом платье я уже дважды выходила, примелькалась… Ну-у, потом, оплачивают путешествия в разные места. Яхту в честь меня назвали — «Юлия», — она снова перекинула волосы. — Машинки разные, но они сейчас в ремонте. Последний подарил квартиру.

— В Выхино-Жулебино, не?

— Сам ты Выхино! Рядом с Красной площадью, ясно?

— Здорово! А из вашего окна площадь Красная видна. А из нашего окошка только улица немножко. На какой улице-то обитаешь?

— М-м… Всё время забываю название. В честь дядьки революционера какого-то.

— Да, хорошо быть красивой девушкой, — снова позавидовал парень. — А чего, в таком случае, пасёшься на сайте знакомств? От такого-то крутого чувака?

— Мы современные люди, свободные от комплексов. Я ему сказала: «Сорян, у нас разные взгляды на жизнь».

— А-а, — догадался парень, — наверно, ты хотела бриллиант в десять карат, а он подарил только в пять.

— Я сама бриллиант. Украшение этой серой жизни! И он стал об этом забывать. А мужиков нужно держать в тонусе, иначе борзеют.

***

— Расскажи хоть, кого рядом с собой видишь? Может, я не соответствую?

Господи, этот чепушила ещё вякает. Пора его ткнуть носом в жестокую реальность. Бросить коврик у двери: «Место!». Пусть, пусть послушает, как люди живут.

— Ну-у, не нищеброд, разумеется, — начала загибать пальчики Юлька. — Щедрый, статусный, упакованный от и до, одним словом, весь вау-вау! Авто лакшери. Депутат, чиновник, олигарх. Доход от миллиона — планкой ниже не рассматриваю. Я своей красотой вдохновляю его на новые свершения, расширяю горизонты, улучшаю его версию себя. Он закрывает мои потребности, затыкает финансовые дыры…

— Гы-ы, а может, какие другие дыры затыкает? Ладно, не буду. Слушай, а как же семья, дети, любовь?

— Любовь? А что это такое?! Дети — вообще полный трэш, от них портится фигура, фу-у. Ну, если мужчина очень захочет — можно же нанять суррогатную мать, няню, гувернантку. Рожать, готовить, стирать пелёнки — участь закомплексованных самок.

Юлькин голос тёк уверенно, набирал силу. Она плавно, грациозно поматывала, водила в воздухе руками, кистями, пальцами — точь-в-точь как Рената Литвинова. И говорить тоже пыталась как Рената — жеманно, лениво, замедленно, будто засыпая… У мужиков от этой манеры сносит крышу. И кстати, пускай утырок заценит Юлькин маникюр за три тыщи.

— Ни фига у тебя запросы! — вытаращил глаза парень. — Но ведь так со скуки можно сдохнуть. У человека должно быть дело какое-то, занятие. Хобби имеется?

Блин, выискался пионер — всем ребятам пример. Дело ему подавай, хобби…

— Ну, рисую цветочки, собачек, кошечек… Беру уроки модельной походки, танцую — просто вау-вау!

— Хотелось бы увидеть, — раскатал губу парень.

— Слюни подбери, — Юлька перебросила волосы с плеча на плечо, а колено — на другое колено. — Ты не мой уровень, давай до свидания. И вообще, мне скука не грозит. Бьюти-процедуры, фитнес, с подружками в кафешках зависаем, шопимся по бутикам. Дома за прислугой нужен глаз да глаз: они фейри разбавляют, домой в сумках уносят… Ближе к ночи ванна, вино, ароматические свечи, музыка. Вот ты со своей занюханной жалкой работы прибежишь — тебе навстречу рычит остервенелая взмыленная чувырла. А моего олигарха в постели встречаю я: вся на позитиве, нежная, душистая, готовая отдаваться и услаждать.

— Та-ак… Пока что я вижу с собой остервенелую чувырлу. Чего вы все оголодавшие-то: сколько вас ни перебывало здесь, все сразу, как заезженная пластинка: покушать в ресторане. И всем нечего надеть, подавай платье, цацки. А сами… Вон, колготки в затяжках — тебя в приличное место не пустят. А туда же: у-устрицы, ома-ары, фуа-агра, хамо-он! Загуглите в телефоне — а сами ни черта не знают. Вот что такое фуагра?

— Веганское блюдо, морепродукт… Какая разница, я в ресторане ем, а не играю в «Что? Где? Когда?».

— Фуагра — это разлагающаяся гусиная печёнка в последней стадии рака, к твоему сведению. Ладно, голодной не оставлю, но нужно и машинку бензинчиком подкормить… Странные вы, нынешние кошёлки, — размышлял парень, выруливая к автозаправке. — Всё вам сразу подавай. Но ведь, образно выражаясь, чтобы печка грела — в неё нужно сначала подкинуть дрова. Вы дайте мужчине ласку, внимание, заботу — а уж потом качайте права…

— А я о чём? — подхватила обрадованная Юлька: именно печку и дрова приводила в пример Богиня. Что прежде чем требовать от печки тепла, а от девушки любви — нужно эту любовь растопить, разжечь. Бабками, большими бабками разжечь! А потом уж под бочок греться. А то ишь, разбежались.

Парень высунулся из машины, крикнул заправщика. Тот принёс кофе в бумажных стаканчиках и два горячих бигмака.

— Сказал же: голодной не оставлю. Будешь?

У Юльки дар речи пропал, хватала ротиком воздухом, побледнела от злости. Отвернулась, пока он, как свинья, чавкал своей холестериновой котлетой из собачатины.

Да одна её минута стоит сто… тысячу евро — столько должен возместить этот задрот за её драгоценное время! Такие доходяги, как он — тупиковая ветвь человечества. Таким, в принципе, нужно при рождении семенные канатики перевязывать — чтобы генофонд не портили, нищету не плодили. Что место им — копошиться в грязи на дне жизни!

— Всё сказала? — парень утёр масляные губы, скомкал пакет. — Ты мне два часа втирала — теперь слушай сюда. Повидал я вас, выкидышей всяких-разных тренингов и курсов. Матери, небось, у вас нормальные были, бабушки советские? Откуда вас тучи взялись, больных на всю голову? Да вам цена в базарный день пучок пятачок, а туда же, гнёте дешёвые понты.

— Ещё не хватало нищебродские лекции слушать! — взвизгнула Юлька. Тут они в очередной раз синхронно подпрыгнули на «лежачем полицейском». — И вообще, по каким ухабам ты меня везёшь? Я привыкла по выделёнке с мигалкой, ясно?

— Ща довезём, доставим в лучшем виде, — пообещал парень, но как-то нехорошо, зловеще. Юлька струхнула: темно, за окнами мелькал лес. Авто затормозило на кольцевой. Здесь, по слухам, ловили клиентов конченые шмары и синявки.

— О, самое тебе тут место. Держи свой завтрак-обед-ужин и вываливайся.

