Оглавление

Мое земное притяжение

Аборигены всегда считали и считают, что от доброго отношения к Земле зависят их здоровье и благополучие. Они не допускают насилия над Природой, с раннего детства воспитывая уважительное отношение к ней. Отсутствует жадность, обман, все согласовывается с Совестью, все рассчитывается на Вечность. Притяжение Человека-Аборигена и Земли — очевидно…. чего, к сожалению, так не хватает современным цивилизованным людям…

У этого зверя множество имен иносказательных, название его — табу. На Казыме, например, его называют «Старик священного города», «Большой Вежакарский Бог», «Батюшко Дорогой». Ему поклоняются, его опасаются, его почитают, как родственника. Имя его — МЕДВЕДЬ.

Зверь этот имеет божественное происхождение, он — сын Нуми-Торума. Однажды, нарушив запрет отца, медведь вышел из дому и увидел внизу землю, покрытую лесами. Ему захотелось в лес, и отец в люльке на железной цепи спустил его на остров, где было много ягод черемухи и шиповника. На этот же остров по ягоды приплыли на лодках женщины, взявшие с собой девочку и мальчика в люльках. Медведь зарычал на женщин, те в ужасе убежали, оставив детей. Зверь сожрал девочку, но когда подошел к колыбели с мальчиком, появились охотники с собаками. Зверь, обстрелянный из лука, раненый рогатиной и топором, умер «великой смертью медведя». По сути, он нарушил заповеди отца — следить за порядком на Земле и не причинять людям вреда, и с тех пор Охотникам был снят запрет на его убиение.

Медведю приписывается много разных способностей, например, охранять человека от болезней, разрешать споры между людьми, подгонять лося к самострелу. Медвежью вечёрку, поминки — ханты обязательно справляли раньше над каждым убитым медведем. Эти обряды и сейчас проводятся аборигенами, но только в том случае, если «братец» не оказался «нечистым», то есть виновником гибели человека.

У аборигенов развит культ медведя. В прошлом каждая хантыйская семья хранила в доме медвежий череп.

Охотники никогда не говорят: «Пойдем на охоту на медведя». Не произносят: «убить медведя», «снять с него шкуру». Они говорят о Нем уважительно: «Пойдем к Нему в гости, будем снимать с Него Шубу». Нельзя Его ругать без причины и плохо думать о Нем тоже нельзя.

После добычи медведя проводится сакральный ритуал — Медвежьи игрища, которые, по сути, являются обрядом извинения перед Ним, своеобразной помощью перехода Его в иной мир.

В конце семидесятых и я был участником такого обряда. 22 декабря 1977 года мы с Иваном Семёновичем Сопочиным и его сыновьями на двух оленьих упряжках ездили в гости к Нему, снимали Ему Шубу. Что этому предшествовало, как я оказался на этой охоте, как всё происходило, почему я тогда остался жив, какие мне были даны предсказания и как они сбывались — об этом и рассказ.

Стройка на стойбище

После службы в Советской Армии я два года работал с Сургутском районе на строительстве нефтеперекачивающей станции (НПС) «Катесовский Ёган», потом на компрессорной станции «Приобская» (КС-4) — на строящемся газопроводе «Уренгой-Челябинск». В августе 1977 года нашу бригаду СУ-6 треста «Сургутнефтепромстрой» перебросили на вертолете с КС-4 на КС-2 — с юга на север Сургутского района и высадили на обжитую аборигенами территорию.

Это было стойбище семьи Ивана Семеновича Сопочина — жена, четверо детей. В те годы и понятий не было согласовывать все свои действия с хозяевами стойбищ — начальству понравилось очищенное от леса, относительно высокое, не болотистое, песчаное место, решили — здесь будет база, поселок строителей компрессорной станции! А станция по проекту — в километре от стойбища.

Семья аборигенов-первожителей вынуждена была иммигрировать — перебираться вместе со своим скарбом на новое место. А здесь у них были жилые постройки с лабазами, и жили они в деревянных традиционных домиках. Они переехали километров за сорок от обжитого угла. Потом я не раз бывал там — место, конечно, далеко не лучше Орт-Ягуна. Так называлось стойбище, занятое промышленниками. Так стала называться и строящаяся компрессорная станция — «Орт-Ягунская».

Рядом строилась железная дорога «Сургут-Ноябрьский» (точнее, она называлась «Ульт-Ягун — Новый Уренгой»). В восемнадцати километрах от нашей базы находилась строящаяся железнодорожная станция «Когалым» — это был вагон-городок с несколькими барачного типа общежитиями. Но был там небольшой продуктовый магазинчик, и мы туда ездили за продуктами на вездеходной технике — ГТТ, АТС. Ездил за продуктами для бригады, как правило, я — для меня это была хорошая возможность, хоть не на долго, но побыть охотником. Я никогда на этой технике не сидел в кабине, всегда — на кабине с ружьем и всегда, в каждую такую поездку что-нибудь да добывал. А однажды даже на «Урагане» ездил, сидя верхом на кабине, с ружьем, на железнодорожную станцию «Когалым». Но кто бы мог подумать?! Тогда я подстрелил кополуху (глухарку), и добычу отдал механикам-водителям этой грозной техники.

Зимы в те годы были еще по-настоящему сибирские. В октябре уже были морозы под -35. Жили мы, почти до Нового Года, в армейских палатках. От обычных туристических палаток отличались они только размерами — в палатке устанавливали семнадцать кроватей, две печки-буржуйки, дежурный всю ночь топил их. Спали в спальных мешках из верблюжьей шерсти. Забирались в спальники, хоть и не в ватниках, но в верхней одежде.

Где-то в октябре месяце меня переманили работать в монтажную бригаду. Я перешел из комплексной бригады в монтажники — это соответствовало моей специальности, здесь я уже стал газоэлектросварщиком.

Игорь, бригадир — ушлый мужичок, где-то на газопроводе нашел брошенные вагончики, трактором притащил их на базу, и мы первыми переселились из палаток в них.

Столовой на базе еще не было, бригады сами варили себе. Но питание было крайне однообразное, опостылое — ели, в основном, тушёнку. Даже в вагончиках сидели не на стульях, которых еще не было, а на ящиках с этой консервой. Мне приходилось ее закупать на станции «Когалым», там же брали всякие супы в пакетах, какие-то незамысловатые консервы. Ни картошки, ни других свежих овощей не было.

Друг мой Левка

Я был увлечен охотой. По возможности бегал за территорию базы, что-нибудь да добывал. Бригадир наш был кулинаром по образованию. Даже когда-то, по его рассказам, работал шеф-поваром в ресторане в поселке Игрим в Березовском районе — на моей родине.

Готовил он из добытой мною дичи отменные блюда, не ресторанные, конечно, но всё равно было очень вкусно. Все в бригаде, а нас было человек четырнадцать, говорили: «Ты, Толик, иди на охоту — на работе и без тебя справимся! Ты побольше дичи добывай!» «Как это так? Не работать — получать зарплату!?» — я не соглашался.

Потом предложил свой вариант — все согласились: с утра, да и днем — я на охоте (в основном, добывал куропаток, косачей, белок, зайцев), а вечером — на КС, где мне был подготовлен фронт работ. Строили мы тогда свайное основание компрессорной станции. Для меня прихватывали электросваркой металлические детали, а я с вечера и до двенадцати ночи проваривал эти конструкции.

Еще летом, на НПС, я подобрал щенка западно-сибирской лайки. Назвал кобелька Лёвкой. Он на самом деле походил на льва — рыжий, богатая шерсть, гривастый! Чей он был — не знаю. Наверное, был бесхозным. Но кто-то его кормил, он был чист и шибко уж пах одеколоном. Кто его обмазывал и зачем — не понятно. Я его промыл, прикормил и он стал лучшим моим Другом.

Левка был со мной везде. Ночью спал под моей кроватью в вагончике. Куда бы я не пошел, он, как истинный друг, брал кисть моей руки своими зубами, ему неудобно, голова закинута назад и чуть на бок, но всё равно он так и шел, держась за мою руку.

Сваривал я в темное время суток. Левка где-нибудь приспосабливался, ложился, смотрел в мою сторону и ждал окончания работ. Что такое смотреть на электросварку — все знают, у нас это называется «нахвататься зайчиков». Поймал несколько таких «зайчиков» — будешь маяться «песком» в глазах, истекать слезами и не спать несколько ночей.

Я переживал за Левку, пытался его отогнать — ни в какую, всё равно придет, ляжет и будет смотреть на мою работу. Но что интересно, а для меня и до сих пор не понятно — не было у него никаких глазных болезней от электросварки, не нахватывался он этих «зайчиков»!

Днем, на охоте я добывал, кроме прочей дичи, и по несколько белок. В вагончике снимал с них шкурки, вывешивал на просушку. Как-то Игорь, бригадир, решил приготовить блюдо из тушек белок — ну, какое это оказалось объедение! Сроду не едали!

Всё! Теперь все тушки шли на деликатесы. Но я никогда и никому из бригады не показывал процесс снятия шкурки — у белки всегда было много блох! И если бы бригада увидела их, то точно забрезговала бы потреблять эти деликатесы.

Орт-Ягун — это название речки, у которой располагалось стойбище Сопочиных, а теперь мы — строители КС-2. Зимой на охоту я всегда ходил по её льду. Север Сургутского района отличен от юга района. Если на юге района мне было трудно найти какую-либо речку или озеро (кругом густой урман, к тому же, в те времена все карты были засекречены), то здесь озера располагались сплошняком. Вся территория была в болотах, озерах. Высокоствольных лесов практически не было. Это была уже лесотундра. Только вдоль речек был негустой, угнетенный хвойный лес, березняк, ивняк, и только здесь я добывал косачей, куропаток, белок, а петлями ловил зайцев.

В один из дней я довольно-таки далеко уперся вверх по Орт-Ягуну. И вдруг выхожу на место обитания большого семейства выдры. Весь лед речки был исполосован их тропами — они бегали от лунки к лунке, норы были и на кромке берега. Вокруг лунок на речке были рыбьи пояди, какашки, а запах стоял крутой — типичный запах испражнений животных, которые едят только рыбу. Запашок далеко не из приятных. Вдруг мой Лёвка начал яростно кого-то облаивать. Обхожу поворотик речки — Лёвка лает в очередную нору у берега. Причем, он подскакивает — отскакивает от норы. А оттуда с шипящим вяканьем вылетает-залетает морда выдры. Вот так они оба друг на друга лают, шипят, подскакивают-отскакивают. Выдра только нюшку своей мордочки и только на мгновение кажет из норы — она защищает свое семейство от каких-то неизвестных ей пришельцев, которые так агрессивно себя ведут на её территории. Я направляю стволы ружья в нору, но в кого и как стрелять, если выдра только на доли секунды резко высовывает часть своей мордашки? Я рассчитываю, думаю нажать на курок перед очередным и равновременным её появлением — так и делаю — нажимаю на курок, стреляю, но… но… её не видно! Не побоялся — оголил руку и засунул её в нору, точнее, в воду норы. Никого не нащупал. Расстроился. Значит, неправильно рассчитал её появление.

Знакомство с Сопочиными

Дело было в конце октября. Решаю в ноябрьские праздники слетать на вертолете в Сургут, попросить там у моего дяди, Танишева Александра Николаевича, страстного охотника, капканы, потом расставить их здесь, на тропах и, конечно, у этой норы. Срубил палку, воткнул её в снег у норы — это будет меткой. За десяток дней все может измениться — заметет все снегом — потом ищи эту нору.

Пошел дальше вверх по Орт-Ягуну. Все эти дни здесь, на охоте, я ни разу никого не встречал. И вдруг, обходя очередной крутой поворот реки, выхожу на аборигенов в малицах, с двумя оленьими упряжками! Здесь они протаскивали невод подо льдом — ловили рыбу. Такая неожиданность! Подошел. Это оказался Сопочин Иван Семенович со своими сыновьями — хозяин того самого стойбища, с которого мы, строители КС-2, его согнали в августе этого года. И, конечно, у них было крайне негативное отношение ко всем нам.

Познакомились. На казымском диалекте хантыйского языка, которым я владел тогда на бытовом уровне, рассказал, кто я и откуда родом, что охочусь, и здесь, недалеко, стрелял в выдру. Для них это стало очень интересным и положительным явлением — когда один из «оккупантов», по своему роду — охотник, что-то там вякает на их языке, да еще на не очень понятном для них диалекте.

Помог им протащить подо льдом невод, участвуя с ними во всех продуманных, мудрых технологиях этого процесса.

Речка Орт-Ягун — небольшая, шириной всего метров десять-двенадцать, и такого места, где Сопочины ежегодно зимой протаскивали невод, на этой речке больше я не видел, хотя прошел по ней десятки километров. Это был некий затон метров в сто длиной и метров пятнадцать-двадцать шириной. Оттуда, с дальнего конца этого затона, бил большой родник живой воды, куда рыба и подымалась на зимовку.

Мы вытащили неводом много рыбы — крупного окуня, язя, чебака. Рыбу разворошили по снегу и, когда она подмерзла, сложили в мешки, положили на две оленьи упряжки, закрепили на нартах мои лыжи и тронулись в путь.

Меня довезли до базы, прямо к вагончику и вручили гостинец — мешок крупного окуня. Мой приезд на базу — с аборигенами, на оленьих упряжках, конечно, шокировал строителей. А как бригада была довольна! Теперь, кроме дичи, я и рыбы привез, причём, большой и полный мешок!

После знакомства со мной, через несколько дней Иван Семенович с сыновьями впервые приехали на базу, привезли шкурки ондатры, рыжей лисы, песцовые шкурки. И все это он поменял на одеколон и духи. Конечно, не Иван Семенович просил в обмен за шкуры одеколон и духи. Те, кто желал купить меха, ничего другого ему и не предлагали — ни денег, ни продуктов. По сути, происходил принудительный обмен. Накануне у нас открылся магазинчик, водки в продаже не было — по указанию руководства действовал местный «сухой» закон. Но на полках стояли одеколон и духи.

Иван Семенович берет флакон одеколона, открывает, брызгает на свою голову, а остальное стрясывает себе в рот. Так пьяненький Иван Семенович, вместе со своими сыновьями, уехали на двух оленьих упряжках на свое стойбище без грамма муки, сахара, других продуктов.

Меня этот ужаснуло, неприятно поразило. Беру на себя смелость и решаю запретить здесь, на строительной базе, менять у аборигенов пушнину, мясо, рыбу — на водку, одеколон, духи.

А в последнее время контингент строителей существенно увеличился, и среди них стало много бывших зэков. Но я и этого не побоялся. Вообщем, в свои двадцать два года решил навести порядок — помочь своим соплеменникам нормально реализовывать пушнину, мясо, дичь, рыбу.

Создатель фактории

Тогда я совершенно ничего не знал об органах власти. Читал в газетах про окружной партком, исполком, но какие у них функции — не ведал. И слыхом не слыхивал о какой-либо работе с аборигенами. Были ли какие-либо структуры по работе с коренными малочисленными народами Севера — не знал. Решил навести нормальные порядки по отношению к местным хантам — установить некие правила. Без сомнения и боязни взялся за это дело. Запретил всем обменивать результаты трудов семьи Сопочина И. С. на водку, одеколон, духи. На тот момент думал только об этой семье. Спросил у Ивана Семеновича о необходимых для семьи продуктах, вещах, материях, деньгах.

На каждый вид пушнины я назначил твердую цену. Шкурка ондатры, очень востребованная в те годы, стала стоить пять рублей. Шкуры лисы и песца — по пятьдесят рублей. Цены на мясо и рыбу были установлены не на много больше, чем в магазинах города Сургута.

Желающие приобрести пушнину, мясо или рыбу, приходили ко мне. Я их заносил в список, образовалась и некая очередность. Обмен на водку, одеколон, духи прекратился. И только раз, когда я вылетал на вертолете в Сургут за капканами, продавец магазинчика обменяла шкуру лисы у Ивана Семенович на водку, наверное, из своего загашника. Мне, по приезду, об этом рассказали строители. Я пришел на разборки в магазинчик, «наехал» на нее, она — на меня: «Да как вы смеете? Я — участник войны!» А я всё равно настаивал на том, чтобы она, участник Великой Отечественной войны, вернула Ивану Семеновичу за шкуру лисы нужные семье продукты. На самом деле, в следующий свой приезд Иван Семенович получил от продавца то ли мешок сахара, то ли мешок муки. Ну, а она после этого так полюбила моего Левку, что как только мы с ним заходили в магазин, она звала его за прилавок, хотя всем запрещала даже в магазин заходить с собаками, и хорошо угощала Лёвку нарезанной колбаской.

