Оглавление

Пролог

Ещё один ход был практически завершён. Утомлённый и обессиленный непростыми решениями Хотура опустил веки и облокотился на спинку причудливого длинноногого кресла, обладающего многочисленными изгибами и напоминающего скорее скульптуру странного животного, чем предмет мебели.

Убранство Радужного зала, как любил называть это место сам верховный Исток, включая потолки и стены, было выполнено из Камня Лир — минерала бесконечно податливого в своём первозданном виде, но не уступающего в прочности ни одному известному металлу после закалки. Однако удивительные его свойства заключались не только в этом: магический материал, способный чутко реагировать на душевный настрой пребывающих рядом существ, менял цвет собственной ауры в зависимости от впитываемых треволнений. Сейчас же Хотура пребывал в покое и умиротворении, а потому всё вокруг походило на хрустальное стекло. Со стороны даже могло показаться, будто книги, расположенные на полках многочисленных шкафов, реликвии и предметы старины, поддерживаемые разнообразными стойками, а вместе с ними и сам хозяин Чертога Испытаний висели в воздухе.

Широкой морщинистой ладонью Хотура погладил бороду, привстал, небрежным движением расправил складки одежд, выпрямился во весь свой огромный рост и сделал несколько шагов к центру зала, где покоилась массивная купель, доверху заполненная крупицами черного песка. Проведя пальцами по темной поверхности насыпи, привычным и быстрым жестом он очертил несколько символов, затем сгрёб горсть песчинок в ладонь и поднял вытянутую руку на уровне своего лица. Сквозь пятерню заструились ручейки, возвращая угольные крупицы обратно в чашу. Некоторое время верховный Исток следил за этим течением, после чего коротким рывком взвесил остатки, развернулся и резко швырнул их в сторону одного из мерцающих и вращающихся в воздухе пестрых шаров, расположенных вокруг и чуть поодаль купели, тем самым знаменуя полное окончание своего хода. Облако песчинок мгновенно окутало сферу мириадами крохотных огневых всполохов, медленно оседая и проходя сквозь полупрозрачный ареол шара сотнями пылающих стрел.

Глава 1

— Смотри-ка, звездопад, — протянул Тамиор, жадно вглядываясь в черноту ночного неба по-детски изумлёнными и одновременно испуганными глазами.

— Где? — встрепенулся я.

— Да везде! — недовольно буркнул рыцарь, переводя взгляд, нахмурил лоб, затем слегка улыбнулся и уже куда дружелюбнее добавил: — Глаза-то подними.

Я нехотя оторвался от завораживающих плясок костра, оперся на обе руки, запрокинул вверх голову и тут же замер, раскрыв рот и затаив дыхание. Тысячи огоньков пронизывали густую чернеющую темноту, срывались с насиженных мест, оставляя после себя ярко-белые полосы, стремились обогнать друг друга, и через мгновение гасли в прозрачном море тишины над верхушками заснеженных горных шапок. Казалось, будто весь мир: животные, птицы, разумные и даже растения в одночасье смолкли, уняли привычную суету, чтобы в абсолютном безмолвии насладиться зрелищем, когда небосвод наполняется жизнью, делает глубокий вдох и вновь становится неподвижным, ещё некоторое время храня в себе тепло и следы погибших звезд.

— Это… завораживает, — еле шевеля губами, процедил я.

— Да, — вздохнул Тамиор. — Ещё бы понимать, чего ты там бормочешь.

— Красиво, говорю, — произнёс я, выпрямившись и разминая затекшую шею.

Мой спутник, как всегда, широко улыбнулся.

— А ещё это означает, что мы с тобой торчим в этих треклятых горах аж с прошлого года, — заключил он.

— Как это? Не может быть. Всего же несколько дней прошло.

— Да не спеши ты пугаться, храбрый воин. Я пошутил.

Белобородый весело хмыкнул и повалился на спину.

— Такой звездопад случается только в ночь смены лет. И мы с тобой волею судеб оказались достаточно близко к этой загадочной красоте. Надеюсь, успеем вернуться в город до того, как местные стражники опустошат все запасы канрийского эля в нашей любимой харчевне в честь данного события, — закончил он и придвинулся поближе к огню.

— Интересно, как звездочеты назовут этот год? — задумался я.

— Может, годом «жадного барсука»? — предположил Тамиор.

— Почему именно барсука и почему жадного?

— Потому, мой простодушный приятель, что, как раз перед отбытием на охоту, я покупал припасы на рыночной площади и был обсчитан торговцем по имени Пиру ровно на три золотых и три серебряных монеты. Проклятый барсук, — гневно процедил сквозь сжатые зубы бородач. — И ведь в который раз! — возмущенно продолжал он. — Теперь я точу обиду на всех канри. Как вернёмся, пересчитаю пройдохе все ребра, что отыщутся под мохнатой шкурой.

— Прости, дружище, но канри варят лучший эль во всём Тилрадане, — заливисто расхохотался я. — И вряд ли небесных дел мастера оставят себя без выпивки, назвав год в честь «жадного барсука», обидев тем самым каждого из них, а хмелеваров в особенности. Скорее, нас ждёт год «ворчащего скряги» или год «белобородого зануды».

— О боги! Не-е-е-т! Типун тебе на длинный язык. Нет! Только не в ущерб выпивке, — шутливо запричитал мой спутник. — Это я так. Ворчу. Отвожу душу. Но если предыдущее название грозит обернуться столь непоправимыми бедами, то, может, тогда пусть будет год «бездонного выпивохи»?

— Да, можно и так. Или год «бестолкового ловеласа», который не может пропустить ни одной заезжей дамочки.

— Это почему ещё бестолкового? Я, между прочим, в этих делах отлично знаю толк. Много толка. Я, можно сказать, мастер романтического толка…

Бородач на секунду запнулся и задумчиво сдвинул брови.

— Толковый романтический мастер, во как, — гордо выдал он наконец. — В общем, попрошу без наговоров, — картинно скривился Тамиор, однако, не скрывая того, что и сам доволен своими любовными похождениями.

— Тогда пусть будет год «полного кошелька», — хлопнул я пятерней о колено.

— Хм, дельно… Или год «бесконечных заказов охотникам на редких тварей, таким, как мы».

— Ну, слишком уж длинное название. Может, год «нуждающегося алхимика»?

— Думаю, надо заканчивать с идеями, — чуть склонившись и приставив раскрытую ладонь ко рту, шёпотом процедил рыцарь.

— Почему? — повторив те же заговорщические действия, прошептал я в ответ.

— Потому, что имеется у меня подозрение, будто те самые пресловутые чародеи-звездочеты сидят сейчас у себя в мастерских, смотрят на нас сквозь какое-нибудь сокрытое чародейское окошко и тщательно записывают каждую светлую мысль, дабы после больше никогда не ломать голову над названиями.

Некоторое время я обдумывал слова товарища. Затем моя физиономия стала расползаться в широкой улыбке, и несколько мгновений тишины взорвались громким и задорным хохотом обоих путников.

Облокотившись на спину, я отсмеялся, протянул руку к тюкам с добычей, уложенным возле наскоро сработанных из пары жердей и десятка перекладин волокуш, выудил из поклажи мех, заполненный наполовину элем, сделал несколько крупных глотков и перекинул питьё бородатому приятелю. Тот откупорил пробку и немного пригубил ароматного напитка.

— Вот ещё неплохое название, — тихо, как бы опасаясь воображаемых соглядатаев, продолжил воин. — Год «горного клыкаря».

При этих словах Тамиор поднял увесистую связку рогов, покоящуюся поверх упругого тюка из шкуры, и потряс ею перед собой. Да, такое название пришлось бы как раз кстати. Ведь именно оно и привело нас в Капризные горы, а впоследствии даже задержало чуть дольше, чем было намечено.

Мы с приятелем жили тем, что охотились на зверей. Местные и заезжие алхимики часто просили добыть кровь, когти, перья и прочие потроха редких существ, которые служили ценными реагентами для их ремесла. И надо сказать, наша работа была труднее и в разы опаснее, чем, к примеру, простое истребление слишком расплодившихся в ближайших лесах диких кабанов по просьбе городского старосты. Но и оплачивалась она куда более звонкой монетой. Чародеи, маго-инженеры, ядотворных дел мастера и прочий учёный люд не скупились на золото и щедро вознаграждали за выполненные контракты. Потому-то, ровно десять дней назад, мы отправились в неприветливый, впрочем, носящий весьма зычное имя край, чтобы поохотиться на богатых костью и жилами тварей, и поправить тем самым здоровье наших донельзя исхудавших кошельков.

***

Капризные горы поистине являлись территорией недружелюбной. Гигантские извилистые хребты и отвесные массивы соединялись паутиной узеньких троп и редкими, не больше трех десятков шагов в поперечнике, кругляшами пологих проплешин, что сносно служили единственно возможными местами для коротких привалов и полноценного ночлега. Жидкие и скрюченные, как старушечьи пальцы, кустарники не были способны обеспечить путников укрытием от палящего солнца днём, а крайняя малочисленность пригодных для стоянки плато или пещер порой не позволяла дать отдых намозоленным ногам даже после заката. Изменчивая, непредсказуемая погода испытывала на прочность незваных гостей нестерпимым зноем, резко, будто в насмешку, сменяясь грозовыми ливнями, а с наступлением темноты и вовсе оборачиваясь порывами ледяного ветра.

Кроме того, вытесненные далеко к северу от столицы деревеньки доверху полнились слухами и легендами о неких древних кровожадных племенах полуразумных, якобы по сей день обитающих в недрах величественных гор. И если верить всему, о чем судачил местный суеверный люд, становилось ясно, что дикари эти принадлежат не к какому-нибудь гоблинскому или прочему низшему отродью, а происходят прямиком от первых рас, испокон веков населявших земли Зарии, что бы это ни значило.

Описание горного народца менялось от рассказчика к рассказчику и рождало весьма смутное представление о том, кем всё же являлись обитатели Капризных хребтов. Однако же, все источники соглашались в одном: любая встреча с загадочными коротышками сулила верную смерть, потому как, если дикари и выбирались на поверхность, то исключительно за тем, чтобы схватить, непременно сожрать, а то и принести в жертву заплутавших путешественников.

Именно здесь, в суровом и окутанном мрачными историями крае, водились редкие, сродни хилой растительности и неуловимые, точно лучи весеннего заката, горные клыкари. Эти животные жили поодиночке, были крайне осторожны, выносливы и опасны в бою один на один. Внешне напоминали они кабанов, только куда массивнее и гораздо крупнее, почти две четверти роста взрослого человека в холке.

Мощные, подобные эдакому сплетению корней лапы, состоящие сразу из трёх голенных костей. Широкая грудная клетка, затянутая панцирем, надежно скрывающим узлы крепких мускулов и плавно переходящим в спину, а затем и заднюю половину животного. Морда клыкаря здорово походила на кованый стальной клюв с залитыми чёрным цветом глазами, немногим выше которых виднелась, усеянная округлыми наростами лобовая пластина. Тяжелая шея существа так же имела надёжную защиту из рогового кожуха с торчащими вперед, на манер копий, острыми штырями. Считалось, что всем этим нагромождением клыков, рогов и копыт клыкарь способен рыть норы посреди каменистой почвы и пробивать небольшие углубления в скалах, устраивая таким образом логова. Говоря же ещё проще, бронированная кулебяка представляла собой достаточно грозного и смертельно опасного противника, единственным уязвимым местом коего была небольшая область в районе мошонки.

Внутренности подобных зверюг высоко ценились среди разношёрстных знахарей и алхимиков. Самой ценной находкой считались ещё не вылупившиеся особи. Впрочем, такие трофеи приравнивались к добыче бесконечно редкой. Клыкари вели обособленное существование и создавали пары раз в несколько лет, а уж яйца со своим потомством прятали в недрах горного наста так тщательно, что без особого чародейского заклинания найти их становилось вовсе невозможно, даже случайно.

Мы же с Тамиором не страшились ни жутких выдумок, ни открытой схватки. И пришли за кровью, желчью, печенью, а также ещё парочкой ингредиентов, вписанных кривым почерком в измятые границы клочка бумаги, что служил нам как ориентиром, так и полноценным договором о найме. Несколько суток тяжелого похода здорово вымотали нас обоих. И хотя казалось, что всё вокруг настроено против присутствия чужаков, удача не оставляла своих любимчиков. За первую неделю мы выследили и одолели аж девятерых клыкарей из десяти, необходимых для закрытия подряда. А последнюю пару выискивали целых два дня, кружа по одним и тем же тропам.

Охота стала затягиваться. Запасы продовольствия постепенно иссякали, а обратный путь становился всё длиннее. Однако это казалось не самым большим препятствием, ведь мясо добытого зверья было пригодно в пищу, а пресная вода встречалась в скальных ручьях пусть редко, но вполне достаточно для того, чтобы сводить концы с концами. Зато мысль о том, что поголовье клыкарей в этой части гор полностью иссякло, недобрав до нужного количества какую-то малость, тревожила нас пуще прочего. Подобный поворот мог легко повлечь за собой провал сделки. А неисполнение обязательств, в свою очередь, сулило неминуемую потерю репутации среди капризных клиентов. Капризных и без меры взбалмошных — других в нашем деле не существовало.

Нехитрая поклажа из пары связок рогов, потрохов, половины десятка шкур да склянок с кровью, скопившаяся за минувшие дни, не слишком тяготила двух крепких мужчин. Так что было принято решение двигаться дальше. А к исходу третьего полудня поисков, будто в награду за терпение, мы наконец-то наткнулись на зверя. Животное вело себя подозрительно спокойно. Порешив, что медлить незачем, Тамиор аккуратно приблизился на расстояние шагов двадцати и приступил к исполнению своей роли.