Юлька брезгливо отдёрнула руку, пакет с бигмаком шлёпнулся в грязный снег. — На вон ещё пятихатку на эконом-такси, не зверь же я. Это тебе за контент!

— Какой контент? — чуя неладное, пролепетала она.

— У меня свой канал имеется, я пранкер, слышала? Специализируюсь на тёлках и понторезках, вроде тебя. Знакомлюсь на сайтах, у меня тут скрытая камера, всё пишет. Ох и нервное занятие слушать, как вы на мозг моросите, мне молоко за вредность пора давать. Так что до встречи в инете!

Машина развернулась и умчалась. Юлька дождалась, когда в снежной круговерти исчезнут красные огоньки. Нагнулась, отряхнула пакет. Понюхала, с наслаждением вонзила зубы в холодную булку. Она, и правда, со вчерашнего вечера ничего не ела. Когда парень разворачивал, жевал — чуть в обморок не упала, шумела содержимым сумки, чтобы не слышно было громкого урчания в желудке.

***

Облом — в который раз! Господи, какие цветы! Ни разу — ни разу! — никто не приглашал её в ресторан! И со всех сторон давят долги. Отбеливание зубов, губки, ламинирование волос. Вот грудь сделала на бабушкино наследство — та перед смертью отписала любимой внучке. А ещё духи, шубка, сапоги, сумка — всё брендовое: Шанель, Гуччи, Дольче Габбана. Ну и что, что из «Садовода»: там отделы такие есть.

Курсы по соблазнению тоже бешеных денег стоят. Но самый неподъёмный кредит на сто тыщ, взятый для участия в закрытом вебинаре по быстрому соблазнению и обогащению.

Сколько-то подкидывали Юлькины родители, сколько-то, по мелочи, одалживала у подружек из общаги, потом у Сашки, охранника «Пятёрочки» — не за так, конечно.

Каждый раз, когда садится в чужое авто, незаметно целует крестик: а вдруг маньяк?! Нательный, стёртый оловянный крест перед смертью сняла бабушка… Вон, под Новый Год красотка Зося познакомилась на сайте с одним миллиардером — весь из себя вау! Села в машину — и пропала. Девчонки, подбадривая себя, хорохорились, говорили, Зоська в Дубае, плещется в бирюзовом бассейне… А весной вытаяла на обочине.

Вдруг задумалась: а что, если, действительно, парень её тайно записал, и она уже в интернете? Разве такое законно: ведь человека можно снимать и выкладывать только с его личного разрешения?

***

Долго вызванивала такси — никто не соглашался ехать зА город. Провела закоченевшим пальцем по экранчику. В тёплом золотистом сиянии софитов плыла по сцене Богиня в струящихся одеждах. Достигла ослепительных высот, купается в миллиардах и обещает такой же взлёт прилежным ученицам. И Юлька в их числе. Завораживал дивный голос:

— Девочки, не заморачиваемся, мужики для нас — лишь ступенька нашей карьерной лестницы. Для них существует две оценки: «вау» и «не вау». Низшая раса, которой мы позволяем носить себя на руках. Мужик, который зарабатывает меньше двухсот тысяч — не имеет права на существование и размножение, мы говорим ему: «Поди убейся об стенку». Мы — драгоценность, бриллиант, упавший в серость этой жизни… Вселенная любит нас!

Юлька, не отрывая зачарованных глаз от экранчика, скулила, приплясывала от холода. Вдруг из телефонной галереи выскочила фотка: она сама двухлетней давности, со школьного выпускного. Круглые вытаращенные глаза, конопушки на носу, белоснежные банты, передничек. И правда, была как свежевыпавший снежок. Но вот снег затоптан, как сейчас вокруг Юльки, лежит в плевках, в окурках, в скомканных фантиках и собачьих какашках…

Нос у Юльки посинел, волосы обвисли сосульками. Такси всё не было. Вселенная молчала.

Рядом притормозило авто, чёрное стекло приспустилось:

— Э, маромойка, почём один чпок?

БЕЛЫЙ ПЛАТОК

Когда-нибудь, дай бог, я напишу рассказ. О простой женщине, лет так сорока, которая не разбирается в политике, но у которой вонзён нож в сердце. Она с этим ножом живёт, варит суп, растит на даче прекрасные цветы, ходит в магазин, болтает с подружками по телефону, даже кое-как ухитряется спать — очень мешает лезвие ножа, упирается, шевелится, углубляет, расширяет кровоточащую рану.

И вот она придумывает такой способ… вернее, вспоминает старый горский обычай. Когда горянка выходила между воюющими мужчинами и бросала на землю платок. И мужчины опускали оружие, наступал мир.

И вот эта женщина заканчивает курсы медсестёр.. Нет, лучше учится стрелять и записывается в добровольцы. В снайперы. Она отлично стреляет в мишени в тире, в подброшенную консервную банку.

И идёт на «передок». Это сейчас так, рисуясь, блогеры и военкоры небрежно называют передовую. Ещё эдак свысока говорят — «заградик».

Раньше она про заградотряды читала в оппозиционной прессе, но не верила, всё в ней восставало — не клевещите на мою родину!

***

Итак, она отправляется на передовую — не для того чтобы убивать, а чтобы выбросить платок. Платок — вернее, шарф, у неё ослепительной белизны (чтобы издалека было видно), длинный, лёгкий (чтобы развевался по ветру) — лежит в полиэтиленовом пакете, свёрнутый на груди — чтобы не запачкался, сохранил снежную белизну.

Солдатики голодными глазами ощупывают под камуфляжем её бюст, прибавивший из-за свёрнутого шарфа сразу два размера. И солдаты с другой стороны тоже рассматривают в бинокли её «сексуальную» грудь. И там, и там — простые молодые изголодавшиеся мальчишки, которым бы ходить на работу, слать любовные смс-ки, девушек в кафе водить…

Но дяди наверху решили по-другому. Чтобы пока их родные сыновья целовали шоколадно-загорелых девушек на яхтах во вражеских морях, чужие сыновья целовали родную землю.

А женщина решила это прекратить. Ну, там описание — как она добиралась, как её встретили, окопно-земляночная жизнь, фронтовые будни… Как поразили её руины городов и воронки-раны на распростёртом женском теле Земли, ещё недавно цветущей и плодоносящей…

И она улучает в перестрелке минуту передышки и пробирается, ужом ползёт на самую простреливаемую, оживлённую часть. Под камуфляж она сегодня надела белое длинное платье из легчайшей прозрачной вуали — в нём она выходила замуж. И она выпрямляется, вся в белом, высоко поднимает белый снежный шарф — он полощется на ветру и отлично виден с той и другой стороны. И пушки и автоматы в недоумении умолкают.