Стойбища аборигенов располагались друг от друга в десятках километрах. Но поразительно, как точно и быстро они узнавали о хороших или печальных новостях, происходящих у своих соседей. Мне кажется, эти живые быстрокрылые новости были более ценными, востребованными, чем сейчас сотовая связь. Все очень быстро узнают, что на базе КС-2 «Орт-Ягунская» появился Русский Хант (так аборигены меня прозвали), который помогает реализовывать пушнину, мясо, рыбу по хорошей цене и главное — расчет сразу, либо деньгами, либо по желанию — продуктами (мукой, сахаром, как правило, их брали мешками), или по заказу, в том числе и материей.

Вся аборигеновская округа потянулась сюда — на «Орт-Ягун». Как ни странно, довольны были и аборигены, и покупатели пушнины, да и все работники компрессорной станции. В моих действиях меня все поддержали.

Но был и печально-поучительный случай.

«Ну я откинулся, какой базар-вокзал!»

Практически мы все, часто или редко, много или мало, потребляем алкоголь. Когда речь об этом заходит, все рассказывают, как часто тот или иной собеседник выпивает. О себе я говорю — и я люблю выпить, но никогда не маялся похмельем, никогда не пил более одного дня и эти качества, вкусы сохранились и по сей день.

Но нет! Однажды я попал в ситуацию, когда трое суток не просыхал от духов (ударение на «о»)!

База быстро обустраивалась. Уже построены и заселены работниками два брусовых общежития. Брус, доски и прочий строительный материал завозились вертолетами МИ-4, МИ-6, МИ-8, МИ-10. Дороги-зимника до Сургута еще нет, и накатают его только к концу декабря. Железная дорога только строилась.

Что творил начальник СУ-6 Мельников? Почему он понапринимал на строительство КС-2 столько зэков? Мы этого начальника недолюбливали и было за что (это тема отдельного рассказа).

Один из зэков на стройку приехал с женой. А жили мы тогда еще в палатках. Но вот этот зэк тогда ничего не делал — не ходил на работу, не дежурил в палатке. Я тогда еще работал в комплексной бригаде и было нас более сорока человек.

Как-тот в один из вечеров бригадир Шубин Николай Михайлович и костяк бригады решили проучить, повоспитывать зэка, заставить его работать. Да куда там! В ответ услышали: «Я на зоне не пахал и здесь мне западло работать!» Вообщем, он своей наглостью вывел всех из себя, началась махаловка и зэк своим отработанным механизмом, молниеносно у него меж пальцев оказывается лезвие от безопасной бритвы, он взмахом руки полоснул по глазам одному из мужиков, который успел отклонить голову и тот бритвой порезал ему переносицу. Этот день, наверное, для него стал последним на воле, впрочем, все к этому и шло. Мужика мог оставить без глаз! И тут, уже без сюсюканий, руки ему скрутили за спиной, связали ноги и единой веревкой за связанные руки и ноги его подвесили на дыбу. В кино что ли этому мужики научились? Это была дыба еще та! Но жалости к зэку ни у кого не было. Стонала только его жена и то не громогласно.

Утром прилетел вертолет и его отправили дальше наматывать срок.

Рядом с нашими вагончиками находились общаги. Как-то мы с Левкой проходим мимо соседнего общежития, из которого выходит мужчина с ружьем и целится в моего Левку. Я успеваю подбежать, хватаю за ствол ружья, держу его в сторону от себя, Лёвки и уже набежавших людей. Начинается драчка — оба уцепились за ружье, руки заняты, пинаем друг друга ногами, что-то кричим. Уже нас обступил народ, в основном, женщины.

Вдруг ружье стреляет и, слава Богу, никого не убило! Тут набегают мужики, нас растаскивают, стрелка скручивают. Я беру ружье и со всей силы ударяю прикладом по сосне. Приклад — вдребезги. Ружье — ствол с магазином и цевьем скручиваю ружейным ремнем, забегаю в свой вагончик и прячу.

Стрелком оказался бывший зэк. Вмиг со стройки понаехали начальники, его решают поместить в какую-то железную будку под замок. О происшествии было доложено в Сургут, и на следующий день на вертолете прилетел участковый. Он всех допросил, снял показания. А меня, разумеется, спрашивал о ружье, настаивая на его возврате в органы. Да куда там! Я в азарте поясняю: «Стрелок чуть не убил мою собаку, а потом мог и меня пристрелить или кого другого — тогда я в ярости разбил ружье и спустил его в туалет». Туалеты были, как обычно в те времена, общими — на улице. Участковый не стал ружье искать в глубинах человеческих отходов.

И буквально на следующий день про ружье спрашивает мой хороший друг — Колька Симонов.

— Да никуда я его не дел, ружье у меня в вагончике припрятано, — отвечаю.

— Если не жалко — отдай его мне, — просит Колька.

Я с удовольствием вручил ему одностволку. Он родом был с Украины, с города Краматорска. Ни один раз он хаживал со мной на охоту. К охоте у него появился азартный интерес. Пусть, думаю, приноравливается к этому делу, а приклад к ружью — сам сделает, либо купит в Сургуте.

Но вернемся к стрелку. Его, связанного, перевозят на вертолетку, потом в Сургут. Больше мы его не видели. Ну, думаю, мне сейчас точно «кранты»! Придут — рассчитаются за своего братана. Вечером вваливаются в вагончик четверо бывших зэков. Сейчас, думаю, без долгих разборок подведут итог. Но все оказалось с точностью до наоборот — все ко мне чуть ли не с лобызаниями, жмут руки, благодарят: «Ну, ты, Толик, молодец, не дал пристрелить своего Лёвку!» Мне до сих пор не понятно. Неужели такое отношение ко мне было только из-за Левки?!

Вытаскивают и сваливают на стол из своих карманов большую кучу флакончиков с духами. Весь стол завалили фанфуриками — именно так зэки называли эту тару.

Говорят: «Толик, мы это дело должны отметить!» Принесли с собой и какой-то закусон, в магазинчике, кроме духов, набрали и колбас. Я никогда не потреблял вместо алкоголя духи, но в этой щекотливой ситуации отказаться было опасно. Попробуй сказать: «Нет, ребята, я духи не пью»! Прикончат еще на хрен…

Зэки организовали стол, стрясли духи из фанфуриков в стаканы, нарезали колбасы, хлеба. Чувствую, что в чистом виде эту белиберду я вряд ли выпью — это ж не водка, это — духи с соотвествующим ароматом и приличными градусами — 70—90! «Мужики, — говорю, — я, наверное, буду разбавленные духи пить!» «Разбавленные — так разбавленные!» — отвечают гости. Наливают в стакан с духами воды, и эта смесь на вид становится не как спирт, разбавленный водой — образуется какая-то взвесь мутного, молочного цвета, кисельного состояния. Ну, вообщем, оДУХотворяемся по самое некуда! Я вырубаюсь!

Наутро собутыльники — ДУХоборцы снова приходят ко мне, подымают меня еле живого и снова начинаем причащаться. До упаду! И так три полных дня!

На четвертый день, утром, я в отрубе лежу на полу после вчерашнего ДУХопричастия. В вагончик заходят бригадир и почти вся бригада. Наверное, видя, что я оклёмываюсь, Игорь говорит: «Ну, что будем делать с Толиком? Три дня пьянствует, не работает. Как бы мы его не уважали, но надо и меру знать. Что будем с ним делать? Увольнять?» Вообщем, бригада решает — как только я очухаюсь, они мне тихо, по-мирному скажут, чтобы я писал заявление на увольнение по собственному желанию. В то же время слышу, как Игорь говорит, чтобы больше никого из посторонних в вагончиках не было: «Пусть Толик очухается!» Я решил: «Всё! Завязываю с духами!». Лёвка рядом лежит. Облизывает мою, но уже морду.

Наверное, еще пару дней я приходил в себя. Здоровье подорвал, грудь впала. И спасибо бригаде — увольнять меня не стали. Я оклемался, вошел в рабочий и охотничий ритм. Всё вернулось на круги своя.

Вот так вот я три дня упивался духами. Потом долго я не мог терпеть их запахов — меня от них тошнило.

***

Вот и подошел я, наконец, к рассказу о Нем. У народов ханты и манси медведь — тотемное животное. Об этом я, конечно, знал, еще по Тугиянам, где родился, где прошло мое детство. Еще совсем малым, лет шести-семи, я хаживал с пацанами на Медвежьи пляски или Медвежьи игрища, сейчас по-разному это называют. Но в те далекие годы в Тугиянах, да и не только, это было не театрализованное представлением, все происходило согласно вероисповеданию аборигенов. В те годы был жесткий запрет на Медвежьи пляски и на все, что было связано с язычеством, шаманизмом. Обряд этот проходил скрытно. «Чужаков» на такие игрища не пускали, да их и не было в деревне.

Семья и быт Сопочина

Мы очень сдружились с Иваном Семеновичем, его сыновьями. Я старался помогать ему во всем. Как-то в один из своих приездов Иван Семенович сказал: «Толя, ката путит пальшой снек, ты пайтешь к Нему кости». Говорил он не очень хорошо на русском языке, придется переводить, дословно это звучит так: «Толя, когда будет большой снег, ты пойдешь к Нему в Гости».

Числа 15 декабря Иван Семенович приезжает на оленьих упряжках за мной. Игорь, бригадир, и вся бригада меня с удовольствием отпускают на охоту на медведя на столько дней — на сколько потребуется. Никаких заявлений я, конечно, не писал. Кроме азартного интереса у бригады было желание покушать медвежатину, если, конечно, все сложится удачно. А они в этом были уверены.

Середина декабря месяца — дни самые короткие. На стойбище мы подъезжаем уже в темноте. Стоит чум. Зимний — конический шалаш из жердей, покрытый оленьими шкурами.

Заходим в чум. В семье Ивана Семеновича три сына и дочь.

Старший сын Николай, ему лет 15—17. Правая рука полувысохшая, но он приноровился и по хозяйству все делал — обихаживал оленей, запрягал, управлял ими, занимался охотой, рыбалкой. В школе не учился, русский язык почти не знал, но деньги умел хорошо и безошибочно считать.

Потом — Витя, лет двенадцати. Два года его забирали на учебу в интернат. Тогда, перед началом учебного года, по стойбищам летал вертолет и детей почти что силком, принудительно забирали, увозили в село, где был для них интернат. После двух лет мытарств, он перед сентябрем, заслышав вертолет, куда-нибудь убегал, прятался. Родители к этому так относились: хочет — пусть учится, не хочет — пусть убегает. Не заставляли, не принуждали к учебе. Они хорошо знали негативную сторону интернатовского сосуществования. Но при этом, Витя лучше всех понимал и разговаривал на русском языке.

Младший сын Толя — Анатолий Иванович, мой тезка. Такой шабутной, веселенький молодой мужичок лет семи-восьми. Всегда был занят какими-либо хозяйскими делами, умело обходился с оленями, управлял ими, запряженными в нарты. Мы с ним сдружились. Он всегда приезжал с отцом к нам на базу. Его все интересовало — был любознателен.

И уже потом, лет через двадцать пять, курируя в округе вопросы жизнедеятельности коренных малочисленных народов Севера, я его встречал в Когалыме и в Русскинских на оленьих гонках. Анатолий всегда становился чемпионом всех гонок на оленьих упряжках, где бы он не участвовал. Не единожды встречал его и в Ханты-Мансийске, когда он со своими оленьими упряжками и с семьей приезжал для работы на стилизованных стойбищах, которые специально устанавливались для гостей и жителей города во время проведения значимых мероприятий — телевизионного фестиваля «Дух огня», кубков, Чемпионата мира по биатлону. Бывал он с семьей и у меня в гостях.

И я ему помогал. Как-то его вместе с семьей пытались его же соплеменники согнать со стойбища, родовых угодий. И такое бывает! Этот произвол я тогда остановил и обязал Ноябрьскую нефтегазоразведочную экспедицию, которая работала на территории его родовых угодий, помогать его семье, заключить с ним экономическое соглашение. Все условия соглашения экспедиция исполнила, сдружилась с семьей Сопочиных. Они мне частенько высылали фотографии, подтверждающие их деятельность и партнерские отношения с этой семьей.

Самая младшая в семье — дочь, ей годика четыре-пять.

Когда зашли с Иваном Семеновичем в чум, супруга Ивана Семеновича сразу, ну очень недовольным тоном мне предъявляет заслуженные претензии: «Вы почему спаиваете Ивана Семеновича? Почему за меха, мясо даете ему водку, одеколон?» Мне было крайне неудобно. Все мы были виноваты. Оправдываться я тогда не умел и сейчас не нажил себе таких способностей. Спасибо Ивану Семеновичу, он рассказал хозяйке, кто я — она успокоилась.

Иван Семенович достает полмешка картошки замороженной, показывает её мне, спрашивает: «Что с ней делать?» В последнее время в нашем магазинчике появилась и картошка, я её всегда давал Ивану Семеновичу, заворачивал её хорошо, чтобы она не замерзла на нартах. Рассказывал, как её использовать. Я — обской житель, здесь аборигены, наверное, еще в начале 20 века начали потреблять картошку. А стойбищные — сроду её не садили и не ели. И об этом я тогда не догадался.

Иван Семенович достает еще один мешок, наполовину заполненный всякими супами в пакетиках. И их они ни разу не варили — не их это пища! «Попробуйте, — говорю, — сварить эти супы собакам, может, будут есть, хоть продукт не пропадет даром!»

Ночевать мы в этом чуме не стали. В ночь все семейство, со мной, на четырех оленьих упряжках выехали к другому их стойбищу. У оленных аборигенов, как правило, их несколько: зимнее, где много ягельников — основного зимнего корма оленей, и летнее, с обильной оленной травой. Еще есть стойбища, богатые рыбой, дичью….

Стойбище, куда мы выехали, было не так далеко от берлоги медведя, к которому мы должны были пойти в гости. Это долгое ночное путешествие на оленьих упряжках для меня было впервой.

Лунная декабрьская морозная ночь. Олени несут нас. На открытых пространствах снег неглубокий, плотный — олени летят! Такое песенное было настроение! Так и вертелись на языке, в ритме оленьего бега и снега, летящего на нас из-под их копыт, слова популярной в то время песни Полада Бюль-бюль Оглы: «Эх, догоню, догоню, догоню, беглянку догоню!» Непередаваемое и незабываемое состояние!

Подъехали к стойбищу. Первым делом все, и я тоже, поцеловали в голову большого медведя. Она был размещена на невысокой эстакаде у чума. Как положено, лежала на четырех лапах. Этого медведя Иван Семенович добыл со своим взрослым племянником и старшими сыновьями не так давно. Медведь был огромным. В него они стреляли семнадцать раз. Почему они успели в него выстрелить столько раз, не одиножды перезаряжая ружья, и он, при этом, их не задрал? В этом и есть преимущество технологии добычи медведя зимой по глубокому снегу.

На стойбище был остов чума. Быстро надели на него брезентовую накидку, убрали в чуме снег, установили печь-буржуйку, растопили её — поставили чайник.

Поели оленины, сваренной еще в предыдущем чуме, попили чаю. Супы стойбищные аборигены не варят. В их простом и незатейливом быту нет тарелок. Мясо отваривается в кастрюле, причем, много мяса и большими кусками. Получается очень вкусный, не постный навар. Наливают в кружки — тоже не маленькие. И этот наваристый суп пьют из них. Вареное мясо раскладывают в деревянные неглубокие долбленые блюда. Каждый своим ножом срезает куски мяса — едят, запивая наваром из кружки. Еда простая, но вкусная и полезная.

Наш век недолог?!

Расскажу об очень важных фактах, которые некогда были известными и популярными. Их часто озвучивали у нас в школе, о них вещали по радио, писали в окружных средствах массовой информации и средствах массовой информации Советского Союза.

