Действие 1: ВЕСЕННЕЕ
Сцена: Во всю Арьерсцену — огромное окно, оно затворено. За ним — рассвет, гаснут огни фонарей, серая слякоть уходящей зимы — ранняя весна на дворе.
Вдали слева виден проём двери.
Сцена как бы разделена на 2 равных части:
— справа: аскетичная обстановка кухни времён СССР 80-х гг., кухонный круглый обшарпанный стол, заставленный нехитрой снедью, за ним сидят Мара и Полковник;
— слева — современная кухня, пустующий, богато накрытый стол.
МАРА (обращаясь к Полковнику)
В узких кухнях родительских тесных квартир,
неказистых, но не ипотечных,
где стеной примыкал совмещённый сортир,
как мы спорили, друг мой, о вечном!
Не о съезда наказах, понятно, не об
диалектике материализма,
не о сверхпроводимости звука хрущоб,
обнажающей жизнь организма.
А о том, что какая ни есть се ля ви
в нашей самой могучей на свете,
но она, согласись, не сильнее любви,
а иначе откуда же дети!
И любовь, и словцо забугорное «секс» —
зря их бог не занёс на скрижали —
возвращали надежду и веру, что есть
и такое, над чем мы не ржали.
Что не хлебом единым, не только вином,
и не только программами съездов.
Что когда-нибудь там, в лучезарном «потом»,
все в ливайсы и вранглеры влезут.
Вот тогда-то, насытившись всласть бытиём,
мы увидим в лицо и с испода
не в замочную скважину — в стенки пролом —
это сладкое слово «свобода»!
А пока, накурившись до звона в ушах,
насмеявшись до хрипу и ору,
вдруг трезвели и на собеседника: «ша!»
и в розетку привет тащмайору.
И сидели, полночи частоты ища,
и ругали гэбню за глушилки.
И срезали с балконной верёвки леща
к распечатанной новой бутылке.
Разжимая эпохи стальные тиски
всемогущим посредством портвейна,
в пустоту вырывались из лютой тоски
мы задолго до Курта Кобейна.
МАРА (встаёт из-за стола, обращаясь в зрительный зал, идёт по сцене к центру)