Воцаряется тишина — минуту, другую, третью… Слышен стук бросаемого на землю оружия…

Ну, тут я ещё до конца не додумала, чтобы выглядело предельно реалистично, и жутко, и здорово. И вряд ли додумаю — для этого нужно пройти всё самой, такое из головы не возьмёшь, из пальца не высосешь. Всё заканчивается прекрасно: она плачет, и плачут обнимающие её, как свою маму, мальчишки с той и другой стороны.

…Она просыпается. Это был только сон. Сегодня ей предстоит выполнить то, ради чего она здесь находится. Она вынимает платье из той, мирной прекрасной жизни, утыкается носом в невесомую ткань, зарывается лицом в лёгкий аромат духов.

Всё, конец рассказа.

Эпилог: врач морга на столе рассматривает распростёртое маленькое женское тело. Оно всё изрешечено пулями, живого места нет. Багрово-красное засохшее платьишко на ней изорвано в клочья. Закутана в какую-то грязную окровавленную тряпку. Чокнутая, одно слово.

Врач не поленился, подсчитал: 120 пулевых ранений. Поровну: по 60 с той и другой стороны.

НЕИСТОВАЯ МАРФИДА
Марфида ехала в большой город

Накануне позвонила дочь — вернее, сделала прозвон. Чтобы поймать связь в их селе, требовалось приставить лесенку к деревянному накату сеней, затем по ступенькам-дощечкам, прибитым к крутой крыше, вскарабкаться и утвердиться на коньке.

Избы в селе по-северному кряжистые, высокие, островерхие. В праздники, когда звонки от детей сыпались один за другим, можно было увидеть сразу с десяток старух, оседлавших гребни крыш. В озёрном тумане избы казались утонувшими древними, чёрными кораблями, перевёрнутыми килями вверх. А старухи в треплющихся на ветру платках — потерпевшими крушение моряками, которые машут тряпками и призывают на помощь.

— Мама, с днём рождения! — кричала сквозь помехи дочь. — Счастья, здоровья, мирного неба!

Марфида напряглась и вспомнила: и правда, день рождения. К семидесяти годам лучший подарок — вообще не вспоминать о годах, ну их к богу, да заботливые деточки не дают забыть.

Дочь сообщила, что у неё есть для матери подарок: полёт в аэротрубе.

— Какой ещё трубе? — рассердилась Марфида. — Чего уж там, давай сразу, в ту трубу… Откуда старухи дымом вылетают.

— Тебе не угодишь! — в свою очередь, обиделась дочь. — Ты ведь любишь высоту. Помнишь последний аттракцион в парке, все визжат от страха, а ты: «Выше, выше!».

— Ну ладно, ладно, слова им не скажи. Картошки-то сколь привезти?

Те городские расписные лодки на цепях — забава для малолеток. И близко не стояли с деревенскими качелями на краю утёса. Далеко внизу еловый лес — как стриженая сизая травка, в той травке затерялась атласная девчоночья ленточка-река. Такой простор, такие дымчатые дали открываются — дух замирает, мятный холодок подымается от кончиков ног до живота. Две вековых лиственницы на краю оврага, на канатах — крепкая струганая доска. Свист ветра в ушах, руки до побеления вцепились в лохматое вервие, под ногами — бездна. И никакой страховки, о чём вы? Деревенские засмеют.

В сухую погоду после уроков маленькая Марфушка неслась на обрыв, дрожала и даже ревела от предвкушения. Любимое произведение у неё в школе было: «Гроза» Островского. Читала со сцены монолог Катерины — зал до боли в ладонях хлопал, не отпускал.

«Отчего люди не летают! Знаешь, мне иногда кажется, что я птица. Когда стоишь на горе — так тебя и тянет лететь. Вот так бы разбежалась, подняла руки и полетела».

И Марфушка на краю обрыва наивно вставала на цыпочки, разводила тощие руки крылышками… Так и воспарила бы орлиным пером на тугих струях воздуха. Хотя была похожа, скорее, на ворону: чернявая, худая, носатая. Но ведь и такую полюбили.

«Эй, слабаки, чего такие жидкие, в штаны наложили? Шибче, ещё шибче наддай!». Задохнувшаяся, румяная Марфуша спрыгнула с качелей, заправляя под платок волосы. Красивый парень с сумрачными глазами — не здешний, с лесозаготовок — смотрел пристально: «Откуда ты такая взялась… неистовая?».

Осенью поженились.

…Несколько лет назад на материн юбилей дочка (неймётся ей, такие деньги уплочены!) купила путёвки в Турцию. Когда самолёт начал разбег — пассажиры вели себя кто как. Крестились, складывали ладошки в молитве, вцеплялись в подлокотники. Когда колёса оторвались от земли и тела страшно вжало в кресла, да ещё тряхнуло — кто-то побелел, кто-то, наоборот, налился свекольной синевой, кто-то выпучил глаза, кто-то зажмурился…

А Марфида в этот миг — стыдно признаться — такой восторг испытала, такую радость — ни в сказке сказать, ни пером описать. Дух захватило, ещё немного — и от непереносимости чувств излилась бы лёгкой сокровенной влагой, как, бывало, по ночам с мужем…

Оглянулась, передохнула: слава богу, люди пока не научились читать мысли и души друг друга. Чего не скажешь о прошлогоднем дочкином подарке — телефоне, будь он неладен. Когда узнала цену — ахнула: такие деньги уплочены! Пеняла дочери: «Ты мне чёрта, сатанёнка подарила. Притаится аки тать в нощи, подслушивает, подглядывает». — «Мама, ты меня пугаешь. Это называется паранойя».

А какая такая «пороноя»? Враг, шпион в избе завёлся. Как-то вытащила из сундука мамину павловопосадскую шаль, стряхнула крупинки нафталина. Накинула на плечи: по изумрудному полю розы, величиной с капустные кочаны. Прошлась павой… Тут же в трубке услужливо гукнуло, жукнуло: не желаете купить платки из Павлова Посада? В другой раз соседке пожаловалась, что шею надсадила на картошке — тотчас из телефона полезли названия мазей от шейной болезни…

Последний случай совершенно уверил Марфиду в её подозрениях. Это когда полслова вслух не сказала, лишь мысль мелькнула: «Растворить бы тесто, давно блинов не пекла». Мелькнула мысль и пропала. А из телефона попёрли рецепты теста кислого, теста пресного, теста скоромного, блинов простых, блинов с припёком, блинов с начинкой: с сыром, яйцом, фаршем…

Эдак они не то что в голову — в душу залезут. И не выкинешь сатанинскую штуку: единственная связь с дочерью. С зятем отношения прохладные: заочно кинут друг другу приветы — и хватит. Ни рыба ни мясо, ни богу свечка ни чёрту кочерга. Ну да, главное, жену и приёмного сына Васеньку не обижает.

Как такого можно обидеть?! Цветок лазоревый, ясный свет в окошке, бабкино утешение на старости лет. Сердце радуется: разумный, серьёзный, важный, даром что пять годков. Тельцем пухлый, пузико вперёд — точно в большие начальники выбьется. Князюшкой по горнице похаживает, золотыми кудрями потряхивает, ядрёными половицами поскрипывает, красными сапожками постукивает, синими глазками посверкивает. Ну чисто Иван-царевич!