О-о-о! Если бы Древние обратили тогда свои благословенные очи под ноги, их ждало бы настоящее представление. Да что там говорить? Не будь клыкари такой редкостью, мы могли бы заработать целое состояние на показе сего поистине интригующего и опасного зрелища.

Задача моего побратима заключалось в простом: разозлить и спровоцировать монстра. А потому рыцарь истошно орал, прыгал на месте, гремел доспехом, размахивая руками, и изо всех сил бряцал копьём по щиту. В довесок он каждый раз придумывал всё более изощрённые ругательства, предназначенные чудищу. Когда же клыкарь приходил в бешенство от подобного незаслуженного отношения и, готовый атаковать, срывался с места, белобородый весом всего тела вгонял основание своей огромной эгиды в землю, наваливался плечом с внутренней стороны, а пику опирал о буше, исполненное глубоким окованным вырезом у края верхней кромки получившейся баррикады.

Морда и шея животного обладала массивной защитно-атакующей конструкцией из совокупности рогов и непробиваемой шкуры. Зверь вполне знал себе цену и обычно не принимал копьё за угрозу. С внушительной скоростью он просто пёр напролом, желая одним махом смести с пути противника и разом решить исход схватки, не понимая, что именно такой реакции ждал от него охотник. В тот самый момент, когда разъяренный монстр оказывался на расстоянии полушага от щита, острие копья с лязгом проходило мимо его головы и попадало прямиком в вогнутую полость костяного кожуха возле глотки, намертво застревая в природной выщерблине одного из многочисленных изгибов панциря.

Таким образом, пика превращалась в жердь, навроде тех, что используют для преодоления глубоких ручьев или разломов на горных тропах. Воину оставалось только удержать оружие в руке и на манер рычага направить его кверху. В итоге клыкарь не успевал ни сообразить, что происходит, ни замедлиться, и продолжал неистово перебирать задними лапами, в то время как вся его передняя часть резко отрывалась от земли и поднималась до тех пор, пока зверь не переворачивал сам себя навзничь.

Далее следовал мой выход. Не мешкая и не дожидаясь, пока противник опомнится, я оказывался рядом и с размаха поражал животное в уязвимое место под брюхом парой острых клинков. Как правило, всё действо занимало меньше минуты. Однако на этот раз нас ожидал скверный сюрприз. И не будь «решительность» доброй сестрой «везения», внезапный гость наверняка расправился бы с нами куда быстрее упомянутого срока.

***

Глухой, свистящий хрип поверженного клыкаря ознаменовал конец очередного боя. Тамиор возился с тушей монстра, отделяя необходимые части и сцеживая густую кровь в алхимические склянки. Работа спорилась. Воин хорошо знал толк в разделке разнообразного зверья, а потому ловко орудовал ножом, попутно заботясь о предстоящем завтраке и примечая наиболее нежные куски мяса для готовки. Я же стоял у края крутого обрыва и завороженно всматривался в дали необъятных красот, простирающихся за северной границей плато.

Густые и невероятно белые облака старательно укрывали лесной массив у подножья. Вдалеке, войной на пылающий солнечный диск, медленно, но уверенно, двигалась армада грозовых туч. Где-то совсем рядом слышался задумчивый крик пустельги. А главное… Главное — небо! Бескрайнее голубое ясное небо будто обволакивало меня, позволяло собой дышать, и в то же время оставалось таким загадочным, недосягаемым.

Этот мир умел удивить. Каждый раз, встречая подобное, я не мог оторвать глаз, становясь на время частью простой, но столь безграничной гармонии, к которой вряд ли когда-нибудь смогу относиться как к должному. Ведь в мире, где я жил раньше, в мире из стекла и бетона небосклон всё чаще затягивал дым и серая неприглядная пелена. Здесь же…

Вдруг тишину разорвал встревоженный рык Тамиора.

— Варанта! Берегись, сзади!

Я резко развернулся на месте и застыл. С юго-восточной тропы, уходившей вперёд за перевал, опустив голову, тяжело дыша и постепенно набирая скорость, на меня надвигался клыкарь поистине исполинских размеров. Он был раза в полтора крупнее всех особей, виденных нами прежде. Его бронированные бока раздувались, словно кузнечный мех, а из пасти доносился глухой угрожающий рокот. Зверь чуял кровь, кровь своей самки, и пришёл на помощь. Теперь же, увидев бездыханное и выпотрошенное тело избранницы, он прибывал в неописуемой ярости.

Песок под его ногами взорвался облаками пыли, и монстр рванул вперёд. В ту же секунду по правую руку от меня заголосило, загремело и загрохотало, заревело на разные голоса и зазвякало — Тамиор пытался отвлечь внимание твари на себя. Клыкарь тут же заметил шумную, более опасную цель, повернул голову и, не сбавляя ходу, начал сворачивать в сторону человека. В два огромных прыжка он оказался на расстоянии локтя от опешившего бородача. Воин суетливо отпрянул, чтобы разорвать дистанцию и попытаться провернуть свой заученный фокус, но лишь успел закрыть щитом туловище и неловко выставить копьё перед собой. Мотнув головой вбок, монстр отбрасил древко, коротко присел и сокрушительным толчком врезался в преградившую путь баррикаду. Оглушительно лязгнуло. Пролетев несколько шагов по воздуху, щитоносец с силой рухнул на землю, покатился кубарем, с хрустом уперся грудью о крупный одинокий валун и, закряхтев, съёжился вокруг камня. Белобородый здоровяк не был юнцом и уж точно не слыл легкомысленным воякой — он знал, что будет дальше.

Превозмогая боль, Тамиор быстро откинулся на спину, вытянул правую руку, ухватился за край лежащего рядом щита и, подтянув стальной панцирь ближе, накрылся, будто одеялом. Сжав кулаки крепко-накрепко, он свернулся калачом под преградой и, согнув ноги в коленях, упёрся стопами в нижнюю её часть.

В это же время клыкарь, чуть медленнее, но тем ещё более грозно, надвигался на поверженного врага. Животное встало на дыбы и обрушилось на противника передними лапами, пытаясь продавить заслон всей своей массой. Мышцы бородача вздулись от напряжения. Он натужно засопел, ослабил ноги и мгновенно выбросил их вверх –сильнейший удар, сходящимся в конус, основанием щита угодил зверю чуть ниже брюха. Монстр взвыл, обмяк и потерял равновесие. Не упуская момента, заревев подобно своему дикому сопернику, Тамиор вжал шею в плечи, насколько позволял доспех, вновь опёрся ступнями и, собрав последние силы, оттолкнул от себя сбитого с толку и замешкавшегося клыкаря, перебросив его через голову вместе с эгидой.

— Варанта, скорее, добей его! — тяжело дыша и теряя контроль над собственным телом, прохрипел он, закашлялся и, опустив голову на землю, безвольно уронил руки.

Четыре укола в брюхо и всё было кончено. Склонившись над измождённым другом, я бегло осмотрел его раны, однако, кроме глубоких царапин на лице и запястьях, не обнаружил ничего смертельного.

— Живой, — удовлетворенно констатировал я.

— Не будь я человеком, давно бы уже распивал могильный эль с предками, — хватаясь за меня и пытаясь усесться ровнее, хмыкнул воин.

— Не будь у тебя крепкого щита и верного приятеля, — усмехнулся я в ответ, — ты бы начал эту пирушку ещё на прошлой охоте.

— Но-но! Не заставляй меня вспоминать все те передряги, когда я спасал твою шкуру, драколобый. К тому же я все равно прав. Нет более живучей твари, чем человек.

— П-ф-ф.

Красноречиво отмахнувшись от рассуждений товарища, я закинул его тяжелую руку себе на плечо, и мы направились разбивать лагерь, ковыляя, прихрамывая и продолжая наш шутливый и извечный спор.

— Ты просто не в себе, — примиряюще заверял я, — всем известно, что мы — броктары — гораздо выносливее любой из разумных рас.

— А ещё гораздо медленнее и туго соображаете, — парировал Тамиор, выговаривая нарочито медленно и по слогам каждое слово.

— Возражаю, — гудел я.

— Не принимается, — куксился бородач.

— Мы больше, а значит, лучше!

— Довольно сомнительный аргумент. Вот мы — люди — живем меньше и в свой срок стараемся достичь всего, что только возможно. Самая дерзкая и процветающая раса вообще-то. Ну, во всяком случае, так говорят летописцы.

— Жить меньше — ещё более сомнительное достоинство, не считаешь?

— Не считаю! Мы лучше и точка.

— Нет, мы.

— Нет, мы.

— Нет…

Так наше путешествие постепенно превратилось из опасного мероприятия в долгожданную дорогу домой. И теперь мы сидели возле костра, примерно в двух днях пути от города, где нас ожидал уют, нетерпеливый заказчик и три увесистых кошеля с золотом в награду за проделанную работу. Допивали остатки эля и наперебой, с детским задором, выдумывали названия смене лет, словно сами торопились поменять любимое наёмническое ремесло на непыльную службу столичных астрологов.

Глава 2

Ночь прошла в покое. Дозор, как и всегда, держали по очереди, на случай визита какой-нибудь шибко оголодавшей твари, а также в качестве неизбежной меры против случайно оживших небылиц и всё тех же жутковатых слухов о подобных местах, которые имели весьма гнусное свойство нет-нет, да и оборачиваться правдой. Ведь оказаться на жертвенном алтаре или в кипящем котле под видом праздничного блюда дикарей в наши планы совсем не входило.

Я давно свыкся с тем, что сон охотника тревожен и короток, а потому совсем не удивился, когда мой спутник растолкал меня ещё затемно.

— Пора, — приглушенно произнес Тамиор. — Скоро рассвет, нужно готовиться к выходу.

— Хорошо, — не до конца понимая, что проснулся, онемевшими губами буркнул я.

Угли костра всё ещё тлели, хотя и не давали ощутимого тепла. Уже привычный утренний сырой холод с настойчивостью сурового надсмотрщика жалил разомлевшее под плотным покрывалом шкур тело и заставлял шевелиться проворнее. Так что стоянку мы покинули быстро, как раз в тот момент, когда ночной полумрак уступил место проблескам солнца, и белесые лучи редкими брызгами хлынули вниз, изо всех сил стараясь пробиться к земле сквозь влажную дымку густого предрассветного тумана.

Впереди лежала нелегкая дорога. Тратить силы на болтовню не хотелось, поэтому говорили редко и только по необходимости: где перебраться через горный ручей, как безопасно обойти тропу крупного хищника, когда коротко передохнуть. Всё прочее каждый старательно держал при себе, пребывая в собственных мыслях и стараясь не трепать языком попусту.

Наконец устав от полудневного перехода и дождавшись единственного запланированного большого привала, мы остановились. Я рывком опустил волокуши и, не мешкая, вытянулся прямо поверх мшистого наста небольшой поляны, вглядываясь в облака. Тамиор тем временем принялся выуживать из поклажи скромные остатки съестного. Выложив перед собой мешочек с орехами и большой кусок специально подсушенного сыра, он изъял из походной сумки широкий отрез льняной ткани, затем обильно смочил его водой — благо по пути мы набрели на ручей и смогли изрядно пополнить запасы — и плотно обернул потемневшей тряпицей твердый ломоть золотистого цвета.

Следующим этапом тщательной подготовки к трапезе были орехи. Поделив общую кучку на четыре части, две из которых тут же отправились обратно в джутовый мешок, воин громко хлопнул в ладоши и принялся копаться в тюках с трофеями. По прошествии некоторого времени он выпрямился и повернул ко мне свою довольную гримасу.

— Так, мой круторогий друг, кажется, на этот раз нам перепадёт немного больше золотых, чем предполагалось. Даже, скорее, много больше, — удовлетворённо крякнув, заключил он. — Не зря мы прём тушу этого треклятого клыкаря почти целиком. Один его шейный панцирь будет стоить столько, что нам обоим хватит на новую броню. Ну, меня-то мы точно оденем полностью. Я же рисковал ребрами и головой. А тебя, пожалуй, облагородим только наполовину. Какую выбираешь, верхнюю или нижнюю?

Рыцарь заразительно расхохотался. Поддавшись волне присущего бородачу задора, я тоже расплылся в улыбке.

— Если на мои доспехи денег не хватит, то недостающее я тогда у тебя стяну, — всё так же лёжа на земле и таращась в небо, ответил я.

— Да моё на тебя ни за что не налезет. Только вещь напрасно испортишь, — парировал бородач. — Есть у меня один хороший знакомый в Мак-Тауре. Так вот он с радостью поможет сбыть остатки добычи после завершения контракта.

Одобрительно кивнув в ответ, я с удовольствием подметил, что спустя много часов молчанки говорить было на удивление приятно и легко.

— Отлично! И сколько по твоим прикидкам удастся выгадать? — поинтересовался я.

Мой спутник нахмурил лоб, пошевелил губами, будто проводя в уме непростые расчеты, и принялся деловито загибать пальцы на правой руке.

— Сложно сказать. Но на месяц безбедной жизни точно должно хватить, — наконец произнёс он.

— Ого!

Я торопливо завозился на спине, напоминая жука, упавшего вверх тормашками, и попытался сесть.

— Да уж, не дурно, — с лёгким разочарованием в голосе сказал Тамиор. — Но, помнится, года эдак два назад нам с тобой действительно везло по-крупному. Сейчас и зверя добывать стало сложнее и заказчики все как один до платы жадные.

— Этого не помню, — понурил голову я.

— Не удивительно. Ты ведь в ту пору… Как бы это помягче? Не в себе был. А ещё полугодом прежде вообще нес всяческую околесицу. Якобы ты — это вовсе не ты, а пришлый из другого мира. Я тогда знатно обеспокоился. Более напуганного и сбитого с толку курёнка я в жизни не видал. Даже всерьез подумывал везти тебя к лекарям прямиком в Далратию.

— И чего же не отвез?