Это было в конце 60-х, я уже всё понимал, видел и запоминал. Тогда часто говорилось о том, что коренные народы Севера (не только ханты и манси) по продолжительности жизни занимают второе место после кавказских народностей. По крайней мере, на моей памяти, в Тугиянах все так и было. Было много стариков и, особенно, женщин за 80 лет (многие молодые и среднего возраста мужчины погибли в Великую Отечественную войну).

В 70-х годах все поменялось. Началось промышленное освоение северных территорий. Появилось много приезжего люда, началось массовое потребление алкоголя. Появились всевозможные консервированные продукты питания. С этого периода северные народы начали вымирать. Мало кто из мужчин доживал до преклонных лет. Отсюда и продолжительность жизни аборигенов скатилась до 42—45 лет. А о продолжительности жизни за 80 лет теперь никто не вспоминает.

Размеренный образ жизни, людские взаимоотношения, система питания и являлись основанием для долгожительства.

Живой пример по средней продолжительности жизни для аборигенов Севера. В первый класс я пошел в 1962 году в деревне Тугияны. Феноменально или (и) уникально, или (и) исторически, наш класс по числу учащихся был самым многочисленным за всю историю деревни Тугияны. Нас было 14 человек, парней было только четверо: Гришкин Боря, Гришкин Каллистрат, Себуров Терентий и я. Гришкин Борис и Себуров Терентий прожили очень мало. Тереха не дожил и до 20 лет, а Борька — чуть более 20. Если мы с Каллистратом проживем до 80 лет (дай-то Бог!), то средняя продолжительность жизни парней-одноклассников будет 50 лет. А если по 70 лет, то наша средняя продолжительность составит 45 лет.

В общем-то, таким образом, и формируется средняя продолжительность жизни аборигенов.

Сегодня в Тугиянах проживает только один старожил — Гришкина Пелагея Алексеевна, ей 86 лет. К большому сожалению, 21 августа 2018 года, не стало Гришкина Матвея Романовича, ему было 82 года.

Канун встречи с Ним

У аборигенов, ведущих традиционный образ жизни, совсем другой, отличный от остальных групп населения, уклад жизни — размеренный, неспешный, связанный, в том числе, и с продолжительностью дня, количественной возможностью улова, добычи продукции рыбы, зверя, дичи.

Такой размеренный уклад жизни касается не только стойбищных аборигенов. В таком режиме живут и в деревнях. На моей памяти, с весны у коренных народов начинается активный ритм жизни, можно сказать, сверхактивный. Может, этот процесс заглох с 90 годов? Тогда рыбаки практически день и ночь ловили рыбу. Сети летом проверяли по несколько раз в сутки. Рыбу сдавали на плашкоуты. Помню, многие семьи за лето зарабатывали на рыбе денег, достаточных для покупки снегохода «Буран». Тогда он стоил 2,5 тысячи рублей, а приемная цена рыбы была копеечной! Вот и представьте, какие тогда были объемы добычи.

До встречи с Ним живу в чуме Сопочиных.

Время на стойбище протекает совсем по-другому, не так, как у нас. Мы как живем? И летом, и зимой — у нас один режим. А здесь все подчинено силам и явлениям природы, вся жизнь организована в согласии с ней. И это, я считаю, очень правильно.

В один из вечеров Иван Семенович сказал: «Саптра утрам рана станем, паетем морта сматреть». Для меня «рано» — значит, часов в семь.

Укладываемся спать. Правую сторону от буржуйки занимает Иван Семенович с супругой и дочкой. Левую — я и три сына Ивана Семеновича: Коля, Витя, Толя. Все ложаться спать на оленьи шкуры. Иван Семенович раздевается до пояса, ложится на шкуры и укрывается женской шубой — Сах (распашная шуба — олений мех с орнаментом снаружи, изнутри обшита обработанными пуховыми лебяжьми шкурками). Должно быть, эти шубы очень теплые, потому что Иван Семенович никогда за эти дни не просыпался, спал, как убитый.

Сыновья Ивана Семеновича спят в верхней легкой одежде под шкурами. Я же спал на оленьих шкурах, да еще и под оленьими шкурами — в ватном костюме и даже в шапке, которая примерзала к брезенту, что покрывал чум.

С вечера разыгралась метель.

Ночью сильный ветер распахивает вход в чум. Враз наметает снега до самой буржуйки. Но никто не встает — все спят! Пришлось мне встать. Отворот закрыл, приложив на него несколько чурок. Лег спать. Через какое-то время ураганный ветер снова распахивает отворот — снег кружит по всему чуму. Ну, думаю, вставать не буду, пусть кто-нибудь другой встает, прикрывает отворот. Но! Как бы не так! Все спали!

Утром первым поднимается Иван Семенович. Спокойно, без матерных слов убирает сугроб в чуме. Встаю и я. Утро здесь — не 7—8 часов. Начало светового времени — где-то около 10 часов. Все дети, кроме Вити, встают, выполняют свои обязанности, без напоминаний, без принуждения родителей.

Затопили печь, поставили чайник. Чайник вскипел — попили чаю. Иван Семенович вышел на улицу, откопал занесенный снегом мешок со щурогаем. Достает рыбу, начинает на чурбане её мельчить. Олени на этот звук — рубки топором щурогая — набежали. Иван Семенович их угощает, подкармливает кусками мороженой щучки. Они их уплетают с превеликим удовольствием. Ну, как ребятишки конфетки!

Иван Семенович с ребятней запрягают оленей в две упряжки, загружают нарты нужным инструментом — топором, пешнёй, лыжами, пустыми мешками для рыбы, двумя саками для очистки прорубей ото льда и снега. Все это скрепляется веревками. Снова заходим в чум, снова пьем чай. Вот такой процесс подъема РАННИМ утром на рыбалку. Всё это время один Витя не вставал, так и спал под оленьими шкурами.

— Почему не встает? — спрашиваю я у Ивана Семеновича.

— Витя тва кота интернат хатил, маленька портился, все харашо, щас станет, рапотать путит, — отвечает Иван Семенович.

Меня удивила реакция отца, да и всей семьи — никто Витю не заставлял вставать, работать, не приказывал, не орал, не материл — как должно было быть, по моим понятиям, в любой не стойбищной семье. Меня уже тогда ошеломила правильная позиция родителей. Они знали, что жизнь на стойбище исправит Виктора, и все это произойдет без внутрисемейных эксцессов, без ругани и враждебности.

У Него в гостях

22 декабря 1977 года. Это тот день, когда мы поехали к Нему в гости, снимать Ему Шубу. Поехали на двух оленьих упряжках — Иван Семенович, два старших сына — Коля с Витей, и я. Иван Семенович взял своих собак, а их не мало — пять. Он сразу сказал, что только один Кунчи пойдет на медведя.

Со слов Вити, Кунчи переводится, как Горностай. Правда, горностаевого в нем ничего не было. Так, невзрачный серо-темно-бурый кобелек, но проверенный надежный медвежатник. Взяли две двустволки, в том числе мою, и одну одностволку.

Расскажу о технологии добычи медведя Иваном Семеновичем Сопочиным. А может, этой технологией пользовались, да и сейчас пользуются оленные аборигены?

Берлогу находили поздней осенью или уже в зиму. Ждали, когда навалит побольше снега, чем больше, тем лучше.

Технология добычи медведя основана на том, что он всю зиму спит в берлоге, поэтому физиологически не способен быстро бегать по глубокому снегу.

Охотники на нартах подъезжают к берлоге метров на 25—30, разворачивают нарты в обратную сторону от берлоги, садятся на задний край нарт, свесив с них ноги, лицом к берлоге. Погонщики оленей сидят наизготове. Задача: собаки должны выгнать медведя из берлоги, охотники стреляют в него, погонщики, активно понужая оленей, быстро покидают это место. Если медведь сразу убит, то охотники останавливаются, возвращаются к берлоге, если нет, то отъехав на нужное расстояние, упряжки разворачивают, догоняют медведя, который не так далеко должен убежать от берлоги, и простым нажатием на курок завершают эту технологию. Именно по этой технологии и началась наша охота на медведя, но кем-то были внесены существенные правки в нее…

Как только мы подъехали к берлоге, мой Левка, которому всего-то месяцев восемь, который и медведя-то никогда не видел, но здесь, почуяв его, бросился к берлоге — грива встала дыбом. Вдвоем с Кунчи начинают лаять в берлогу, вход в нее уже открылся — снег обвалился, и Левка чуть туда не сваливается, по крайней мере, видно, как он, почти наполовину туловища с лаем влетает в берлогу.

Ну, а мы, как и положено по технологии, сразу развернули обе нарты от берлоги — Коля и Витя сидят на стремени. Мы с Иваном Семеновичем, свесив сзади нарт ноги, сидим с ружьями наизготове, направив стволы в сторону берлоги.

Наша с ним задача — как только медведь выскочит из берлоги — стрелять в него, а ребята тем временем, понужая оленей, должны дать дёру от него. Если мы с Иваном Семеновичем его не «уложили», нарты разворачиваем и уже спокойно догоняем его на болоте.

22 декабря 1977 года — самый короткий день в году. Морозец приличный и уже долгое время медведь не выбегает из берлоги. Я -молодой, мне исполнилось 22. Горяч. Я решаюсь подойти ближе к берлоге, постараться как-то разозлить медведя, «поторопить» его покинуть родные пенаты. Он, разумеется, давно не спит — с нашего появления. Периодически медведь из берлоги отгоняет собак — очень быстро, мгновенно, взмахивая из берлоги своими лапищами. Стрелять в лапы, конечно, не будешь!

Я подхожу к берлоге метров на 5—7, что-то там кричу ему. Он никак не реагирует, да и лапами перестал махать. Я стреляю из одного ствола чуть в сторону от берлоги, чтобы все-таки его выгнать. Этот шаг был, конечно, бесшабашным. Иван Семенович кричит: «Толя, не хоти тута, типя он кушает — твой начальник мая турьма сатит!» Я послушался Ивана Семеновича, вернулся, сел на свои нарты. Его четыре собаки крутятся возле нарт, визжат от страха и злости. Мой Левка подбегает ко мне, я его по-хозяйски, поощрительно потереблю за взъерошенную гриву, он, получив одобрение, снова с удвоенной яростью бежит к берлоге. Глаза у него стали ярко-зеленые, я такое увидел впервые.

Левка в очередной раз подбегает ко мне. После моей поддержки снова метнулся на берлогу, но тут под его лапы попалась одна из собак Ивана Семеновича, Левка в ярости отбросил её в сторону. И началось! Все собаки Ивана Семеновича, боясь медведя, визжа и крутясь у нарт, весь свой истерический страх обрушили на Левку. Прибежал от берлоги и Кунчи. И все пять напали на моего Левку. Каким бы он ни был сильным, храбрым и отчаянным, но пять собак!!! Я начал их раздирать от Левки, распинывать, голыми руками расшвыривать — да куда там! Все собаки в ярости, в раже! Не получается! Я их пинаю, ору — бесполезно! Вдруг вижу кровь на глазах у Левки. Всё, всё, всё забыто! Думал, порвали Левке глаза. Схватил ружье за стволы и начал со всей силы бить собак Ивана Семеновича прикладом…

Воюю с собаками, ору, собаки визжат. И тут каким-то боковым зрением узрел своих соплеменников. Они яростно погоняют оленей хореем, оглядываясь каждые полсекунды в мою сторону. Я резко поворачиваюсь назад — медведь, вот он! В нескольких метрах! Уже бежит от меня в сторону берлоги и дальше в лес! Я вскидываю ружье, весь запыхавшийся — а это-то и оказалось для меня благом. Быстро навожу ружье на медведя, все, мгновенно нажимаю на оба курка — дуплечу! И, слава Богу, я промазал! А если бы я попал в зад бегущему медведю, то он бы успел развернуться, пока я перезаряжаю ружье, по своим следам мгновенно подлетел бы ко мне и разорвал бы меня. Собаки, услышав выстрелы, забыли про смертельный бой — рванули за медведем. Что интересно, собаки, которые боялись Его в берлоге, здесь все скопом — и Кунчи, и Левка метнулись за ним.

Я оборачиваюсь к своим напарникам по охоте, они, развернув нарты, едут в мою сторону. Еще издали я увидел, что все они, то ли дико смеялись, то ли плакали — не понятно. От хохота или рёва их головы падают на колени, наклоняются почти до нарт. Подъехали, сваливаются, хохоча, с нарт на снег, крутясь, держась за животы. Потом, ухватившись за нарты, заползают на них. По физиономиям трудно определить — то ли у них истеричный хохот, то ли истеричный плач! Такого состояния я никогда и ни у кого больше не видел. Еле придя в себя, они с подвываниями, хохочущим ревом, вытирая слезы, рассказали, что произошло.

Когда я начал разнимать собак, они сидели на нартах. Еще все их внимание было приковано к берлоге. А когда я стал собак лупить прикладом, они уже отвернулись от берлоги, кричали на своих собак. Медведя, который вылетел из берлоги и мчался уже к нам, они увидели запоздало, но у них хватило прыти погнать оленей от этой свары, уже и от Него (да и от меня), что их и спасло.

Из их рассказа взахлеб я понял, что медведь подбежал ко мне со спины, собаки тоже его не видят, им не до того — бьются насмерть с моим Левкой. Медведь вскочил на свои задние лапы, встал надо мной, широко раскинув свои передние с мощными когтями, чтобы одним махом снять с меня скальп или оторвать голову — условия для него были просто идеальными. Но что ему помешало ЭТО сделать — мне до сих пор непонятно. Необъяснимо! Он вдруг опустился на свои четыре лапы, развернулся и дал деру в сторону леса. Иван Семенович с сыновьями все это видели и представляли, что было бы, если бы медведь задрал меня. Его точно бы тогда упрятали и надолго, а это было бы концом для всей его семьи, как, впрочем, и для него в каталажке.

Иван Семенович с сыновьями пришли в себя, мы все садимся на нарты, разворачиваемся назад, метров через сто пятьдесят большой прогал (леса почти нет), и пот нему мы выезжаем на болото. Медведь недалеко убежал по глубокому снегу. Мы его догоняем и метров с семидесяти до него делаем один выстрел. Медведь останавливается, отмахивается от своры собак, хотя все они не подбегают к нему в упор. По глубокому снегу и они не такие прыткие, чувствуют опасность, и облаивают медведя со всех сторон и в пяти-семи метрах от него. Медведь делает рывки в сторону собак, потом приседает на пятую точку и собаки к нему ближе уже подбегают, лают, крутятся вокруг него. Он еще какое-то время, сидя, отмахивается от них, потом медленно валится на бок.

Иван Семенович хотел для верности стрелять в лежачего медведя. Но все мы знаем, что медведь может притвориться мертвым, он будет терпеть и собак, будет ждать приближения к нему охотника — главного своего врага, а там и «разберется» с ним. Я прошу Ивана Семеновича не стрелять в него, во мне в очередной раз сыграла стойкая природная установка — не стрелять в возможно уже убиенное животное, не портить шкуры. Я решаюсь подойти к медведю ближе — визуально определить его состояние. Я и тогда знал — если медведь притворяется, то он лежит в напряге, в напряженном состоянии, и собаки, которые его уже рвут, не должны, не смогут его раскачать. У медведя, который ждет охотника и затаился — уши всегда прижаты. Подхожу к медведю с ружьем наизготове, он лежит вялый, собаки его дерут — он, как студень, уши не прижаты. Я машу своим соплеменникам: «Сюда, все в норме!» Иван Семенович кричит мне: «Стреляй в него!» Я ему в ответ: «Нет, не надо, все в норме!» Они подъезжают радостные. Я подхожу к медведю, трогаю его — всё! Одобрительно треплю Левку, глаза его, слава Богу все целы.

А Левка, видимо, решил, что это добыча наша — его и моя. Всех собак он в ярости начал отгонять от медведя. Все пять собак Левку уже боятся, видят его напористость и хозяйские, старшинские качества. Сидят и скулят в стороне от Него и Левки.

***

Добыча медведя для аборигенов — это событие. Это не охотничий трофей. Мы сходили к Нему в Гости, а сейчас пришла пора снимать Ему Шубу. Здесь, с этого момента, начинаются ритуалы, отдельные из которых имеют для меня последствия и по сей день.

