Оглавление

(Фантастическая повесть. Издание второе, переработанное)

ПРОЛОГ

Марс, четвёртая планета Солнечной системы. Холодный, безжизненный, обдуваемый сухими ветрами мир, окружённый пылевой дымкой и охристо-красными равнинами. Его диаметр — около 6800 километров, почти в два раза меньше земного, а атмосфера состоит главным образом из углекислого газа. Средняя температура на поверхности — минус шестьдесят градусов по Цельсию, но днём под палящим, разреженным солнцем камни могут прогреваться до нуля. На полюсах лежат ледяные шапки из водяного и углекислого льда, а по равнинам тянутся следы древних русел, будто некогда здесь текли реки.

По красному песку, оставляя чёткие следы на вековой пыли, медленно движется марсоход «Кьюриосити» — одинокий исследователь, созданный руками землян. Его шесть алюминиевых колёс, с гравировкой, оставляющей на грунте азбуку Морзе с названием NASA, осторожно перекатываются через валуны и расщелины. Внутри корпуса размером с небольшой автомобиль работает плутониевый радиоизотопный термоэлектрический генератор: он превращает тепло распада в энергию, которой хватает, чтобы питать все системы — от электродвигателей до научных приборов. Полутонная машина не знает усталости: даже в разреженном, пыльном воздухе Марса, под ледяными бурями и подъемами на склоны кратеров, её моторы не останавливаются.

Его «глаза» — пара высокоточных камер MastCam — медленно вращаются, фиксируя каждый камень, каждый изгиб горизонта. Данные поступают в процессор, где алгоритмы сравнивают изображения с миллионами ранее полученных снимков. Но вдруг — нечто странное. В объективе проступают контуры строений: прямые линии, симметричные формы, словно выточенные не ветром, а разумом. Машина мгновенно анализирует данные и передаёт зашифрованное сообщение в Лабораторию реактивного движения (JPL) — центр NASA в Пасадене, где сотни инженеров и планетологов следят за каждым сигналом с Марса.

В белоснежном зале с рядами экранов загорается тревожный индикатор. Инженеры сбегаются к мониторам, кто-то опрокидывает чашку кофе, кто-то бледнеет, другой хватается за голову. На снимках, полученных с «Кьюриосити», виднеются огромные сооружения — арки, колонны, ступенчатые платформы, словно остатки древнего города. Такое не могла создать природа, не могла вырезать буря или застывшая лава.

Кто-то шепчет:

— Это невозможно…

Но снимки — подлинные. И по ту сторону Солнечной системы, на безмолвной красной планете, марсоход продолжает своё движение, будто сам стремится узнать, кто оставил эти следы. создать природа.

Руководитель — доктор Альберт Хансен, мужчина лет пятидесяти с поседевшими висками и уставшими серыми глазами, сидел, подперев лоб рукой. Его пальцы нервно теребили очки, а взгляд был прикован к экрану, где мерцали снимки с «Кьюриосити». Строгие линии построек, словно отполированные временем, казались вызовом всему, что он знал о науке. Он понимал: в его руках — открытие, способное перевернуть историю человечества, разрушить старые догмы, изменить саму картину мира. Но вместе с этим — хаос, паника, войны, религиозные истерии. Не все люди готовы узнать, что они, возможно, не первые разумные существа в Солнечной системе.

Позади него, у двери, сгрудились подчинённые. Воздух в кабинете дрожал от напряжения.

— Этого нельзя скрывать! — громко выкрикнул инженер Ричард Хадмонт, высокий, широкоплечий технарь с медной щетиной и красными от недосыпа глазами. Его пальцы дрожали, он сжимал планшет так, будто готов был метнуть его в стену. — Это открытие — достояние всего человечества, Альберт! Мы не имеем права прятать правду!

— Мы не можем молчать! — поддержала его Молли Понт, кибернетик с короткой чёрной стрижкой и серьёзным, почти детским лицом. Она выглядела так, словно не спала уже двое суток; на её куртке виднелись следы кофе, а голос дрожал от смеси страха и восторга. — Я видела алгоритм. Он не ошибается! Это не природные формы! Это — архитектура!

За их спинами загудели другие — операторы, программисты, аналитики. Кто-то требовал пресс-релиза, кто-то — связи с NASA Headquarters. Голоса накатывались, как волна, всё громче, всё ближе к истерике.

Доктор Хансен медленно поднял голову. В его взгляде появилась сталь.

— Достаточно. — Его голос прозвучал негромко, но все замолкли. — Вы все подписали соглашение о секретности, когда были приняты в проект «Кьюриосити». Поэтому этот протокол вступает в силу прямо сейчас. Никто — слышите? — никто не имеет права выносить эти данные за пределы нашей лаборатории.

Тишина стала вязкой, как пыльная буря. Люди переглядывались, лица побледнели, кто-то опустил голову, кто-то сжал губы. Раздался короткий звуковой сигнал — дверь открылась, и в кабинет вошли двое охранников в тёмной форме NASA Security, с рациями на плечах и внимательными, холодными глазами. Их присутствие не требовало слов: теперь всё под контролем.

Хансен тяжело вздохнул, снял очки и набрал номер. На экране всплыло лицо директора NASA, пухлого мужчины с безупречно завязанным галстуком и взглядом человека, привыкшего к чудесам, но не к таким.

— Это Хансен. Мы получили изображения с «Кьюриосити». Вам нужно это видеть, сэр.

Директор молчал несколько секунд, потом медленно, с усилием достал галстук из-под воротника и, будто не веря себе, начал его жевать — старый нервный тик, знакомый всем, кто его знал.

— Боже… — наконец выдохнул он. — Это… Это не может быть правдой.

— Я боюсь, что это правда, сэр.

— Ясно, — сказал директор, хрипло сглотнув. — Я звоню президенту США. Без его прямого распоряжения никто не смеет распространять информацию. Поняли?

— Да, конечно, — ответил Хансен, убирая телефон. Он откинулся в кресле, посмотрел в окно, где за туманом терялись огни Пасадены, и тихо произнёс:

— Добро пожаловать в новую эпоху.

Марсоход продолжил движение, неспешно перекатываясь через рыжие волны марсианской пыли. Его колёса, покрытые алюминиевыми грунтозацепами, мягко вгрызались в хрупкий реголит, оставляя за собой цепочку отпечатков, будто следы стального насекомого. «Кьюриосити» двигался осторожно, выверяя каждый поворот, обходя валуны, покрытые застывшими слоями окиси железа, и приближаясь к тем странным строениям, что темнели на горизонте. Казалось, это были не просто скалы — правильные линии, арки и тени складывались в нечто упорядоченное, неестественно гармоничное.

Его камеры делали снимок за снимком, фиксируя всё, что встречалось на пути. Стереообъективы передавали мельчайшие детали — текстуру песка, блеск кристаллов на камнях, странные углубления, напоминавшие письмена. Внутренний процессор анализировал изображения, метил координаты, создавал карту местности. Машина, созданная людьми, работала с безупречной точностью, словно понимала, что её миссия выходит за рамки обычных геологических исследований. Она обследовала каждый метр, сканировала поверхность лазерами, сверяла глубину слоёв и температурные колебания, будто искала нечто живое в мёртвой земле.

Тем временем Солнце медленно опускалось за зазубренную линию марсианских холмов. Небо, едва уловимо переходящее от тускло-оранжевого к багряному, постепенно меркло, уступая место холодной, хрустальной тьме. Наступила ночь Марса — бесшумная, безветренная, словно сама планета затаила дыхание. Небо вспыхнуло миллионами звёзд, и на чёрном бархате купола раскинулся ослепительный Млечный Путь — широкая серебристая полоса, изгибающаяся над горизонтом. Среди далеких галактик виднелась крошечная голубоватая точка — Земля, далёкая родина, которая в эту минуту даже не подозревала, что на её безжизненном соседе происходит нечто великое.

«Кьюриосити» замер на месте. Его внутренние системы перешли в ночной режим: электроника поддерживала минимальную температуру, чтобы микросхемы не замёрзли в ледяном воздухе, а реактор равномерно выделял тепло. Он стоял один среди песков, в свете звёзд, как часовой у врат древнего города, готовый к открытиям, способным переписать историю человечества.

Тем временем, в Овальном кабинете Белого дома, за тяжёлыми шторами, защищающими от ночного света Вашингтона, проходило закрытое совещание. Комната, обитая кремовой тканью и обрамлённая флагами, освещалась мягким светом ламп над овальным столом. На стене висел герб США, а за спиной президента — флаг, слегка колыхавшийся от кондиционера.

Президент — Уолтер Хейден, мужчина лет шестидесяти с властным лицом, серебристыми волосами и спокойным, холодным взглядом, листал свежий доклад. Его пальцы задерживались на фотографиях руин, присланных с Марса, и в глазах то и дело мелькали отблески недоверия и опасения. Рядом сидели директора NASA, ЦРУ, АНБ, министр обороны, генералы и советники по национальной безопасности. Воздух был тяжёл, как перед бурей.

— Итак, я ознакомился с докладом, — произнёс президент, подняв глаза. — Можно предположить, что на Марсе была цивилизация.

— Если она и была, — осторожно сказал доктор Эдвард Бёрнс, помощник по науке, худощавый человек с нервным лицом и вечно сползающими очками, — то погибла миллионы лет назад. Но остались артефакты. И если мы сможем расшифровать их или восстановить технологию — это даст Соединённым Штатам преимущество. Возможно, абсолютное.

Министр обороны и генералы закивали, переглядываясь. Их интересовали не философские вопросы, а конкретные выгоды — новые источники энергии, оружие, средства передвижения, технологии материалов. Для них древняя цивилизация была не чудом, а военным потенциалом.

— Но досягаемо ли это для нас? — спросил президент, сжав пальцы в замок.

Директор ЦРУ, Томас Грей, плотный, с бледным лицом и почти безэмоциональным голосом, чуть наклонился вперёд. Его глаза сверкнули стальным блеском.

— Досягаемо для русских, господин президент.

— Что вы имеете в виду? — нахмурился Хейден.

— У нас есть сведения, — продолжил Грей, — что Роскосмос завершает строительство корабля для пилотируемой миссии. Проходят тестовые проверки. По нашим данным, русские тоже что-то пронюхали о руинах на четвёртой планете. Возможно, они уже готовятся первыми высадиться в этом районе.

В зале воцарилась тяжёлая тишина. Президент медленно закрыл папку, посмотрел на собравшихся и произнёс негромко, но с металлической твердостью:

— Тогда у нас нет права отставать.