— Так я тебе верю! — вскинулся бородач. — Ближе тебя, друже, у меня никого нет. Да и накладно это, — его лицо засветилось еле сдерживаемым весельем. — Ладно, пора и подкрепиться.

Здоровяк толкнул ногой уже начинающую пованивать тушу клыкаря.

— Рискнёшь? — прищурившись, спросил он.

— Пожалуй, воздержусь. Тебе — приятного аппетита.

— Так и быть, — брезгливо прогудел бородач. — Перед выходом отделю всё ценное, а мясо оставлю на потеху диким зверям. А то к концу дня за нами увяжется столько падальщиков, что мы окажемся главными героями этой пирушки.

Я ничего не ответил. Отломил краюху размякшего сыра, взял бурдюк с водой, сгрёб в ладонь предназначавшуюся мне порцию орехов и, облокотившись о гладкую поверхность крупного валуна, погрузился в изрядно побледневшее, но всё ещё теплящееся былое. Ведь как бы я не лукавил перед самим собой, моих сил оказывалось недостаточно, чтобы взять и перечеркнуть все те события, что произошли чуть больше двух с половиной лет назад.

Тилрадан — мир удивительный, бескрайний, порой необъяснимый и суровый, доверху наполненный магией и древними легендами, уже достаточно долго являлся мне домом и с каждым днём всё больше становился похожим на то место, где любой мечтатель вроде меня желал бы прожить целую жизнь. Однако иногда необъяснимая тоска всё же царапала грудь изнутри.

Я опустил веки, и перед глазами резво закружились образы моего второго рождения и первых неуверенных шагов по этим чарующим землям, принося вкус душевного тепла и забытой тревоги. Ведь каждый пробудившийся фрагмент прошлого, будь то случайно брошенная фраза, неловкий момент или первая охота, служили не только началом без преувеличения сказочного путешествия, но и отчаянной попыткой ответить на многие вопросы. А потому я по-прежнему не торопился расставаться с обрывками уцелевших воспоминаний о прежней, другой жизни.

***

Серый, унылый день, точь-в-точь похожий на все прочие будни, был последним эпизодом, засевшим глубоко под плотной пеленой новых свершений. Куча рабочих задач, которые абсолютно и никогда не вызывали во мне интерес, тяжёлая и густая атмосфера в кабинете руководства, а после — долгая дождливая дорога домой. Всё это основательно выбивало из колеи. Потому, вернувшись в своё холостяцкое гнездо, я просто рухнул на кровать, закрыл глаза и тут же потерял счет времени. Казалось, миновал добрый десяток минут, однако утомленность сдавливала затылок всё с тем же упорством, отчего шевелиться совершенно не хотелось. Мысли навязчиво твердили про незакрытые сделки, недописанные отчёты, напоминали о просроченных счетах, кредитах и прочих прелестях прозябания обыкновенных трудяг.

— Может, плюнуть на всё и допить бутылку того горячительного, что уже больше месяца томится в холодильнике? — промелькнула утешительная идея.

— Завтра снова на работу, — заунывным и одновременно властным тоном зазвучал внутренний голос.

— Плевать! Пошло оно всё. Тоска заела, плохо мне.

Я с жаром отмахнулся от нравоучений праведной половины своей порой чересчур занудной натуры и начал подниматься с кровати, попутно вспоминая, остался ли лёд в морозилке и найдется ли в доме что-нибудь съестное. Зевнул, разлепил глаза, и тут же ошарашено попятился назад. Ноги спутались, и я стал грузно заваливаться навзничь.

Вопреки ожиданиям, кровати за спиной не оказалось, а ладони уперлись в утоптанный песок, разогретый ярким, неестественно отдающим в белизну солнцем. Пытаясь не поддаться панике и щурясь на невесть откуда взявшееся светило, что ещё больше сбивало меня с толку, я опасливо завертел головой. Ни тусклого ночника возле стены, ни узкого коридора с калошницей, ни окон — ничего этого больше не было. Зато прямо перед носом мелодично шумел фонтан, от которого исходил даже не запах, а самый натуральный аромат чистой прозрачной воды. По обе стороны, в нескольких шагах от бурлящего источника, располагались странные, почти сказочные постройки.

Высоко заломив брови, я судорожно принялся выбирать из вороха бредовых идей ту, которая меньше остальных противоречила здравому смыслу. И смысл этот настырно твердил, что в век стремительного прогресса подобная архитектура могла сохраниться только в деревнях или на рисунках, передающих красоту совсем архаичных или даже мифических городов. Я протяжно моргнул, стараясь отбросить нелепое умозаключение, но иллюзия не развеялась. Передо мной по-прежнему лежала просторная площадь, заставленная старинными постройками из дерева и камня. Не из кирпича и досок, а именно из валунов и огромных обтесанных бревен.

Дома и торговые лавки, лотки и рыночные развалы — всё пестрело эдаким чарующим духом старины, а фасады построек украшали карикатуры мешочков с золотом, фигурки больших амбарных замков и прочие атрибуты, весьма точно передающие назначение всякого закутка. Поблескивая на солнце, каждая из витрин причудливым образом парила прямо в воздухе и медленно вращалась на месте, позволяя прохожим заметить себя и рассмотреть с любой стороны площади. Вдалеке, чуть правее вереницы прилавков, виднелась высокая арка ворот, у подножья которых брала начало извилистая дорога. Широкая изъезженная тропа лихо петляла меж травянистых оврагов, постепенно растворяясь у далекой границы лесов, полнящихся гигантскими, невероятно зелёными деревьями.

Я сделал глубокий вдох и сел, подогнув колени. Ноздри заполонил приятный густой воздух, пропитанный запахом цветов, скошенной травы, горячего хлеба и привкусом утренней прохлады. Он был настолько вкусным, что его хотелось надкусить. В голове тут же промелькнула короткая мысль, как нельзя лучше выражающая моё удивление и звучащая примерно так: «Если здесь дышат „этим“, то, возможно, дрянь, которой обычно дышу я, да и каждый житель большого индустриального поселения, вполне сгодилась бы для пыток в местных тюрьмах».

Однако самым странным представлялся вовсе не пряный дух округи. Люди! Точнее, многие из прохожих действительно выглядели вполне обыденно. От привычного их отличала разве что одежда: в большинстве своём топчущиеся вдоль торговых рядов мужчины и женщины были облачены в нехитрые льняные рубахи, холщовые панталоны или складчатые юбки, настолько длинные, что их края волочились по земле, собирая пыль и обломки соломы. Изредка в толпе угадывались и силуэты, словно сошедшие со страниц баллад о средневековых замках. Затянутые в крепкую кожаную броню, а порой неся на плечах тяжелые металлические пластины, они, с видом, преисполненным безграничной важности, присматривались к товарам и, перекинувшись парой фраз с услужливым торговцем, шагали прочь.

И всё бы ничего, но вот дальше… Н-е-е-т, таких существ прежде мне видеть не доводилось. Высокие и ладные, с длинными, заострёнными кверху ушами. Их строгие, едва надменные худощавые черты красноречивее любых слов толковали о горделивой натуре и особом положении среди прочих. Другие же — огромные, чуть ли не в полтора раза больше человеческого роста, гиганты напоминали скорее прямоходящих драконов, чем людей. Мускулы этих бугаев, казалось, были сделаны из тугих корабельных канатов, а головы украшали рога причудливых форм. Третьи не уступали предыдущим в росте, но на первый взгляд имели мало общего с созданиями из плоти и крови. Словно древние аляповатые големы, чья кожа почти не отличалась от камня, а тело обрело способность двигаться и говорить, на ровне со всеми диковинные создания расхаживали по базару, занимались торговлей и разной повседневной толкотней, излучая на удивление обходительными манерами спокойствие, мудрость и благородство.

Я обескураженно раззявил рот, как вдруг мимо меня стрелой пронеслась девчушка. И я бы запросто решил, что это ребенок, если б не заметил торчащие из-под густой копны волос острые лисьи уши и пушистый хвост, мягко, но достаточно ощутимо шлёпнувший меня прямо по затылку. Хвостатая торопыга охнула, остановилась и повернулась ко мне. На лице молодой, но уже достаточно зрелой девушки появилась виноватая улыбка. Необычная особа что-то пролепетала и понеслась дальше. Подбежав к одному из прилавков, она запрыгала на месте от нетерпения и принялась тыкать пальчиком в товарные полки.

— Скажите… скажите! А не осталось ли у вас офу, что так невообразимо быстро поднимали боевой дух? — громким тоненьким голоском затараторила она прямо в ухо торговцу. — После них хоть на бой с василиском! Я забегала к вам где-то… Э-э-м… С год назад и тогда офу были ой как в ходу.

Девушка хотела сказать что-то еще, но лавочник, смахивающий на толстого барсука в расшитом дорогом камзоле, повёл носом, фыркнул и, сделав успокаивающий жест, подбоченился.

— Полегче, милочка, — важно ответил он. — Полегче, говорю я вам. Вы из какой эпохи? Подумать только, офу ей подавай. Последний уголёк от наверняка последнего офу я видел в костре у западной границы Ледяного предела, во время очередной снежной бури. И жгли его, говорю я вам, не для какого-то там поднятия духа, а чтобы согреться. И было это очень давно, да и наверняка не на самом деле, говорю я вам…

Чем завершилась беседа, я уже не слышал. Моё внимание, прикованное к фигуре хвостатой девицы на время разговора, невольно переместилось к изящной талии, обрамленной широким поясом, по бокам которого свисали два длинных и узких, словно спицы, кинжала. Вид грозного оружия во владении такой миловидной дамочки настораживал. Всполошившись, я снова завертел головой по сторонам и с ужасом понял, что встревожившая меня пара клинков была самым безобидным примером из всего представшего многообразия. Добрая половина прохожих на площади, разве что за исключением голосистых зазывал возле прилавков да самих продавцов, носили за спинами целые арсеналы диковинных инструментов войны. И здесь было чему удивиться.

Огромные мечи, блестящие панцири башенных щитов, копья, резные посохи и святящиеся золотым обручи, о назначении коих я мог лишь гадать — всё это совершенно буднично мелькало то тут, то там и, кажется, ровным счетом никого не заботило. Мой разум по-прежнему отказывался верить в происходящее до конца, а потому я успокоился, решив, что просто не заметил, как провалился в сон и теперь пребываю в одном из сказочных миров книг, что я целыми стопками глотал в юности.

В то далекое время я имел смелость интересоваться многими нестандартными вещами. Путешествия во снах, магические практики древних народов, шаманизм и прочие методы побега от серой, набившей оскомину повседневности. В результате я легко усвоил основы некоторых теорий духовного поиска, среди которых нашлось место и трактатам об осознанных сновидениях, едва ли отличимых от реального мира. Также я хорошо помнил несколько методов, помогающих распознать тонкую грань меж действительностью и фантазиями самых правдоподобных грез.

Твердо решив, что настало время проснуться, я перевел взгляд на внушительных размеров вывеску, обрамляющую двери одной из построек, и прочёл её несколько раз подряд. Надпись гласила: «Усталый путник, заходи скорее. Тебя накормят сыто здесь и обогреют».

— Приятный девиз, — с улыбкой подумал я и тут же осекся.

Смысл! Написанное имело четкий и понятный смысл. Такого поворота я не ожидал. Во сне надписи невозможно разобрать. Слова меняются, постоянно плывут, а буквы порой перепутаны местами. Здесь же этого не происходило, как бы упорно и долго я не старался пялиться на строки. Обычно действующий безотказно способ раз за разом давал осечку. Я остановил тщетные попытки и, твердо вознамерившись сменить тактику, судорожно принялся искать глазами часы с циферблатом. Раз местом моего пребывания являлась городская площадь, то часы должны были непременно находиться где-то рядом. Однако, не обнаружив искомого, я быстро перешел к третьему варианту пробуждения и приступил к пристальному изучению собственных рук.

Поднеся обе пятерни поближе к лицу, я с удивлением понял, что смотрю вовсе не на свои ладони. То, что я видел, имело лишь общее и весьма отдаленное сходство с привычным человеческим строением. Вместо пяти пальцев счет заканчивался на четырех. Ногти заменяли жесткие когтистые наросты, а кожа больше походила на твёрдую змеиную чешую с матовым оттенком бронзового цвета.

— Ладно. Будем работать с тем, что есть, — шепнул я себе и взялся тыкать указательным пальцем правой руки в центр левой пясти.

По задумке, находись я внутри сновидения на самом деле, нехитрая процедура завершилась бы тем, что границы иллюзорной плоти безболезненно прошли бы сквозь друг друга. Мне же, напротив, не удалось добиться ничего кроме неприятного зуда и множества кровоточащих царапин. Противоречивые итоги проделанных экспериментов быстро вышибли меня из кажущегося непоколебимым душевного равновесия. Сомнения стремительно брали верх, а страх стал медленно подкрадываться со спины.

Поднявшись на обмякших ногах, я медленно направился к фонтану, где неподалёку до сих пор о чём-то спорили девушка с лисьим хвостом и барсук в камзоле. Настороженно и с опаской, точно стоя над морской бездной, я заглянул за края чаши и уставился на свое отражение, боясь шевельнуться, будто любое движение могло повлечь за собой нечто ужасное. С мерно дрожащей зеркальной поверхности на меня смотрела жуткая звероподобная гримаса. Сомнений в натуральности происходящего, как и веры собственным глазам, оставалось все меньше.

— К-к-как? Кто? — только и смог процедить я осипшим голосом и тотчас шарахнул кулаком о водяную гладь, желая немедленно избавиться от ужасающего лица.