Эту историю я рассказывал многим своим друзьям, коллегам, однокурсникам. Рассказывал в разные годы и по многу раз. Но я никогда и никому не рассказывал и никому не расскажу — кто стрелял в Него. В те годы я сразу решил и почувствовал, что так и должно быть — я не стал делать из этой истории какую-то тайну, какой-то, якобы, запрет, табу — не разглагольствование на эту тему. Решил все рассказывать. Наверное, я получил от Кого-то некое «добро» на Это. Но вот говорить о том, кто стрелял в Него — здесь что-то есть для меня запретное, не знаю, от Кого и почему. Хотя, по большому счету, по хантыйским неписаным правилам, законам, не важно, кто стрелял в Него, кто добыл Его. Хозяином медведя считается тот абориген, кто нашел берлогу, кто привел к Его Дому. Иван Семенович — он хозяин, он добытчик и знаток всех ритуалов.

Ритуалы

Снег вокруг медведя собаками утоптан. Первое действие — надо показать Ему — кто из нас самый сильный. Все были радостные, веселые, чувствовался душевный подъем. Ребята, конечно, слабы, в отличие от нас с Иваном Семеновичем. Но и они обязательно, с шутками провели этот ритуал — поборолись между собой, в большей степени для проформы — обязательность соблюсти ритуал. Схватываемся в борьбе и мы с Иваном Семеновичем. Между прочим, Иван Семенович высокого роста, не на много, но выше меня, строен, здоров. Но у меня силенок оказалось побольше — я его поборол, уложил на снег. Сколько было радости, все довольные, искренне смеялись — и Иван Семенович, и его сыновья, что я поборол Ивана Семеновича — их отца. Все это было откровенно, без каких-либо ревностных чувств.

Следующий ритуал и, наверное, один из основных (хотя все ритуалы по значимости равноценны) — снятие с Него Шубы. Уже потом не раз читал в разных исследовательских работах про это. Где-то пишут, что вместо пуговиц использовали какие-то сухие веточки и т. д. Я сейчас твердо убежден — те ритуалы, которые проводил Иван Семенович, и в которых я участвовал — самые правильные, самые точные, переданные ему предками.

Позже, через 20 лет, я узнал, что Иван Семенович был очень сильным шаманом, с чем я и столкнулся при проведении им некоторых ритуалов. Но в те годы шаманизм был под запретом, и мы воспитаны были атеистами, а потому многого я тогда не понимал, да и не стремился понять.

Количество расстегиваемых пуговиц на Его Шубе — тоже в разных источниках разное. Медведь устраивает берлогу в таежной части лесов. Здесь всегда есть хвойные деревья, и «пуговицы» — везде, на мой взгляд, должны быть одинаковые, из одного материала. Иван Семенович сразу сказал, пуговицы — это спаренные хвоинки сосны (где мы его добыли — на болоте росли невысокие сосенки). Возможно, пуговицы могут быть и из спаренных кедровых хвоинок.

«Расстегивание» Шубы начинается, как и у человека, с верхней пуговицы — у горла. Острым ножом надрезается шкура (все-таки кое-где буду использовать терминологию обычного охотника). В надрез между лезвием ножа прикладываются и прижимаются пальцами спаренные хвоинки — делается надрез и шкуры, и хвоинки в месте их соединения. Хвоинки разделяются на две — считается — «отстегнул одну пуговицу». Иван Семенович сказал, что у него всего их пять: «Он был мужиком!» Смею предположить, что пять пуговиц на шубе Его — как пять суток медвежьих плясок. К тому же, могу предположить — у медведя пять душ — пять дней игрищ, пять хвоинок. А у Нее (медведицы) — четыре пуговицы, как четверо суток медвежьих игрищ, как четыре её души. Но это всего лишь мои предположения.

Все-таки, должно быть по пять пуговиц, иначе Иван Семенович должен был сказать об этом. Отстегнув пять пуговиц, надрезав шубу до паха, начинается ее «снятие». По ходу дела Иван Семенович рассказывал обязательные правила разделки туши медведя. Ни в коем случае нельзя сломать ни одной кости, даже самой малой косточки. Они (семья Ивана Семеновича) должны были собрать все до единой косточки, потом в лесу построить небольшой, невысокий лабаз с двухсторонней покатой крышей, и сложить там все кости медведя. Считается, что через определенное время Он должен возродиться, все косточки должны собраться в единый скелет, как и прежде. Такой лабаз с медвежьими костями я видел.

Человек может есть медвежатину только вареную, запрещается жарить, солить, коптить.

Иван Семенович говорил: «Если мы нарушим эти святые правила, то Он обязательно будет нам мстить — летом будет нападать на оленей, разгонять их так, что мы оленей не сыщем!»

Все негативное, что может происходить с семьей, ее членами, будет приписываться действиям медведя, его кровной обиде.

Расчленяем медведя по суставам, у меня это хорошо получается — я ведь почти два года в Армии работал в магазине, рубил мясо, хорошо знал все суставы, их сочленения.

Шкура с головы не снимается, так же как не снимается и с запястий лап.

Сняли Шубу. Иван Семенович с сыновьями аккуратно несут ее на одну из нарт. Голову мордой вперед укладывают на четыре положенные в ряд лапы.

После снятия Шубы начинаем потрошить чрево. Медведь месяца три лежал в берлоге, и кишечник его почти пуст. Много внутреннего жира. Иван Семенович аккуратно вырезает прямую кишку с каловыми массами, их немного, сантиметров восемь — десять. Он ее отрезает от кишечника, достает капроновую нить (заранее все припасено — ну, надо же!), перевязывает оба конца этой кишки и говорит: «Собакам нельзя давать ничего от Него — ни мяса, ни кишок, ни даже вот этот кусок». Берет его и привязывает повыше на сосенку, насколько только мог дотянуться.

Это было 22 декабря. Самый короткий день в году. Мы выехали от чума засветло, часов в 10, пока доехали, пока проходили все эти экстравагантные ритуальные процессы, сколько уже время прошло? Вообщем, должно быть уже здесь часов пять вечера, а это на севере в декабре — уже тьма кромешная! Но сейчас, хоть убей — нет такого в памяти, что было темно. Когда занимались Им, снимали Ему Шубу — было светло, тьмы не бывало, фонарей не было, как будто что-то нам «светило». Но вот когда уже сели на нарты, выехали — то да, всё погрузилось во тьму.

Далее, по традиции последовал еще один ритуал, не менее интересный. Когда подъезжали к чуму, метров за сто до него — нужно было стрелять из ружей вверх, и этими выстрелами мы как бы сообщали о том, что были у Него в гостях, сняли Ему Шубу.

Во всех научных источниках авторы пишут о разных количествах выстрелов. Здесь я снова вынужден указать на правильное их количество. Об этом мне перед выстрелами сказал Иван Семенович. Стрелять нужно вверх столько раз, сколько стволов у нас было, когда мы ходили в гости к Нему — СТВОЛОВ, а не ружей! Ну, какое точное правило, какая точная логическая привязка — по количество СТВОЛОВ. Если помните начало рассказа — я говорил, что у нас было две двустволки и одна одностволка — всего пять стволов. Мы с Иваном Семеновичем сделали по два выстрела со своих двустволок и Витя один выстрел с одностволки.

Тут, услышав, и, наверное, ожидая выстрелов, выбегают из чума все, кто там были — супруга Ивана Семеновича, Толя и его маленькая сестренка. Они все призывно, в извинительном тоне обращаются к Нему, растягивая слово «спокойно» кричат по-хантыйски: «Спи споко-о-о-ойно, спи споко-о-о-ойно, спи споко-о-о-ойно….». Сколько раз кричали — я не помню, да и не считал и мне ни Иван Семенович, ни Витя не говорили об этом. Наверное, тоже есть какое-то правило, думаю, кричали о спокойном его сне столько раз, сколько было выстрелов, и это тоже объяснимо.

Мы подъехали к чуму. Жена Ивана Семеновича, Толя и его сестренка, поцеловали голову медведя. Потом ее, со шкурой и лапами, установили на ту же невысокую эстакаду, где уже покоилась голова большого медведя, добытого накануне.

Хозяйка сварила свежего мяса. Фу ты! То в Гости к Нему ходили, снимали Ему Шубу, а теперь едим Его свежее мясо!? Мы с превеликим удовольствием его отведали и здесь не было уже каких-либо чувств — мясо — есть мясо! Процесс обычный и естественный. Попили чайку с сушками. Была уже ночь…

И вот тут начинаются песнопения-легенды — извинение за то, что его пришлось убить.

Песни-легенды

Иван Семенович пел очень длинную песню-легенду. Все мы сидели на оленьих шкурах. Рядом со мной — Витя. Он переводил мне песни-легенды Ивана Семеновича.

Тогдашние аборигены старшего поколения были хорошими астрономами. Многие звезды, созвездия назывались по видам животных. В темное время суток, в ясную погоду, по звездам через дымовое отверстие в чуме Иван Семенович хорошо определял время. В легенде, которую он пел, созвездие Большой Медведицы называлось на хантыйском Курн Вой (Ноги Зверь), так называют Лося. Созвездие Млечный путь — это следы лыж Охотника, который гнался за Лосем. У Лося было шесть ног. Охотник догоняет Лося, мечом отрубает ему две ноги, и после этого Лось уже не смог быстро бегать и стал объектом добычи аборигенов. Вот такой короткий сюжет песни-легенды, но Иван Семенович пел ее долго, часа полтора-два.

После его песни-легенды все просят меня что-нибудь спеть — не важно, какая песня, не обязательно про медведя. «Пой, какую знаешь», — говорит Иван Семенович!» Важно было, чтобы и я спел песню. Они все просили, настаивали, чтобы я все-таки спел песню. Я отказывался. Во-первых, я всегда плохо пел, в начальных классах у меня было две тройки — по рисованию и по пению. Знал я популярные песни 70-х годов, знал песни Владимира Высоцкого. Но все они, на мой взгляд, ну никоим боком не соответствовали этому событию. Я отказался петь. А зря — умеешь, не умеешь, если просят — нужно петь! Отказом ты обижаешь не хозяев чума, а Его!

Камлание

И началось самое сакральное. Иван Семенович берет свой бубен, показывает его мне. Я и раньше видел бубен и знал его конструкцию, но меня удивляла КОЛОТУШКА, которой ударяют в бубен, хотя и не очень мне нравится это слово. Колотушка Ивана Семеновича — кость, предположительно лапы лисы или песца с суставом, обтянутая и закрепленная хорошо выделанной шкурой большой гагары. Только её шкура идеально подходит для этой цели — с нее перья невозможно выдергать, и кожу вместе с перьями снимают ножом, как с животного.

И сам бубен, и эта колотушка были далеко не новы. Либо Иван Семенович часто ими пользовался, либо они перешли ему по наследству и ими пользовались несколько поколений Сопочиных.

Иван Семенович начал камлать — ритуал, который сопровождается пением, танцами и ударами в бубен, когда человек входит в состояние транса, общается с ду́хами. Иван Семенович бьет в бубен, что-то там напевая и исполняя какой-то незамысловатый танец — ритуальные телодвижения.

Вся семья как-то неожиданно притихла — они как бы прижались, втянули головы в плечи, и в этот самый момент Иван Семенович или духи, с которыми он общался, отключают меня. Я не помню, как и когда он раздевался голым до пояса. Не помню… Вижу его уже другим. Иван Семенович наклонился вниз, голова набок, побивает в бубен. И вдруг глаза его закатываются — одни белки, без зрачков, во всю ширь глазниц светятся, изо рта пошла густая пена — заполонила все губы, он что-то хрипит-храпит… Эту картину я запомнил на всю жизнь.

Вот тут меня охватил некий мандраж. Я ведь хорошо помню медвежьи пляски в Тугиянах. Тогда в семье, где они проводились, обязательно в качестве жертвоприношения закалывали корову или лошадь, а то и обоих. Все это съедалось всей деревней за дни медвежьих игрищ. И мне в голову пришла нехорошая мысль: «А не хотят ли они и меня в жертву принести!?» Ведь когда Иван Семенович пел песни-легенды, он, в том числе, извинялся перед медведем. Он пел, а Витя мне переводил: «Не мы придумали ружье — это русские придумали! Не мы придумали порох — это русские придумали!» Я не стал тогда его поправлять, что порох придумали китайцы. Вот сейчас, думаю, они могут принести меня в жертву медведю, как потомка авторов и ружья, и пороха — из чего и чем Его убили. Но, Слава Богу, меня в жертву Ему не принесли — сия участь меня миновала.

Здесь снова наступает отключка, меня снова вводят в транс — я не помню, когда Иван Семенович остановился, в каком виде он был, как и кто вытирал пену у рта, когда и как он снова облачился.

Все эти отключки я осознал уже потом, спустя годы. Мне все казалось, и я в этом был уверен, что помню весь процесс. Ведь я не засыпал, не закрывал глаз, все помнил и не отключался ни на секунду. Только потом, позже, мне, наверное, вернули способность осознать, что не всё мне было положено видеть.

Ритуал камлания я видел в жизни дважды — здесь, в чуме, в первую ночь после хождения к Нему в гости и второй раз, когда Иван Семенович подарил мне Его Шубу. И снова, как и тогда были те же самые вопросы: когда Иван Семенович раздевался до пояса, когда камлание заканчивалось, каким при этом был Иван Семенович, как он возвращался ОТТУДА, как и кто в чуме вытирал ему пену с губ??? От этого меня отключали.

Все сидели так же, как и в начале камлания, молча, вжав головы в плечи, как полупришибленные. Странно, но после этого ритуала отношение ко мне изменилось. Я заметил, что все как-то стали сторониться меня, меньше общаться. Но! Относились ко мне более уважительно. Не позволяли мне что-либо делать, сами все перехватывали и исполняли. Это происходило в эту ночь после камлания, на следующее утро и на следующий день до моего отъезда. Тогда, да и сейчас, мне не понятны причины этого.

Я у Ивана Семеновича не просил ни шкуру медведя, ни медвежатины — ни в день его добычи, ни на следующий день. Это было бы крайне невежливо с моей стороны. Ведь мне и так была оказана большая честь: я был приглашен в Гости к Нему, снимал Шубу и принял участие в сакральных ритуалах — и после этого просить шкуру и мясо?! Я считал это глупым и непорядочным.

Но после камлания Иван Семенович, неожиданно для меня, заговорил о Его Шубе и подробно рассказал об основных правилах, которые должен соблюдать её владелец. Оказалось, что Шубу нельзя продавать — её можно только дарить, но дарить только хорошему человеку. Голова со шкурой обрезается, остается в святом углу в чуме. Шуба дарится без головы, но лапы не вырезаются, они остаются на Шубе. Дарить ее можно только через год, но год в этом случае считается не календарным, а, как сказал Иван Семенович, «от снега до снега». То есть, если добыт медведь в декабре, зимой, то подарить можно осенью, когда выпадет первый снег, а так он может выпасть и в конце сентября. Жаль, думаю, я тогда планировал поступать в какой-нибудь вуз на дневное отделение, и еще до первых снегов — в августе я уже отбуду на учебу. Не видать мне этой Шубы! Ну, да ладно, я не шибко расстроился.

На следующее утро мы собираемся выезжать на нашу базу, мне пора возвращаться — уже неделю меня нет на работе. Вот тут Иван Семенович такой благородный жест сотворил! Достает тушу медведя из-под материи и оленьих шкур (на ночь укрывал, чтобы не смерзлась), ловко ножом отделяет всю заднюю часть туши, куда попала и основная часть поясницы с самым толстым слоем жира — в четыре пальца!!! Заворачивает эту часть туши в чистые материи, укладывает на нарты и говорит: «Это — тебе». Я был крайне рад — какой богатый сюрприз-деликатес привезу в бригаду! Мы тронулись в путь…

Исполнение указаний

Бригада была очень довольна моей охотой. Никто такого количества медвежатины, да еще с таким толстым слоем жира, никогда не видел. Бригаде я, конечно, все рассказал, в том числе и о необходимости соблюдения правил по сохранению целостности костей. Абсолютно вся бригада сразу и до конца, пока не съели мясо, соблюдала это правило, даже мне казалось и чересчур. Все до единой кости, косточки мужики тщательно, скурпулёзно вычищали ножами, кости становились чистыми, белыми, без частичек мяса. Я, по мере потребления медвежатины, их собирал, складывал. Потом мы кости передали Ивану Семеновичу, и он остался довольным.