Он встал и подошёл к окну. Сквозь бронированное стекло Овального кабинета открывалась мягкая, почти идиллическая картина — зелёная лужайка перед Белым домом, умытая вечерним дождём, поблёскивала каплями на коротко подстриженной траве. По ней бегала Элизабет, его семилетняя внучка — тоненькая, весёлая девочка с русыми косичками и лицом, залитым смехом. На ней было жёлтое платье с белым воротничком и красные резиновые сапожки; она азартно бросала яркий резиновый мяч своему четвероногому спутнику — Марку, большому лабрадору цвета топлёного молока, которому, казалось, доставляло истинное наслаждение ловить мяч и возвращать его обратно, виляя хвостом, как пропеллером.

На скамейке неподалёку стоял Эрик Хейден, сын президента — высокий, подтянутый мужчина лет сорока, с коротко стриженными каштановыми волосами и внимательным взглядом врача, привыкшего оценивать людей не по словам, а по выражению лица. Он разговаривал с супругой — Анной, светловолосой женщиной с мягкими чертами и спокойной улыбкой. Семья ждала, когда Уолтер закончит свои дела, и тогда они вместе поднимутся на вертолёт «Marine One», что уже стоял на площадке неподалёку, готовый унести их в президентскую загородную резиденцию в Кэмп-Дэвид.

Президент вздохнул — коротко, с усталостью человека, на плечах которого не только страна, но и её будущее. Он вернулся к столу, где совещание продолжалось. Директор NASA что-то доказывал собравшимся, размахивая планшетом с графиками. Его голос звучал напряжённо: он объяснял, что радиационный фон, запылённость атмосферы и температурные перепады делают посадку на Марс крайне рискованной, а строительство пилотируемого корабля — делом десятилетий, если не прибегнуть к помощи частных компаний.

Министр обороны, тяжёлый, коротко стриженный генерал в отставке, наклонился вперёд, ударил ладонью по столу и сказал:

— Мы можем привлечь частные корпорации — «SpaceX», «Blue Origin», хоть дьявола самого. Нам нужно ускорить строительство межпланетных кораблей. Мы не должны отдавать инициативу русским. Марс — это наша территория!

— Марс ничейный, — спокойно, но твёрдо возразил генеральный прокурор, седой мужчина с орлиным носом и внимательными глазами юриста, привыкшего мыслить категориями международного права. — В соответствии с Договором о космосе 1967 года, небесные тела не подлежат национальному присвоению. Ни одно государство не может заявить суверенитет над планетой, спутником или астероидом. У русских, как и у китайцев, индусов, перуанцев и даже эритрийцев — у всех народов одинаковые права на Красную планету. Вопрос лишь в том, кто первым добудет информацию и технологии, способные стать достоянием Земли.

В зале вспыхнул спор. Юристы, военные и политики говорили о толковании международного космического права. Одни ссылались на статью II Договора о принципах деятельности государств в исследовании и использовании космического пространства, другие напоминали о Люксембургском и американском законах, разрешающих частным компаниям владеть добытыми ресурсами. В итоге сошлись на одном: национализировать артефакты марсианской цивилизации нельзя, но при этом данные, полученные NASA, могут быть отнесены к категории государственной тайны, если содержат сведения, важные для обороны США.

Министр обороны и директор ЦРУ упирали именно на это: речь идёт не о собственности, а о национальной безопасности. Если артефакты содержат технологии, способные изменить баланс сил, доступ к ним должен быть ограничен.

— Что вы скажете, мистер Браун? — обратился президент к директору NASA.

Тот выпрямился, поправил галстук и ответил:

— Мы продолжаем получать данные с «Кьюриосити». Все снимки проходят через шифрованный канал. Утечек информации нет. Но мы можем подключить дополнительные наблюдательные средства — орбитальные спутники «Mars Reconnaissance Orbiter» и «Mars Odyssey». Первый обеспечит детализированные снимки поверхности с разрешением до тридцати сантиметров, второй — спектральный анализ, позволяющий определить состав пород и возможные следы органики. Если потребуется, мы активируем и «MAVEN» — аппарат, следящий за атмосферой и радиацией. Эти три спутника вместе позволят нам отслеживать район находки в режиме почти реального времени.

В кабинете повисла тишина. Президент кивнул, сложив руки на столе, и сказал негромко:

— Хорошо. Пусть Марс останется ничейным… но пусть правда принадлежит нам.

Он снова встал и подошёл к окну. За стеклом вечерний Вашингтон постепенно утопал в золотистом свете уходящего солнца. Небо наливалось янтарём, облака растекались в алые полосы над куполом Капитолия, а на зелёных газонах Белого дома мягко лежали длинные тени. В отличие от Марса, где закат означал приход леденящей ночи, здесь вечер приносил свежесть, запах нагретой листвы и мокрого асфальта, шелест ветра, лёгкий аромат роз из президентского сада. Всё вокруг дышало жизнью, теплом, безопасностью — тем, чего не знал холодный красный мир за миллионы километров отсюда.

Президент стоял, опершись ладонью о подоконник, и снова смотрел на свою семью. Элизабет визжала от радости, когда Марк поймал мяч в прыжке и уронил его прямо к её ногам. Эрик, его сын, что-то рассказывал жене, указывая на небо, где уже зажигались первые звёзды. На мгновение Уолтеру Хейдену показалось, что всё это — обычный вечер, обычная жизнь. И вдруг в голову пришла мысль: возможно, именно она, его внучка, однажды станет одной из тех, кто вступит на поверхность Марса, кто увидит чужой рассвет собственными глазами. Он не знал, что ошибается. И что уже есть те, кто готовится к старту. Их корабль почти завершён, и через считанные месяцы они отправятся в полёт, который изменит всё.

— Мы ждём вашего решения, сэр, — напомнил помощник по науке, тихо, но настойчиво.

Президент обернулся. Его лицо стало суровым, сосредоточенным, как у человека, принявшего окончательное решение.

— Подготовьте указ, — произнёс он. — Мы должны опередить Москву. Первым к Марсу отправимся мы. Я выбью у Конгресса бюджет на строительство корабля.

В кабинете поднялся одобрительный шум. Министр обороны ударил кулаком по столу в знак согласия, директор NASA едва заметно кивнул, генерал Питерсон заулыбался, а помощник по науке нервно задвигал бумагами, будто уже составлял проект постановления. Несколько человек даже захлопали в ладони — не по этикету, но искренне, с возбуждением, с тем азартом, который охватывает людей в преддверии великого дела.

И только портрет Авраама Линкольна, висящий над камином, оставался неподвижен. Но тёплый свет заходящего солнца скользнул по его лицу так, что казалось — великий президент одобрительно улыбается, глядя на своих преемников, словно говоря: Америка снова готова сделать шаг в неизвестность — и снова первая.

ГЛАВА 1. ПРЕДЧУВСТВИЕ

Мы не считались астронавтами — формально и по существу. В реальный полёт нас никто не собирался отправлять, да и через программу подготовки экипажа марсианской экспедиции мы не проходили. В моей трудовой книжке аккуратно значилось: «Принят на должность испытателя имитационного полёта сроком на 150 дней». Скромная строка, но она означала, что моя персона, пусть и в тени настоящих героев, имела отношение к грандиозному проекту — подготовке первого полёта человека на Марс.

Настоящие астронавты — те, кто должен был отправиться на Красную планету — проходили суровую подготовку: трёх- и даже пятилетние циклы тренировок в условиях невесомости, перегрузок, изоляции, имитации аварийных ситуаций. Они учились управлять системами жизнеобеспечения, ремонтировать оборудование в скафандрах, выращивать растения в замкнутых экосистемах. Пока же они отрабатывали свои задачи, на подземных стапелях Новосибирского режима №7 — гигантского комплекса, скрытого под толщей бетона и гранита, — рос, словно стальное дерево, космический корабль «Радуга», класс «галеон» по Международной регистрационной книге, которую с 2019 года вела специальная Комиссия ООН по космонавтике.

Я видел его собственными глазами. Семидесятипятиметровый цилиндр диаметром около двадцати метров, весь в серебристо-серой броне, он напоминал смесь подводной лодки и небесного корабля из старых фантастических романов. Вокруг центрального корпуса вращалось огромное «колесо», окрашенное в цвета российского триколора — белый, синий, красный. Это вращение создавалo искусственную гравитацию: астронавты внутри чувствовали привычную тяжесть, могли ходить, работать, спать, пить кофе, не опасаясь, что кружка улетит к потолку. В этом вращающемся ободе размещались жилые и бытовые отсеки, командный пункт, научные лаборатории, а также оранжерея, где предполагалось выращивать растения — не только ради кислорода, но и как напоминание о Земле.

Главный корпус, или как его называли инженеры, «труба», хранил в себе всё, что обеспечивало жизнь и движение: атомный реактор, систему охлаждения и фильтрации, резервуары с водой, кислородом, топливом, контейнеры с продовольствием и модули с двигателями. Реактор — миниатюрный, но мощный, разработанный на основе технологий ледоколов — обеспечивал не только тягу, но и энергию для всех систем.

Внешняя обшивка корабля, толщиной от 35 до 56 миллиметров, представляла собой сложный композит из многослойной стали и углеволокна. Она могла выдержать не только удары микрометеоритов и температурные перепады, но и экстремальную радиацию. Под ней шёл внутренний корпус — более тонкий, из комбинации титана, кевлара, углепластика и мягких полимерных прослоек, которые поглощали вибрации и защищали от тепловых деформаций. Между слоями прокладывались тонкие магистрали охлаждения, чтобы корпус не перегревался при работе двигателя. Внутри всё было рассчитано до миллиметра — с той дотошной точностью, которую рождает страх ошибки.

На носу корабля разместили три шлюзовые камеры со стыковочными узлами для приёма грузовых модулей и аварийных капсул, а также взлётно-посадочный модуль «Перископ», предназначенный для спуска на поверхность Марса. Он выглядел как стрела, вонзённая в корпус «галеона», удлиняя его ещё на двадцать метров.

Двигатели — гордость проекта — создавались по гибридной схеме: плазменно-ядерные с импульсным режимом, способные развивать скорость до 80 километров в секунду. Их система охлаждения включала жидкий натрий и графитовые экраны, способные работать непрерывно сотни часов. Это была технология, о которой ещё двадцать лет назад можно было только мечтать.

Вся эта махина стоила двадцать пять миллиардов долларов — бюджет небольшого государства где-нибудь в Центральной Азии. Но за эти деньги человечество получало не просто корабль, а первый реальный шанс ступить на чужую планету. И потому ответственность конструкторов, инженеров, технологов и программистов была колоссальной. Они понимали: если «Радуга» взлетит, история разделится на до и после. Ошибки здесь не прощались. Каждый болт, каждый шов, каждая микросхема должны были работать идеально — ведь речь шла о самом совершенном аппарате, когда-либо созданном человеческим разумом.