Это не помогло. Поднятая ударом волна быстро сошла на нет, а расплывчатые очертания драконьей маски, точно вылепленной безумным скульптором, дабы показать всему миру истинный облик какой-нибудь мифической твари, вновь обрели четкость. Я осторожно прикоснулся к чешуйчатой щеке и принялся подробно изучать каждый изгиб, всякую впадину. Крепкие и широкие скулы. Острые зубы, какие бывают у хищных животных. Продолговатый приплюснутый нос и глубоко посаженные глаза пшеничного цвета. А вместо густой кудрявой шевелюры — два толстых роговых нароста, тянущихся ото лба до затылка. Иными словами, в водах фонтана отражалась морда огромной антропоморфной ящерицы.

Тем не менее, представшее передо мной чудище, несмотря на вытянутый вперед подбородок и ряд ровных клыков, в большей степени походило именно на человека, нежели на какое-то иное создание. Меня охватил настоящий ужас. Виски налились тугим гулом, а к горлу подступила тошнота.

— Если это не сон, то где я? — твердили взбесившиеся мысли. — И почему я так выгляжу? Что произошло, черт возьми? Помогите!!!

Потеряв всяческое самообладание, я предпринял последнюю отчаянную попытку избавиться от странного наваждения и с безумным задором взялся щипать себя как можно сильнее. Бил по щекам, окунал голову в прохладную воду и снова безжалостно терзал собственные бока жесткими пальцами.

— Варанта!.. Варанта!.. Приветствую, дружище, — вдруг раздалось за моей спиной. — Что с тобой, блохи заели? Я думал, броктары такими недугами не страдают.

Чья-то рука крепко ухватила меня за плечо и насильно развернула. Напротив стоял высокий мускулистый человек с длинной, по грудь, густой белой бородой и богатой копной волос, прихваченных кожаным шнуром чуть дальше макушки. Он широко и по-доброму улыбнулся, ожидая ответа. Несколько секунд здоровяк смотрел на меня молча, в то время как я, оцепеневший от подлинности происходящего, мог лишь испуганно озираться по сторонам.

— Да что с тобой, Варанта? — слегка нахмурившись, произнес бородач. — Друзей не признаешь. Чего случилось-то?

— Как? Как я здесь оказался? — тихим, запинающимся и абсолютно чужим голосом процедил я. — Где я? И что я такое?

— Ого! — с присвистом воскликнул незнакомец. — Полегче, братишка. Слишком много мудреных вопросов для такого погожего и солнечного денька.

Мои ноги окончательно обмякли, и я повалился на мостовую.

— Не торопись умирать, дружище, успеешь ещё, — все с тем же задором проговорил человек, ловко хватая меня за грудки и подтягивая кверху. — Хотя тебе, похоже, и вправду нездоровится. Но эта беда поправимая, — принялся приговаривать он, торопливо перекладывая руку себе на плечо и поднимая меня на ноги. — Ничего. Я отведу тебя домой. Тут же полегчает. Вот так.

Мы куда-то брели. Бородатый, не унимаясь, сыпал бодрыми, а иногда даже задорными прибаутками, подробно описывая какие-то коротенькие курьезы из невесть чьего прошлого. А я? Я уже абсолютно ничего не понимал.

***

Путь оказался недолгим. Мой провожатый подвел меня к одной из хибар, стоящих на самой окраине городка, лихо отворил пинком дверь, втащил меня внутрь и усадил на табурет. Почувствовав надежную опору под седалищем, я поднял обескураженный взгляд, чтобы осмотреться.

Обстановка в доме была под стать всему, что я успел увидеть на площади. Всякая деталь причудливого интерьера казалась какой-то немного замысловатой, сказочной. Пара небольших овальных окон, разделенных от потолка до пола узким цветастым гобеленом, выхватывали из полумрака покачивающиеся хлопья пыли. А по углам комнаты, источая ярко-жёлтый и до приятного бархатный свет, прямо в воздухе парили миниатюрные светильники из волнистого стекла.

Сперва я решил, что внутри фонарей тлеет керосиновый фитиль или, на худой конец, огрызки лучины, однако пламени в них не было и в помине. Под прозрачной поверхностью каждого плафона мельтешил целый рой пылающих искр. Невесть каким образом зажженных огоньков едва ли хватало, чтобы заполнить золотистым свечением все внутреннее убранство гостиной, тем не менее, то, что находилось в непосредственной близости от ламп, вполне поддавалось описанию: пара пустующих оружейных стоек, притороченный к стене в качестве украшения ряд ветхих, поеденных ржавчиной предметов нательной брони и продолговатая скамья, перекрывающая своими внушительными размерами добрую треть комнаты. Справа от входа располагалась громадная дубовая кровать, а посередине стоял небольшой украшенный резьбой столик. Вершиной же эдакой необычной, старинной атмосферы значился гигантский камин. Имея поистине чудовищные габариты, он занимал всю фронтальную сторону жилища, имел просторную топку с полукругом выпуклых краёв, а также массивную арку, обитую толстым слоем меди. Постройка выглядела настолько монументально и широко, что казалось, будто это не печь была сложена для поддержания тепла в доме, а сам дом строился вокруг и для огромной печи.

— А там что? — неожиданно для себя самого произнёс я, указав на дверцы подвала, темнеющие в одном из углов хибары.

— Я не знаю. Это твой дом. Тебе виднее, кого ты там прячешь, — ответил белобородый и заразительно рассмеялся.

Я не удержался и тоже захохотал. Человек подался вперед, взял кувшин со стола и протянул мне.

— Попей, это должно привести тебя в чувства, — уверенно кивнул он.

Я сделал пару глотков воды и крякнул от удовольствия.

— Как тебя зовут? — отерев рот локтем, спросил я. — А главное, кто ты? Почему помогаешь мне?

— Ну вот, дожили! Варанта, ты чего, наступил в поле на заклятие забвения?

Здоровяк с нарочито скорбным видом покачал головой и тут же расхохотался снова.

Так я познакомился с Тамиором — сильным, добродушным рыцарем и неутомимым остряком, человеком, ставшим мне верным соратником, другом, братом и единственной родственной душой в этом тогда ещё чужом, загадочном мире.

***

Следующие несколько дней Тамиор не отходил от меня ни на шаг. Конечно, роль чуткой и заботливой сиделки в исполнении рослого бородатого детины оставляла желать лучшего, зато энтузиазм пер из рыцаря прямо через край. Каждое утро, иногда уговорами, а порой и шутливыми тумаками, он выгонял мою раскисшую персону во двор, а затем часами таскал по окрестностям, приговаривая, что какой бы не была причина помутнения рассудка, будь то магия или иная таинственная болезнь, лучшим средством от проклятой хвори может стать только прогулка по знакомым местам. В моём случае таким местом оказался Мак-Таур. Тогда ещё небольшой, но весьма шумный городок, расположенный далеко к северо-западу от столичного ареала, полностью оправдывал как чаяния моего новоиспеченного приятеля, так и своё короткое бойкое название, дословно означающее в переводе с наречья первых разумных народов простую фразу — «руби дерево».

Именно так, будто пытаясь свалить столетний дуб при помощи тупого топора, вооружившись терпением и непременным желанием помочь во что бы то ни стало, раз за разом Тамиор выбивал щепки из крепких стен растерянности и страха, окруживших меня со всех сторон. Веря, что упорство приносит плоды, бородач без устали трепался о былых приключениях и романтических встречах с заезжими барышнями. Ни одна история, ни один «малый боевой поход», как рыцарь называл охоту на дикое зверье, не обходились без упоминания моего нового имени. Иногда, увлекаясь, он начинал судачить о грандиозных якобы сообща надуманных планах, в центре которых неизменно маячило решение послать на все четыре стороны рискованный быт наемника и податься в столицу изучать военное дело, дабы после примерить на себя гордое звание бойцов специальной гвардии Верховного лорда Далратии.

— Как только тебе станет лучше, мы снова вернёмся к тренировкам, — не забывал добавлять бородач. — А уже через каких-нибудь пару лет нам сам Данкил Тард вручит по гербовому плащу.

Говоря так, он заливисто смеялся и хлопал меня по плечу. В ответ я виновато кивал, дабы не печалить товарища, но как не силился, не мог вспомнить того, чего со мной никогда не случалось. И всё же труд рыцаря не был напрасным. С каждым днем густой туман противоречивых дум рассеивался, страх уходил, разум постепенно обретал ясность, а язык всё чаще болтался по ветру, чем прятался за зубами. Внимательно вслушиваясь в затяжные россказни Тамиора, я не упускал ни единой возможности поинтересоваться обычаями и порядками нового мира, а также настоять на своей версии случившегося со мной. Потому, дождавшись очередного удобного случая, выкладывал на суд приятеля всё, что мог вспомнить о своей прежней жизни и дне, когда очутился посреди базарной площади Мак-Таура.

К моему немалому удивлению, белобородого воина вовсе не смущали речи о другой, слишком мрачной и чересчур мудреной, по местным меркам, яви. Казалось, что он искренне верил каждому моему слову. Нередко поддакивал, согласно кивал и всячески выражал одобрение. И всё бы ничего, если б такое чрезмерное усердие с потрохами не выдавало безвинного желания поддержать или, наоборот, подшутить над соратником. С него станется.

— Х-а-х! Подумаешь, — частенько восклицал здоровяк, сидя за кружкой светлого эля в местной харчевне. — Кого мы тут только не видели. И живых мертвецов, и диккаров, и лотарских магов крови. Неудивительно, что ты с некоторых пор мнишь себя кем-то другим. Тут разве что только сумасшедшему под силу остаться в себе, да и то только потому, что всякий помешанный уже обезумлен, — заливисто хохотал он, отирая клочки пены с кустистых усов. — Как ты там говорил, твой недуг именуется?

— Амнезия.

— Ам-не-зи-я. Ну и словечко, — возмущенно и по слогам чеканил Тамиор, притворно разминая челюсть. — Прямо язык в узел. Ох, ну и мудрён же ты стал, дружище.

Затем рыцарь делал большой глоток и с грохотом опускал на стол пустую посуду.

***

Шло время. Понемногу освоившись, я всё реже вспоминал о родном доме и всё чаще задумывался о моём месте на просторах этих чарующих и удивительных земель. Я никогда не верил в судьбу слишком, однако полагал, что если и есть некая неведомая сила, сопутствующая всякому разумному существу, то она непременно сопровождает его с пеленок и до последнего вздоха. Мне же предстояло сложить свой жизненный путь самому из множества разрозненных кусков, руководствуясь лишь чутьем и осколками чужих воспоминаний. И нужно упомянуть, что выходило это отнюдь неплохо. Дни постепенно обретали смысл, а тоска медленно таяла в лучах ласкового солнца и азарте будущих свершений. Именно в такую вдохновенную пору у дверей моего жилища появился Тамиор, держа в охапке пару увесистых, острых, точно бритвы, мечей.

— Это — твое, — коротко пояснил он и свалил грозное оружие мне в руки. — Хранил у себя, пока ты был сам не свой. Думаю, момент как раз подходящий. Да и контракт подвернулся проще некуда. Значит, завтра отправляемся в малый боевой поход.

Сказав так, рыцарь важно замолчал, выпятил грудь и принял чрезвычайно серьёзный вид.

Следующим утром мы, как и было условлено, встретились возле городских ворот и, обменявшись приветствиями, направились в сторону ближайшей кромки леса. Воздух всё ещё пах ночной прохладой, в ушах звучали перепевы пробудившихся ото сна птиц, а прозрачные капли росы, тугими гроздьями свисавшие с лепестков цветущих трав, липли к голенищам сапог и скатывались вниз, оставляя после себя крохотные водяные отметины.

Дорога выдалась неожиданно долгой. Однако мой спутник буром пер вперед и даже не заикался о привале. В очередной раз я сглотнул мучительный приступ жажды и остановился вблизи просторной поляны, дабы смочить пересохшее горло. Махнул рукой побратиму, снял с пояса флягу и припал к горлышку, сделав несколько бережливых глотков. Вдруг сквозь птичьи голоса и мелодичное жужжание насекомых до слуха донесся приглушенный топот. Мгновенно насторожившись, я вслушался в шум листвы и стал медленно пятиться в сторону проплешины. Топот повторился, а вместе с ним глубину чащи наполнили треск ломающейся древесины и чьё-то грозное утробное ворчание.

Звук становился всё ближе, тонкие стволы молодых деревьев раскачивались в такт нарастающему рыку. Мгновение, и из-за ближайшего кустарника вырвался монстр. Его кроваво-красные глазки сверкали и наливались свирепой яростью. Не сбавляя хода, он нёсся прямо на меня, размахивая парой длиннющих, торчащих из черной пасти клыков. От неожиданности и испуга я выронил флягу с водой, выпустил из другой руки суму с провиантом и что было духу бросился наутек. Казалось, что чудовище вот-вот настигнет меня, вцепится ядовитыми зубами в ногу, а затем одним махом проглотит остальное. Его бормочущее, булькающее дыхание было уже совсем рядом, когда, пробежав несколько шагов, я зацепился за обломок ветки, таившейся в высокой траве, рухнул ничком и проехал на брюхе расстояние, не уступающее уже пройденному. Монстр пропыхтел мимо, а секунду спустя за моей спиной раздался оглушительный хохот белобородого рыцаря.

— Это же просто дикий кабаненок! — заливался Тамиор. — Ну надо же! Ха-ха! Гроза заплутавших поросят. Ха-ха-ха-ха, — от души грохотал он, пока в голосе не зазвучала хрипота, затем перевел дыханье и уже строже скомандовал: — Ладно. Давай вставай, воин. Идём искать крупную дичь.

Д-а-а, такого позора со мной ещё не случалось. Чуть не погибнуть от одного только испуга при столкновении со сбившимся с тропы поросенком… Не каждый наемник может похвастаться подобным подвигом. Хотя, сказать по правде, первая неудача оставила в душе лишь теплые последки и навсегда врезалась в память. Жаль только не мне одному. Тем не менее, именно этот случай, будто сдернув шоры с затуманенного сознания, положил начало следующему витку моей теперешней жизни.