Всё у бабы Марфы приметит: и геранька на окошке расцвела, и занавеска новая повешена. Насчёт непорядка строг:

— Бабушка, у тебя в углу сидит паучок. Он может быть ядовитым, нам воспитательница говорила. Его надо убить.

Вон их чему в садиках учат. Марфида бережно смахнула паутину мокрой тряпкой, паучишка удирал, ковыляя со всех ног.

— И пусть, батюшка, на здоровье живёт. Разве можно домашних пауков убивать, это же домовые. Избу хранят от пожара, от молнии, от наводнения. Паучки-домовички.

А то ещё: Васенька стряхнёт начальственную строгость и давай вокруг стола круги на трёхколёсном велике описывать. Изба у Марфиды большая, как спортзал. Она ночевать в дочкиной городской квартире не любит: задыхается, жмёт сердце. Со всех сторон стиснул бетон, будто живую замуровали.

Марфида с мужем избу строили с расчётом, чтобы детей рассадить по лавкам не меньше семерых, как в поговорке. Но человек предполагает — бог располагает. Родила всего-то сына и дочь. И от дочки, пока носила в чреве, задумала избавиться, имела в голове чёрные мысли. Спасибо матушке, на пороге вцепилась в сапоги и мешком волочилась до калитки. А уж билет был куплен в город: там, говорят, от детей избавляют как семечки щёлкают.

Муж во время этой сцены тесал бревно под навесом: я не я и хата не моя. Когда всё-таки достал бабий плач, со всей силы вогнал топор в бревно, нахлобучил со злостью кепку и — вон со двора. К этой своей, к продавщице — к кому ещё.

Продавщица недавно появилась в их селе. Взяла его своими волосами. Дал же бог чудо: золотой водопад. Не прятала под платок, не стягивала, не зашпиливала в узел, как другие женщины в селе. Выставляла напоказ, приманивала, дразнила. Так, слегка небрежно прищемляла заколкой, готовой лопнуть под тугим золотым напором. А долго ли той заколкой как бы невзначай щёлкнуть, встряхнуть гривой, приворожить, поймать вороватый мужской взгляд, запутать его в золотой душистой густейшей сети. И, как ни в чём ни бывало, снова клацнуть заколкой, защемить вместе с тяжёлым мужицким желанием — и уж никогда не выпустить. Попался, голубчик!

Ведь в женских волосах и есть самая ведьминская сила. В средние века с колдуньями что делали? Первым делом обривали, лишали дьявольского соблазна, поддержки и влияния. В наших тюрьмах зэчек заставляют прятать волосы под скромным платочком — и сразу у евиных дочек глазки тухнут и опускаются долу.

***

И, значит, одолел любовниками страшный дьявольский огонь, который никакой водой не зальёшь, от которого никаким паучкам-домовичкам не спасёшься. Затеяли они нехорошее, начали от людей прятаться — под кустом так под кустом, в стоге так в стоге, на чердаке так на чердаке. Но где в деревне спрячешься? И тропинки одни — не разминуться. В магазин каждый день ходить надо? На улице Марфиду при встречах с золотоволосой опаливал тот адский чёрный огонь, обугливал крылья.

— И ты не вырывала ей волосы, не царапала лицо, не катала ногами по земле? — уточняла непримиримая повзрослевшая дочь.

Даже шаг не убыстряла. Выпрямляла спину, грудь вперёд, гордо подымала подбородок, устремляя невидящий, горящий взор поверх соперницы — и мимо. Нынче умники советуют женщинам: дескать, не держите чувства в себе, выплёскивайте наружу. Это как? Ну, сцепились бы соперницы, покатились клубком — а как жить потом с этим срамом, как односельчанам в глаза смотреть, прослыть посмешищем?

Марфида только мужа предостерегла: «В постель тебя, опоганенного, больше не пущу». Пустила или нет — её тайна. Но больше не рожала. А его тем временем колдовские скользкие волосы обвивали, душили, высасывали силу. Ходил к своей милахе всё реже, начал хиреть, кашлять, хвататься за сердце — и присмирел, притих под боком у жены. Укатали сивку бурку крутые горки. Хворал-хворал — и истаял, как не было самого дюжего и пригожего в селе мужика. Марфида его прибрала, обмыла, одела, предала земле честь по чести — всё с сухими глазами.

— И ты его простила? — не понимала дочь.

Эх, детки-бедки! Спасибо бы сказали, что не росли безотцовщиной. Ни одной грязной сплетне не позволила коснуться чистых детских ушек. Какая ни есть, а семья. Муж малых детей в баню носил, сына к мужским делам приучал. Чуя вину, по хозяйству ворочал за пятерых, приносил зарплату до копеечки. А полюбовнице разве что перепадал трёхрублёвый флакон «Белой сирени».

У сына жизнь не задалась: угодил в тюрьму. Не в тюрьму, а на поселение — но смысл один. Он с армии был отрезанный ломоть. На присягу к ним в часть приезжала сеструха у друга. Зацепились взглядами, стали переписываться, созваниваться. После армии сын, минуя мать, помчался к девушке в областной центр.

Поженились, стали жить. Он на стройке, она бумаги перебирала в учреждении — грамотная. Для жилья купили убитую однушку. Ремонтировать позвали Марфиду: она штукатур-маляр. В выходные семейно гуляли по магазинам. Когда переходили «зебру», сноха шипела:

— Господи. Можно вывести женщину из деревни, но не деревню из человека. Мама, что вы трепыхаетесь как… курица.

Марфида виновато огрызалась:

— Не по лесу гуляем — под колёсами. А ну, рассердятся шоферА, задавят.

Но на сноху смотрела уважительно, с любовью: городская, учёная… Та внушала:

— По пешеходному переходу надо идти обычным шагом, с чувством собственного достоинства. Мы же не быдло.

И нарочно замедляла шаг, ступала с потягом, как-то особенно призывно и мощно, с крутым верчением зада, кидала от бедра долгие ноги. Водители из-за стёкол смотрели на жену, и сын смотрел. Был он весь в непутёвого папашу, на его лице как в зеркале читалось: в нём сейчас боролись два желания: злоба и… желание. Небось, думал о том, как дома влепит жёнке хорошую затрещину, а потом, не давая очухаться, утащит в спальню.

— И вообще, — бросала сноха через плечо, уже в адрес сына: — Нынче пешком ходят только нищеброды.

Вот тогда он и купил с рук старенькую иномарку, возился с ней каждый свободный час. Прибегал с работы — и с порога: «Как там моя ласточка?»

— Ласточка — это я, м-м? — спрашивала жена.

— Не, ты стриж. От слова стричь. Сколько ни давай — всё мало.