150 дней — именно столько было заложено в миссию. Два месяца пути до Марса, с его тонкой атмосферой и оранжевыми пустынями, месяц на орбите, возможно, с двухнедельным спуском на поверхность, и затем ещё два месяца обратного пути. Всё это время «Радуга» должна была оставаться автономной, как космический город, способный обеспечивать жизнь восьми человек вдали от Земли. Учёных интересовало не только техническое достижение полёта, но и возможность долговременного существования человека вне Земли, зачатки будущих поселений, а возможно, и второй родины, куда человечеству предстояло уйти, если однажды родная планета перестанет быть безопасной. О тех угрозах глобального уровня, что нависли над человечеством, говорить в этой истории нет смысла, но именно они подталкивали землян к проектам подобного масштаба.

Настоящий экипаж состоял из восьми человек — не просто астронавтов, а элиты человеческого знания и воли. Среди них — навигаторы и пилоты, инженеры систем жизнеобеспечения, биологи, врачи, геологи, специалисты по управлению автоматикой и реакторами. Все они прошли многолетние, изнуряющие испытания, где проверялась не только физическая выносливость, но и психическая устойчивость, умение сохранять хладнокровие в условиях полной изоляции и постоянной угрозы. Они умели чинить реактор, если тот заглохнет, и спасать товарища, если разгерметизация разорвёт отсек. Не зря их называли суперменами — не по эффектным заголовкам газет, а по сути: они должны были выдержать то, чего не выдержал бы ни один человек на Земле.

Но, как водится, даже в проекте, претендующем на общечеловеческое значение, не обошлось без политики. Среди экипажа оказались люди, чьи имена фигурировали в верхах государственной власти: родственники, приближённые, представители крупных корпораций и научно-промышленных кланов. Право первым ступить на Марс стало привилегией элиты — именитых, влиятельных, богатых. Да, это противоречило принципам социальной справедливости, но таков был дух эпохи — начала XXI века, когда Россия ещё искала себя после долгих десятилетий потрясений.

Мир уже был другим. Всё изменилось после августа 1991 года, когда ГКЧП потерпел поражение, и великая страна — Советский Союз — развалилась, будто треснувшая глыба льда. В течение нескольких месяцев исчезла некогда единая система, на месте которой появились пятнадцать новых государств, спешно ищущих собственный путь.

Прибалтийские республики — Латвия, Литва, Эстония — почти сразу повернулись лицом к Западной Европе, стремительно внедряя демократию и рыночную экономику. Азербайджан сцепился с Арменией в ожесточённой борьбе за Нагорный Карабах, и эта война унесла тысячи жизней. В Молдове вспыхнуло Приднестровье — крошечный регион, но с амбициями независимости. Грузию сотрясали бесконечные перевороты, этнические конфликты, военные хунты, а в Таджикистане началась кровавая гражданская война, где столкнулись бывшие партийные элиты, исламские движения и вооружённые кланы. В кишлаках и горах сражались вчерашние соседи; города наполнились беженцами, а вся республика погрузилась в хаос, из которого выйдет лишь спустя годы.

Вслед за этим по всему постсоветскому пространству развернулись глобальные процессы трансформации. Люди хлынули в поисках лучшей доли — миграция приобрела масштабы стихийного бедствия. Капиталы перетекали туда, где можно было нажиться, — в банки, офшоры, новые частные компании. В страну хлынули иностранные инвестиции, открылись рынки сырья, оружия, продуктов и технологий, но вместе с тем в тени росли новые тенденции: организованная преступность, охватившая целые регионы, трафик людей и наркотиков, радикальные исламские течения, межнациональные столкновения и, главное, вездесущая коррупция, ставшая смазкой для всех государственных механизмов.

Постсоветская эпоха рождалась не в радости — а в муках, на обломках старой империи, и именно в этой новой, циничной, противоречивой России родилась идея о первом полёте к Марсу, как будто человечество искало искупление не на Земле, а где-то там, среди красных песков и холодных долин чужого мира.

Сейчас можно бесконечно рассуждать о социально-политической системе, сложившейся в России после распада Союза ССР. Одни называют её кланово-олигархической, другие — криминально-полицейской, с глубоко вживлёнными элементами авторитаризма, где власть и капитал переплелись в тугой узел, а чиновничья вертикаль превратилась в нечто вроде частного предприятия. Идеи коммунизма пришлось не просто отложить, а фактически похоронить — вместе с мечтами о будущем, где космос стал бы домом для обычных людей, рабочих, инженеров, учителей. Теперь о таких мечтах вспоминали с усмешкой: в эпоху рыночной целесообразности и показной успешности космос перестал быть романтикой, а стал элитной зоной, где всё измерялось деньгами, связями и политическим весом.

На смену энтузиазму пришли прагматизм и цинизм, порой настолько густые, что ими можно было мазать на хлеб. В обществе укоренились ханжество, показной патриотизм, национализм, и, конечно же, правовой нигилизм — в стране, где закон всегда был понятием гибким, а справедливость — роскошью. Даже астронавтика, некогда гордость страны, не избежала «реформ»: вместо школы энтузиазма и народной мечты она превратилась в закрытый клуб избранных. Если раньше в отряде космонавтов можно было встретить бывших слесарей, трактористов, школьных учителей, то теперь там царили владельцы корпораций, дети олигархов и приближённые к верхам чиновники. Космос стал дорогим билетом, который можно было купить, если имел достаточно связей и нулей на счету.

Что касается нас, то мы стояли на другом конце этой лестницы.

Я, Анвар Холматов, тридцатипятилетний программист из Ташкента, или, как нынче модно говорить, айтишник, человек скорее кабинетный, чем героический. Среднего роста, с вечной сутулостью от сидячей работы, в очках, с вечно взъерошенными волосами и привычкой говорить быстро, перескакивая с темы на тему. В моём багаже — диплом технического университета, пара десятков крупных проектов, бесконечные строки кода и острое чувство иронии к происходящему. Меня пригласили в программу не как специалиста по ракетам, а как программиста по моделированию поведения экипажа — то есть, говоря проще, следить, чтобы вся эта «симуляция» не зависла из-за сбоя в системе.

Рядом со мной в проект попал Сергей Ушаков — инженер космических систем, выпускник Московского государственного технического университета имени Н. Э. Баумана. Высокий, сухоплечий, с вечным выражением усталой рассудительности и аккуратно подстриженной бородкой. Типичный бауманец — рациональный до педантичности, с мозгами конструктора и сердцем скептика. В отличие от меня, Сергей действительно понимал, как работает большинство систем «галеона» и мог при случае не только рассчитать в уме траекторию, но и собственноручно собрать прототип. Его манера говорить короткими, точными фразами придавала ему ореол уверенности — но я знал, что внутри он тоже волнуется, просто скрывает это за инженерным спокойствием.

Марина Ульянова, наш врач, хирург из Института космических биолого-медицинских исследований, была единственной женщиной в группе. Стройная, с короткой каштановой стрижкой и холодным профессиональным взглядом, она больше напоминала офицера медицинской службы, чем «женщину-астронавта» из рекламных роликов. Её голос звучал тихо, но твёрдо; она умела одним взглядом заставить заткнуться даже самого язвительного из нас. Марина была не просто врачом — она участвовала в исследованиях по адаптации человеческого организма к длительной изоляции, и теперь мы, по сути, стали её подопытными, образцами для эксперимента, который должен был показать, как долго люди выдержат друг друга в замкнутом пространстве.

А замыкал наш «экипаж» Ашот Саркисов — пилот ВВС России, подполковник в отставке, человек, переживший не один боевой вылет и, как он любил шутить, «несколько падений без потерь». Крупный, с орлиным носом и густыми усами, он обладал тем редким типом военной харизмы, что рождает одновременно и доверие, и страх. Любил анекдоты, старую музыку, сигареты и дисциплину. Его назначили оператором бортовых систем управления, хотя сам он называл себя просто «водителем корабля». В каждом его слове слышалась ирония и опыт, а глаза, чуть прищуренные, словно постоянно измеряли всех на прочность.

Мы были обычными людьми, никакими не космонавтами, и уж точно не героями. Всего лишь четверо, запертых в макете корабля, который стоял в подземном ангаре за колючей проволокой где-то под Новосибирском. Нас официально именовали «испытателями имитационного полёта», но по сути — мы были подопытными кроликами в большом эксперименте. Наша задача — прожить вместе 150 дней, работать, спорить, дышать одним воздухом и не сойти с ума, пока психологи, медики и инженеры будут наблюдать, как человеческая психика справляется с космосом, даже если этот космос всего лишь сымитирован искусственными стенами и холодным светом ламп.

В отличие от настоящей «Радуги», наш макет-галеон оставался на Земле. Он был соединён кабелями с внешними компьютерами, через которые инженеры и учёные наблюдали за каждым нашим шагом и фиксировали все показатели. Но в остальном системы корабля были замкнутыми и независимыми от внешнего мира. Оборудование очищало воздух, фильтровало воду и возвращало её в оборот; отходы человека перерабатывались и шли на обогащение почвы в оранжереях, где выращивались зелёные культуры, овощи и фрукты. Мясные продукты, однако, оставались лишь в холодильниках: создать на макете полноценное мясное производство невозможно — нужно помещение, животные, ветеринарный контроль и постоянное поступление корма. Вся система была рассчитана на имитацию биологического цикла, чтобы настоящие астронавты, когда придёт время полёта, не столкнулись с непредвиденными трудностями.

Понятно, что для имитации не требовался полный экипаж. Отобрали всего четверых кандидатов, прошедших первичный отбор и психологическое тестирование. В то время я работал в одной из ИТ-компаний, обслуживающей государственные космические проекты. Однажды шеф сказал мне, что в «Роскосмосе» ищут испытателей для полёта на Марс. Предупредил честно: «Ты не астронавт, тебе не полагаются льготы и привилегии, но сможешь оставить свой след в истории отечественной космонавтики».

Моё тщеславие и самолюбие сработали безотказно. Почему бы и нет? Чем я хуже других? — подумал я и отправил резюме. Честно говоря, я почти не надеялся на положительный ответ: заявок было тысячи, и большинство кандидатов имели больше опыта и профильного образования. Но через месяц меня пригласили на собеседование. Я прошёл психологические и квалификационные тесты, меня «проверили» по ряду серьёзных инстанций, и через пять месяцев мне сообщили, что я принят в команду испытателей. Моя радость была безграничной — лёгкая дрожь по спине, улыбка до ушей, чувство, что я стал частью чего-то гораздо большего, чем сама работа, частью настоящей подготовки к освоению Марса.

Так я познакомился с тремя другими членами нашей группы, с которыми предстояло провести около пяти месяцев в замкнутом пространстве. Для создания нужной атмосферы и подготовки мы прошли краткие курсы использования скафандров и систем аварийного спасения.