Ответов у меня по-прежнему не было. Удастся ли когда-нибудь вернуться домой и существует ли обратный путь вообще, я не знал. Но разум настойчиво требовал простого решения — поддаться унынию и иссохнуть или принять действительность как есть, и шагать дальше. Мой выбор без колебаний пал на второе, а значит, теперь, чтобы выжить, мне предстояло научиться многому, очень многому.

Достаточно быстро привыкнув к новому облику, я с удивлением и немалой гордостью испытывал силу, заключенную в чудаковатом чешуйчатом теле. С каждым восходом солнца, точно строгий и жадный до порядка надсмотрщик, Тамиор вкладывал мне в ладони мечи и заставлял упражняться с тяжелой сталью до изнеможения.

— Руки вспомнят, — приговаривал бородач и вновь обрушивался градом сокрушительных атак, истово бранясь из-за каждого неверно выставленного блока или ухода не в ту сторону.

Он учил меня всему: как стоять, когда нападать, куда сместить вес и прочее-прочее. И вскоре усердные тренировки стали приносить плоды. Спустя несколько месяцев я уже неплохо управлялся с оружием так, будто с малых лет постигал военное ремесло, хотя, признаться, молчаливое общество книг вселяло в меня куда больше вдохновения, чем лязг заточенного металла.

Вечера напролет, сгорбившись у подножья неприбранной кровати и вооружившись сиянием ночника, я с жадностью вгрызался в пожелтевшие страницы хроник, рассказывающих о событиях как светлых, так и темных вех. Короткие кровопролитные стычки диких племен и тысячелетние распри разумных народов; восход и падение империй; моря и материки, исполосованные границами господствующих городов-государств; давно утерянные и процветающие доселе обычаи — целые эпохи проносились перед глазами. Правдами и неправдами я выудил у местных торговцев и прочел от корки до корки каждый фолиант, всякий клочок пергамента, содержащий хотя бы толику сведений об истории Тилрадана. И чем больше я узнавал, тем жарче влюблялся это место.

Впервые за долгие годы я чувствовал себя по-настоящему живым. Снова и снова удивляясь неподдельным краскам окружающих пейзажей, я дышал вольным воздухом, с готовностью впитывая присутствие той волшебной силы, что давным-давно оставила мою прежнюю бытность. Силы, излучающей равновесие и гармонию. Силы, способной дать смысл каждому новому дню.

Довольно поднаторев в разумении прошлых и нынешних веков, я обнаружил, что меня страстно увлекает любое проявление нового, многогранного, зачастую строптивого мира. Традиции, культура, даже законы, от строгости которых у неискушенного исследователя непременно перехватило бы дух, излучали справедливость и предельную прямоту. Я отнюдь не страдал простодушием и, разумеется, допускал, что одни и те же правила вполне могут трактоваться по-разному, в зависимости от того, кто стоит перед судом, богатый лорд или бездомный бродяга. Однако, насколько мне было известно, любой кодекс имел потайные ходы и крысиные норы. А устои человеческих земель хотя бы обладали смелостью отвечать добром на добро и не скупились платить разношерстным негодяям той же монетой. Я же принимал их все, не кривя душой и не страшась будущего.

Порой, не на шутку размечтавшись, я очертя голову бросался в пучину воображения и до утра фантазировал, как, заручившись поддержкой верного белобородого друга, вершу правосудие во главе воинов столичных гвардий; или же, избрав удел пилигрима, странствую по засушливым пустыням — вотчине мудрецов расы тахара, что всем своим видом напоминают ожившие глиняные статуи; брожу по Поющим лесам Виридиса — дому народа толади, начисто лишённого мужского начала, но от природы одаренного таким обаянием, что их звериные хвосты и уши лишь подчеркивают красоту каждой представительницы. Грезилось, будто маленькие, пухлые, шерстяные весельчаки и задиры канри набивают мою походную торбу флягами, полными знаменитого эля, чтобы я без забот преодолел руины лаканских княжеств и направился к рубежам обширных владений запада, хозяевами которых испокон веков служат томные и серьёзные, порой кажущиеся надменными тилы, а их придворные аристократы, с готовностью и почетом, сопровождают меня в окрестности цитадели Миндонара, попутно толкуя о том, с какой стати, будучи перворожденными разумными средь прочих отпрысков младших богов, всё их остроухое племя с гордостью соглашается на прозвище — «эльфы».

Вернувшись из иллюзорного похода измотанным и довольным, я продолжал размышлять о местах поближе. Ведь среди величественных гор, бескрайних полей и дремучих лесов, принадлежащих людскому роду, таилось не меньше неизведанных территорий и опасностей. В каком-то смысле люди отличались от прочих разумных тем, что заявили о своих правах на равенство значительно позже иных рас. Будучи молодым народом, они слыли дерзостью, решительностью и неотвратимым упорством. Тем не менее, их вряд ли можно было причислить к страстным исследователям. А потому я полагал, что в Далратии хватало заповедных нетронутых областей.

Всему приходит конец, и мои витания в облаках также не могли продолжаться вечно. Оставалось упомянуть лишь тех, чье тело покрывала жесткая чешуя, а драконоподобный облик вселял как оторопь, так и уважение. Могучие воины, не лишённые мудрости, но в противовес одарённые жаждой битвы. Их называли броктарами — рогоголовыми детьми Первого пламени. И я был одним из них.

Глава 3

— Варанта, пора, — раздалось прямо над ухом, и я почувствовал, как чья-то крепкая рука бережно тормошит меня за плечо.

Я тряхнул головой, стараясь побыстрее смахнуть остатки внезапно навалившейся дремоты, и поднял веки. Сосредоточенное лицо Тамиора говорило о том, что срок, отведенный на отдых, подошел к концу, и нужно продолжать путь. Понимающе кивнув, я встал, водрузил мешок с остатками припасов поверх остального скарба и впрягся в самодельные розвальни, заняв место рядом с приятелем. Каменистый наст заворчал под подошвами сапог, а спустя не больше трех четвертей часа, мы уже приближались к кромке Незыблемого леса, оставив далеко позади раскаленное полуденным солнцем подножье не слишком приветливых гор. Сухое расплавленное марево открытого пространства сменилось студеной свежестью, обильно напоённой тягучими запахами смолы, мха и букетом терпких ароматов боровых трав.

Придержав шаг, я жестом остановил своего соратника. Тамиор поднял вопросительный взгляд и прежде, чем он успел что-то возразить, я расплылся в блаженной улыбке, широко расправил руки в стороны, затем слегка запрокинул голову кверху и сделал глубокий вдох, неторопливо впуская в горло живительный воздух этого зелёного моря. Бородач хмыкнул и чуть погодя повторил те же действия, невзирая на незапланированную заминку. Теперь, когда мы благополучно добрались до опушки, времени имелось предостаточно. Незыблемый лес оставался последним препятствием на подступах к заключительной точке нашей охотничьей экспедиции. Уже завтра, ещё до заката, на горизонте должны были показаться ворота Мак-Таура.

Близость дома придавала сил, а потому обилие валежника, так и норовившего уцепиться за ногу при каждом новом шаге, едва ли замедляло и без того размеренную скорость. К тому же расстояния между широченными стволами огромных деревьев в аккурат хватало для прохода двух крупных мужчин, впряженных в не слишком громоздкие волокуши, что сводило на нет главные опасения. Нам лишь изредка приходилось останавливаться, дабы расчистить путь от крупных сросшихся воедино с дорогой ветвей или поискать обходную тропу вокруг очередного великанского трухлявого бревна, упавшего много сотен лет назад, а ныне служащего целым городом для полчищ разнообразных насекомых. Те же исполины, чьи корни по-прежнему крепко держались за землю, вовсе не вмешивались в маршрут случайных путников, будто ни на миг не желая отрываться от своей почетной службы. Оно и понятно. Какой прок обращать внимание на суету под ногами, когда наверху имеются дела куда более важные.

Древние дубы и вековые вязы устремляли свои древесные туловища высоко к небу и там, опираясь о низколетящие облака и друг друга, сплетали раскидистые ветви в непроницаемый купол, оберегающий этот обособленный мирок от дождей и палящего зноя. Говаривали, что благодаря такому диковинному единению, лес, даже при самых сильных ветрах оставался неподвижен, точно стихия не касалась его вовсе. Эта же особенность служила и причиной прозвищу, в коем, на мой взгляд, не было ни капли преувеличения. Ведь редкий луч дневного света мог проскользнуть мимо ветвистой стражи, молниеносным ударом продырявить зелёный свод и, так и не достигнув дна, раствориться в царящем повсюду полумраке, из-за которого определить, полдень сейчас или поздний вечер, не представлялось возможным. Густая листва одинаково надежно скрывала как яркое солнце, так и кроткие проблески первых звезд.

В таких местах ночь наступала резко, стремительно. А подготовить лагерь для ночлега следовало до того, как тьма проглотит всё, что находится дальше вытянутого локтя. Оставалось полагаться лишь на внутреннее чутьё и на примерный отсчёт часов, что Тамиор старательно вел от момента, как мы покинули предгорье.

— Не время ещё, — недовольно бурчал рыцарь при каждом напоминании о стоянке.

Между тем, когда в двадцати шагах впереди повсеместно заклубилась непроглядная серость, а стрекотание сверчков стало набираться мощи, белобородый всё же сбавил ход и скомандовал привал. Чаща расступилась и без долгих колебаний, будто стараясь угодить припозднившимся гостям, предложила нам небольшую уютную поляну, обрамленную рваными рядами кустарника, где и был разбит лагерь.

На этот раз жребий нести дозор первым выпал на долю Тамиора. Однако ночь быстро перевалила за середину, и не успел я сомкнуть глаз, как рыцарь уже настырно пихал меня в бок, знаменуя смену караула.

— Вставай, дружище, твоя очередь помирать со скуки, — зевая, проговорил он и, убедившись в моем окончательном пробуждении, потопал прочь.

Вялой пошатывающейся походкой здоровяк обогнул кострище, добрался до лежака и, опершись о колено, принялся укладываться, расправляя покрывала из шкур перед собой. Но как только массивная голова воина подалась вперед, он тут же утратил равновесие, рухнул ничком и упоенно захрапел. Хотя я-то, конечно, прекрасно знал, что храпеть он начал ещё заранее.

Предвкушая долгие часы бдительного безделья, я уселся напротив лениво копошащегося в углях пламени, подложил пару поленьев в огонь, подтянул поближе портупею и, высвободив из ножен парные мечи, стал разглядывать вязь символов, выгравированных на каждом клинке. Резкие рубленые буквы медленно сложились в слова.

— От духа к сердцу, — произнес я по слогам и задумался.

Я не слишком понимал смысл изречения, впрочем, в том, что мне удалось прочесть все правильно, не сомневался ничуть. Не сомневался, ибо то был древний язык броктаров — народа моей расы.

«…Могучие и не ведающие страха воины, рождённые в огне, чья кровь не течет, а кипит в жилах».

Именно такие поэтические и весьма размытые черты значились в одном из писаний, которыми я взахлёб зачитывался в первые месяцы своего второго рождения. Говоря по правде, подобная скупость на факты казалась даже подозрительной. Ни единого упоминания владык или правителей, ни заметки о выдающихся подвигах или известных героях — ничего. Обнаружив лишь малые крупицы сведений, я твердо решил, что либо летописцы умышленно замалчивают историю подлинного происхождения моих предков, либо достоверными знаниями попросту никто не обладает.

Так или иначе, идея любого хоть сколько-нибудь полного описания сводилась к одному — «…драконоподобная гуманоидная раса, рожденная в огне или жерле вулкана». На этом полезная информация исчерпывалась. Однако, среди неисчислимого множества скучных и рутинных очерков всё же бытовало сказание, которое сами броктары с гордостью мнили священным кодексом их происхождения. И из чьих бы уст не звучала эта легенда, будь то речи заезжих хронистов или хмельные россказни завсегдатаев «Пряного ветра», суть оставалась всегда неизменной.

— — – Много тысячелетий назад лишь младшие боги населяли пустынные земли Тилрадана. Провозглашенные инженерами молодого мира, с легкой руки древних отцов, они беспрестанно трудились, воздвигая из небытия густые леса, обширные моря и несокрушимые горы, желая поскорее вдохнуть жизнь, а тем придать и смысл месту, которое впоследствии служило бы им общим домом.

По разумению Верховного Истока, младший пантеон, как и любое юное чадо, истово нуждался в твердой руке, способной направлять, а при необходимости сдерживать смелые начинания всех новоизбранных демиургов. И такая мощь существовала. Будучи старшим меж младших, могучим в кругу сильных, а также мудрым среди мыслящих, почитаемый прочими богами Тил имел славу великого ученого и колдуна, чьи гордость и честолюбие могли соперничать лишь с его невероятными возможностями ума и воли. Благодаря умению сочетать дарованные таланты, он привнёс многие блага в жизнь своего избранного народа и заслуженно принял мантию полноправного лидера.

Однако поддержание должного порядка в растущем мире требовало великих усилий. Всё чаще Тил отдавал предпочтение чрезмерному планированию и развитию, самолично попирая принципы выстроенного им баланса. И всё реже вмешивался в междоусобицы себе подобных, оставляя мелкие дрязги на суд собственной сестры Остари. Она же, не смея противиться решениям брата и получив возможность хоть изредка покидать лоно его гордой тени, смиренно приняла тяжелую ношу, став отныне Стражем покоя — титула, обладателю которого вменялась ответственность за оборотную сторону правления Тилраданом.