Но одно правило мы все-таки нарушили, причем, в первый же вечер. Иван Семенович говорил, что медвежатину можно только варить. Наш бригадир Игорь, бывший шеф-повар в ресторане, отменный кулинар, прощупав, понюхав мясо, сразу смекнул, как приготовить деликатес — он сначала медвежатину хорошо отварил (поэтому будем считать, что это правило мы нарушили наполовину), потом прожарил на медвежьем жиру — получилось прекрасное блюдо. В ресторанах такого точно не бывает! В общем, мы буквально жировали. Это был вечер 23 декабря 1977 года.

«Расскажи, расскажи!»

А потом началооооось! Кто бы меня не увидел — хватали за руки, тащили в свои комнаты в общаге, все усаживались, вперивались в меня и нетерпеливо начинали: «Ну, рассказывай!» И так каждый день по несколько раз.

Для всех это было колоссальным, неординарным по тем временам событием. Бригада меня лелеяла и во благо всех других строителей, дабы не лишить их интересного рассказчика, освободила меня до Нового года от работы.

По первости, я рассказывал в азарте, всем было интересно. Потом мой пыл начал затухать. А потом и вообще, я, как школяр-двоечник, которого вызвали к доске, а он просто вызубрил тему наизусть и рассказывает ее механически, монотонно без запинки и интонаций.

Как-то раз, в середине 80-х годов рассказывал эту историю в Нягани главному маркшайдеру НГДУ «Красноленинскнефть» Пименову Владимиру в его кабинете, где было человек пять-шесть. Когда дошел до момента, как медведь встал надо мной, но что-то ему помешало и почему-то он не сорвал мне голову, Володя говорит: «Медведь поднял надо мной лапы, потом наклонил свою голову к моей голове, посмотрел на меня сбоку: «А-а-а, да это Райшев, махнул лапой, на четвереньки — и дал деру!» Все и я так дружно хохотали. А может, это и было причиной не срывать мне голову?

Предсказания

Наступила весна. Начальство обязывает нас переселиться в построенные новые общежития, но бригада — ни в какую. Конечно, лучше, удобнее, свободнее жить отдельно в вагончиках. Игорь, наш бригадир, где-то в очередной раз надыбал и трактором притащил вагончики-бочки, которые были больше и удобнее прежних…

…Да-а-а, день 18 мая 1978 года мне запомнился, как будто это было вчера. Приезжает Иван Семенович один, без сыновей. Привозит мне в подарок шкуру того самого медведя. Не знаю почему и он нарушил правило: «Шубу можно дарить только через год — от снега до снега». Шкуру у Его хозяина я никогда не просил, но втайне мечтал о ней. О том, что я планировал этим летом поступать в вуз на дневное отделение, мало кому говорил, тем более не говорил об этом Ивану Семеновичу — не его это тема. Он не знал об этом, но шкуру привез, как великий подарок.

Иван Семенович зашел в вагон-бочку. Шкуру мы временно, на период проведения ритуала дарения, закрепили, как ковер, на изогнутую стену вагона-бочки. Иван Семенович разворачивает материю, достает тот самый бубен с колотушкой. Начинает проводить ритуал, стоя перед шкурой. Бьет в натянутую кожу бубна, делает какие-то телодвижения. И снова я — в отключке, снова я не помню и не вижу, когда он разделся до пояса. Иван Семенович продолжает камлать, что-то там подвывает и опять глаза его закатываются — во всю ширь распахнуты, но зрачки куда-то укатились — сверкают одни белки. Такого состояния самостоятельно никогда никому не создать, будь ты хоть трижды народным артистом. Опять изо рта пошла пена, он как-то своеобразно, не по-человечески мычал, гундосил. И снова я в отрубе — не видел и не помню, когда он закончил это общение с духами, когда и чем утер пену со рта, когда оделся?

После этого священнодействия он рассказал, как я должен относиться к шкуре медведя и кое-что предсказал. Когда он говорил и предсказывал, я слушал его, кивал головой, давая понять, что непременно буду исполнять оговоренные Иваном Семеновичем правила.

Тогда я был атеистом. Конечно, я не мог верить во все то, что он мне рассказал и предрек. Но уже тогда дал себе установку — не делать из всего этого тайны, секретов. Возможно, мне такая установка была навеяна Вышестоящим, или моим Богом? Поэтому обо всем ЭТОМ я рассказывал много раз тому, кому было интересно ЭТО слушать и об ЭТОМ знать. Поэтому запомнил все, практически, дословно.

Иван Семёнович после камлания дал наставления: «Хатить наками Шуба нилься, тик-тик делать нилься! Шуба вешай стена! Черес твацать лет приетишь сюта пальшим начальникам». Предсказания Ивана Семеновича я, конечно, не воспринял серьезно… А зря… Жизнь потом все поставила на свои места и оказалось, Иван Семенович тыщу раз был прав!

Лето 1978 года. Прошло шесть лет после окончания Полноватской средней школы. Я поступил на учебу на дневное отделение Тюменского индустриального института, на геологоразведочный факультет.

О работе геолога я знал, в основном, только из кинофильмов и представлял его молодым человеком, который ходит по лесам, горам, что-то там ищет. В планшете у него — полевой журнал, куда он что-то записывает. Но, самое главное — он всегда с ружьем! Вот эта сторона работы геолога — ходить всегда по лесам с ружьем и определила мой выбор — стать геологом.

Годы летят. С октября 1981 года я работаю в п. Нях, в Нефтегазодобывающем Управлении (НГДУ) «Красноленинскнефть» оператором по исследованию скважин, потом мастером, геологом и т. д.

Весной 1984 года я зажениховался. Невеста Анна жила в поселке Комсомольский (ныне город Югорск), работала в школе учителем начальных классов. 22 июня она приехала ко мне в гости. Жил я тогда в небольшом самодельном балочке, метрах в двадцати от речки Нягань-Юган.

Мы, геологи, были дружны и за несколько дней, в майские праздники, построили совсем уж рядом, в десяти метрах от речки, хорошую баньку. Недалеко от моего балочка были построены и строились несколько брусовых общежитий.

Были такие времена — вокруг этих строек полно валялось строительных отходов — брусьев, досок. Из них мы и состряпали прекрасную баньку. Ко дню приезда Анны топили-то мы баньку в мае-июне всего пару раз.

Медвежья шкура — та самая, которую мне подарил Иван Семенович, висела у меня в балке на стене. Ну, я, конечно, решил шикануть перед невестой — шкуру бросил на пол. Балочек, на самом деле, небольшой, и шкура заняла все его свободное пространство. Молодой, горячий, ну, и использовал шкуру вместо постели.

Это было 22 июня 1984 года. Ну, надо же! Все значимые события, связанные с Его Шубой, происходили либо в самый короткий день в году — 22 декабря 1977 года, либо в самый длинный — 22 июня 1984 года.

Ночь была светлая, и вдруг я увидел огненные всполохи в окошке со стороны речки — горела баня! Времена были другие — людские отношения отличались от теперешних. Вся молодежь, все взрослое соседское население бросились тушить баню. Речка рядом, все с ведрами бегут к ней, черпают воду, потом к баньке и выплескивают ее на пожарище. Рядом с банькой были уже заселены несколько общаг, в основном, молодежью. И в каком –то из общежитий уже был один телефон, кто-то позвонил, вызвали пожарных. К их приезду народными силами баньку залили водой, но и пожарные перестраховались — совсем ее затопили. После всех этих потопов я, для верности, проверил баню со всех сторон, углов — все было в воде — нечему там было гореть. Мы с невестой продолжили использовать шкуру не по назначению. Была ночь, пятница, 22 июня.

Утром стук в дверь. Я встаю, открываю дверь, стоит соседский парень и говорит: «Толик, баня-то сгорела…». Я — на улицу — баня полыхает так, что никакой пожарке ее уже не потушить. Вообщем, сгорела дотла — ни полешка, ни головешки. Вот тут-то я и вспомнил о запрете: «Тик-тик телать нилься!» Шкуру сразу водрузил на стену.

Почему загорелась банька — до сих пор непонятно. Баньку в эти дни мы не топили, о поджогах тогда никто и не ведал, и их не бывало — времена были другие. Врагов у молодого геолога тоже не было. По-моему, и по жизни у геологов врагов не бывает.

Шли годы. Я все так же работаю в нефтяной отрасли в Нягани. С 15 августа 1985 года поселок Нях становится городом Нягань, позже исчезает Советский Союз. Производственное Объединение «Красноленинскнефтегаз» (ПО «КНГ») становится акционерным обществом «Кондпетролеум». Бывшее руководство ПО «КНГ» становится собственником, хозяином.

Происходит развал нефтянки в Нягани, падает добыча нефти. В 1992 году меня приглашают на работу в город Ханты-Мансийск — в окружной Комитет Севера. Приглашения поступали и в последующие годы, я отказывался. Но наступает середина 90-х годов — маячит крах акционерного общества «Кондпетролеум». Если при генеральном директоре ПО «КНГ» Б. А. Нуриеве годовая добыча нефти возросла с 2 млн. тонн до 14, то при собственнике акционерного общества добыча с 14 миллионов тонн скатывается до 3. Зарплата становится мизерной, но и этот мизер выдают один раз в 6—7 месяцев. Народ хлынул из Нягани. Все, кому было куда уехать, и для них там была работа — уезжали. В моей памяти печальная статистика — численность населения Нягани снизилась с 75 тысяч до 45 тысяч. Чуть позже нефтяная компания была объявлена банкротом.

При очередном приглашении на работу в Ханты-Мансийск я даю свое согласие. В октябре 1997 года, я, пока без семьи, выезжаю на работу в столицу Югры. Начинаю работать в Комитете по вопросам коренных малочисленных народов Севера (для краткости мы называли его Комитетом Севера) в должности заведующего отделом экономических проблем.

***

В те годы лицензии на геологоразведочные работы и эксплуатацию недр, после проведения соответствующих конкурсов, геологам, нефтегазодобывающим предприятиям выдавало Правительство автономного округа. Стороны заключали лицензионные соглашения, где прописывали виды деятельности, этапы, сроки исполнения, взаимоотношения сторон, в том числе и взаимоотношения с коренными малочисленными народами Севера, ведущими традиционные формы хозяйствования на территории лицензионного участка. Периодически Правительство округа проверяло геологоразведочные и нефтегазодобывающие предприятия на предмет исполнения ими лицензионных соглашений. Была сформирована и действовала Комиссия по проверке исполнения лицензионных соглашений недропользователями.

В состав комиссии включили и меня, как представителя Комитета Севера, для проверки пунктов Соглашений о взаимоотношениях с аборигенами.

Первая моя командировка в составе Комиссии была в декабре 1997 года в город Когалым, в ООО «ЛУКОЙЛ-Западная Сибирь». Как только мне стало известно о командировке, сразу вспомнилось о пророчестве Ивана Семеновича, которое он предсказал 18 мая 1978 года: «Черис твацать лет ты приетишь к нам пальшим начальникам». Ну, надо же, какая точность! Почти через двадцать лет я появляюсь в Когалыме, а это в 18 километрах от КС-2 «Орт-Ягунской», где мне и было дано пророчество! Сейчас декабрь 1997 года — каких-то пять месяцев для двадцати лет — тьфу, мгновения! Какая точность! Я был шокирован. Правда, приехал я далеко не большим начальником, всего лишь заведующим отделом. Однако, и здесь Иван Семенович точен — для аборигенов завотделом — «большой начальник». А может, при камлании 18 мая 1998 года Иван Семенович на самом деле видел меня большим начальником?!

***

Выехав из Хантов, Комиссия заночевала в Сургуте, и рано утром мы двинулись в Когалым. В Сургуте у меня проживали и проживают близкие родственники по материнской линии и, разумеется, я переночевал у них.

Это была моя первая командировка и именно в Когалым. Первым делом, я решил провести сход граждан коренных малочисленных народов Севера. Буду в дальнейшем краток — аборигенов. Председатель Комиссии, да и все ее члены, начали меня править: «Ты в составе Комиссии, и нет у тебя таких полномочий! Встречайся с аборигенами, семьи которых проживают на лицензионных участках „ЛУКОЙЛа“. Бери пример со своих предшественников из Комитета Севера — они, как правило, напивались до чертиков, потом с окон гостиницы второго этажа катапультировались. С ними у нас не было никаких проблем. И сходов никаких они не устраивали!» Но я — упертый малый. Никого не послушал, даже серьезных предупреждений Председателя Комиссии. Сход я собрал. Помимо проблем взаимоотношений аборигенов с недропользователями, меня, как начинающего сотрудника Комитета Севера, интересовали все вопросы жития аборигенов.

Администрация города пошла мне навстречу и предоставила актовый зал Дома Культуры. Народу собралось, конечно, не так много — они не были оповещены о моем приезде и о сходе. Но все равно информация потом дошла до всех.

Первый мой вопрос на сходе был: «А где сейчас Иван Семенович Сопочин, как его найти, пообщаться?» Кто-то из аборигенов с задних рядов вещает: «А-а-а-а…. Иван Симёныч-та, пальшой шаман каторый? Так он три кота назат умир». Вот так вот, напророчил мне приезд сюда через двадцать лет, а сам — на тот Свет!

Позже, после схода, аборигены Когалыма рассказали мне о некоторых его публичных действиях. Он мог одним взглядом на полметра поднять над землей нарты. Мог сделать любую небольшую вещицу неподъемной — никто, даже местные силачи, не могли ее стронуть с места.

Это было в декабре 1997 года. Шаманизм уже вышел из-под запрета. Иван Семенович был, оказывается, известным, почитаемым в своей среде шаманом. Не знаю, как правильно, правдиво назвать, обозначить его статус и есть ли вообще у них статусы? Настоящие шаманы об этом не говорят.

К большому сожалению, с периода открытости темы шаманизма многие людишки-аборигены, особенно имеющие какой-либо статус известности — представители творческой и научной интеллигенции, а в одно время даже и глава одного из районов округа — зычно били себя в грудь и громко вещали, что они являются главными шаманами Югры. И, как ни странно, все эти шаманы уповали на своих предков, которые якобы были шаманами и «дарования» которых перешли к ним. Но не постесняюсь соорудить и фигуру из пальцев — фигушки вам, шаманизм — умение и способность общаться с Богами, духами не передается по наследству. Настоящий шаман никогда не скажет, что он шаман.

После того, как я узнал, что Иван Семенович был большим шаманом, многие вещи мне стали понятны, открылись: его камлание, его вхождение в транс, когда глаза закатываются и изо рта идет пена — все это его переход в другой мир, общение с Богом (Автором), с духами, вещания Божественные, переданные и мне, как пророчества. Даже его предсказание о том, что я приеду к ним через 20 лет большим начальником, как-то не соответствовали моему мелкому рангу. Но с марта 2001 года, я действительно становлюсь, как и предрекал Иван Семенович, большим начальником — Заместителем Губернатора по вопросам коренных малочисленных народов Севера.

Время летит. Как-то лет шесть-семь назад перебирал дома старые фотографии. Расслабился, окунулся в прошлую жизнь. Одно фото, другое… детство, юность, студенческие годы, Приполярный Урал…. Держу в руках фотографию, где я сижу на диване у своих родственников в Сургуте. Фотографировал тогда меня двоюродный брат Саша Нопин. И потянулась цепочка воспоминаний: Сургут, ночевка у родни по пути в первую мою командировку в Когалым… И вдруг, как гром среди ясного неба, аж в жар бросило — на фотографии в правом нижнем углу — дата съемки — 21 декабря 1997 года!

И в памяти всплыли слова Ивана Семеновича Сопочина: «Черес твацать лет приетишь к нам Пальшим Начальникам»…. Что сказать? Сказать-то нечего… Ну, какое провидение! Я действительно приехал в Когалым ровно через двадцать лет, ну день в день! Оказывается, двадцать лет исчислялись Иваном Семеновичем не от даты, когда он подарил мне Его Шубу и предрек мое появление у них, не от 18 мая 1978 года, а от того дня, когда мы сняли с Него Шубу — от 22 декабря 1977 года. Все это он видел тогда, все знал и обо всем этом ему было сказано его Богом.

Его предсказание меня потрясло. И самое главное, с этого момента со мной стали частенько происходить удивительные случаи, события, порой не поддающиеся никакому объяснению. О них я мало кому рассказывал.