— Тебя пострижёшь, пострижё-ошь. Там стричь нечего, голытьба. Оглянись, сколько мужики в твои годы зашибают — и убейся об стенку. И машина у тебя стрёмная, как и ты.

Всё это при Марфе, будто она вещь, а не живой человек. В общем, их коротенький брак был обречён. А сын, после одной такой перепалки, выскочил, не помня себя запрыгнул в в «ласточку», рванул… Виновник смертельной аварии.

***

— А папа у нас хоббит! — с порога сообщил сияющий Васенька. — У него хобби!

Про «хоббитство» зятя Марфиде известно. По приезде в их село сразу закинул удочки насчёт икон, но опоздал. Те иконы давно уже из чуланов и чердаков выгребли заезжие профессора. Тогда зять переключился на монеты — у каждой старухи хранились тяжёленькие позвякивающие узелки на дне сундуков.

Ещё собирал советские столовые и чайные сервизы: облупленные, в розочках и незабудках, супницы, треснутые блюда, надколотые чашки без ручек… Вечерами созванивался и списывался с такими же бзикнутыми на голову посудными старателями. Оживлённо сравнивали, спорили, менялись… Пустяшный, никчёмный мужик, ну да могло быть хуже.

***

Аэротруба находилась близко от дочкиного дома. Домашние облепили бабушку и повели гуртом. В пути дочка с зятем немножко попрепирались: у зятя оказался дырявый носок, палец проваливался в дырку и натирал.

— Но ведь из дома выходили — носок был целым, — оправдывалась дочка.

— Был, а сейчас продырявился.

И всю дорогу хромал и ныл. И вот всю жизнь так. Пасмурный, тяжёлый человек. Про таких говорят: на цветок глянет — цветок завянет. В Марфиде всё кипело, но она снова мысленно себя осадила: не пьёт, не дерётся, налево не ходит — могло быть хуже.

А сама, в предвкушении праздника, убыстряла шаг, торопилась в эту самую… аэротрубу. Вот сегодня, сейчас исполнится Марфина мечта: она побудет птицей! Вчера дочка в своём компьютере-книжке показала: в стеклянной колбе плавали люди с растопыренными руками-ногами, даже один толстяк забавно барахтался. Это же сколько ветру понадобилось, чтобы его в воздух поднять! Молодёжь так вообще бултыхалась, выделывала кренделя…

…Через час они выходили из нарядного, гремящего музыкой здания на улицу. Дочка приставала:

— Мам, я же вижу, тебе не понравилось. Чего опять не так, чего не хватало?

А не хватало воздуха, простора, вольной воли, размаха и… высоты. Тело сковал жаркий, плотный, пахнущий чужим телом комбинезон, душил шлем. Да ещё парень инструктор: голову держи так, руки-ноги эдак, носок тяни… Производственная гимнастика, а не свобода. И так вдруг из духоты, шума, тесноты и многолюдья потянуло домой, на свой обрыв, где только ветер шумит и лёгкие от избытка воздуха готовы разорваться…

Марфида шла и отмахивалась от дочки: всё хорошо. Такие деньги уплочены, не будешь же придираться, портить настроение: та старалась. Главное, космонавтику Васеньке понравилось, подпрыгивал и просился ещё. В бабку пошёл.

Дочка по дороге рассказала: за одну старинную монету Славику предлагают миллион! Монета бракованная, буковка там кривая, что ли. Но именно брак у них ценится больше всего — чудно! Вот тебе и «хоббитство», вот тебе и пустяшный мужик.

Прошёл месяц. На экранчике высветился дочкин номер. Марфида вытерла земляные руки, заправила юбку в рабочие штаны, и привычно и ловко полезла на верхотуру.

— Мама! — перекрикивала дочка сотни таёжных километров. — Славику заплатили за монету. В отпуск все вместе едем в горы. Там на выбор: прыжки с моста, воздушный шар, парашют, дельтаплан…

Марфа крикнула, что дочь ей помереть своей смертью точно не даст. Слезала с крыши и думала: значит, нужно пораньше копать картошку. От дочери так просто не отделаешься. Душевная, добрая получилась девка. Да и сын хорошие письма пишет, тоскует по деревне, обещает приехать насовсем, помогать матери.

А ехать всё равно придётся, что ж теперь… Такие деньги уплочены.

ВЫ ИМЕЕТЕ ДЕЛО С ПРОФИ

На днях привёл бог ехать в областной центр на попутке. Билетов в кассах автовокзала не было: начало недели, школьные каникулы, экскурсии… А в зале ожидания невзрачный мужичок собирает пассажиров. Пятеро уже есть, как раз меня не хватает. У него шестиместный хендай.

Жути в дороге натерпелась, видно, одна я: прочий народ помалкивал. Клубы тумана, особенно в ложбинах: тепло, снег испаряется, в воздухе сплошное молоко. Дорога серпантин, узкая, двухполосная. Плотные потоки машин по ходу и навстречу. На обочинах справа и слева частокол: кресты погибшим в ДТП (на ум идёт бессмертное крамаровское: «И мертвые с косами стоять»). Но данный факт водителей-экстремалов не останавливает и даже, напротив, вносит в манеру вождения адреналин.

Они затеяли популярную национальную игру: кто кого круче. Не то догонялки, не то пятнашки, не то крутышки, не то русская рулетка. Подсекают, лихо обгоняют на поворотах, на взгорках, на спусках, на узких мостиках, на сплошной двойной. На ходу встраиваются, притормаживают или, наоборот, набирают космическую скорость, чтобы проскочить в миллиметрах перед носом встречной машины. Уф, успели!

Наше авто с правым рулём, и это прибавляет остроты ощущениям. Водитель на панели присобачил зеркальце и туда поглядывает левым глазом. Правый глаз не вылезает из телефона. Левой рукой держит телефон, правой достаёт семечки и щёлкает всю дорогу. Чем крутит руль — непонятно. Как не поседела пассажирка на переднем сиденье слева от него — чудо. А может, и поседела.

Я, конечно, тоже тороплюсь, время — деньги, но как-то всё же хочется помереть своей смертью. Надо бы, обращаюсь к шофёру, скорость сбросить, в соответствии с дорожными указателями.

— И вообще, говорю, за рулём разговаривать по телефону — это грубое нарушение ПДД. Вы всё-таки шесть душ везёте. Он изумлённо поворачивается: впервые его за многолетнюю практику у пассажира прорезался голос. Потом ржёт:

— — Мадам, расслабьтесь и получайте удовольствие. Вы имеете дело с профи.

— И… продолжает, как ни в чём ни бывало, дорожную игру в жмурки или жмурики. Даже, наоборот, прибавил скорости и риска.

— Чтобы еще раз, — говорю в сердцах, — я села в попутку. И других буду яростно отговаривать.