Говоря проще, Страж должен был водрузить на свои плечи самую черную работу, с головой погрузившись в зыбкое болото нескончаемых склок и редких, но разрушительных войн между представителями божественного рода. Впрочем, для Остари не существовало неразрешимых задач. Воспитанные в строгости и равновесии качества, присущие ей, насчитывали множество необходимых достоинств: благоразумие умелого полководца, мощь и ярость несгибаемого воина, а также своеобразная красота, нежность и застенчивость. Всё это непостижимым образом сплеталось в хрупкой на вид девушке, лишь утверждая власть гармонии женского начала и правильность сделанного выбора.

Как и всегда, Тил поступил мудро. И теперь, поглощённый трудами и постижением всё новых аспектов чародейского и инженерного ремесла, мог более не интересоваться ни жизнью сестры, ни чаяниями остальных сородичей.

Окончательно лишившись и без того редкой поддержки брата, Остари веками усердно исполняла возложенный на нее долг, но вскоре пришла к заключению, что за всеобщим уважением, сопутствующим ипостаси Стража покоя, кроется и великое проклятье. Ведь не было никого, кто бы ни почитал наместницу Тила, но в то же время каждый сторонился ее внимания и не желал связывать судьбу с той, что имела власть вершить суд.

Тогда, снедаемая уединением, Остари взяла под опеку птенца «зари» — небольшое существо с телом дракона и головой ястреба и стала воспитывать, словно плод собственной утробы. Являясь созданием более чем разумным, маленький дракон сторицей платил хозяйке преданностью и любовью, становясь с каждым годом опорой всё более надежной. Так дикий зверь получил жизнь, избавленную от какой-либо нужды, а Остари обрела лучшего друга, союзника, с которым могла разделить не только кров и пищу, но и бремя духовных тревог. Благодаря редкой способности зари — проникать в мысли других существ, а кроме того, открывать перед ними собственные помыслы, любая дискуссия с диковинным зверем оставляла воспоминания не хуже тех, что когда-то дарили Остари беседы с прочими двуногими.

Меж того, прозорливый и великомудрый Тил с горестью осознавал, что конец выбранного им пути неминуемо близок. Отстранённый и непроницаемый он нарочито медленно вносил последние штрихи в формирование мира, и вот, когда работа была полностью завершена, познал уныние в бездействии. Ничто более не нуждалось в его пристальном участии. Это непривычное обстоятельство вселяло восторг в сердце старшего среди младших, но также и ранило во стократ глубже, лишив существование Тила главной и единственной цели.

Ещё много десятилетий он силился создавать всё новые механизмы, дабы развлечь скучающий разум, но так и не пришёл к удовлетворению. Наконец, когда казалось, что хандра полностью подчинила волю великого созидателя, он решил испытать крайнее средство — сотворить живых существ, которые были бы подобны ему в мудрости, пытливости ума и владении инструментами магии. Провозгласить их своими детьми, а затем наполнить ими благодатные земли молодого Тилрадана, дабы те несли в себе часть сущности прародителя и хранили в веках знания, накопленные его добросовестными трудами. Так из духа, замыслов и единого равновесия на свет появился новый народ, названный по имени отца — «тилами».

Молодые создания не обладали могуществом богов, однако унаследовали истовое стремление к созиданию и стяжательству собственной истории. Годы сменялись веками, века столетиями. Юные племена осваивали всё новые рубежи и вскоре, осознав самостоятельность, и дабы утвердить цену собственной воли, стали называть свою расу «элоф», что в сути означало — наследник всего. По иронии это древнее слово брало корни из ранних наречий самих демиургов, и как нельзя лучше подходило к случаю, когда подросшее чадо старается противопоставить себя властному родителю.

Но и этого оказалось мало. Каждое поколение стремилось привносить новшества в дарованную создателем действительность. Появлялись иные диалекты, древние языки уступали место неминуемым последователям, а спустя срок, отпрысков первых тилов уже величали не иначе как эльфами. Сам же Тил не возражал переменам, лишь наблюдая и умиленно потакая дерзкому, но возлюбленному потомству.

Не все боги с радушием приняли новоиспеченных обитателей мира, но до каждого дошла весть о метаморфозах, вложенных в него. Неутихающие споры о неожиданных и даже противоречивых деяниях старшего среди младших заставили Стража покоя обратить взор на творения брата. Заметив великий интерес и заботу, что доселе бесстрастный Тил проявлял в воспитании молодой расы, Остари горячо возжелала произвести на свет и своих детей, которые отражали бы её качества, а главное, нуждались в опеке и ласке великой матери. Однако светлым мечтам было уготовано мрачное будущее.

Узнав о чаяниях сестры, Тил пришел в немыслимое негодование. Не желая терять исключительности, он неоспоримо и холодно воспретил любому из младших богов создавать разумные существа. Но, как известно, строгие запреты — лишь благодатная почва для мятежных желаний. Отказ разжёг в Остари ещё больший азарт. И вот вопреки табу, но по-прежнему страшась гнева брата, она породила единственное дитя. Укрывшись от посторонних глаз, девушка принялась взращивать чадо, утратив вскоре всякий смысл в любых свершениях, что протекали за пределами ее обители. Между тем отсутствие Стража покоя возымело заметный резонанс в обществе богов, и ее смелый проступок был изобличен.

Гнев Тила не ведал границ. Отдав здравомыслие на откуп поглотившей его ярости, он приказал пленить и в назидание остальным прилюдно сжечь отступницу вместе с плодом и любимым питомцем зари. Сковав всех троих единой цепью, неумолимый Тил призвал всепожирающее пламя хаоса и обрушил его на непокорную сестру. Погибая в огне, Остари поклялась, что её дети никогда не станут частью Корней Небытия и будут жить вопреки любой даже самой могущественной воле. К удивлению палачей, жар поглотил хрупкие тела, но не обернул их пеплом, оставив в лоне кострища кокон из обугленной, сплавленной воедино плоти. Миновала ночь и, когда следующий восход коснулся остывших углей, кокон растрескался, точно драконье яйцо, явив миру двух младенцев как от мужского, так и от женского начала. Твердая чешуйчатая кожа малышей отражала теплые солнечные лучи, лица имели человеческие очертания, а головы вместо волос покрывал крепкий роговой панцирь.

Недоумевающий подобным чудесам Тил восхитился своеобразию малюток, а также их стремлению к жизни. Гнев быстро отступил и, осознав содеянное, в скорби и глубоком раскаянии он даровал свободу этим созданиям в память о своей сестре, наградив её отпрысков силой гордого имени — «броктар», что означало — жить желающий. — – —

Завершив мысленный пересказ, я отрешенно уставился на расплывшиеся в густом мраке силуэты деревьев и с шумом освободил грудь от ночного воздуха. Странное щемящее чувство одолевало меня каждый раз, когда я думал об этой печальной и одновременно воодушевляющей истории. Словно тревожный сон о доме, которого никогда не существовало, вдруг на короткое мгновение становился явью и заставлял сердце сжиматься от ноющей, но всё же приятной тоски снова и снова.

За тот небольшой срок, что я прожил в Мак-Тауре, мне не часто приходилось встречать сородичей, да и те не слишком рвались беседовать с чересчур любопытным наемником. И уж тем более я не мог знать ничего о взрослении среди народа броктаров. Всё же где-то глубоко внутри моего разума таилось нечто, чего там никогда прежде не существовало — обрывки чужих воспоминаний. Мириады непрожитых мной моментов изредка вспыхивали в сознании и, тесно сплетаясь с образами прежней бытности, всё навязчивее мешали отличить действительность от смутной выдумки. Отрочество и первые потуги в традиционном военном ремесле; юность и досрочное испытание силы под суровым присмотром родного клана в кругу исполинских стен Остагара — древнего города-государства и исконной столицы драконоподобной расы; после отчаянное путешествие через море в Зарию вопреки запрету старейшин. Всё это как будто бы происходило когда-то, однако, случалось вовсе не со мной, а только лишь с моим телом.

Я опустил взгляд под ноги и, отложив мечи в сторону, помотал головой, пытаясь вытряхнуть беспокойные мысли. Тяжесть принялась отступать, а слух постепенно заполнился мелодией ночного леса. Тихие шорохи сменялись стрекотом сверчков, гул пламени костра и потрескивание раскаленного дерева певуче перемежались с уханьем полночных птиц, а шелест листьев, точно умелый дирижер, объединял части природной кантаты в единое бесконечное произведение. Лес дремал, укутавшись в одеяло ночной прохлады и, сладко посапывая, грезил о каждом создании, обитающем на просторах его великих угодий.

Внезапно все звуки стихли, выбивая меня из приятного сладкоголосого гипноза. Чаща будто замерла, опасливо пригнулась и попятилась прочь, расступаясь в стороны, подальше от нашего лагеря. От неожиданности я и сам затаил дыхание и, не шевелясь, стал вслушиваться в тишину. Где-то совсем рядом раздался приглушенный скрежет. Неприятный и жуткий, точно кто-то медленно проводил обломком металла о полый камень, этот скрип мурашками вгрызался меж ребер и принуждал невольно ежиться. Воздух загустел, а в следующий миг поляна наполнилась сладковатым привкусом гнили.

Быстро определив источник странного шума, я осторожно повернулся вправо. Над тюками с трофеями поднималась густая сизая дымка. Призрачное облако ширилось, становилось плотнее, его края постепенно сваливались на землю бугристыми сгустками и с отвратительным чавканьем превращались в озерца бурлящей жижи. Стараясь не издавать ни звука, я подобрался к спящему Тамиору и крепко потряс его за плечо. Бородач пробурчал что-то невнятное и, лениво чмокнув онемевшим ртом, перевернулся на другой бок. Тем временем полупрозрачная лужа слизи зашевелилась и принялась менять форму. По всей её поверхности стали проступать угловатые выросты, похожие то ли на клыки, то ли на обломки изувеченной кости. Вздымаясь мутными пузырями, комья пульсирующего месива вдруг лопались, оседали, а на их месте в свете всполохов костра угадывались целые сплетения почерневших сухожилий, костлявых рук и обглоданных звериных копыт.

Существо росло, а гнилая вонь многократно усиливалась. Я внимательно вгляделся в очертания «нечто», выбравшегося из мешков с трофеями, и тут же скривился от резкого приступа тошноты. Казалось, что трясущаяся масса иллюзорной плоти пытается принять вполне конкретный облик, отдаленно напоминая то головы, то оголенные хребты, то заднюю часть туловища добытых нами клыкарей. Спустя четверть минуты пугающие метаморфозы завершись, и теперь передо мной возвышался гигантский клубок, кишащий длинными, размером в пять-шесть шагов, червями. На их бугристых осклизлых спинах проступали клоки свалявшейся шерсти, а кое-где виднелись наросты будто вывернутых наружу звериных потрохов. Черви беспрестанно двигались во всех направлениях сразу и завязывались в тугие узлы, как бы стараясь стянуть в единое целое беспорядочно торчащие из сгустка останки.

В следующий миг странное создание замерло и, словно поняв, что на него смотрят, выбросило в сторону три тонкие костяные спицы, прыгуче оттолкнулось ими и ринулось в темноту. Я растерянно отшатнулся, бросился к оружию, однако монстр растворился во мраке быстрее, чем я успел схватиться за клинок. Некоторое время я стоял в неподвижности, озираясь и настороженно вслушиваясь в могильную тишину. Затем перевел дух и, придя в себя, двинулся следом. Определить путь чудовища оказалось нетрудной задачей. Капли сизой светящейся слизи были хорошо заметны на траве и кустах. Преодолев несколько подъёмов и уловив вдалеке движение, я сбавил ход, перебрался через верхушку кустистого холма и, прильнув к ближайшему дереву, принялся наблюдать за мерзким беглецом.

Достигнув дна небольшой ложбины, монстр остановился. Немного помедлив, его цепкие множественные конечности снова пришли в движение и он, переваливаясь с боку на бок, проковылял немного вперёд. Затем вернулся обратно и медленно закружил между кустарниками, по низине, будто выискивая чей-то след. Вдруг тихое чавканье прервал торопливый гулкий топот и спустя мгновение из-за громады поваленного ствола, разделившего овраг на две части, перемахнув преграду гигантским прыжком, появился здоровенный лось. Величественный зверь имел прозрачные, ускользающие от взгляда контуры, а из центра туловища исходил мягкий приглушенный отблеск белого света.

— Призрак, — оторопев, просипел я шепотом, еле удержавшись, чтобы не обнаружить своё убежище.

Осмотревшись, существо резко приняло стойку, опустило массивный каркас рогов в атакующее положение и с силой ринулось в сторону другого, жуткого фантома. Бесформенная склизкая тварь злобно заворчала и также устремилась вперед. Всё происходило быстро. Не сбавляя скорости, лось попытался протаранить или хотя бы отбросить противника, но не тут-то было. Ком гнили ловко откатился в сторону и оказался прямо за спиной в спешке разворачивающегося врага. Вздрогнув всем телом, он булькнул, выбросил вдогонку длинную когтистую лапу и, впившись ею в незащищенный бок нападавшего, одним рывком выдрал увесистый шмат прозрачной плоти. Не замечая страшной раны, иллюзорное животное оттолкнулось, взмыло вверх и, приземлившись на монстра, стало яростно топтать сизый сгусток, сминая и дробя его выпирающие очертания.

Два призрачных силуэта закружились в беззвучном смертельном танце — ни криков, ни рева, ничего. Ярость битвы выдавали лишь стремительные движения. Они сходились и расходились вновь, перемешивались и снова распадались на самостоятельные части. И вот когда накал схватки наконец-то стал утихать, а кульминация казалась совсем близкой, призраки окончательно слились воедино, превратившись в безобразное месиво. В ту же секунду, будто ниоткуда, на ложбину обрушились порывы ураганных ветров. От хруста ветвей стонущего леса заложило уши. Поле боя быстро заполнилось озером сияющего зарева, раздался громовой хлопок, и ослепительная белая вспышка поглотила округу…

Я открыл глаза и, непонимающе завертев лбом, потёр их затекшими руками. Было уже относительно светло. Над влажной травой роилась мошкара, а передо мной, опершись на колено, возвышался Тамиор и, пытаясь привести в чувства, тряс меня за грудки. Убедившись, что я всё-таки пробудился и заметил его присутствие, здоровяк рывком усадил меня на землю, скривил губы и поцокал языком.