Сергей Ушаков изучал все системы галеона: его задача заключалась в том, чтобы корабль функционировал без сбоев и чтобы он мог починить любой модуль в случае отказа. Он изучал электрические схемы, трубопроводы, системы жизнеобеспечения — буквально жил на стыке инженерного контроля и кризисного реагирования.

Марина Ульянова, наш врач, взяла на себя заботу о здоровье экипажа. Помимо профилактики, она была готова проводить хирургические операции прямо на борту макета — инструментов было достаточно, тренировки были суровые, и она строго соблюдала дисциплину.

Я же, в качестве системного администратора, контролировал всю компьютерную сеть и следил за работой программного обеспечения. Работа была не самой физически сложной, но крайне интересной: ни один механизм не мог даже завизжать шестерёнками без разрешения компьютерной системы, и я следил, чтобы весь этот цифровой порядок не нарушался.

Ашот Саркисов имитировал управление кораблём. На деле он, опытный пилот, выглядел несколько униженным, ведь реальный доступ к штурвалу «Радуги» был невозможен. Он скрежетал зубами, сжимал кулаки и тайно мечтал, что когда-нибудь всё-таки сможет коснуться настоящих органов управления. Мы все лишь имитировали полёт, и порой это раздражало: хотелось осязаемого движения, реального старта, ощутить гравитацию, вибрацию и шум двигателей. Эта имитация была жизненно необходимой, но в глубине души мы жаждали чего-то настоящего, настоящего космоса — того, что скрыто за пределами железного макета и кабелей контроля.

Но кто мог знать, что за этим, на первый взгляд, безобидным экспериментом скрывалось нечто гораздо более значительное, и что наша жизнь вот-вот может круто измениться, втянуть нас в бурную историю, полную опасностей, напряжения и приключений… Всё это должно было случиться позже.

А сейчас я сидел в кафе, держа в руках чашку с горячим кофе и наблюдая за дождём, который стекал по витринам тонкими струйками. Мир за стеклом казался размытым и нереальным: отражения фар автомобилей растекались как акварель, силуэты прохожих колыхались в воде, а пятна светофора превращались в размытые цветовые пятна, словно город скрылся за прозрачной вуалью. Внутри помещения тихо играла музыка, смешиваясь с негромкими разговорами посетителей, стуком чашек по столам и шепотом официантов. Атмосфера была спокойной, уютной — полный контраст тому, что ждало нас в подземных ангарах, среди металлических стен макета «Радуги».

Я держал лэптоп и набирал письмо родным в Ташкент. Ничего о своей «участии» в фейковой экспедиции я не упоминал. Просто написал, что исчезну на пару месяцев, так как отправляюсь в экспедицию. Некоторые друзья, вероятно, строили свои догадки и фантазии: кто-то думал, что я переехал в Германию или Штаты, кто-то считал, что я уехал в долгосрочную командировку. Я не стал их разубеждать, позволяя каждому плести свои истории — пусть фантазируют, как хотят, ведь это добавляло элемент тайны и личной свободы.

И всё же я чувствовал, что где-то счастлив, что мой след останется в истории страны. Пусть маленький, пусть скромный, но тем не менее — след настоящего участия в космическом проекте. Может быть, о нашей группе однажды напишут книги или защитят докторские диссертации, будут обсуждать эксперименты, наши ошибки и открытия. И тогда всё это время, проведённое в подземном галеоне, приобретёт смысл — не только для науки, но и для истории, в которой мы сами были частью великого, пусть пока ещё тихого и незаметного, события.

По встроенному в стену телевизору шли новости, и мир выглядел, как хаотичная мозаика конфликтов и тревог. На юге Африки очередная вспышка насилия: племена ссорились между собой, будто споря о том, кому достанется больше — носорогов, слонов или пастбищ, на которых они пасли свои стада. Каждое племя считало свои права священными, а споры перерастали в кровопролитные столкновения, местность превращалась в хаотичный лабиринт разрушенных хижин, дымящихся костров и кричащих людей.

На Филиппинах президент выступал с радикальными заявлениями, призывая расстреливать коррумпированных чиновников, как если бы правовой процесс не существовал. В Габоне посадили очередного бывшего президента за коррупцию, а в Буркина-Фасо произошел очередной государственный переворот, с баррикадами и протестующими на улицах столицы Уагадугу. В Парагвае отменили результаты выборов в парламент — выяснилось, что сторонники Альфредо Стресснера подменили бюллетени, а в Перу сдалась полиции очередная группа маоистского движения «Сендеро Луминосо».

В Мексике сцепились члены двух наркокартелей, превратив город Канкун в кровавое месиво: улицы были усеяны разбитой техникой, машины горели, а жители прятались по домам, дрожа от страха. Казалось, что насилие проникло в каждый закоулок города, превращая солнечный курорт в адскую арену.

«Я буду освобождён от всего этого в течение 150 дней», — подумал я, закрывая лэптоп. — Меня не будут волновать ни мировые события, ни новости из родного Ташкента.

Я встал, бросил на стол чаевые и вышел из кафе.

Москва встречала меня дождливой погодой: дождь лил густо, серыми потоками стекал по тротуарам и крышам, смешиваясь с каплями, отражавшими неоновые огни реклам и фонарей. Улица казалась влажной и живой одновременно — запах мокрого асфальта, сырой листвы и редкого дыма из печных труб создавал особую атмосферу.

Мимо меня мчался троллейбус, полный пассажиров: кто-то спешил на свидание, кто-то домой, кто-то по делам, все погружены в свои мысли. Нескончаемый поток машин плыл по улицам, гудки клаксонов смешивались с криками водителей, сирены полицейских и машин «скорой помощи» прорывались сквозь шум, создавая непрерывный городской фон, ритм мегаполиса, живого, шумного, полного тревог и мелких историй, каждая из которых оставалась незамеченной, словно капля в бурном потоке города.

У меня было предчувствие чего-то необычного. Словами его не описать, но казалось, что я мог дотянуться рукой до звёзд, и что весь мир — только часть огромной, величественной сцены, на которой разыгрывается нечто значительное.

Я поднял голову: уже было темно, и Луна всходила на небосклон, медленно поднимаясь над крышами Москвы. Её бледный свет отражался в мокром асфальте, заливая улицы серебристыми бликами. Редкие звёзды, словно рассыпанные алмазы, мерцали в бескрайней темноте. И где-то там, среди них, плавно выделялась таинственная красная планета — Марс, та самая, о которой ломали перья поэты и философы, о которой спорили учёные и мечтали романтики.

С древности Марс манил человеческое воображение. Гомер видел его как «красного бога войны», а Аристотель и Птолемей изучали его движение по небу. В Новое время Кеплер и Галилей пытались понять природу планеты через телескоп, а Гёте и Шелли обращались к нему в своих стихах как к символу страсти и одиночества. Гёте упоминал красный свет Марса в размышлениях о гармонии космоса, а Вальтер Скотт и Байрон включали его в свои романтические описания ночного неба. Философы XIX века, вроде Сен-Симона и Оскара Уайльда, видели в Марсе символ человеческих стремлений к неизведанному, идею других миров, где разум мог обрести свободу, а фантазия — реальные очертания.

И вот, стоя на мокром тротуаре, под шум дождя и далёких машин, я ощущал, что эта красная точка далеко в небе — одновременно мечта, вызов и обещание. И будто она знала обо мне что-то большее, чем я сам.

ГЛАВА 2. ИСПЫТАТЕЛЬНАЯ ГРУППА

Как нам сказал в первый же день руководитель марсианской программы генерал-лейтенант ВМФ Даниил Хамков, он же первый заместитель главы Государственной корпорации по освоению космического пространства «Роскосмос» (аналог американского НАСА), — имитация будет приближена к реальности чуть ли не на сто процентов.

Хамков был человеком внушительным: высокий, широкоплечий, с короткой военной стрижкой и лицом, словно высеченным из серого камня. В его взгляде не было ни тени сомнения — только холодная расчетливость и внутренняя дисциплина. Когда он говорил, голос звучал низко, металлически, будто отдавая команды на палубе боевого крейсера. На его груди поблескивали ордена и нагрудные знаки, а рука, лежавшая на столе, — крупная, жилистая — напоминала лапу хищника, привыкшего брать, ломать, управлять.

— Мы сделаем всё, чтобы вы ощущали то, что может произойти в космосе, — произнёс он, глядя на нас с лёгким неодобрением, как на кадетов, которых назначили наблюдать вместо того, чтобы сражаться. Видимо, испытателей он не воспринимал всерьёз — для него мы были не астронавтами, а, в лучшем случае, статистами большого эксперимента. Ну, действительно, кто переживает за «подопытных кроликов»?

Начало, мягко говоря, не вдохновляло, но я сдержался. Зачем ломать карьеру и приключение на взлёте? Всё только начиналось. И всё же…

— То есть? — спросил я, машинально потирая лоб. Хотелось ясности: имитация или всё-таки нечто большее? Наверное, из всей нашей четвёрки я был самым любопытным. Сергей и Ашот промолчали, Марина нахмурила брови, но виду не подала. Впрочем, для айтишника любопытство — профессиональная болезнь.

Мы находились под Новосибирском, в дублирующем здании «Роскосмоса», в одном из специальных кабинетов. Помещение выглядело строго, функционально, почти стерильно: белые стены, стеклянный стол, несколько кресел из чёрной кожи, огромный экран, на котором вращалась трёхмерная модель корабля «Радуга». В углу — российский флаг и герб. Несмотря на гражданский статус ведомства, атмосфера здесь была явно военная: по периметру стояла охрана в камуфляже, у каждого — автомат и невозмутимое лицо. На стенах — камеры наблюдения, на входах — рамки металлоискателей и проверка пропусков по сетчатке глаза. Даже воздух, казалось, пах секретностью и дисциплиной.

— Мы хотим выжать всё из того, что есть на макете, и внести необходимые изменения до реального полёта, — пояснил Хамков, глядя на меня с холодным превосходством. Говорили, он человек жёсткий, из тех, кто не знает слова «жалость». Способен принять любое, даже самое безжалостное решение, если того требует цель. Типичный представитель военной касты, где ценность человеческой жизни измеряется в процентах успеха операции.

Может быть, именно такие люди и должны были руководить космическими проектами, если верить старой формуле: «Цель оправдывает средства». Но меня это смущало. Ведь космос — не поле брани, а пространство открытий и жизни, а не смерти. Холодная война давно закончилась, и прежнего противостояния с Америкой не существовало. Так зачем эти стальные взгляды, эта военная суровость?

Впрочем, спорить было бессмысленно. Я сам вызвался на участие в программе, и теперь оставалось только идти до конца. В конце концов, мне ничто не угрожало — при желании всегда можно было «катапультироваться» обратно на Землю, то есть просто выйти из макета, хлопнуть дверью и сказать: «Хватит. До свидания».