— Тут он теряет терпение от моего нахальства, резко давит на тормоз, так что пассажиры мотаются как куклы. Перегибается и распахивает мою дверцу: типа, выметайся. Мы никого не держим. Не нравится — чапай на одиннадцатом номере. И не забудь оставить деньги за участок пути, который проехала.

— До ближайшего жилья в ту сторону и в эту — километров двадцать. Отягчающие обстоятельства: сапоги на каблуках и тяжёлая сумка без колёсиков.

— Я делаю вид, что происходящее меня не касается. Народ безмолвствует. Я сижу. Машина стоит. Минуту стоит. Две. Водитель вышел, попинал колесо, покурил, не спеша прогулялся в лес по нужде. Вернулся, любуется облаками, лузгает семечки. И вот тут народ возроптал. Женщина, говорят, совесть имейте. Нам, между прочим, в больницу надо. А нам на вокзал. А нам в колледж на первую пару.

— Между прочим, я тоже не гулять еду: опаздываю на курсы повышения квалификации, в девять первое занятие.

— Моя обработка продолжается. Вы, говорят, задерживаете товарища водителя. Или вылезайте, или извинитесь перед шофёром.

— Извиниться? За что?! Я на всякий случай блокирую свою дверцу и вжимаюсь в кресло плотнее. Водитель насладился триумфом, словил свою минуту славы. Пожалел-таки меня: изволил вернуться в водительское кресло, вальяжно развалился и рванул. Одна рука тюкает по клавишам телефона, другая полезла в карман за семечками. Вместо 100 км летим на скорости 130. Чтобы я хорошенько усвоила, кто в машине хозяин.

— ***

— Так, думаю, дорогой, погоди ж ты. Вылезу и запишу твой номер. И позвоню в ГАИ. Дальше прокручиваю ход событий, и он меня мало устраивает. Ну, вызовут на очную ставку — за 200 вёрст киселя хлебать за свой счёт. И где, спросят, показания прочих пятерых свидетелей-пассажиров? А не есть ли это с моей стороны клевета на честного человека, в результате личной неприязни на почве возникшего конфликта?

— Да ну, связываться. В стране бардачище, одним бардаком больше, одним меньше. Яйцом стену не прошибёшь. Один в поле не воин. Девиз: сиди и не высовывайся, будешь целее. В общем, своим молчанием вкладываю очередной кирпичик в укрепление бардака. Для себя решила покупать билеты на автобус за месяц и ездить только междугородным общественным транспортом с лицензией и страховкой.

***

Зонд колоноскопа готов, одноразовая пелёнка на столе постелена. Медсестра крикнула очередного больного.

— Доктор, я очень боли боюсь. Вы там… поаккуратнее. Работа у меня нездоровая, малоподвижная, сидячая. Бывает, по восемь часов не разомнусь, кручу баранку. Давно к проктологу собирался. Конечно, лучше бы к мужчине попасть…

— Дальнобойщик? — спрашиваю, стоя спиной и заполняя карту больного.

— Не, пассажироперевозки. Частник, таксую, в основном в область.

Голос знакомый… Оборачиваюсь… Машинально отмечаю: зубам тоже не помешает санация: испорчены постоянным грызением семечек. Наши глаза встречаются. Он узнаёт меня даже в маске.

— Ложитесь, — приказываю. — Расслабьтесь и получите удовольствие. Вы имеете дело с профи.

Я ЗНАЛА, КТО УБИЙЦА!

«Когда на окраине открылась шаурменная, в городе пропали все кошки и собаки. Потом площади и вокзалы очистились от бомжей. Потом стали теряться добропорядочные граждане…».

Так я начну будущий детективный роман. Первый назывался «Лесопилка», а этот… Да чего мудрить, так и назовём: «Шаурменная». Читатель тяготеет к ёмким, конкретным названиям.

Тем более, звучит актуально: в городе действительно вдруг исчезли бродячие животные. И люди начали пропадать — то есть, и раньше такое случалось, но сейчас прямо-таки бум потеряшек. В основном в списке без вести пропавших числится женский пол, и это понятно, сейчас объясню.

Недавно наткнулась на два фильма, тоже с краткими и исчерпывающими названиями: один — «Грешница», другой — «Грешник». Первый набрал в сотни раз больше просмотров и лайков, чем тот, где грешит мужчина. В сотни!! Господи, чего там мужик может нагрешить? Пивасика в гараже нажрался? Заначку пропил? Бабу трахнул? Морду корешу набил? Предсказуемость, примитив, никакой фантазии.

То ли дело женщина с её вечной волнующей тайной, с коварством, с прельстительной слабостью, переливчатым голосом, с эротичными изгибами тела и пикантными, сочными особенностями физиологии… От сцен, где мужчина похитил и пытает мужчину — зритель откровенно зевает. Чушь какая. Чего там пытать, там пытать-то нечего: кости да мышцы, да пивное пузо. А вот если жертва женщина, о — каков простор, какое поле деятельности для садистского воображения…

Бывают и маньяки женщины — но это редкое, редчайшее явление. Исключение, которое подтверждает правило. Ноль целых, одна десятая процента погрешности. Совершенно иное устройство мозжечка, полушарий мозга, психики.

Я просмотрела массу документальных фильмов и заметила: все маньяки либо сутулы, либо держатся неестественно прямо, будто кол проглотили. Нескладны, крайне не пластичны. Руки всегда длинные, неприкаянные, болтаются как на шарнирах. Петрушки на ниточках. А женщины от природы изящны.

Вот и в моём романе главное действующее лицо — женщина. Стажёрка, напарница бывалого сыщика. Сыщик — эдакий суперменистый накачанный шкафчик. Стажёрка тайно влюблена в него.

Но совершенно ему не пара: ушастенькая нескладёха, которая вечно вляпывается в дурацкие ситуации. Писклявый голосишко, оттопыренные уши подпирают пилотку и полыхают розовым огнём, у неё прозвище «Чебурашка». То её вырвет прямо на труп, то она теряет табельный пистолет и проливает кофе на улики, то затаптывает следы, потом втихаря плачет в уборной… В общем, такую легче убить, чем обучить. Ходячие 33 несчастья.

В добавок, её кабинетик буквально пропитан убойным луковым запахом, потому что Чебурашка втихаря грустно, по-заячьи грызёт луковицы. Товарищи по службе убедили её, что настоящие служаки непременно обязаны употреблять лук, известный в их среде как «офицерский лимон».

Но в конце романа сыщик признаётся Чебурашке в любви прямо на лесопилке. Тут следует разнузданная откровенная сцена в лучших традициях короткометражного немецкого кинематографа. После чего они выпивают энергетик из банок, которыми дурачась обмениваются — за неимением колец.