— Нехорошо. Как нехорошо спать на посту, — нарочито заботливым тоном проговорил он.

— Ты не поверишь, — начал было я.

— Ну почему же? — перебил бородач. — Охотно поверю любой твоей небылице. Только расскажешь по дороге. Я ведь тебя не первый час уже растолкать пытаюсь. Опаздываем к сроку. Перекусим и пора выдвигаться.

Словно ничего больше не желая слушать, белобородый строго сдвинул брови, отрицательно махнул раскрытой ладонью и зашагал по направлению к стоянке.

***

Весь следующий час я взахлёб описывал бородачу своё ночное приключение. Тамиор слушал внимательно и задумчиво, на удивление воздержавшись от своих привычных острот. Закончив рассказ, я уставился на приятеля, ожидая от него хоть какого-то вердикта.

— Варанта, дружище, — помолчав с минуту, серьёзным голосом начал рыцарь, — я очень рад, что ты жив. Да и за свою невредимость рад тоже. Возможно, рад даже больше, чем за тебя.

В его хмуром обеспокоенном взгляде проскользнула пара весёлых огоньков. Я тоже широко улыбнулся, почувствовав облегчение от того, что к товарищу возвращается естественный задор, и он снова шутит.

— Так, что скажешь? Кто или что это было?

— Бора и Тура, вот что, — проговорил Тамиор. — Так этих духов прозывают эльфы.

Сделав паузу, он нервно поскреб в бороде.

— Первые расы когда-то считали такое явление слезами гнева и милости Истоков — сущностей более могущественных и стоящих высоко над известными нам богами. Тот сгусток костлявой слизи, как ты его описываешь, и есть Бора — эдакое сплетение ярости, злости, страха и скорби насильно прерванного жизненного пути. Дурное нутро убитого существа, алчущего мести. В нашем случае чудовище образовалось из душ забитых клыкарей. Такая… э-э-м… петрушка…

Здоровяк замешкался, подбирая подходящее слово.

— Да, петрушка… происходит, когда любое дикое создание, наделенное волей, лишается жизни преждевременно: истребляется ради навара или приносится в жертву полуразумными племенами ненадлежащим образом. Причины бывают разные, — торопливо довершил он. — Второй же фантом, напротив — душа существа, утратившего мирской облик, когда силы самой земли решили оборвать его нить. Будь то гибель от крупного хищника или смерть от старости — всё это естественный ход событий. Через некоторое время сущности павших животных перемешиваются с явью, а их тела становятся деревьями, почвой, камнями. Так они продолжают свой путь, оставаясь в круговерти природы. В них нет злобы, лишь благородство. И те и другие «воскресают» ненадолго. Именно поэтому заказы алхимиков имеют такой ограниченный срок. Любой подмастерье знает, что ингредиенты, в которых ещё теплится частица души зверя, лучший материал для работы.

— Ну хорошо. Тогда почему же города не кишат привидениями? Почему иллюзорные волки не гоняются по улицам за призрачными зайцами? Или эфемерные медведи не нападают из-за угла на зазевавшихся прохожих? — неуверенно хмыкнул я. — Охотников много. В поселения свозится туча забитого зверья на мясо, шкуры для брони и разные прочие мелочи. Но всей этой «петрушки», как ты говоришь, не происходит.

— Потому, что в городе много живых, — пожал плечами Тамиор. — Их прана подавляет души поверженных зверей, рассеивает их, растаскивает по кусочкам. Разумные этого не чувствуют, а те, кто всё же ощущают присутствие, вытягивают всё до дна. Не спрашивай меня, как это работает, но мир устроен именно так. Всё идет в дело, от потрохов и шкур, до последнего вздоха и капли крови.

— А почему это произошло с нами? Почему именно на нашей стоянке? И зачем они сражались между собой? — продолжал я засыпать собеседника вопросами.

— Не знаю, Варанта. Возможно, поблизости находилось место силы или древний жертвенный алтарь. А может, и то и другое. Да мало ли чего? — отмахнулся рыцарь. — Сейчас важно другое. Нам в любом случае повезло, что духи занялись друг другом, а не тобой или мной. Не каждый, встретивший на своём пути мирское обличие Бора, выходил из схватки живым или не лишённым рассудка.

— А ну-ка, продолжай, — принялся напирать я ещё пуще. — Тура, Бора, Слезы гнева и милости Истоков… В книгах, что прочёл я, нет ни единого о них упоминания.

— Ты задаёшь вопросы, на которые я не имею ответов. Мне известны лишь слухи и обрывки легенд, — возразил белобородый. — Тилы считают, что между Истоками идёт своя бесконечная борьба на протяжении всей истории. Любой эльф ответил бы, что Тура и Бора всегда ищут сражения друг с другом, ибо так они исполняют волю старших, стремясь к хаосу и одновременно равновесию бытия. Как там на самом деле и что всё это означает, я не знаю. Так же, как и ничего не ведаю о тех мифических праотцах младших богов. Разве что эльфийские россказни подтверждают слухи, которые испокон веков сами эльфы и производят на свет. Сказки всё это, — закончил Тамиор и небрежно отмахнулся, состроив недовольное лицо.

Завтрак был окончен. А к вечеру того же дня мы наконец покинули Незыблемый лес и вышли к широкой уезженной дороге, на горизонте которой уже виднелись крыши смотровых вышек Мак-Таура. Солнце торопливо клонилось на покой, а нам оставалось сделать последнее усилие, чтобы оказаться дома.

Глава 4

— Позвольте от всего сердца поздравить вас, милейшие господа путники! С многократной радостью спешу доложить, что вы являетесь, подумать только, аж сотым и, разумеется, сто первым посетителем, не побоюсь громких речей, этого величественного города! — встречал нас у стен Мак-Таура старый пройдоха Януль.

Стараясь изобразить крайнюю осведомлённость на предмет хороших манер, коими категорически не обладал, и даже слово «хАроших» писал с ошибкой, как, пожалуй, и все остальные слова, он застыл в карикатурном реверансе и елейным голосом продолжил свои подозрительно услужливые разглагольствования.

— Прошу уделить мне всего минуту вашего драгоценного времени, господа, и все останутся довольны, я уверен, — глядя снизу вверх, заявил часовой.

Мы с Тамиором недоумевающе переглянулись и отступили назад на полшага, пытаясь избежать такого внезапного к себе внимания, хотя маневр и казался заведомо тщетным.

Януль, человек неряшливый и грубый во всех смыслах, являлся правой рукой начальника стражи Мак-Таура. Он был необыкновенно широк в талии, неповоротлив, но, когда дело касалось дармовщинки, становился суетливее полевой мыши. Круглое лицо со всегда прищуренными хитрыми глазками, ярко-розовые щёки, покрытые жидкими, но старательно уложенными бакенбардами и тонкий, с привкусом издевки голос, а также пухлые, выпирающие вперед губы окончательно довершали в нём образ крупного и невоспитанного ребёнка. Однако с одним и, пожалуй, единственным его достоинством спорить было сложно: он умел уговаривать и говорить. Делал это с душой, к тому же на редкость убедительно. И хорошо зная представшего перед нами разумного, можно было с уверенностью заключить, что беседа, начатая с чрезмерно милого и добродушного тона, определенно не сулила ничего хорошего.

— Как вы, возможно, осведомлены, господа путники, — расплываясь в широкой улыбке и не прекращая неуклюже кланяться, продолжал Януль, — Мак-Таур, некогда бывший всего лишь неприметной деревушкой, основанной тилами примерно семь веков назад и названной Макка Таурэ, что на эльфийском наречии означает «руби дерево», ныне является главным мытным постом близь дальних границ славного города-государства Далратии, — еле удержавшись от того, чтобы прервать здоровенную тираду на середине и перевести дух, выпалил стражник. — После окончания Войны Семи рас и в пору начала становления людей на просторах Зарии — первого по величине материка Тилрадана, жители этих богатейших земель промышляли лишь охотой, рыболовством и заготовкой древесины. Теперь же, когда Макка Тауре именуется не иначе как Мак-Тауром, имеет свои правила торговли, собственные правила охранения закона и порядка, в лице вашего покорного слуги, стены высотой в два человеческих роста и прочие блага процветающего поселения, этот город может легко побороться за звание «перекрёстка зарийских торговых путей».

Мы ошарашенно молчали, не понимая причин данного представления. Мои глаза раскрывались всё шире, а у белобородого, с каждым новым словом, нижняя челюсть непроизвольно ползла вниз.

— Разумеется, такое полное великолепие вы можете наблюдать только благодаря крайне удачному расположению нашей скромной цитадели — всего в половину дня пути от Далратии, — никак не унимался правая рука начальника стражи. — Торговые караваны со всех концов Зарии, а порой и целого Тилрадана стремятся в нашу уютную обитель, чтобы подготовиться к большой торговле в столице или обделать мелкие дела перед дальней дорогой восвояси. И-и-и… О всемогущий его величество случай! — победно отсалютовал он. — Только сегодня, только для вас существует невероятная возможность посетить жемчужину дальних границ людских земель всего за какие-то скромные четыре золотых.

Стражник резко оборвал свою помпезную речь, с особенным удовлетворением и по слогам произнеся последнее слово.

— Януль, проклятый грабитель, ты чего?! — возмущённо забасил я, чуть не срываясь на крик от досады. — Какие четыре золотых, ты о чём толкуешь? Мы здесь живём! Полторы недели в походе. Добыча портится. Ноги еле волочём. Открывай ворота, проныра!

— Ваше возмущение, господа путники, вполне объяснимо, — вновь запел часовой. — Но вы упускаете одну малюсенькую деталь.

— Да?! И какую же? — недовольно прорычал я в ответ.

Вдруг шея Януля втянулась в плечи, толстяк подозрительно посмотрел по сторонам и, прикрыв рот ладошкой, наклонился ещё ближе.

— Крохотную такую деталь, но весьма значимую, — заговорщическим тоном протянул он. — Город находится на особом положении, так сказать. Не далее, чем вчера на постоялом дворе образовался представитель Указующего перста с инструкциями от самого Высшего лорда, Верховного правителя владений человеческих Данкила Тарда Благородного. Цель столь неожиданного визита держится в тайне. Во всяком случае, мне о ней ничего не известно. Меж тем общим приказом велено регистрировать всех входящих и покидающих город.

Януль вновь выпрямился, довольно осклабился и уже в полный голос произнёс:

— А у меня, вот беда, как раз перед вашим приходом бумага вся исписалась. Ну не оставлять же пост на этих бездельников.

Он кивнул в сторону одной из смотровых башен, на которой, позёвывая, из стороны в сторону расхаживал караул, состоящий из единственного сонного бойца.

— А без записи впускать я никак не могу, — подытожил наглец и чуть заметно протянул раскрытую ладонь под нос Тамиору. — Рад бы, но не велено.

Бородач молча выудил из-за пояса худой кошель, вытряс из него горсть разновесных монет, отобрал четыре золотых и вложил в подставленную руку.

— Весьма благодарим вас, господин ревнитель закона, за крайне познавательную и предельно интересную речь о славном городе Мак-Тауре, — бесстрастно произнёс воин, при этом положив свою широченную пятерню поверх кисти стражника и сжав её с такой силой, что золотые кругляши буквально врезались в пухлые пальцы Януля и тот сдавленно пискнул. — Будем рады незамедлительно посетить это чудесное место.

Четыре золотых — сумма вовсе небольшая, но сам факт…

***

Город впустил нас в своё нутро, обнажая знакомые улочки, утопающие в вечернем полумраке и наполненные шумом голосов спешащих по своим делам горожан. Впереди светилась торговая площадь — просторный пятачок, затихающий только за полночь, а возле городского фонтана, что с момента воздвижения служил негласным ориентиром для любого праздного сборища, толпились разумные.

Трое часовых беседовали с заезжими лаканскими торговцами, раздраженно тыча в помятый пергамент и указывая на стоящую у центральной дороги груженую повозку. Тут и там сновали неугомонные канри, рвущиеся скорее промочить горло после тяжелого трудового дня. А среди гула общей монотонной болтовни изредка выделялся восторженный смех компании очаровательных толади, с интересом наблюдавших за уличным концертом, устроенным одним из странствующих бардов и собравшим вокруг себя немало слушателей. Группа задумчивых тахара сидела поодаль, углубившись в чтение каких-то наверняка занимательных книг, а зазывалы из местных лавок с безделушками наперебой заманивали простодушных покупателей. Иначе говоря, всё было по-прежнему и на своих законных местах.

Миновав ворота, мы с приятелем двинулись прямиком к постоялому двору. Уютная харчевня, носившая гордое имя «Пряный ветер» — хотя среди завсегдатаев это заведение любовно звалось «Пьяным вепрем» — радушно распахнула двери, и мы просочились внутрь.

В самом дальнем и тёмном углу таверны расположился человек, чьё лицо было надежно укрыто капюшоном. Посетитель приходил в «Пряный ветер» уже второй день. Появлялся к самому открытию и покидал таверну лишь после отбытия последнего выпивохи. Был молчалив, ничего не пил, кроме воды, ел ровно в полдень и ужинал на закате. Неизменно заказывал варёную курятину с ложкой каши из вымоченных бобов. На протяжении всего времени странный гость сидел за своим столом практически неподвижно, будто статуя, облаченная в людские одежды. Даже когда он принимал пищу, его движения казались лёгкими и незаметными. И только по редкому отблеску острых немигающих глаз можно было понять, что посетитель внимательно наблюдает абсолютно за всем происходящим вокруг. За всем, всеми и сразу. Каждый вошедший придирчиво и въедливо осматривался, прощупывался, точно насквозь, и отныне находился под чутким надзором вплоть до выхода из таверны.