— Вы почувствуете взлёт галеона, работу двигателей при смене курса или изменении орбиты. Мы будем отключать некоторые системы, создавая аварийные ситуации, и вам придётся приложить немало усилий, чтобы исправить обстановку, — невозмутимо продолжал шеф программы. Ни один мускул не дрогнул на его лице; складывалось впечатление, что с нами говорит не человек, а автоматизированный протокол. Его интонация была безжизненной, каждое слово — ровным, выверенным, без единого эмоционального колебания. Казалось, что перед нами стоит человек-машина, у которого в голове встроен блок рациональности и удалён весь эмоциональный софт.

Я где-то читал, что около четырёх процентов всех руководителей корпораций, министерств и крупных ведомств — психопаты, получающие истинное удовлетворение от власти. Такие люди не способны к состраданию, у них атрофированы механизмы эмпатии, а решения принимаются с той же холодной точностью, с какой хирург режет живую ткань, не задумываясь о боли пациента. Похоже, в «Роскосмосе» подобные личности занимали вершину иерархии. Это могла быть кадровая политика, целенаправленная селекция — система, где наверх всплывает не талант, а бесстрашие, умение приказывать, подавлять, заставлять. Или, может, просто случайная эволюция бюрократического монстра. Как бы то ни было, нам предстояло существовать под их присмотром, и оставалось одно — приспосабливаться, научиться сгибаться, не ломаясь.

— А что за аварийная обстановка? — подал голос Ушаков, нервно крутя карандаш между пальцами. Его движения выдавали повышенную возбудимость — пальцы подрагивали, взгляд метался, губы время от времени шевелились, будто он мысленно проговаривал слова наперёд. Сергей вообще был человеком эмоциональным, вспыльчивым, легко переходил от смеха к раздражению. Удивительно, как его вообще допустили до участия. Для группы, замкнутой на месяцы в одном пространстве, такой тип — как запал, и если с ним не ладить, может рвануть в любой момент. Но, возможно, именно это и нужно — громоотвод, человек, который примет на себя разряды напряжения, не давая остальным сойти с ума от тишины и рутины.

— Ну, к примеру, засорение очистительной системы, и вам, пардон, придётся самостоятельно прочищать трубы от вашего же дерьма, — произнёс Хамков с тем же мёртвым выражением лица. Ни намёка на иронию, ни капли сарказма — просто факт, констатация грязной необходимости.

Я шмыгнул носом, представив такую перспективу. Брр. А хотя… куда денешься? За тебя ведь никто не станет разгребать фекалии, даже если ты «испытатель марсианской программы».

— Или пробой обшивки метеоритом, — продолжал Хамков, — и вам придётся залатать дыру.

Он говорил спокойно, словно читал меню в ресторане. Рядом сидящие чиновники молча кивали — с видом людей, которые давно перестали воспринимать происходящее как нечто человеческое.

— Короче, у вас будет немало подобных ситуаций, — подвёл итог Хамков. — И счастье вам, если сумеете их разрулить.

— А если нет? — осторожно спросил я, скорее с любопытства, чем со страха. Вопрос был невинный — подразумевал: «будут ли премиальные?» Но ответ превзошёл ожидания.

На настенном телевизоре в этот момент шла новостная передача: президент России встречался с высшим генералитетом и обсуждал итоги испытания новой межконтинентальной баллистической ракеты «Скорпион». На экране — просторный зал Кремля, длинный стол, где сидели генералы в парадной форме. Один из них, в орденах и погонах, докладывал о «точности попадания в условную цель», другой говорил о «высоком уровне технологической надёжности». Президент кивал, сдержанно улыбаясь. Операторы показывали пуск ракеты: вспышка, облако пыли, белый след уходит в небо. Комментатор вдохновенно говорил о «гарантированной защите национальных интересов».

— Тогда… сдохните, — произнёс Хамков.

Тишина. Мы переглянулись. Кто-то тихо выдохнул. Было трудно понять — он шутил или сказал это всерьёз. Но интонация не оставляла сомнений: генерал-лейтенант не шутил.

Я невольно вспомнил аварию «Аполлона-13», когда экипаж, оказавшись на грани гибели, боролся за жизнь с кислородной утечкой. Там за ними стояла вся страна. А если здесь — реально отключат воздух, чтобы «оценить поведение испытателей»? Если имитация перестанет быть игрой?

Мысль холодком прошла по позвоночнику. «Хорошо, что между нами корпус корабля-макета, — мелькнуло в голове, — и что от него можно уйти в любой момент». Но тех, кто в подчинении у Хамкова, я жалел искренне: он, наверное, ни во что не ставил людей. Его фраза прозвучала как приговор: если не справитесь — вы просто не нужны.

Имитация, говорите? Что ж, похоже, нас ждала самая буквальная симуляция космоса — с настоящей опасностью, страхом, и, возможно, с ощущением, что отныне смерть — не гипотетическая, а вполне реальная категория.

А страховка? Ну, скорее всего, есть. Только, пожалуй, не на те суммы, которые выплачивают настоящим астронавтам.

— Вы подписались на 150-суточный полёт, — услышали мы следующее из уст руководителя «Роскосмоса». — Это означает, что никакого отказа не будет приниматься. Если кому-то станет плохо, тоскливо, надоест и захочется домой — мы вас не выпустим из этой «консервной банки». Вы там проведёте ровно столько, сколько подписано. От команды, что будет вести наблюдение за вами, — не ждите жалости; если кто-то проявит слабость и потребует выхода — я лично это пресеку!

И, как подтверждение слов, Даниил Дмитриевич хлопнул по боку, будто у него там была кобура; рефлекс военного человека. Встал ударный холодок — в сталинские времена он бы, наверное, «пристрелил» кого-нибудь из нас без колебаний.

— А если кто-то начнёт умирать или потребуется помощь врача? — , облизнув пересохшие губы, спросил Сергей, и в этом простом вопросе звучала и страх, и надежда.

— Как я сказал: умрёте там же, — холодно ответил Хамков. — Если, конечно, ваш врач не сумеет вас спасти.

Он стрелял глазами в сторону Ульяновой; Марина мгновенно побледнела — ответственность ложилась на неё очевидно тяжёлая.

— Повторяю: имитация будет приближена к реальности на сто процентов. Спустя некоторое время «полёта» вы почувствуете задержку радиосигналов — вплоть до двадцати минут на «подходе» к Марсу. Мы делаем это намеренно, чтобы отработать управление экипажем на удалении, посмотреть, как вы взаимодействуете в изоляции, как координируются решения и кто на что способен.

В кабинете повисла напряжённая, вязкая тишина: стены казались ближе, воздух — плотнее, а каждый вдох отдавался странным звоном в ушах. Люди опустили глаза, кто-то перебирав бумаги, кто-то сжал ручку до побелевших суставов — все ощутили это давление немедленной реальности. Казалось, что даже свет в лампах стал холоднее.

— Но реальный экипаж может реагировать иначе, они же профессионалы, а мы — всего лишь «любители», — попытался возразить Ушаков, нервно крутя карандаш. Его голос дрожал, и это не понравилось руководителю программы.

— Все люди одинаковы, — процедил Хамков сквозь сжатые зубы, — но реагируют по-разному.

Он сделал паузу и, словно подводя итог, добавил: — «Радуга» — почти автоматизированный корабль: она способна функционировать без человека. Но мы не отправим дорогостоящий галеон в одиночестве. Наша миссия — освоение Марса, и полёт должен состояться прежде, чем американцы, совместно с ЕС или в одиночку, запустят свою экспедицию.

Он заговорил о позициях конкурентов сухо и по-деловому: ещё в начале XX века (нет, немного иначе — в начале нулевых) в США был озвучен амбициозный план пилотируемых миссий на Луну и Марс; тогда зародилась программа «Созвездие», идея корабля «Орион». Позже приоритеты менялись, но споры и проекты не умирали. Теперь в США строился большой корабль «Пэтриот» класса «каравелла» — ещё на испытаниях, а в ЕС работали над «Юнион» класса фрегат. У нас же — преимущество: галеон «Радуга» почти готов. Деньги не жалели: цели того стоили.

Его слова звучали как приговор и как мотивация одновременно — сигнал: либо вы становитесь частью игры по-крупному, либо остаётесь в стороне. В воздухе оставалась тяжесть выбора: согласиться с правилами чужой жестокости или искать пути обхода — и это решение уже рисовало будущее каждого из нас.

Я думал об этом и одновременно слушал Даниила Дмитриевича, чей голос, казалось, был соткан из металла и уверенности:

— Лунную гонку наша страна проиграла много десятилетий назад, — произнёс он, делая паузу после каждого слова, будто забивая гвозди в сознание слушателей, — но марсианскую мы не уступим никому. Даже китайцам, которые тоже готовятся к пилотируемому полёту. Ваше участие — это испытание на себе всех функциональных систем, поэтому особенно не беспокойтесь, как правильно выполнить манёвр, разогнаться до нужной скорости или выдерживать курс. Всё это заложено в компьютеры. Если будет авария — мы подскажем, как починить… а может случиться так, что чинить придётся вам самим. Для этого на борту мы оставляем схемы.

Он сказал это спокойно, почти ласково, но в его интонации проскальзывало нечто тревожное, будто за этими схемами скрывалась не просто инструкция, а проверка на выживание.

Затем Хамков вдруг придвинулся к нам — тяжело, с металлическим скрипом кресла, словно его тело было бронёй. Он почти лёг грудью на стол, и глаза его метали короткие, острые молнии.

— Помните, — сказал он, — ваш ареал обитания — это жилые и рабочие отсеки. В трубу, где находятся атомный реактор, ускорители, топливо, вода и прочее — вам вход воспрещён. Там всё будет опечатано.

— Даже если мы и влезем — вам-то какая угроза? — удивился Ашот. Он всегда был немногословен, и я нередко думал, что это следствие какой-то старой контузии. Скорее всего, как настоящий военный, он просто не любил словесной пены — предпочитал действовать. — Ведь мы в макете, а не на «Радуге». Всё равно же там неработающая аппаратура.

Хамков прищурился, глаза его блеснули, и вдруг — совершенно неожиданно — он захохотал. Смех был не человеческий, а какой-то механический, рваный, как звук старого генератора. Его подхватили чиновники, сидевшие в помещении: кто-то нервно, кто-то угодливо, кто-то просто из чувства инстинктивной самозащиты. Смех этот не имел ничего общего с весельем — он был ритуалом подчинения, когда все смеются не потому, что смешно, а потому, что так надо.