Дура, дура, не пей, умоляет догадливый читатель. Колокольный звон в ушах, затем всё проваливается в могильную тишину и темноту. Когда забытье рассеивается, мы слышим грохот включённой лесопилки, видим подрагивающую ленту транспортёра. Неумолимо приближается, с лязгом вращается зазубренный диск. Мы видим беспомощно раскинутые, белеющие в темноте обнажённые ноги…

Стоп! Ноги какие-то несуразные, большие, размера так сорок шестого. Над связанным сыщиком склоняется улыбающееся личико Чебурашки. Она раздувает ноздри и быстро-быстро облизывает язычком его голую грудь. Он, бедняга, только дёргается и мычит: рот заклеен скотчем. В мужественных глазах мечутся отчаяние, страх и боль…

Так вот кто на самом деле серийный убийца-пилорамщик, та самая погрешность в 0, 1 процента. Безотказный приём: убийцей должен быть человек, на которого никак не подумаешь — учитесь у бессмертной Агаты Кристи!

***

Писать детективы чрезвычайно легко. Сначала вы разматываете клубок событий до самого хвостика нитки, внимательно, пристально примечая каждую шероховатость, и в местах обрыва вяжете замысловатые узелки. Эти шероховатости и узелки — будущие зацепки, детали. Затем берёте конфетку и на неё неспешно наматываете-наращиваете нить повествования уже в обратном порядке. Именно так в детстве мама учила меня вязать — чтобы в конце кропотливой работы меня ждала награда. А для читателя «конфета» — это разгадка, чтобы он с торжеством воскликнул: «Я с самого начала знал, что убийца — садовник (ну или дворецкий, или повар, в данном случае — стажёрка)!». Хотя фиг он знал.

— А можно мне поприсутствовать на допросе — окунуться в полицейские будни, погрузиться, так сказать, в атмосферу? — попросила я у знакомого майора МВД.

— Какая атмосфера, — покривился майор. — Бытовуха заела.

Я благоразумно не спросила, как продвигаются «висяки» по «потеряшкам». Ни к чему сыпать соль на рану. Майор задумался:

— А мы вот как поступим. Вам сподручней будет с женским полом общаться. Пройдёмте к старшему лейтенанту Слезинкиной — она как раз ведёт дознание. Девушка после института, старательная, толковая. Серьёзных дел пока не даём: пусть обомнётся, принюхается, руку набьёт.

Навстречу из-за стола, заваленного папками и фотографиями, поднялось худенькое создание: бледное личико, синева под глазами. Полыхающие оттопыренные уши подпирали пилотку. Сдав меня с рук на руки, майор удалился.

— Пройдёмте, — старлей Слезинкина ни разу не подняла на меня глаз. Я шла за ней, впереди меня шевелились тощенькие лопатки по голубой гимнастёркой. Цокали каблучки, как козьи копытца.

Посреди коридора она вдруг затормозила и принялась колупать тупым носком туфли линолеум. Мучительно до слёз покраснела:

— Зачем же вы вывели меня в такой неприглядной роли в вашем романе? Город маленький, я даже в первое время в парике и в очках ходила. Мальчишки вслед кричали: «Маньячка Чебурашка! Маньячка Чебурашка!».

Блин, блин! Ну почему, по закону подлости, романы попадают в руки тем, кому вовсе не следует попадать? Я промямлила, что образ героев — это как сборная солянка. Состоит из подмеченных образов, из мелькнувших лиц, запомнившихся характеров — не обходится без накладок. Потому и пишут: «Все события и персонажи вымышлены, за любые совпадения автор ответственности не несёт»…

— Неужели у меня и вправду настолько торчат уши?! — тут она впервые вскинула на меня налившиеся хрустальными слезами глаза — о, как лейтенант соответствовала своей фамилии!

Я бросилась её убеждать, что ничего подобного, она чрезвычайно миленькая и вылитая Энн ХЭтэуэй, ну, которая из «Дьявол носит Прада». А оттопыренные ушки — просто изюминка, офигенная фишечка, которая делает её неотразимой и особенной… Тут же в доказательство набрала в смартфоне фото голливудской звезды.

Да и я сама далеко не модель, ужас, посмотрите на меня, предлагала я. Ей богу, гляделась в зеркало и писала с себя злобную тощую смотрительницу мисс Мур из «Лесопилки».

И лейтенант Слезинкина меня простила, засмеялась, шмыгнула носиком и засияла как умытое дождём солнышко. И мы зацокали дальше в конец длинного коридора.

***

— Почему вы сегодня без браслета? — кивнула она на мою руку. — Потеряли или просто сняли от жары?

— Откуда вы узнали про браслет?

— У вас рука загорела, а на ней чуть заметная белая полоска. И потом, эта привычка постоянно встряхивать рукой, будто возвращаете на место сползший браслет.

Я хмыкнула:

— А может, это были часы?

— От часов отпечатался бы кружок от корпуса, — бесхитростно объяснила она. — И потом, часы не встряхивают так энергично.

— Ух ты. А что ещё можно про меня сказать?

— Вы не замужем.

— Это потому, что без кольца?

— Нет, просто в это время добропорядочные замужние женщины кормят мужей ужином. А ещё вы приехали на «дастере», который водите сами.

— Господи, да вы Шерлок Холмс в юбке! Про «дастер» -то как узнали?

Она покраснела от похвалы:

— Элементарно. Он сконструирован не по уму. Выходящие из него непременно задевают порог и пачкают: водитель левую щиколотку, пассажир — правую. У вас грязный левый чулок.

Какая прелесть! Она простодушно выкладывала профессиональные секреты, не ломалась и не задирала нос, как эти воображалы мужчины. ***

Мы вошли в кабинетик-конуру.

— Не надейтесь, луком не пахнет, — успела подколоть меня лейтенант Слезинкина — в ней, как в каждой женщине, тоже скрывался чёртик. В кабинете маялась дама на жидком стульчике, который поскрипывал под её внушительным весом. На руках она держала крошечную собачку, похожую на грязную тряпку. Собачка ощетинилась, заворчала и злобно затявкала на меня.

— Трейси, фу! Странно, она всегда такая дружелюбная…

— Продолжаем, — лейтенант Слезинкина вскинула строгий взгляд на задержанную. Никто бы не поверил, что минуту назад она ревела как маленькая девчонка. Сейчас это был стойкий оловянный, беспристрастный солдатик: металл в глазах, металл в голосе:

— Итак, вы заказали доставку пиццы из заведения «Шаурмама», принадлежащего ИП Бобкову. Качество пиццы вас не устроило, и на следующее утро вы решили предъявить претензию лично владельцу. Между вами произошёл словесный конфликт, перешедший в рукоприкладство по вашей инициативе. У пострадавшего Бобкова глубокая рубленая рана головы, которую пришлось зашивать. Каким именно подручным предметом вы нанесли удар пострадавшему?

— Пиццей, — вздохнула дама. Мы переглянулись, а она добавила: — Вообще-то качество пиццы было отменное, прямо таяла во рту…

— Тогда из-за чего сыр-бор разгорелся? — влезла я.