***

Ну, вот, вроде бы можно поставить жирную точку, но появилось у меня желание порассуждать: а есть ли Автор, и вообще, случайности — случайны? А по сему — продолжение следует!

РОСОМАХА

Росомаха — смелый, мало чего и кого боящийся зверь…

В 1972 году я окончил Полноватскую среднюю школу, причем, неплохо, особенно по точным наукам, по математике у меня были твердые пятерки. Преподаватели говорили: «Наверное, в политех поступать будешь!» «Ну, да…», — кивал я головой, а сам не знал, что такое политех. Вообщем, сориентировали меня в Тюменский индустриальный. В августе поехал поступать в институт.

Учиться я категорически не хотел, с малых лет прикипел к охоте и мечтал быть охотником. В моих тайных планах было завалить экзамены в институт. Помню, сдавали математику, русский язык и литературу (сочинение) и еще пару каких-то предметов. Понятное дело, что по математике я не имел права получить двойку, а вот получить её на сочинении — это было мне «в силу» — не самый любимый предмет и не сильно я в нём имел успех.

В те годы при сдаче экзаменов в институт был профилирующий предмет, оценка по которому и определяла, поступил ты или нет, и, как правило, такой предмет сдавали первым. Об этом, конечно, не знал. Тюменский индустриальный — политехнический вуз, и математика была первой. Я, разумеется, сдал на пятерку. Следующий — сочинение. Из предложенных вариантов я выбираю тему: «Коммунисты в романе М. Шолохова «Поднятая целина». Я доволен: «Сейчас так напишу, что двойка обеспечена, на все «сто», хоть домой будет не стыдно ехать — сочинение завалил!» Минут за пятнадцать — двадцать я написал сочинение на полуторах страницах, тяну руку, называю фамилию, сообщаю, что сочинение готово и спрашиваю разрешение сдать свое «творчество» и выйти. Экзаменаторы в ответ: «Да что вы, пишите, время еще три часа, проверяйте!» А оказывается, у них уже была ведомость по профильному предмету, где у меня стояла пятерка… И так несколько раз подхожу к ним, показываю свое «сочинение», они возражают, не принимают. Но через полтора часа я их все же «доконал» — приняли мою работу и я с радостной душой покинул аудиторию.

С утра пораньше, в ожидании долгожданной двойки, я уже был у стенда, где вывесили список тех, кто получил «неуд». Я пробегаю список — моей фамилии нет, а список большой, потому что конкурс был приличный — четыре человека на место. Еще и еще раз пробегаю по списку — нет моей фамилии! Думаю, наверное, мою фамилию случайно пропустили. Первого попавшегося экзаменатора спрашиваю об этом, а он отвечает: «Радуйтесь, что вас нет в списках, значит, сдали!» Так я поступил в 1972 году в институт. Но учиться все равно не хотел. До начала сентября было еще много времени и все разъехались по домам. А у меня ни теплой одежды нет, ни денег. Денег нет, наверное, потому что совершенно не умел с ними обходиться. Один из больших минусов проживания в интернате — мы не были приспособлены к более или менее самостоятельной жизни, а в интернате я прожил целых шесть лет, с пятого по десятый классы.

Меня оставляют в деканате перебирать какие-то бумаги. Перебираю я бумаги, а мыслями — в лесу, на охоте. Дали мне место в общежитии, хотя с этим были большие проблемы, назначили повышенную на пятнадцать процентов стипендию, как аборигену. Наступило пятое сентября — все выехали на картошку, а я домой-то не ездил после экзаменов, и у меня не было ни обуви, ни теплой одежды. Деньгами деканат как-то помог. Продолжаю у них перебирать бумаги.

Я не знаю, почему я выбрал такую специальность — «Проектирование и эксплуатация газонефтепроводов, газохранилищ и нефтебаз». Был на нашей специальности огромный минус — из семидесяти пяти человек в трех группах было только трое парней! А для меня это было убийственно! Я был и оставался долгие годы очень стеснительным, с девушками вообще не общался, кроме интернатовских, конечно. И как учиться, жить в таком окружении?!

В середине сентября заявляю декану: «Я уезжаю домой, учиться не буду!» Он меня сначала уговаривает, потом стыдит: «Мы тебе и место в общежитии дали, и стипендию повысили, помогали, как могли!» Потом декан разошелся, разгорячился, поорал и указал рукой: «Вон!» Так я перестал быть студентом, не проучившись ни одного дня.

До Тугиян добирался долго: на автобусе по грунтовой дороге — до Тобольска (там нахожу родственников мамы — каких-то то ли ученых, то ли преподавателей Павловых, они дали мне немного денег доехать до дому, но тоже очень недоброжелательно ко мне отнеслись за «побег» из института), на теплоходе — до Березово, а там на каком-то попутном катерке добрался до Тугиян.

Родители, конечно, меня не ждали и потеряли — от меня долго не было никаких вестей. А тут, нате вам — возвращение «блудного сына»! Для них это было большим огорчением. Хоть и не ругали — были очень недовольны, но и этого тоже не показывали.

Так я исполнил свою мечту — стал охотником.

Был уже конец сентября. Утки почти все слетели на юга. Но я все равно набил достаточное количество и мама наготовила 75 литровых банок утиных консервов.

Дизель-электростанцию включали в Тугиянах на пару часов и утром, и вечером. Поэтому ни в магазинах, ни у людей не было ни холодильников, ни всего прочего, что работало бы от электричества. По осени много добывал капканами ондатру, ее шкуры тогда были востребованы. Но мы всю пушнину сдавали государству. Регулярно из Полновата, с ПОХа (промысловое охотничье хозяйство) приезжал специалист, принимал у охотников пушнину, дичь, птицу (куропатки, тетерева, глухари), продавал охотснаряжение — порох, дробь, капканы.

Зимой я начал ставить петли, капканы на куропаток, зайцев, ловил капканом горностая, ондатру в хатках. На охоту по своим угодьям ходил без ружья — с ружьем много не добудешь, но напугаешь дичь и зверей так, что и в капканы, и в силки уже некому будет попадаться.

Наступили новогодние каникулы, в деревню из Полновата привезли на лошадях всех интернатовских учеников. Один из них, Коля Попов, постоянно просил меня, чтобы я его на охоту взял. А куда его брать? У меня путик был километров в двадцать в один конец, ружья не брал, проверять ловушки — ему не интересно, он все мечтал из ружья по куропаткам пострелять. Куропаток тогда было много, и я в силках каждый день ловил от восьми до двенадцати штук. ПОХ их принимал по пятьдесят копеек за штуку.

Каникулы закончились. Ребят надо было уже вывозить в интернат, а тут такие морозы — под пятьдесят и вывоз детей приостановили.

Я уже взрослый, 15 октября мне исполнилось 17 лет.

Из-за морозов каникулы продолжились и в этот день, 11 января 1973 года, решил взять Колю на охоту — сбегать с ружьём на несколько километров и пострелять куропаток.

Мы довольно-таки далеко ушли от деревни. А мороз-то под пятьдесят, но при ходьбе никогда не замерзаешь, а я — привычный, ходил на охоту в любой мороз, и за пятьдесят. Отец с матерью отговаривали, убеждали, а я настаивал на своем — упертый, поэтому всегда они меня отпускали, в любую погоду, знали, что меня не остановить. Но когда за пятьдесят, а ты стоишь и снимаешь с петель куропаток, подправляешь петли или проверяешь капканы — вот тут сразу дубарь добирается до рук, ног. Как заканчиваешь эту часть охоты — «ноги в руки» и бегом — быстро согреваешься.

Вот видим мы с Колей стайку куропаток в тальниках, говорю ему: «Стой здесь, не шуми, руками не маши». Я начал их скрадывать. Вдруг боковым зрением уловил — бежит какая-то зверюга. Мгновенно разворачиваюсь — и за ней! Никогда я такую зверюгу не видел вживую, но все равно определил — росомаха! Я — за ней, ружье у меня самый малый калибр — тридцать второй. А лыжи!? Отец же не предполагал, что я после окончания школы буду охотником, а потому лыж охотничьих он мне не сделал. Ладно, это другая история, надо продолжать погоню, а то росомаха, не дай Бог, добежит до лесных грив и там её, точно, не догнать, тем более, на моих лыжах.

А этот сор — открытое большое пространство — здесь снег ветрами так твердо сбит, как дома пол. Росомаха по нему летит, как по асфальту. Но ветрами надувает и твердые неровности, как волны. Как мне, на моих узких лыжах, бежать по этим волнам? Я падаю, росомаха тем временем убегает от меня дальше, соскакиваю, снова бегу, я её все же догоняю, на ходу скидываю рукавицы, в зад ей не стреляю — из тридцать второго калибра только озлобишь зверюгу.

Продолжаю погоню и вот я уже вровень с ней. Росомаха бежит, как медведь, низко опускает и подымает голову. Я догоняю её, бегу параллельно, стреляю, мажу — в трех-четырех метрах от нее! И это когда мы оба бежим в ярости, в азарте, и когда голова её мотается вверх-вниз и я — на снежных волнах… На ходу, без рукавиц, перезаряжаю ружье и снова догоняю (настигаю) её. В этот раз она резко разворачивается и с рыком прыгает, летит на меня, я успеваю вскинуть ружье, стреляю точно ей в пятак, она слёту падает прямо к моим ногам, рычит, успевает впиться зубами в мои кожаные сохни и старается их порвать своими клыками. Я успеваю освободить свои ноги с креплений лыж, она злюще рычит, вгрызается в лыжи, но, слава Богу, без ран и потерь для меня — выстрелом в пятак я выбил ей передние клыки, что и спасло мои ноги, сохни и лыжи!

Еще раз стрелять в нее я не стал, отец бы меня точно с охотников списал. По-видимому, у меня уже в крови были заложены некие неизменные правила Охотника, одно из них — не пристреливать раненого зверя (разумеется, кроме медведя и волка), добей его другими средствами — не порть шкуру. Я пытался росомаху оглушить прикладом своей одностволки тридцать второго калибра — живучая, падла, а я почти расколол приклад об ее череп.

Вдруг вижу, к нам с росомахой идет Герман Батанцев. Подходит — в белом маскхалате, запаренный, с красной физиономией, уставший, запыхавшийся. Через плечо висит мелкашка. Поздоровался. Снял шапку — с головы повалил пар, как в бане. Рассказывает… Он эти дни охотился на нее, притащил приваду, установил капкан и сегодня, 11 января, она попалась в него. Когда он подошел к ней, росомаха вроде как была мертва, он освободил лапу из капкана, начал заталкивать её в свой рюкзак, вот тут она показала свои злобные, паскудные, слишком уж продвинутые повадки — вдруг «оживает» и резко даёт деру от Германа. Пока он схватил мелкашку, пока прицеливался, она уже далековато в кустах. Капкан, конечно, он ставил не на сору, а в лесу. Он — на лыжи и за ней, по ходу стреляет, но мелкашкой на бегу и в бегущую дичь как попасть? Кто бы смог?! Кроме моего отца, конечно, который из мелкашки добывал уток влет.

Отстал он от нее, наверное, прилично, это пока я гнался за ней, как стрела, пока вошкался с ней, подстреленной в нюшку — она от него уже была в зоне недосягаемости, в том числе и от его мелкашки.

Герман не спешил, пока рассказывал про охоту, погоню за ней. Без суеты снял мелкашку, а куда спешить? Достреливает ее одной пулькой в глаз. Тут взгляд Германа останавливается на моих лыжах:

— Ты на этих узких лыжах и догнал её?

— Ну да, падал, снова догонял, — говорю.

— Приходи сегодня вечером ко мне домой — подарю тебе нормальные лыжи, — говорит Герман.

Про Колю-то Попова я совсем забыл, а он тем временем стоит, выполняет мои указания — «не шуметь, руками не махать». Я даю ему знак, чтобы шел к нам. Припёрся, по пути подобрал мои рукавицы.

Герман Батанцев жил с семьей в Тугиянах, напротив клуба, работал обходчиком радиорелейной связи, или как-то по-другому называлась его деятельность, не помню, но его работа была связана с радиотелефонной связью через провода, закрепленные на вкопанных в грунт столбах, и так — от деревни, до деревни. А ближайшее село было Полноват, до которого 30- 35 километров.

Вечером зашел к нему домой — он обдирает росомаху. Рассказал мне еще какие-то интересные истории из его охотничьей практики. Лыжи уже стояли наготове, он их берет и дарит мне.

Так я, 11 января 1973 года, заработал хорошие лыжи.

Когда я рассказываю, говорю, что в 17 лет добыл двух росомах, это так, для прикраски. На самом деле, первая росомаха, по охотничьей этике, не считается моей добычей. Герман ее поймал в капкан, хотя она и убежала от него, добытчиком считается тот, кто ПЕРВЫМ поймал или ПЕРВЫМ ранил зверя.

Так что, на самом деле я добыл одну росомаху.

Но это уже другая история, другой рассказ!

АЙ МОЙПЫР

Наступил февраль. Шел 1973 год. Я, после окончания Полноватской средней школы и интерната, живу в родной хантыйской деревушке Тугияны. Я — охотник, кем и мечтал быть в свои юношеские годы.

В деревне, из моих сверстников, жил и Аркашка Пятников — такой шабутной и кличка у него была интересная — Увс Вод — Северный Ветер. У Аркашки образование было начальное. Из четвертого класса он переходил в пятый, потом его за двойки опять переводили в четвертый и так несколько лет. На одном из этих этапов его образование и закончилось.

У них, у Пятниковых, была большая собака темного окраса. Способностей у нее никаких не было, и поэтому собаку решили убрать. А мне как раз нужна была привада на лис. Договорились, он ее приводит на край деревни, к скотному двору — ликвидирует.

На следующий день я замороженную тушу подвязал на веревку и волоком по снегу утащил в нужное место, на несколько километров от Тугиян. Там порубил ее пополам, чтобы и доступ лисам был к корму, и было уже две привады.

За три-четыре дня прошел снегопад, и ветром замело мои следы у привад. В эти дни и сороки активно кормились, а это непременное условие — только после сорок лисы приваживаются. За это же время появились и лисьи следы у привады.

Отец хорошо научил меня ставить обработанные от запахов капканы на лис. К приваде не подхожу, метров за семьдесят — сто от нее ставлю капкан под свежий след лисы. Она, как правило, очень осторожно подходит к приваде и старается идти по своим следам…

Описывать технологию постановки капкана не буду — она долгая.

Вообщем, установил их несколько с разных сторон от привады, а капканы большие, они все номерные, на лис поставил №2 и №3.

На следующий день иду проверять петли на куропаток, капканы на горностая и выставленные накануне капканы на лис. У меня уже была надежда, что лису я поймаю. Подхожу: «Ну, Лешак!» Лиса даже и не подбегала к этому месту, нет и других ее следов до привады. Пошел дальше, вышел на Еман Лор — Святой Сор, и где-то на середине сора вдруг, как из-под земли, передо мной вылетает рыжая и бегом в сторону березовой гривы. Представьте себе: февраль месяц, кругом один снег, сор — белая равнина, и тут такая рыжая бестия! И чуть ли не в меня влетела!

Здесь у меня азарт сыграл, решил догнать ее на лыжах, без ружья. Честно говоря, в школе, в интернате я совершенно «не переваривал» уроки физкультуры. Особенно не любил бегать, да еще на время, зимой на лыжах, а потому и спортсменом был не ахти каким.

Но за месяцы зимней охоты всё поменялось. В смысле, спорт я все равно не полюбил, а вот бегать на лыжах стал ну очень быстро! Один из путиков у меня был довольно-таки большой — километров сорок. Это я бегал к так называемому «Черному Острову», а он был недалеко от деревни Пашторы. Расстояние между деревнями у нас приличные, 30—35 километров, и это, между прочим, самая ближняя деревня. Черный Остров был ближе к Пашторам, славился нехорошими слухами. Я только раз зашел на Остров, следов было много горностаевых, заячьих, но я не стал ставить силки — потом возвращаться сюда, проверять их я не захотел. На самом деле даже ЕГО вид навевал страх. Белое пространство и этот Остров высоких ельников…. Как он здесь, хвойный остров, мог образоваться? Не понятно.