В телевизоре, словно по заказу, тоже смеялись: президент встречался с журналистами, и его широкий, немного усталый смех совпал по ритму с этим корпоративным хоралом. В общем, ситуация была почти гротескной — все вокруг хохотали, а я думал, что мы, может, уже часть какой-то постановки, в которой давно расписаны роли.

— Ха-ха, вы правы, — выдохнул наконец Даниил Дмитриевич, моментально посерьёзнев. — Вы будете всего лишь в макете. Однако там дорогостоящая аппаратура наблюдения за вами и контроля функционирования основных систем галеона. Любое столкновение с обслуживающим персоналом — лишит эксперимент своей чистоты. Мы моделируем абсолютную изоляцию, полное отрывание от Земли.

Он посмотрел на нас долгим, оценивающим взглядом, словно примеряя, кто из нас первым «сломается».

— Да, ещё: ваш полёт проходит под номером МЭ-000и — «Марсианская экспедиция, ноль-ноль-ноль-испытательный». Это значит, что вы официально признаны как группа имитационного полёта. Ваши оклады составят двадцать процентов от ставок реальных астронавтов. И уверяю вас — это немало.

Мы знали, конечно, на что шли, и подписывая контракт, уже были ознакомлены с цифрами. Зарплата была впечатляющей, даже слишком — как будто нас подкупали за что-то большее, чем простой эксперимент. Теперь, услышав, сколько получает тот, кто действительно полетит на Марс, я понял масштаб ставок. Настоящий астронавт фактически становился миллионером. Но стоило ли оно того? Ведь оттуда можно и не вернуться — или вернуться больным, сломленным, бесполезным. Деньги не лечат радиацию, не возвращают память, не вымывают из крови страх.

И всё же — именно деньги сегодня были мотором астронавтики. Без них нельзя было построить ни «Радугу», ни «Пэтриот», ни «Юнион». Без них человек так и не доберётся до Марса, потому что даже мечты ныне финансируются по смете.

Много лет Государственная корпорация «Роскосмос», переживавшая постоянные реорганизации, смену директоров, логотипов, уставов и даже смыслов своего существования, оставалась в народе синонимом «чёрной дыры». Деньги — гигантские суммы, исчисляемые миллиардами рублей, — исчезали в ней без следа. Грандиозные федеральные программы по освоению Луны, Марса и даже по созданию новой ракеты-носителя растворялись в бездонных сметах и теневых схемах. Ни Счётная палата, ни прокуратура, ни Минфин, ни Минэкономики не могли отыскать концы, словно внутри корпорации действовали не чиновники, а мастера чёрной магии, способные превращать золото в воздух.

Коррупция, некомпетентность, покровительство «своим людям» — всё это стало реальной гравитацией, удерживавшей отечественную космонавтику в болоте. В офшорах оседали бюджеты, в швейцарских банках росли счета новых «патриотов», а в России оставались ржавеющие ангарные каркасы, недостроенные космодромы, сорванные сроки, вечное «переносим на следующий квартал». На заводах — задержки зарплат, жалкие премии и горечь утраченной гордости. В цехах пахло не керосином и озоном — а безысходностью. Конструкторы писали заявления «по собственному», инженеры уходили в торговлю или в IT, где, как шутили, зарплата на порядок выше, а рисков — меньше.

Это была первая беда. Вторая — технологическое отставание и стремительная утрата кадрового потенциала. К началу XXI века Россия, некогда первая в космосе, пришла к мировому рынку как страна с отстающей промышленной базой и выдыхающимся научным корпусом. Орбитальные станции и спутниковая сеть — всё это были призраки советского величия, следы ушедшей эпохи, когда инженеры работали за идею, а не за грант. На смену пришло поколение менеджеров, способных лишь оптимизировать убытки и делать презентации в PowerPoint.

И вот тогда на обломках, где ещё пахло керосином и пылью чертёжных досок, появился Даниил Дмитриевич Хамков — фигура противоречивая, но мощная. Бывший военный моряк, циник, человек стального характера и без тени сомнений, он вошёл в «Роскосмос» как в осаждённую крепость. Говорили, что первые месяцы его руководства сопровождались десятками увольнений и арестов: он «выкрутил в бараний рог» старую коррупционную элиту, вытравил воров, как тараканов, и выстроил новую вертикаль — холодную, дисциплинированную, жестокую.

Зато результат не заставил себя ждать. Хамков дал простор талантливым инженерам, открыл путь частным инвестициям — но не бесплатно: бизнес мог участвовать в программе освоения космоса только в обмен на реальное участие в полётах, на долю в славе и риске. Так появился компромисс власти и капитала — марсианская программа, личное детище Хамкова. Он не позволил утечь ни одному рублю: каждый контракт, каждая закупка имела конкретный результат — деталь, модуль, отсек.

И теперь этот суровый, бескомпромиссный стиль управления породил космодром «Сибирь», тренировочно-исследовательский центр (ТИЦ) и два корабля-галеона, один из которых был макетом для наземных испытаний. Именно на этом макете предстояло жить и работать мне и ещё троим коллегам.

Хамков, как всегда, не стал терять времени:

— Итак, господа, — хлопнув ладонью по столу, произнёс он, отчего в воздухе будто прозвенела команда «смирно». — У вас сегодня свободный день. Можете провести его в городе. Только, естественно, — под наблюдением наших кураторов.

Он кивнул в сторону мрачных мужчин у выхода — массивных, коротко стриженных, с одинаковыми серыми куртками и пустыми взглядами. Спорить было бессмысленно: все понимали, что это люди спецслужб, и «Роскосмос», хоть и числился гражданской организацией, наполовину состоял из таких вот «наблюдателей».

С первых же минут, как мы вошли в здание испытательного центра под Новосибирском, мы оказались под колпаком. Камеры, микрофоны, дежурные с планшетами — каждый шаг под контролем. Даже свободу нам выдавали, как наряд по расписанию.

— Отдыхайте, веселитесь, — добавил Даниил Дмитриевич, его тон был лишён малейшей иронии. — А завтра вечером — имитационный старт. С этого момента — никаких контактов с внешним миром. Вы будете одиноки… в вашем полёте.

Он помолчал, и тишина зазвенела, как перед выстрелом. Мы переглянулись. Впервые слово «одинокими» прозвучало не как метафора, а как приговор.

Он встал, коротко кивнул — не столько нам, сколько воздуху, — и вышел. За ним, словно по команде, поднялись и прочие чиновники: костюмы, портфели, одинаковые выражения лиц, в которых отражалась смесь почтения и внутренней пустоты. Они ни разу не вмешались в разговор, не задали ни одного вопроса, не произнесли ни слова — просто присутствовали, создавая видимость коллегиальности, будто статуи, расставленные вокруг трона. Я понимал: их роль чисто декоративная, оформлять «фон» коллегии, изображать демократию в решении судьбы программы. На деле же всё решал один человек — Хамков. Он был и Верховный Суд, и Прокурор, и Бог этого ведомства. Его слова становились документами, его решения — законами, его паузы — приговорами. Все остальное — имитация, декорации на фоне его воли.

Когда дверь за ним закрылась, воздух словно немного сдулся — стало тише, свободнее, но и пустее. Остались мы — четверо испытателей, и охрана, равнодушная и неподвижная, будто часть бетонных стен. Эти люди охраняли не нас, а здание и власть, и в их глазах было что-то вроде скуки, знакомой тем, кто давно привык стоять рядом с великими и никогда не участвовать в их делах.

К нам подошёл Геннадий Масляков — человек, который всегда входил в комнату не как начальник, а как добрый сосед, зашедший узнать, всё ли у тебя в порядке. Глава имитационного полёта, директор Тестово-испытательного центра, или попросту — ТИЦ. Он выглядел как живое напоминание о времени, когда в науке ещё оставались романтики. Худощавый, высокий, подвижный, с острой бородкой и седыми, чуть взъерошенными волосами, словно его только что вытащили из лаборатории, где он с кем-то спорил о формулах. На переносице — старомодные очки-пенсне, хотя я был уверен: это не просто стекляшки, а какие-то миниатюрные ИТ-устройства с доступом к сетям, базам данных и телеметрии. Глаза — ясные, внимательные, почти добрые, с лёгкой усталостью человека, который слишком много знает, чтобы верить в простые ответы.

Он был из тех руководителей, что не приказывают — убеждают. Мы познакомились с ним ещё в первый день, и тогда, среди жестких, холодных лиц функционеров и технократов, он казался единственным, кого человечность не покинула.

— Ну что же, друзья, — сказал он, обведя нас взглядом и улыбнувшись. — Пройдемте ко мне, а потом поедем в город. Я заказал для нас столик в одном хорошем ресторане. Музыка, танцы, вкусные блюда — это последнее, что вы «испытаете». Потом — никакого алкоголя, жареного, и уж точно никакой дискотеки.

— Ха-ха-ха, — раздалось в ответ. Смех вышел немного натянутым, но каждый смеялся по-своему. Я — потому что радовался: Хамкова не будет на этой пирушке, и можно хотя бы вечер провести без его ледяного взгляда и приказного тона. Остальные, вероятно, потому что им просто хотелось расслабиться — выдохнуть перед стартом, почувствовать себя живыми людьми, а не лабораторными подопытными. В воздухе витала лёгкая, почти детская эйфория, перемешанная с тревогой: завтра всё начнётся.

Хамков, как оказалось, не обманул — наблюдатели действительно следовали за нами. Трое мрачных, одинаково коротко стриженных мужчин, в тёмных куртках без опознавательных знаков, с лицами, словно вырубленными из гранита. В их взглядах не было ни любопытства, ни злобы — только безупречная, машинная сосредоточенность. Один — коренастый, с короткой шеей и квадратными плечами, второй — высокий, жилистый, с лицом, как у хищной птицы, третий — почти невидимка, тот, кто всегда держится на шаг позади, но успевает первым. Не сомневаюсь, они знали о нас всё: медицинские данные, психотип, биографию, любовные истории и, возможно, даже содержание снов.

Честно говоря, я не понимал, зачем они нужны. Сбегать никто не собирался — за колючим забором начиналась тайга, а город был закрытым, попасть сюда можно было только по спецпропуску. Шпионить? Для кого? Все, кто мог бы продать секреты, уже давно уехали или сидели. Но система требует наблюдения — значит, наблюдение будет.

Впрочем, нас это не сильно волновало. Они не вмешивались, сидели в стороне, словно тени.

Мы устроились в небольшом баре: полутемная, уютная обстановка, приглушённый свет, мягкий гул кондиционеров. Из колонок лениво текла музыка — что-то джазовое, старомодное, с медными оттенками. Несколько мужиков у бильярдных столов сосредоточенно гоняли шары, в углу бармен мыл стаканы и разливал алкоголь, иногда бросая на нас оценивающий взгляд. Народу немного — то ли потому, что вечер пятницы в закрытом городе не повод для гулянок, то ли потому, что все знали, кто мы.