— В пицце находился посторонний предмет, — пояснила Слезинкина. — К сожалению, общепит у нас пока не на высоте, не всегда соблюдаются санитарные нормы. Стараемся не кошмарить бизнес.

Дама поправила:

— Косточка попалась не мне, а Трейси, у неё ротик махонький…

Меня мучил вопрос:

— Разве можно пиццей нанести такую травму?

— Я была очень расстроена и… у меня чёрный пояс по карате, — призналась дама. — И я ударила торцом пиццы.

Трейси взвизгнула — дама разволновалась и слишком крепко её прижала.

— Да хоть торцом, — не понимала я. — Пицца размазалась бы в кашу — и всё. Максимум, голова в кетчупе, тесте, фарше и сыре.

Дама вздохнула ещё тяжелей и глубже:

— Пицца замороженная была… как железо. Она ночь в морозилке лежала…

Старлей Слезинкина молниеносно заносила показания в дело, стучала по клавиатуре как заяц на барабане. Получается, я вела допрос, а она фиксировала. Мы с ней отлично слились в тандеме.

Дама подписала протокол и удалилась, унося под мышкой свою Трейси. Та сучила рахитичными лапками и из коридора продолжала злобно, трясясь тщедушным тельцем, облаивать меня.

Было уже поздно. Как выяснилось, общежитие, где жила лейтенант Слезинкина, находилось на другом конце города. Я предложила ей переночевать у меня.

По дороге она рассказывала — сначала нехотя, потом всё более увлекаясь — что чтобы ловить маньяков, нужно воплотиться в них, видеть мир их глазами, вникнуть в их сущность.

— И на сколько глубоко вы… вникли?

— Пока не очень. Ставлю себя на их место, буквально залезаю в кожу, в голову, в копошащиеся червячки мыслей… Мерзкое, я вам скажу, ощущение. Им не позавидуешь: они живут в аду, жарятся на раскалённых сковородах своей похоти.

— Боже, вы так «вкусно» описываете…

Мы стояли на светофоре. Лицо моей собеседницы приобретало леденцово-красный, потом желтушный, потом зелёный трупный оттенок, в зависимости от огней. Глаза странно блестели.

— Более того, маньяки вовсе не получают удовольствия от своих зверств, — слишком горячо убеждала она. — Для них убивать и мучить — это как для нас дышать. Вот вы получаете удовольствие от того, что дышите? Для нас это привычное, естественное состояние. Но они, в отличие от нас, живут точно с зажатым носом и ртом, или в противогазе с перевязанным шлангом. И вот когда дышать совсем нечем, они места себе не находят в поисках глотка воздуха. Отравленного, затхлого, пропитанного кровью — но воздуха. Охлаждают ту самую раскалённую сковороду. И убивают они вовсе не жертву, а своё желание. Жертва лишь инструмент, подручное средство. И некоторое время можно жить дальше…

Мне стало не по себе.

— Вы меня пугаете. Да вы сочувствуете этим зверям!

Только тут Слезинкина, точно очнувшись, огляделась и поёжилась::

— Какое глухое место. И ни одного фонаря.

— Что вы хотите: частный сектор…

Мы въехали в конец переулка и вошли в тёмный дом, я включила свет.

— Так, стоять! Открываю огонь на поражение! — старший лейтенант Слезинкина вжалась всей спиной в стену прихожей, выхватила пистолет и поводила им, целясь то в меня, то в распростёртое на полу голое женское тело.

— Реакция у вас изумительная, — похвалила я её. — Простите, забыла убрать. Я же не знала, что у меня будут гости.

Подхватила тело за ногу и поволокла в спальню.

***

Полгода назад соседка углядела в моём окне нечто подозрительное. Так как в городе продолжалась череда странных хищений и полиция хваталась за любую наводку, она без труда получила ордер и нагрянула ко мне с обыском. И обнаружила в спальне очень любопытные вещи.

Растерзанные в хлам манекен и резиновую куклу. Кукла в удавке и исчеркана фломастером как свиная туша, а манекен со связанными ногами, в наручниках и весь истыкан ножом. В довершение картина маслом: на стене большой анатомический атлас человеческого тела в разрезе.

К счастью, адвокат читал мою «Лесопилку». Он доказал как дважды два, что кукла, манекен и атлас использовались мною исключительно как тренажёры, учебные пособия для написания будущего романа. Ведь у меня нет консультанта — а дотошные читатели жаждут профессиональных подробностей и рады уличить автора в некомпетентности. Как ещё, не попрактиковавшись, я могла достичь максимальной достоверности, из каких источников вызнать детали? Например, какие органы и как именно были повреждены, и как располагалось тело, и мог ли нож в четыре дюйма с клинком прямоугольного сечения, линзовидной заточки, нанести проникающую рану?

Передо мной извинились: «Ошибочка вышла. Экземплярчик „Лесопилки“ не подарите?».

***

Я ставила чайник и рассказывала об этом Слезинкиной. Мы обе расслабленно хохотали. Я спохватилась:

— А к чаю-то и у меня и нет ничего, простите старую холостячку.

Слезинкина покопалась в пакете и вытащила коробку с пиццей.

— Взяла из сейфа, всё равно завтра ребята съедят. Как раз оттаяла… Кусок, правда, был вырезан для Трейси, но там ещё много осталось.

— Так вот как наша доблестная полиция относится к вещдокам! — только и сказала я с набитым ртом.

Мы умяли разогретую в микроволновке пиццу, действительно, очень вкусную — и тут Слезинкина вскрикнула и вытащила из десны острый хрящик. Держась за щеку, пригрозила:

— Ну погоди, ИП Бобков, устрою тебе внеплановое посещение Роспотребнадзора. У вас нет лупы?

У меня в сумке всегда лежит лупа: я разбираю под ней состав и срок годности продуктов в магазине. Стекло увеличило плоский овальный кусочек чего-то мутного, беловатого.

— Похоже на ногтевую пластину, — определила Слезинкина. — А на ней что-то розовое с блёстками. Облупившийся лак! ***

Владелец шаурменной не смог внятно объяснить наличие в пицце человеческого ногтя. Как и нахождение в холодильных камерах тел, завёрнутых в полиэтилен. Старший лейтенант, вернее, уже будущий капитан Слезинкина на пять минут пустила меня к задержанному — чисто для собирания образа злодея мясника.

Как удачно я успела! Наутро ИП Бобков был найден в камере без признаков жизни, как, впрочем, и без признаков насильственной смерти.

Я выстукиваю последнюю главу романа и думаю: «Земля тебе стекловатой, Бобков. И никогда и никому тебе уже не рассказать, кто же бесперебойно доставлял мясо в твою шаурменную. Сам виноват. Вспомни, сколько раз я тебя предупреждала, чтобы ты строго соблюдал технологию разделывания мяса и держал рубящие и измельчающие детали мясорубки в идеальном рабочем состоянии — чтобы не попадались посетителям посторонние предметы в выпечке».