Так вот, и до этого Острова я бегал, почти двадцать километров. Когда бежал, всегда думал: «Вот бы сейчас здесь проходил Чемпионат мира по биатлону! Я бы тогда точно стал чемпионом!» Даже такие мысли были, потому что тогда я уже не бегал, я — летал! А спортом и сейчас не увлекаюсь и по телеку его никогда не смотрю. Охота — это спорт, но скорость здесь не на первом месте. Главное, ты должен быть умнее, хитрее любого зверя, знать все его повадки, знать, что он замышляет, знать, что думает о тебе, и ты должен менять свои методы, подходы, тактику. Кто кого? Вот это — спорт! И охота — это не убийство — это, порой, жизненное состязание! И охотник — не убийца, он — соперник зверя, а не его враг. Многие думают, что Человек — Царь природы, что ему все подвластны и он умнее всех. Все ЭТО абсолютно не так.

Вообщем, сыграл азарт, я — за лисой. Разумеется, ружья нет. Она — хитрюга, повернет круто то влево, то вправо, сядет, спокойно смотрит на меня, приближающегося, я подбегаю к ней, она снова бежит от меня, потом резко на бегу, делает кульбит и кидается в другую сторону. Вообщем, как бы я на лыжах не «летал», она все равно бегает быстрее. Вот таким образом добежали мы до Березовой Гривы и плутовка скрылась в лесу.

Я возвращаюсь к месту её «вылета», а снег, как я уже говорил, твердый, как дома пол, и в этом «полу», смотрю, лиса вырыла нору до земли, а там — выскребает изо льда гуся! Осенью на сору остается много ложбин с водой, небольшие озерца, где утки и гуси кормятся при перелете на юга. Кто-то, видимо, осенью, подранил гуся, его не нашли и он вмерз в неглубокую лужу. Значит, теперь здесь кормится плутовка. В те годы лис было не так много, как сейчас, потому что было много охотников и все её добывали.

На следующий день я принес капкан, срубил толстенький сучковатый потаск, но снег был такой твердый, что потаск пришлось вбивать топориком, капкан установил не в нору, а перед норой, где она набросала снизу всякой грязи, перьев, своих какашек.

Я замаскировал капкан и потаск, вбитый в снег. И опять на другой день иду с твердой надеждой, что лиса в капкане, или у привады, или на сору, в норе.

У привады её нет. Подхожу к норе, и снова лиса вылетает из неё. Но хитрющая, видит, что я без ружья и уже научена опытом, что я не стреляю, а только соревнуюсь с ней в бегах. Отбегает метров на пятьдесят от меня, садится на свою пятую точку и наблюдает за мной. Я просто её шуганул — она дала деру в лес. Капкан она, видимо, почуяла и не наступала на него. Более того, она его еще больше засыпала материалом из норы, снегом, кусочками земли со льдом, перьями и прочим. Я не стал править, переставлять капкан, сходил к предыдущей приваде, снял там один капкан, причем, побольше — №3, также срубил толстенький сучковатый потаск и поставил капкан прямо на спуске в нору. Насторожил его, осторожно присыпал тем, что выгребла лиса из норы, вместе с ее испражнениями, вбил уже второй потаск в плотный снег, всё это замаскировал. Ну, думаю, никуда ты не денешься!

Вечером и ночью мысли только о Ней. Шансы поймать её существенно возросли. Я уже её морду, окрас и повадки изучил — нет одинаковых лис или других животных, как нет абсолютно одинаковых людей. Так везде и у всех.

На следующее утро я уже не сомневался, что лиса сидит в капкане, либо у привады, либо у норы. Если попала у норы, то сидит точно, потому что два капкана, два потаска вбиты топором в плотный снег, а она и одного-то потаска не выдернет.

Эта нора — самая дальняя точка моего путика. Рядом с ней, не доходя с полкилометра — капканы на лису у привады. Подхожу к привадам, смотрю вся территория, как будто трактором пробуровлена, подхожу ближе и из-под коряжистого ивового дерева выбегает моя рыжая. Отбежала метров на двадцать, села, смотрит на меня. Это она, рыжая бестия, истаскала по всей поляне половину собачьей туши.

Вот тут-то я был крайне разочарован своими охотничьими способностями. Плутовка в своей норе не попала в капкан, она вообще убежала оттуда, и здесь, у привады — тоже не в капкане.

Отец говорил, что есть такие особи, которые требуют от охотника небывалой изобретательности! Вообщем, она меня достала. Назавтра решил у отца попросить мелкашку. Шлепну, думаю, безо всякой изобретательности её из винтовки, чтобы она не показывала своего личного превосходства надо мной. Иду, понурив голову почти до пояса, разочарован. Подхожу на сору к норе, ну, Ёж твою медь! Капканов обоих нет! Куда они могли подеваться? Кто мог вытащить оба забитых в снег потаска? Какую нужно проявить физическую силу, чтобы вытащить их? Такой плотный снег, что следов вообще никаких нет. Первая моя мысль — кто-то из мужиков зачем-то снял оба капкана, вытащил потаски, все это забрал и утащил. Зачем? Только одна причина вырисовывалась. Сор — то называется Еман Лор — Святой Сор (Святое Озеро) и находится он на святых местах. Все равно непонятно, зачем выкапывать капканы, да и никто не ходит по святым местам — ВЕТО! Понимаю, что кто бы он ни был, я его все равно найду, все равно должны остаться какие-нибудь подрезы на плотном снегу от лыж. Но зачем ЭТО он сделал? Чем я ему помешал?

Нахожу на снегу небольшие коротенькие черточки, они ведут к лесу. Совсем недалеко от норы, на середине сора, растет небольшая колка из тальниковых деревьев, островок ивового леса — обычное явление. Иду по этим черточкам, дохожу до леса и… Ёкарный Бабай! Нате вам — сидит с моими капканами, запутанными привязкой и потасками к таловым кустам — РОСОМАХА! Из одного капкана №2, она свою переднюю лапу вытащила, но он был запутан со вторым. Второй — побольше — №3, и заднюю лапу она уже из него не смогла вытащить. Вот почему лиса не попала в капканы — росомаха ее опередила.

Я — рад! Росомаха лежит на спине лапами кверху, чтобы защищаться от меня. Теперь нужно её кончить, не повредив шкуры. Пытаюсь встать ногами на её горло, с трудом это, но получается. Она своими лапами сбивает мои ноги с себя. Я всё-таки изловчился, встал обеими ногами на её горло, держусь руками за ивовые стволы и изо всех своих сил давлю ногами на росомашье горло. Это сделать тоже непросто — росомаха не дается, пытается прокусить своими клыками толстую кожу на моих сохнях. Она лежит, хрипит, а я уже весь запарился. Потом ей, похоже, надоело мое «соседство», она сметает меня своими мощными лапами. Этот способ «ликвидации» не удался!

У меня с собой всегда есть топорик, но я им не пользуюсь — крайне настроен не испортить шкуру, даже на ее голове, даже, если её буду бить обухом топорика. Я наваливаюсь на нее всем своим телом, пока не снимая меховые рукавицы, с помощью рук с трудом проталкиваю и прижимаю ее передние лапы под себя, потом снимаю рукавицы и начинаю руками душить росомаху. Все это под большим напряжением, снег вокруг мы уже весь умяли.

Душу пойманную мной зверюгу, кажется, она уже не хрипит, не брыкается. Я в изнеможении откинулся от неё в снег. Я весь мокрый, не смотря на сильный мороз. Но ничего подобного, она, наверное, через полминуты снова «ожила».

В точности повторяется вариант с росомахой у Германа Батанцева. И мне приходится повторить весь этот процесс с самого начала. Снова наваливаюсь на нее, лапы с трудом уминаю под себя, скидываю рукавицы и опять начинаю её душить.

Я уже взрослый, детство моё закончилось, мне — 17 лет, я — охотник, добываю дичь и сам должен все довести до конца, без всяких там эмоций! И всё должен сделать правильно, самое главное — не повредить шкуру.

Честно говоря, я не просто лежу, отдыхаю на росомахе и руки держу на ее горле, все это делаю, максимально используя все свои физические возможности, весь мокрый, устал, но не расслабляюсь, не сдаюсь! Она снова прекратила брыкаться и с трудом хрипит, но я, наученный своим опытом и опытом Германа, продолжаю еще минут пятнадцать её душить. Только после этого снова откидываюсь и наблюдаю за ней. Молчок. Не шевелится. Ещё жду — перестраховываюсь… Всё! Окончательно! Добыл я своего первого серьезного, коварного и сильного зверя!

Отдышался, освободил её заднюю лапу из капкана, всё пытался утолкать росомаху в сидор, не получилось. Уложил в него капканы и всё остальное. Росомаху привязал за шею веревкой, которая всегда, на всякий случай, лежит в сидоре. И так оказалось легко ее тащить по снегу — по шерсти, как по маслу.

Довольный. Дошел до Тугиян, прошел от колхозного двора по улице до дома — многие видели. После этого у меня появилась кликуха «Охотник».

Принес домой, отец уже тоже пришел с охоты и был рад моей первой серьезной добыче. Он знал толк в ЭТОМ деле! У него было гениальное чутьё охотника-следопыта. Он рассказал, что его первой и тоже серьезной добычей в двенадцать лет была чернобурая лисица, причем, дикая, а не из тех, что со звероферм убегали.

Мы с отцом решили попробовать вареное мясо росомахи, мама ни в какую не хотела её варить. Когда отец снял с росомахи шкуру, то ее туша состояла из мышц, причем так они переплетались, и так четко это было видно, что я подумал: «Хороший бы образец был в школу на уроки биологии!» Мы с отцом сами сварили росомашье мясо, и на самом деле оно было несъедобным — одни синие мышцы, которые не прожевывались. Что интересно, ее жир, и подкожный, и внутренний был очень схож с медвежьим — таял в руках.

Пришел Аркашка Пятников, рассказал о том, что росомаху почитают так же, как и медведя. По-хантыйски росомаха называется АЙ МОЙПЫР — Маленький Медведь. И после её добычи, так же, как и после добычи медведя, проводят игрища, только длятся они всего три дня. Все участники обряда танцуют и поют песни МИШ АР — удачу приносящие. Больше я никогда и нигде об этом не слышал и не читал. Думаю, что этот обряд по АЙ МОЙПЫР проводился в последние разы нашим предшествующим поколением. Кто читает этот рассказ, кто знает об ЭТОМ, сообщите мне. Почитается, почиталась ли раньше росомаха, как медведь в их поселениях? А если почиталась, то нужно возродить этот обряд!

Я Аркашке рассказал, что накануне мы с отцом варили мясо росомахи и оно нам не понравилось — натуральная резина. Он попросил тушу росомахи себе, я отдал и они съели её с превеликим удовольствием, но уже без плясок и ритуалов, как по АЙ МОЙПЫР. Взамен Аркашка принес огромную щуку, размером чуть ли не в мой рост!

Я уже говорил, что всю пушнину, дичь мы сдавали государству. Шкура лисы стоила пятнадцать рублей, но в ту зиму приемную её цену увеличили до двадцати четырех рублей, а вот приемная цена шкуры росомахи была всего двадцать два рубля (и приемные цены шкур всех животных и цены птиц, по сортам, и тех времен, я до сих пор помню).

Но какой долгий труд был по первичной обработке шкуры росомахи!?

Для того, чтобы охотнику сдать в ПОХ (промыслово-охотничье хозяйство) шкуру любого животного, он должен ее обработать, очистить от жиров мездру, убрать все кровяные пятна, подтеки, высушить на правилке — выструганном деревянном каркасе, имеющем свои формы и размеры под шкуру каждого вида животного. Этот весь процесс называется первичная обработка шкуры.

Так вот, отец три вечера возёкался со шкурой росомахи. Она была толстущая, ну, наверное, толще, чем у лося. Было много жира, убрать его было непросто. На все это в несколько раз было потрачено больше времени, чем на первичную обработку шкуры лисы. А по красоте, по качеству, шкура росомахи лучше шкур всех других зверей, тем более, лисицы.

Это моя оценка и до сих пор я так считаю.

***

В восьмидесятых годах я работал в НГДУ «Красноленинскнефть» в городе Нягани. Здесь же юристом работал Игорь Кондрашов. Мы с ним не раз бывали вместе на рыбалке, на охоте. Эту историю с росомахой и другие я ему, разумеется, рассказывал. В середине 80-ых Игорь уехал на жительство в Ростов-на-Дону, а в 90-х годах посвятил мне эти стихи.

***

От черёмух белая пороша.

Ведаю, как зверь свою беду.

Но тайгу свою вовек не брошу,

Сам к тебе вовек не подойду.

Ты рыбачка с дальнего становья.

Ставишь сети, чтоб поймался язь.

Только я совсем не с рыбьей кровью —

Не муксун, не нельма, не карась.

Белку бью в бору по нюшке носа.

Соболя стреляю точно в глаз.

ЗАДУШИЛ РУКАМИ РОСОМАХУ

Ты Синильги младшая сестра.

Вечером раскуриваю трубку,

У огня позычив уголёк.

Я на кедре сделаю зарубку,

Чтоб ты знала, где мой путь пролёг.

Бурение скважины в Тугиянах

Обь — величавая река, наша кормилица, без нее мы не можем жить, как и она без нас — сколько людей забрала она в свои воды -односельчан, знакомых, даже одноклассников и нашу маленькую четырехлетнюю сестренку Тому…

От села Перегребное Обь течет уже по двум руслам, левое — Малая Обь, правое — Горная Обь. Горная — не значит, что в горах течет. Правый берег реки, высокий, таежный, в народе называют горной стороной, поэтому и река, омывающая этот берег, называется Горной Обью. Вот на этой реке и стоит до сих пор маленькая деревенька Тугияны с населением 65 человек.

Был у меня в Тугиянах друг детства Сережка Ахметчин. Семья у них была большая и дружная. Глава большого семейства, Павел Алексеевич Ахметчин, был из ссыльных раскулаченных татар, из-под Кургана. Мать была русской деревенской женщиной. Здесь же, в Тугиянах, жили бабушка с дедушкой моего друга. Сережка постоянно жил у них, и я класса до пятого думал, что они и есть его папа с мамой.

Семья у них была дружная, работящая, без дела никто никогда не сидел. У нас покосы были рядом, они всегда всей семьей выходили на заготовку сена на зиму. Как и у многих в те времена, у них было несколько коров и лошадей.

Я был старше Сережки года на два и уже ходил во второй класс. Помню, родители наши, Сережкины бабушка с дедушкой уходили в кино, на вечерний сеанс, а я оставался у Сережки и читал ему сказки. У них была большая и очень толстая книга сказок с картинками, редкая по тем временам, да еще в маленькой деревушке. Мы забирались на койку, тонули в пуховой перине и начиналось: мы бежали кому-то на помощь, кого-то защищали, кому-то сочувствовали, кого-то ненавидели! И незаметно мы засыпали.

Утром нас будили хозяева, и я спросонья, протерев глаза, бегом бежал домой за учебниками и сразу на занятия в школу.

Как-то раз мы с Сережкой решили пробурить скважину. До сих пор удивляюсь, откуда в наших детских головушках возникла эта идея? Возможно, мы слышали разговоры взрослых об экспедиции, которая в то время бурила скважину недалеко от Тугиян. Вообщем, мы решили бурить. Взяли у Сереги дома ручку от мясорубки, как-то закрепили ее на железной трубке высотой с метр и начали пробовать бурить грунт у его дома. Не получается — грунт исхоженный, плотный и наш «бур» его не берет. Решили бурить скважину на крыше стайки, где его бабушка с дедушкой держали коров. Раньше крыши стаек и бань были земляные, досок-то не было. Просто глину укладывали на откосах крыш, сделанных из жердей. Залезли мы на крышу стайки, вставили наш «бур» и начали крутить трубку с помощью ручки от мясорубки. Хорошо пошло, мы бурим, у нас все получается, работа кипит, и мы добуриваемся до жердей, это сантиметров двадцать пять. Про жерди мы не знали, Серега приносит топорик, мы им прорубаем дырку в жердях, в стволе скважины — ВСЁ! Есть сквозное отверстие в стайку! Но газа почему-то нет!? Вдруг наступает обеденное время. Откуда мы могли знать, что у буровиков, у работников есть время, когда они уходят на обед. Но ведь знали!