Мы заказали лёгкие закуски, и ждали, пока принесут. Масляков задержался в ТИЦе, обещал подъехать позже. Мы пили пиво, говорили о пустяках — о погоде, о новостях, кто-то вспоминал старые проекты, кто-то шутил про «полёт на макете». А за нашими спинами, неподвижные, словно фигуры на шахматной доске, сидели трое наблюдателей — и, кажется, даже дышали синхронно.

Я тянул «Куба либре» — мой любимый коктейль, простой и честный, как вечер перед стартом. В высоком хайболле плавал лёд, в нём мерцали тёмные полосы колы, а сверху тонкой долькой лежала кисленькая лаймовая цедра; туда же — хороший золотистый ром, немного сока лайма и пара оборотов ложки. Пахнуло карамелью и ацетоном рома, а вкус был одновременно сладким и острым — именно то, что надо, чтобы немного расслабиться и остаться трезвым в мыслях.

Ашот говорил тихо, ровно, глотая слова между глотками апельсинового сока с водкой. Его стоило описать: мускулистый, невысокого роста, с седыми висками и крупным, мясистым носом — черта, присущая его происхождению, — с тяжёлым, командным голосом, в котором слышался и опыт, и усталость. Я знал, что он был военным летчиком, что видел бои в Сирии и был ранен при огне с земли; после возвращения в Россию ушёл в отставку и стал работать гражданским инспектором в Министерстве транспорта. В нём не было напускной суровости: это — человек серьёзный, твёрдый, уравновешенный, со стержнем, который внушает доверие. Он держался с достоинством — такого в авиации не теряют.

— Я очень хотел полететь на Марс, — сказал он, крутя в руках стакан. Его армянский акцент, хоть и приглушённый годами жизни в России, вносил особый колорит в фразы; это звучало совсем не мешающе, скорее тепло и лично. — Меня отсеяли на комиссии, сказали, что квалификации не хватает. Словно в полёт берут сразу, без нормальной подготовки. Астронавты-то учатся годы — два, три, и я не знаю, в чём настоящая причина. Кто-то шепнул, что у меня нет «блата» в соответствующих кабинетах, а участие в сирийской кампании, наоборот, лишило шансов…

— Почему? Ты же герой, — недоумённо воскликнул я. Люди, которые не замечали очевидного участия в событиях на Ближнем Востоке, могли и не знать деталей, но для меня всё было ясно: подвиг не всегда оценивают как заслугу, иногда — как причину для подозрений.

Ашот только усмехнулся:

— Герои не теряют самолёты, — спокойно сказал он. — А мой штурмовик подбили. Это им не простили. Но меня допустили хотя бы к имитации, и я этому рад. Я вызубрил всё, что касается управления: навигацию, инерциальные системы, ручное ведение в критических ситуациях, работу двигателей, системы жизнеобеспечения, алгоритмы аварийного переключения. Пусть я и не полечу на настоящей «Радуге», но если понадобится — я смогу взять штурвал в руки и не растеряться.

Я выпил глоток «Кубы либре», прислушался к его голосу и подумал о том, как разные дороги ведут людей в одну и ту же точку: одних — звёзды, других — долг, третьих — случай. В Ашоте была простая, железная решимость — качество, которое в этой сумбурной истории вдруг казалось ценнее всех титулов и обещаний.

— Ты рад? — спросил меня Сергей, развалившись на диване и с ленивым удовольствием наблюдая за публикой. Он приметил одну даму — блондинку лет тридцати, в узком серебристом платье, с оголёнными плечами и высоким разрезом, в котором то и дело мелькала безупречно ухоженная нога. Её губы, ярко-красные и чуть влажные, будто нарочно тянулись к бокалу шампанского, а глаза искали новые жертвы — то ли для короткой страсти, то ли для длинного чека. Она бросала на нас, особенно на Сергея, кокетливые взгляды из-за спины своего фужера, при этом делала вид, что вовсе не заинтересована. Ушаков поджал губы и задумался — не нарушит ли «устав имитатора», если проведёт ночь в компании этой профессиональной сирены.

Конечно, Сергей не был Аполлоном: жилистый, высокий, с рыжей шевелюрой, короткой бородкой и большими, оттопыренными ушами — типичный русский парень, скорее забавный, чем красивый. Но для этой дамы, чья профессия строилась на коммерческой теплоте, это не имело никакого значения; она видела только кошелёк и уверенность. Ушаков, хоть и не бедствовал — бортинженерам платили хорошо, — всё же остался сидеть на месте, обводя бар взглядом. То ли собственная неуверенность, то ли боязнь прослыть донжуаном перед коллегами удержала его от шага, который для других стал бы обычным приключением. Даже в нашем коллективе имитаторов существовал негласный Кодекс морали, в котором честь экипажа и психологическая чистота ставились выше плотских порывов.

— Рад, — признался я, сделав глоток. — С детства мечтал о космосе, хотя понимал, что эту профессию не осилю. Там нужны такие качества, что вырабатываются годами, а я, если честно, лентяй. Мне и по треку пробежаться — подвиг, только под принуждением, — хе-хе. Так что участие в имитационном полёте — уже достижение. Для меня — потолок. Ведь потом, может быть, в учебниках истории напишут, что Анвар Холматов, выходец из Узбекистана, участвовал в марсианской экспедиции, был предшественником реального полёта. Ты не представляешь, как будут гордиться мои родственники! Газеты, телевидение, интервью, да ещё и родной язык — всё пронизано восторгом. — Я пошевелил пальцами, словно разминал невидимый мячик славы.

Я представил, как в Ташкенте выходит номер газеты «Халқ сўзи» с моей фотографией на первой полосе: «Наш соотечественник готовится к марсианской миссии!» В телестудиях ведущие с мягким акцентом говорят о «нашем герое Анваре Холматове, представляющем Узбекистан в великом проекте человечества». Где-то министр науки делает заявление, родственники собираются за столом и поднимают чайные пиалы за моё здоровье. Вся страна — от Карши до Нукуса — обсуждает успех земляка, будто я уже стою на марсианской равнине с флагом в руках.

Послышался тихий, но выразительный хмык — это Марина, задумчивая, почти отсутствующая, вдруг ожила и вмешалась:

— А ты человек тщеславный, — сказала она, скривив губы. — Слава — страшная вещь. Она рождает высокомерие, чванство, пренебрежение к другим. Можно легко скатиться к низменным инстинктам, мой коллега.

Сказано было прямо, но не совсем к месту. Марина, выросшая в другой культурной среде, ничего не знала о восточной традиции, где успех одного — это гордость для всех. В её сдержанном, рациональном взгляде сквозила западная логика индивидуализма, и в этом она проигрывала в общении.

Я повернулся к ней и мягко ответил:

— Нет, Марина, у тебя неверное представление о нас, азиатах. На Востоке честь рода — не пустой звук. Если кто-то добился успеха, это не тщеславие, а путь к возможностям для всех его близких. Имя человека — это лицо семьи. Если в Ташкенте, Бухаре или Самарканде узнают, что их родственник участвовал в марсианской программе, для семьи это честь, капитал и уважение. А вот если кто-то запятнает имя рода — всем придётся расплачиваться. Это палка о двух концах. Так что слава не сделает меня заносчивым, — я улыбнулся, — меня воспитали иначе.

— М-да, Восток — дело тонкое… и тёмное для меня, — призналась Марина и впервые за вечер улыбнулась — не холодно, а как-то по-человечески, даже немного смущённо.

Она сидела, откинувшись в кресле, и медленно тянула свой коктейль — «Пина Колада», лёгкий, как тропический бриз. В бокале поблёскивала густая смесь белого рома, ананасового сока и сливок кокоса, сверху — снежная шапка взбитого льда и вишенка на шпажке. Аромат напоминал о море, песке и солнце — всём том, чего нам вскоре будет недоставать в металлическом чреве имитационного галеона.

Бар светился мягким жёлтым светом, на заднем плане звучал саксофон, и мне вдруг показалось, что эта вечерняя беседа — последнее человеческое тепло перед длинной, холодной изоляцией.

— С первых лет астронавтики всего лишь один этнический узбек[1] и один выходец из Узбекистана[2] участвовали в пилотируемых полётах, согласитесь, это немного, — добавил я, чуть повысив голос, будто оправдывая своё место среди избранных. — Так что я буду, типа, третьим…

Моё пояснение, однако, вызвало лёгкое недоумение у Саркисяна.

— Не понял, — нахмурился он, поставив стакан на стол. — Ведь экспедиция не международная, а национальная. Почему иностранца включили в состав имитационного полёта, особенно если мы все подписали документы о секретности?

— А я россиянин, друг мой, — ответил я с лёгким оттенком гордости, почти с тем тоном, каким в армии объясняют младшему по званию очевидное. — Это мои родственники живут в Узбекистане, Таджикистане и Казахстане. А в России моя семья — жена, две дочери, все граждане Российской Федерации. Так что не стоит искать шпиона в нашем коллективе.

Мои слова, кажется, подействовали. Бывший военный лётчик смутился, хрипло пробормотал извинение и отвёл взгляд. Я махнул рукой: мол, ладно, не парься, не бери в голову, всё нормально. Но внутри осадок остался. Мы ведь ещё даже не начали «полет», а напряжение уже нарастало. Никто из нас пока не обмолвился ни словом о семье, ни о своих настоящих делах за пределами Центра подготовки. Может, всё ещё впереди? Ведь «лететь» нам сто пятьдесят дней внутри макета — огромной металлической капсулы без окон и неба. Там, в этом искусственном космосе, где каждый день похож на вчерашний, рано или поздно сорвутся все маски. Мы узнаем, кто есть кто — кто способен держаться, а кто рухнет под собственным грузом.

— Ну, друг мой, если исходить из твоего понимания, — пробурчал Сергей, возвращаясь к разговору, — то девяносто девять целых девять десятых процентов человечества никогда не поднималось выше двадцати километров от Земли. А ныне астронавтика — это удел либо очень богатых людей — туристов, либо сверхпрофессионалов — удачников, прошедших все тесты, либо, — он усмехнулся, — тех, у кого связи с Олимпом власти. Например, как те двое.

Он кивнул в сторону отдельной кабинки. Мы разом повернули головы.

За полупрозрачной перегородкой сидела пара. Женщина лет тридцати, белокурая, с холодным, почти скандинавским типом красоты. Волосы — гладкие, блестящие, уложенные в аккуратную волну, глаза — голубые, но не наивные, а внимательные, умеющие смотреть и оценивать. Лицо правильное, но отстранённое, будто она жила в мире, где всё уже решено за неё. На ней было облегающее алое платье из плотного шёлка, открывающее плечи, подчёркивающее тонкую талию и неуловимое изящество осанки. На шее — крошечный кулон с рубином, а запястье украшали часы с бриллиантовым ободком. Я бы прикинул цену её наряда в две, может, три тысячи долларов — и не ошибся бы.