На плечах человека лежал потёртый и истерзанный временем плащ. С первого взгляда на ум просился несложный вывод: незнакомец — отшельник, пилигрим или наёмный следопыт в поисках работы. Но дорогой короткий лук и кинжалы на поясе, тщательно скрываемые ветхой накидкой, наводили на куда более мрачные и опасные мысли.

Ближе к ночи второго дня пребывания в Мак-Тауре рыщущий взор человека в капюшоне выхватил из уже изученного множества лиц свежие образы двоих путников, устало ввалившихся в «Пряный ветер». Высокий белобородый рыцарь со щитом и копьём за спиной в компании рослого броктара были немедленно подвержены оценке, измерены и заключены в заботливые и цепкие лапы незримого сопровождения.

Буквально штурмом преодолев не слишком широкий дверной проем харчевни, первым делом Тамиор принялся высматривать среди посетителей нашего заказчика. Обнаружив табурет со щуплым, но весьма гордо восседавшим на нём, будто на троне, представителем расы лаканов, бородач подал знак рукой и зашагал навстречу.

Вокруг, как, впрочем, и всегда, стоял весёлый хмельной гул. За тесно расставленными столами кучковались компании, сбитые как из хорошо знакомых, так и совершенно новых, раскрасневшихся от тепла и крепкого пойла физиономий. Некоторые предавались трапезе, не забывая наперебой обсуждать события, привезенные из соседних провинций, иные же с грохотом катали кости по залитым пивом столешницам, в надежде поймать удачу за хвост и хотя бы сегодняшнюю ночь покутить за счёт соседа.

Махнув рыцарю в ответ, я свернул вправо и, подобравшись вплотную к стойке, привлёк внимание хозяина «Пьяного вепря» — старого, видавшего виды канри.

— Гоки, дружище, давненько не виделись! — радостно отчеканил я приветствие. — Плесни-ка мне пивка, приятель, а я за доброту в долгу не останусь. Поведаю тебе о минувшей охоте. Ох, и навидались мы в последнюю ночь.

Старый барсук кивнул, выставил передо мной большую кружку пенящегося напитка и, серьёзно нахмурив брови, незаметно ткнул в сторону дальнего края таверны. Я коротко бросил взгляд в указанный угол и вопросительно воззрился на корчмаря.

— Старина, похоже, ты стал плоховато видеть, там никого нет, — хмыкнув, проговорил я.

— Есть-есть, — тихо забормотал Гоки. — Второй день сидит на одном месте от зари до зари. Всё примечает. Взгляд холодный, острый. А оружие, — канри поднял брови, и его голос резко осип, — я до того, как «Пьяного вепря» открыть, ковалем был. И вот скажу я тебе, такую сталь абы где не куют. Да и не в каждом «НЕ абы где» такой материал сыщется. В общем, будь начеку и приятелю своему передай.

На протяжении всего разговора, будто опасаясь, что тот, о ком он толкует, заподозрит сплетню, Гоки то протирал бочки с элем, то переставлял стаканы с места на место и ни разу не посмотрел в мою сторону. Я же чувствовал себя слишком измотанным, чтобы всерьез вникать в сомнительные подозрения старого барсука и, решив просто подыграть товарищу, смолк и принялся не спеша прихлебывать пиво.

— И чем же недоволен достопочтимый господин алхимик?! — вдруг с противоположного края прилавка до меня донесся разгорячённый тон рыцаря. — Срок контракта истекает только сегодня в полночь. Оговоренные ингредиенты добыты и доставлены. О каком расторжении сделки может идти речь?!

— Да я даже отсюда чую, что товар пропащий. Души в нём нет, как и не было, — противостоял ему лакан ровным уверенным баритоном.

Его лицо казалось очень молодым, но ярко выраженные строгие черты и два крепких ветвистых рога говорили о сокрытой зрелости и непоколебимом нраве.

— Ну, так же нельзя, — не унимался белобородый. — Хотя бы часть возьми. Неужто зря по горам лазали? Мы простые добытчики, и знать не знаем ни о какой там душе. Проклятье! Ну хоть что-то выкупи, на обереги пустишь.

— На обереги? — расхохотался алхимик, и его напыщенность сменилась задором.

Через некоторое время мужчины пожали руки.

— Ладно, показывай.

— А чего тут показывать. Весь скарб возле стойл. Не заблудишься.

Человек принял два мешочка монет, а лакан удалился копаться в свежеприобретенной куче склянок с кровью и прочими внутренностями.

— Вот жмот! — с досадой выпалил Тамиор, встав ближе ко мне.

— Прогорели?

— Не совсем, — развел ручищами рыцарь. — Взял весь наш улов, но заплатил всего треть от уговоренной суммы. Сказал, мол, соглашается только потому, что давно так не смеялся.

— Ого! — воодушевленно воскликнул я. — Это тоже неплохо. Два кошеля, полные серебром! Деньги крепкие. Разве не так?

— Так-то оно так, да только вот такого навара едва ли хватит расплатиться с бронником. Перед нашим уходом я сделал заказ кузнецу для нас обоих, понадеявшись на успех мероприятия. Как видно, зря.

— Это ты точно поторопился, — хлопнул я здоровяка по плечу. — Ну авось решим как-нибудь. Не бери в голову. Давай-ка лучше выпьем да порадуем животы толковой едой. Остальное утром.

Усевшись за свободный стол, мы принялись с аппетитом набивать щеки. Вдруг совсем рядом раздалось аккуратное «Кхе-кхе». Мы одновременно подняли глаза, а смачное чавканье немедленно стихло. За нашим столом сидел третий. Даже вблизи невозможно было разглядеть его лица, тщательно укрывшегося в тени капюшона, отчего руки невольно потянулись к оружию. К тому же, разумному, способному так незаметно присоединиться к двум опытным добытчикам, стоило отнестись с крайней настороженностью.

— Позвольте присоединиться, — вежливо начал незнакомец. — Буду краток. Скажем так, я представляю высокие интересы Верховного правителя этих земель и имею серьёзное предложение со стороны данной персоны.

Ничего не ответив, мы продолжили молчаливо наблюдать за новоявленным собеседником, держась наготове.

— Вот и славно, — сухо продолжил он, будто получив словесное приглашение. — Авантюра весьма нетривиальная, возможно, в некоторой мере опасная. К сожалению, я не волен разглашать каких-либо подробностей до определенного момента. Могу лишь заверить вас, что, как бы это заурядно не звучало, вы можете назвать любую цену. Любую цену, — настойчиво повторил чужак, — исключая разумных существ в качестве вознаграждения.

— А что нужно делать? И с чего вы взяли, что мы вообще… — поспешно проглатывая кусок мяса, начал Тамиор.

— Я также уверен, — резко перебил его незнакомец, — что вы единственные, кто способен принять участие в этом необычном мероприятии и, что ещё более важно, выполнить контракт… — он замолчал, подбирая слово, — с должным азартом. Поверьте, обозначенное качество — самое важное в сложившейся ситуации. Если вы изволите согласиться, то с рассветом будете доставлены в Далратию на прием к Верховному правителю Данкилу Тарду для получения более широких инструкций. Пока от вас требуется немногое. На данном этапе мы говорим лишь о визите и не более того.

— Х-а-х! А есть выбор? — с легкой издевкой процедил рыцарь.

— Не совсем, — нарочито мягко, будто в противовес дерзкому тону, ответил чужак. — У нас не так много времени. Мой хозяин настаивает на скорейшем развитии событий, а у меня есть ещё некоторые дела, не уступающие в важности нашей с вами беседе.

Незнакомец поднялся, вытащил из рукава увесистый мешок с монетами и медленно положил в центр стола.

— Это, — он указал на кошель и выдержал короткую паузу, — даже не задаток. Проведите остатки сегодняшнего дня с толком, господа. К тому же здесь более чем достаточно для погашения всех ваших долгов в таком захудалом городишке, включая обязательства перед здешним ковалем. А также заём пятилетней давности, имеющий прямое отношение к уважаемому владельцу харчевни, — человек повернул голову в сторону прилавка, где суетился Гоки. — Итак, если мы договорились, то завтра на рассвете прошу быть готовыми к отправлению. Приятного вечера.

Мы уставились на внезапно свалившийся, словно ниоткуда, куш. Затем переглянулись, а когда вновь обратились к незваному собеседнику, рядом с нами уже никого не было. И надо сказать, если бы не взрыв громогласного хохота, повалившего ничком всю соседнюю компанию выпивох, мы бы так и сидели с раззявленными ртами, глазея друг на друга до тех пор, пока под утро старый барсук не погнал бы нас взашей грязной метлой.

— Ну и дела, — озадаченно протянул Тамиор.

— Что скажешь, дружище? Ты же у нас мастер по незнакомцам. Сам говорил: «меня не проведёшь, я носом чую любой подвох в предстоящей сделке», — передразнил я, пытаясь повторить браваду приятеля.

— Слышал его голос? — не обращая внимания на издёвку и не отнимая взгляда от мешочка с монетами, буркнул рыцарь. — Стальной, подчиняющий. Будто пронизывал до костей. Он даже не спрашивал — утверждал.

— А оружие? Гоки намекает, мол, такие клинки даже в великих городах попадаются редко. Наверняка какая-нибудь значимая шишка из «Указующего Перста». Это же был один из них, верно?

— Похоже на то, — всё так же отрешённо отозвался белобородый. — Не нравится мне всё это. Неожиданно, странно, но должен признать, как нельзя кстати. Рассчитаться с долгами, сохранить и преумножить репутацию лучших добытчиков Мак-Таура. Да что там Мак-Таура, самой Далратии! — с разгорающимся интересом воскликнул здоровяк и тут же осекся. — Да, а ещё он не сказал, что мы можем отказаться.

— И что не можем, он не сказал тоже.

— Это верно. Но ты только представь, Варанта, какой шанс, какой подарок подкидывает нам судьба. Мы же с тобой сами хотели податься в большой город, а не слоняться по местным лесам от заработка к заработку. Такая возможность случается нечасто, а может и вовсе не подвернуться никогда. Доказать свою преданность и полезность Далратии — это же… это же… — рыцарь помедлил, набирая в грудь воздуха. — В общем, я считаю, чтобы там ни было, мы не должны это упустить!

— Полегче, приятель. Тише ты. Не горлопань, — примиряюще замахал я. — Если продолжишь в том же духе, то завтра на рассвете нам придется занимать очередь из желающих взяться за это дело. После таких речей даже мне теперь кажется, что мы поймали удачу за её скользкий хвост. Но что, если не справимся? Не известно, какого лешего хочет Верховный от простых работяг. Вдруг его запросы нам вовсе не по зубам? Да и потом, с такой прытью даже мотыльки в огонь не бросаются. Надо обдумать.

— Да чего тут думать? Встретимся с лордом, выслушаем, чего именно ему понадобилось от не самых услужливых охотников. А после решим, соглашаться или нет. Будем делать, что можем, — осклабился довольный и полный мечтаний о светлом будущем Тамиор.

— Х-е-х! Ты всегда так говоришь, когда в чём-то не уверен. Ну да ладно. Прощай, беззаботный фриланс, наверно, не свидимся боле, с рассвета до ночи ждёт нас работа на дяденьку в поле.

Рыцарь застыл и непонимающим взглядом уставился на меня.

— Чего? — оторопев, спросил он.

— Да так, заклинание на удачу.

— Вот оно как! Не знал, что ты сведущ в магии.

— Я тоже, — задорно буркнул я и осушил одним залпом кружку с пивом. — Что ж, пошли собираться, завтра нас ждёт начало новой жизни.

***

Вечер обещал быть суетливым, ибо перед лицом полной неизвестности мы всё же собрали волю в кулак, оставили прерванную трапезу и снарядились подбирать хвосты отложенных на потом дел, как того требовали долги и совесть. Деньжат в мешке, переданном таинственным незнакомцем, и вправду звенело предостаточно, а потому, осчастливив нескольких торговцев, когда-то поверивших нам на слово, мы взяли курс на северную окраину города.

Получив увесистую горсть золотых, кузнец из расы тахара — высоченная дама, обладательница выдающихся форм и грозного имени Турха — вручила нам увесистый моток кованой цепи для особо прочных силков и подлатанную броню, что терпеливо дожидалась новых хозяев на перекладинах громоздкой стойки возле горна, словно пирожки у разогретой печки.

Наконец в списке сегодняшних везунчиков оставался лишь один кредитор. И если говорить откровенно, то я ещё никогда прежде не видел вечно угрюмого хозяин «Пряного ветра» настолько довольным. Поначалу, и наверняка только ради приличия, Гоки упорно не хотел принимать излишней платы. По его словам, он и сам забыл, что Тамиор брал у него когда-то кругленькую сумму. Впрочем, долго уговаривать старого барсука не пришлось.

Наставало время подумать об отъезде. Особенной подготовки не планировалось. Если нам предстояло посетить сначала столицу, а уж потом отправляться на некое чересчур тайное задание, то и все сборы следовало устраивать именно там. Вдобавок мы не до конца понимали, какого рода нас ждёт контракт. Так и порешили: особенно не хлопотать, а позаботится лишь о том, чего с собой прихватить никак не получится.

Подмаслив звонкой монетой старшего стражника Януля и наказав ему следить за сохранностью жилищ в наше отсутствие, мы получили в ответ искренние заверения в том, что теперь для опасений нет ни единой причины, ведь сам главный городского, пройдоха, приложит все усилия, дабы уберечь от воровского кармана любое наше имущество, словно своё собственное. Последние слова немного настораживали, но других вариантов не было всё равно. В завершении мы вернулись на постоялый двор с одним единственным и вполне понятным желанием — крепко выпить.