У нас в деревне, на сору, было место, где стояли три большие осины на берегу небольшого озерца, эта территория так и называлась «Три Осины». Рядом был невысокий косогор, на котором росло много шиповника. Мы, детвора, любили там бывать. Пришли мы с Сережкой на этот косогор, налопались шиповника, лежим на траве вверх пузом, щуримся на солнышко. Помню, я его убеждаю: «Ешь, ешь, нам сегодня еще много скважин пробурить надо». «Ну, надо так надо!» — отвечает Сережка. Обед закончился, пошли продолжать бурить.

Пока мы были на «обеде», вернулись Сережкины дедушка с бабушкой. Подходим к деревне, глядим, бабушка машет нам уж больно длинной и толстенной талиной и чего-то кричит. Ну, я, конечно, дал деру домой, а Сереге достался хороший втык за использование ручки от мясорубки не по назначению и за дыру на крыше стайки.

Уже в детские годы я познакомился с профессией геологоразведчика. А ведь все сбылось, через тернии, но сбылось! Только через шесть лет после окончания Полноватской средней школы, я поступил учиться на дневное отделение Тюменского индустриального института на геологоразведочный факультет. Стал горным инженером — геологом.

Вот так реализуется программа, заложенная в нас с рождения АВТОРОМ!

Живой идол

Как-то в 2008 году, мы довольно-таки искренне разговорились с начальником Юридического управления Правительства Югры и он в пылу искренности сказал: «А мы ведь все считали, что Вас готовят в Главные Шаманы». Тогда я был в должности советника Губернатора, а в 2001—2006 годах — его заместителем.

Подобные случаи — предположения, думки, пророчества, предсказания в мой адрес, вещий сон, и однажды даже и вроде бы — приближение к Главному Автору, были, случались и происходили со мной на всех этапах жизни.

Начну с самого первого, который фактически произошел в Тугиянах, когда мне было 10 лет. Хотя, во сне я себя ощущал не как ребенок, мысли мои, выводы и мои рассуждения, решения, по тем или иным вопросам, проблемам, которые я уже тогда видел и слышал — были взрослого, знающего человека. Но долгие годы, да еще и сейчас, я думаю, что все дети умны, и они знают, как правильно жить, но кто их будет слушать? Все, и я в том числе, молчали.

Виделось мне в детские годы, как будто во сне, некое мое пребывание в каких-то замкнутых пространствах, в подземельях. Некто с закрытыми лицами, в масках, и их не мало, что-то резали в человеках, и им что-то вшивали, или изучали, не знаю, но скурпулёзно резали, причем, все эти резаки действовали поодиночке. Слов, разговоров вообще не было, происходило всё в какой-то ненормально-тихой, таинственной атмосфере (моё детское восприятие) и все под неприятным синим светом. Может, это были сны?

Боюсь говорить еще об одном очень странном явлении со мной, оно ощущалось, когда я, кажется, спал, на самом деле — не спал, был в полном здравии, рассуждал. Моя голова становилась непомерно большой, руки, ноги и тело, по сравнению с ней — малюсенькие, и я их не мог поднять, как не мог поднять огромную голову. В мозгах что-то происходило, как будто кто-то что-то там мастерил, напильником шкрябал. Это было безболезненно, но мысли…!!! Мысли рождались взрослого, сведущего во всём человека!

Потом я засыпал, утром помнил о происходящем, но вроде как ОНО, происходящее со мной ночью, не мешало мне и дальше оставаться ребенком 2-3-летнего возраста.

Хотя, если более подробно раскрывать, то одно могу сказать точно — я отличался от своих сверстников, я был мало общителен, серьёзен. Когда научился читать, то я за один день проглатывал какую-нибудь толстую книгу, летом в белые ночи читал и ночью на чердаке.

Всегда внимательно слушал, о чём говорят взрослые, причем, не только дома. Часто мне не нравились их действия, их оценки тех или иных явлений и их решения. Я всегда думал, что поступил бы по-другому. Главной причиной неправильных действий взрослых я считал их надутую серьезность во всём. И ошибочно они живут потому, что они не ИГРАЮТ, разучились играть. Слишком искусственно, серьезно живут, а от этого и ошибаются. Для себя я решил — вот вырасту, стану взрослым, обязательно буду ИГРАТЬ, чтобы правильно жить и правильные решения принимать.

Когда я уже работал в нефтянке, в Нягани, наблюдал в средствах массовой информации, в том числе, за работой окружных органов партийной и хозяйственной власти, и тогда я видел, что появился некто Чурилов, и только он успешно использовал, и довольно-таки часто, элементы игры (игровых технологий, ролевых игр) в своей работе. И делал он это совершенно правильно и с хорошим эффектом.

В моей памяти много необычных историй, начну рассказ с истории о том, как тугияновские мужики хотели сделать из меня идола.

***

Эта история случилась со мной в августе 1966 года в Тугиянах, и было мне тогда десять лет от роду.

Вода уже сошла с соров и вся рыба скатилась в Обь. В те годы, в Тугиянах, колхоз имени Фрунзе держал большое стадо коров и лошадей. В навигацию из Полновата завозили комбикорм на весь год — дорог до Тугиян тогда не было, да и сейчас нет. Вот привозят очередную партию комбикорма на понтоне. Несколько мешков, как правило, были порваны и баржа усыпана этим самым комбикормом.

Мы, пацаны, сбрасывали комбикорм в реку и так прикормили чебака, что ловили его на удочку ведрами. Точнее, ведрами, в основном, и почему-то, ловил я. Видят деревенские мужики, что, в основном, я таскаю, в то время, как другая ребятня — почти ничего, заинтересовались, тоже пытались наловить этих крупных жирных рыбин, но и у них поклевок почти не было.

Удочек, крючков в нашем магазине сроду не бывало, все крючки делал мой отец, у него были золотые руки. Делал под крупного чебака, язя. Каждый крючок имел соответствующий загиб, а вострые были, что и теперь в магазинах вряд ли такие сыщешь. Крючки были у всех одинаковые, лески тогда не было и все пользовались капроновой ниткой. Да и черви у всех были не заморские — свои, деревенские! Удилищами были обыкновенные таловые палки. Местами заброса мы менялись. Вообщем, у всех были равные уловия. Все цепляли по два крючка, но мало кто ловил, как я — заброшу удочку — сразу два чебака крупных и жирных. Домой вёдрами их таскал и было их так много, что приходилось солить, и этой соленой рыбой обвешивали весь чердак, хотя солёную рыбу мы не любили и не ели, подвешивали на крыше, и всю зиму потом её на чердаке клевали сороки.

Мужики, каждый день видя такую картину, решили меня взять на плав на осетров — посчитали, что неспроста только у меня ловится рыба. Их было трое, одного, помню, звали Абрамка, других как звали — подзабыл, все-таки более полувека прошло. Посадили они меня в нос большой деревянной лодки, завели мотор «Москва — 12,5» и выехали на плав — километров пять вверх по Оби.

Доехали до плава, мужики сбрасывают сеть, спускаемся по течению километра на полтора — два. Плав закончился, мужики с азартом начинают выбирать сеть. Выбирают, выбирают сеть, а осетров все нет и нет. Выбрали всю плавную сеть — ни одного осетра. Мужики пока не шибко расстроились, снова заходят на плав, снова сбрасывают сеть, спускаются вниз по течению. Я молча сижу, как идол, на носу лодки, меня берегут, не заставляют грести. Снова выбирают сеть и снова так же — ни одного осетра! Более того, сеть вообще пуста, нет ни одной рыбины — ни муксуна, ни нельмы! Тут мужики почертыхались, поплевались, привезли и отгрузили «живого идола» на понтон, где я снова благополучно стал ведрами ловить чебаков.

А на самом деле, я крайне переживал, что не оправдал надежды мужиков. Все эти годы я так или иначе мысленно возвращался к этому случаю, пытаясь для себя объяснить причины неудачи. Их приходило в голову много, от смешных и анекдотичных, до каких-то сакральных. И, наверное, наиболее правильная причина «невезухи» — всё же та, о которой я подумал в день неудачной рыбалки на осетров. Ведь чебак хорошо ловился на удочку, которую я ДЕРЖАЛ в РУКАХ. Конечно, сбрасывать сеть я не умел в те годы, да и силенок бы не хватило. Но вот ДЕРЖАТЬСЯ РУКАМИ за верхнюю тетиву плавной сети во время плава — это можно и нужно было сделать — это, как будто бы я удочку держал! И я понял, что существует связь: РЫБАК — ОРУДИЕ ЛОВА — ВОДА — РЫБА. Но об ЭТОМ я никогда и никому не говорил. В ТОТ день ЭТА связь была порвана — осетр остался в родной стихии!

Вообщем, тогда не вышло из меня идола!

ТРЕЩЕТКИ

Хорошо, что коровы не летают!

— Вы слыхали?

— Что?

— Как поют дрозды? Нет, не те дрозды, не полевые….

Как поют «не полевые» дрозды — не слышал, а вот тех, которые в наших лесах обитают, знаю хорошо. Наши дрозды не поют, они трещат и за это получили прозвище «трещётки». Мы с детства их недолюбливали и было за что. Как только ты заходишь в лес, первая птица, которая оповещает все лесное братство о твоем приходе — трещётка! Трещит так громкоголосо, что все лесные обитатели сразу в курсе — пришел чужой, недруг! Понятно, по большей своей части, человек — охотник, в лесу всегда с ружьем, был и остается недругом для леса.

Честно говоря, я и сейчас ее не «перевариваю» — стоит только в лес зайти, она тут как тут — уже всех оповестила, а это, понятное дело, может поумерить пыл охотничьих страстей.

С 2005 года мы с сыновьями занимаемся пчеловодством, пасека находится в двадцати пяти километрах от Ханты-Мансийска. Главный медонос на пасеке — иван-чай (кипрей) растет на трех-четырех гектарах у леса. Ежегодно ранней весной мы сжигаем прошлогоднюю ботву кипрея и это способствует бурному его росту и цветению. Здесь же растет и жимолость, я ее не «ликвидировал», во-первых, жимолость — один из первых весенних медоносных кустарников, во-вторых, это самая первая созревающая ягода, вкусная — на любителя и полезная для всех.

Как-то раз мы с женой на пасеке собрали два ведра этой ягоды. Перетерли ее через сито, с медом — пятьдесят на пятьдесят, и потом два года пили чай с этой вкуснейшей ягодой. Через пару лет — снова обильный урожай жимолости. Я каждый день проверял спелость ягоды. Кусты жимолости очень красивы — необычного синего цвета от обилия на них ягод. Созрела жимолость — иди за морошкой на болота, это проверенная примета. Есть болотце и на пасеке у нас, там морошка растет, но немного, так, попробовать, побаловать внуков.

Вообщем, дождался — жимолость созрела. На следующий день взял ведро, приехал собирать. Подхожу к кустам… Ну, ёж твою медь! На кустах — ни одной ягодки, ни единой. Что бы вы на моем месте сказали? Правильно, поматерился я от души. А обобрали её так аккуратно мои «любимые» трещётки. Но кого винить? Сам виноват, мог бы и накануне собрать.

Научное название трещётки — дрозд-рябинник. Так вот, эти самые дрозды не просто облюбовали нашу пасеку, как столовую, но и стали активно размножаться, устроив колонию гнездовий. Вот уже который год подряд они гнездятся в лесистой части пасеки. В свое время я вырубил березняк и осинник, так как они давят иван-чай, не дают ему расти, оставил черемуху и рябину. Они и медоносы, и пыльценосы, и ягодники. Вообщем, три в одном, для пчел и для нас — самые подходящие деревья. Рябины каждый год созревает очень много, но до холодов она не доживает, осенью все склевывает колония дроздов.

Мне вспоминаются Тугияны. Я вырос практически в лесу, после уроков в школе сразу мчался туда. Уже в раннем детстве я знал и различал всех птиц не только по внешнему виду, но и по голосам, мог повторить, как кричит каждая птица, где гнездится, на деревьях или в кустарниках, на какой высоте вьет гнездо и из чего, как скрепляет гнездовой материал и много еще чего интересного. Вот, например, те же самые трещётки при строительстве гнезда склеивают прошлогоднюю траву глиной и слюной.

Горихвостка, очень красивая птичка, устраивает свое гнездо в норах под старой ивой. Чибис откладывает свои яйца в гнездо незамысловатой конструкции, без изысков, которое делает прямо на земле. Яйца чибиса камуфляжной окраски, поэтому их трудно заметить. А вот чайки у нас гнездятся колониями на воде.

Чагаёк — это хантыйское название кулика-сороки. Особенность поведения этой птицы в том, что она очень искусно умеет отводить от гнезда всех непрошенных гостей: незаметно отбегает от гнезда метров на пятнадцать-двадцать и оттуда взлетает, пытаясь своим поведением показать, что гнездо у неё именно там, откуда она взлетела. Но все-таки я однажды его нашел. Птица с криком поднялась, якобы с гнезда, и начала меня отманивать с этой территории. Я спрятался за какой-то валежиной в траву, затаился и так долго лежал, пока чагаёки не успокоились и забыли про меня. На гнездо они перемещаются таким же образом — тихо, без криков садятся также поодаль от него, а затем очень осторожно и с опаской перебегают до кладки. Вот так я и нашел гнездо кулика-сороки.

Самый главный враг для большинства птиц, в том числе для гнездующихся — это серая ворона. Сегодня человек, создавая гигантские мусорные свалки, расплодил эту нечисть. Людская бесхозяйственность создала ей оптимальную кормовую базу и стимулы для размножения. Именно в последние годы серая ворона на наших российских просторах стала особенно многочисленной.

Года два назад в охотобществе я брал весеннюю путевку и был шокирован приказом Рос… какого-то там надзора, запрещающего отстрел серой вороны! Вот так «серая нѐлюдь» защищает своих отпрысков.

Что-то увело меня от птиц к серым тварям. Вообщем, в детстве, годков так в семь-восемь, любимым занятием были поиски птичьих гнезд. Мой рекорд — семь найденных птичьих гнезд в день. Но яйца в гнездах я не трогал, знал, если птица почувствует, что к ним кто-то прикасался, может покинуть гнездо навсегда.

Однажды нашел я гнездо, где небольшие птички выкармливали птенца по размеру больше «родителей» в несколько раз — это был кукушонок. Потом таких семеек я находил и видел много, познал, что кукушка откладывает яйца в гнёзда других птиц, и когда первый кукушонок вылупляется, он, на уровне инстинкта, выталкивает своим задком все другие яйца и остается в гнезде один, иначе птенца кукушонка птички не прокормят. Ну, всё как у людей (или нѐлюдей?), которые отказываются от новорожденных, сдают их в дом малютки…

Ухожу и ухожу от трещётки, то про серую ворону вещаю, то про кукушонка. Так вот, как-то в полутора-двух километрах от Тугиян нахожу интересный лес — стоят ровные, высокие, средней толщины деревья и метров пять-шесть от земли на их стволах нет сучьев. Уже в зрелом возрасте я узнал, что это была осокорь — разновидность ивы. А высоко от земли, где начинаются сучья, почти на каждом дереве — гнёзда трещёток. А какой треск стоит! Перепонки в ушах лопаются! Такой мощной колонии гнездовий дрозда-рябинника я больше никогда и нигде не видел.

Пришли мы на эти гнездовья с Вовкой Родионовым, моим тугияновским другом, решили собрать немного яиц — не любили трещётку и к её гнездам так же относились. Залезли на деревья, он — на одно, я — на другое, трещётки заливаются, а мы с Вовкой что-то кричим друг другу и смеемся, но от их треска плохо слышим друг друга. Поворачиваю к нему свою улыбающуюся физиономию, трещётка пикирует прямо на нее, взмывая круто вверх перед моим носом, и как метанула слету большущей порцией своих жидких говен в мою веселую персону, залепив своим «оружием» и глаза, и нос! Ну, прямо как в Великую Отечественную самолеты сбрасывали бомбы на врага! Вот была умора! Вовка так смеялся, что чуть не слетел с дерева. Я спустился на землю, протер травой обосранную физиономию. Мне повезло, рядом была небольшая протока, я бегом туда, где и промыл свою помеченную харю.

Хорошо, что коровы не летают!

Вот так я был наказан трещётками за разорение их гнезд!

Урок на всю жизнь!