Мужчина напротив неё казался её полной противоположностью: квадратная челюсть, коротко остриженные волосы, бычья шея и руки, словно вырезанные из дуба. Лицо с бронзовым оттенком кожи и маленькими глазами, в которых угадывалась военная выправка и привычка приказывать. На нём был тёмно-синий костюм, натянутый на широкие плечи так, что ткань угрожающе трещала. С таким телосложением ему больше подошло бы кимоно дзюдоиста или армейская форма, чем этот цивильный наряд. На столе перед ними — фрукты, шоколад, бутылка французского коньяка; слабый свет бра мягко скользил по бокалам, создавая ощущение уединённости и тайного согласия. Между ними, даже с расстояния, чувствовалась не просто близость — невидимое электрическое поле, как между людьми, которые давно привыкли быть вместе, но не признаются в этом публично.

— Ну… муж и жена, — насмешливо произнесла Марина, чуть приподняв бровь. — Или… любовники! И что?

Ушаков оторвался от своего стакана, обалдело уставился на неё:

— О чём ты, Марина! Это же Игнат Громов и Елена Малая! — прошептал он, почти благоговейно. — Я буду обескуражен, если услышу твое признание, что ты не знаешь эти имена.

Я хмыкнул. Для широкой общественности эти имена действительно ничего не значили, но те, кто имел хоть малейшее отношение к марсианской программе, слышали о них не только в кулуарах, но и видели фамилии в некоторых документах, подшитых под грифом «совершенно секретно». Игнат Громов — военный лётчик, полковник, как и Ашот Саркисян, по слухам, внук знаменитого маршала авиации, человека, чьё имя носит один из аэродромов под Рязанью. А Елена Малая — биолог, доктор наук, дочь вице-президента России. Оба — кандидаты в члены экипажа «Радуги», то есть будущие реальные астронавты. Удивительно, но за несколько месяцев, что мы провели в ТИЦе в рамках марсианской программы, никто из нас так и не встретился с предполагаемым составом корабля. Говорю «предполагаемым», потому что до сих пор Правительственная комиссия не утвердила окончательный список. Нас даже не сочли нужным познакомить, словно боялись, что кто-то из них случайно поймёт: комфорт их будущего полёта будет обеспечен потом, потом и потом нас, испытателей, тех, кто на Земле переживёт все тяготы и невзгоды за них.

Хотя, разумеется, астронавты не могли не знать о нашем существовании — просто им не было до нас дела. Мало ли кто участвует в программе: инженеры, лаборанты, монтажники, уборщики — не со всеми же дружить. Впрочем, мы не видели и других покорителей орбиты — тех, кто летал на «Мир», «Салют» или МКС. Они сюда не приезжали. Единственным исключением оказался тайконавт — китайский покоритель космоса, с которым я познакомился на выставке высоких технологий в Пекине, задолго до подачи заявки на имитационный полёт. Он провёл три месяца на низкоорбитальной станции «Небесный дворец-2», и я тогда долго рассматривал его руки — в них была сила, будто он держал за шкирку само Небо.

— Ну-ка, ну-ка, — оживился Ашот, подаваясь вперёд. — Может, познакомимся?

— Не стоит, — хмуро бросил Сергей, откинувшись на спинку кресла. Он отпил из бокала с «Козлом», точнее слизнул густую пену, оставшуюся на краях.

— Почему? — удивился я. — Мне будет приятно пообщаться с членами экипажа «Радуги». Ведь это и для нас какой-то почёт…

— Почёт? — фыркнул Ушаков, покосившись на меня, как на наивного студента. — О чём ты, Анвар? Малая — богатейшая женщина, хотя и не афиширует своё состояние. Но вот оппозиционеры за рубежом накопали: мадам имеет активы в швейцарских и прочих банках на три миллиарда долларов. А её родственники — не менее пятнадцати миллиардов в офшорах. Все эти деньги когда-то незаконно вывели из России. Так что это вовсе не бедная Золушка!

— Оп-ля! — вырвалось у меня, и я едва не поперхнулся остатком рома с колой. Внутри что-то сжалось: удивление, смешанное с раздражением и завистью. Казалось, будто нас, простых смертных, заставляют репетировать космос, чтобы потом туда отправили тех, кто купил себе звёзды оптом.

— Это же «золотая элита», — продолжал Ушаков, спокойно, почти с научной холодностью. — Причём я говорю дословно. Они не переживали ни разруху, ни голод. Учились в престижных вузах, отдыхают на Канарах, обитают за границей. А вот Громов — владелец сорока двух процентов акций корпорации «Российские двигатели». Та самая, что создаёт установки для космических аппаратов и баллистических ракет. Что касается его «военного опыта» — обычный лётчик, в боевых вылетах не участвовал ни разу. Звезду Героя получил за кабинетные бои. В основном просиживал штаны в Генштабе, ну или в кресле замдиректора. Иначе говоря, свою медаль он просто купил. Миллиардерам это не сложно.

У Ашота лицо закаменело. Он медленно опустился обратно в кресло, глядя куда-то мимо нас, будто в пустоту. Его губы сжались в тонкую линию, глаза потемнели. Это было то молчание, в котором накапливается горечь всех фронтовых ран — и физических, и моральных. Он привык, что медали достаются потом, кровью, запахом керосина, гулом двигателя и ревом зенитки. А теперь — вот оно: в одну секунду чужие миллиарды перечёркивали всё, что он прожил, всё, за что рисковал жизнью. Он отвёл взгляд, будто стыдясь не своих чувств, а самой эпохи, в которой правда стоит дешевле лакированного значка на пиджаке.

— Они общаются только с персонами своего круга, аристократы хреновы… — протянул Ушаков, не скрывая презрения. Его взгляд, полный усталого цинизма, скользнул по кабинке, где сидели Громов и Малая. В словах Сергея чувствовалась неприязнь не просто к ним — к целому сословию, замкнутому, самодовольному, уверовавшему, что Земля создана исключительно для их удобства. Несомненно, он был человеком левых убеждений, возможно даже старомодным коммунистом, но утверждать этого я не мог: в ТИЦе политические взгляды не обсуждали. Мы жили по негласному правилу — чем меньше знаешь о соседе, тем крепче сон. — И такие люди, — продолжал он, покачивая головой, — предпочитают быть в тени, не светиться, не афишировать ни себя, ни свои миллиарды. Для них мы — туман, статисты. Связей с «низами» они не держат.

Но меня, видимо, тянуло к огню. Решимость, то ли вызванная ромом, то ли остаточным чувством профессионального любопытства, подтолкнула встать. Я сделал несколько шагов в сторону их кабинки. Но за два метра до цели дорогу мне перегородил мужчина, чей вид не оставлял сомнений в его профессии. Лицо — словно вырезанное из камня, неподвижное, лишь под левым глазом ходила мышца; короткая стрижка, уши прижаты, взгляд цепкий, оценивающий. Пиджак сидел идеально, под ним угадывалась кобура. Он держался спокойно, но вся фигура источала напряжение человека, который привык останавливать не только любопытных, но и пули.

— Вам нельзя, — произнёс он глухо, по-военному чётко, кладя руку на пояс. Там что-то блеснуло под складкой ткани. Всё стало предельно ясно: спорить бесполезно. Сидевшие в кабинке астронавты даже не подняли головы. Громов смотрел куда-то поверх бокала, задумчиво, будто решал уравнение о траектории собственного тщеславия, а Малая что-то тихо ему говорила, улыбаясь — усталой, светской, натренированной улыбкой человека, который слишком часто притворяется заинтересованным.

— Я член имитационного экипажа, — попытался объяснить я, — хотел бы просто…

— Вам сказано: нельзя, — его голос стал жёстким, будто лезвие. Взгляд, холодный и тяжёлый, словно пронзил меня насквозь, как рентген. — Если вы не уйдёте, я вызову группу, — добавил он, почти не двигая губами, прикладывая палец к микрофону, замаскированному под воротником. Мне даже почудилось, что в зале на секунду стало тише, как перед бурей. Я живо представил, как сюда врывается пара крепких ребят из ГРУ, выворачивает мне руки и выносит из бара, как пустую бутылку.

Понимая бесполезность дальнейшего сопротивления, я молча кивнул и развернулся. За спиной ещё секунду звенело напряжение, но потом растворилось в шуме разговоров и стуке бокалов. Возвращаясь к своим, я почувствовал, как взгляд охранника жжёт затылок — ровный, безэмоциональный, как лазер прицела.

Коллеги встретили меня молчанием. Даже Ашот не произнёс ни слова — лишь качнул головой. Громов и Малая по-прежнему не проявили ни малейшего интереса: он лениво откинулся на спинку дивана, держа бокал коньяка, она поправила прядь волос и что-то шепнула ему, слегка коснувшись его руки. Всё это выглядело почти театрально, но, черт побери, какой силой веяло от их уверенности в собственной недосягаемости.

Тем временем один из наших охранников — один из тех мрачных, что «пасли» нас с самого утра, — подошёл к тому, кто меня остановил. Они обменялись короткой фразой, почти не двигая губами. Тот кивнул, сухо, по-армейски. Всё ясно: контакт между имитационным и реальным экипажем запрещён. Мы, как всегда, на вспомогательной орбите.

— Ну что, получил по зубам? — усмехнулся Ушаков. Его сарказм буквально сверкнул в полутьме бара, как металлический блеск ножа. Он откинулся, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с притворной жалостью, за которой угадывалась ехидная радость: мол, сам полез — сам и выныривай.

Я пожал плечами. В груди копошилась обида, но остывал я быстро. Минут через пять, когда принесли закуски, раздражение растворилось в шуме музыки и запахе лимона.

Марина, слегка наклонив голову, взглянула на меня с мягкой улыбкой:

— Не огорчайся, Анвар. Мы просто на разных полюсах — вот и всё.

— Хорошо, — сказал я, откинувшись на спинку дивана. — А что же тебя потянуло сюда? Тебя ведь не интересует слава, почёт… Или деньги?

Она немного помолчала, словно собираясь силами, и наконец тихо произнесла:

— Карьера…

— Ага, карьеристка, — поднял брови Ушаков, как испуганная сова. — Вроде бы не самое почётное качество для космонавта.

Глаза Марины метнули молнии.

— Не тебе судить, Сергей, — сказала она негромко, но с такой внутренней силой, что даже музыка на миг словно стихла. — Ты не проходил того, что прошла я. Моих предков репрессировали в тридцать девятом. Они прошли всё — этапы, лагеря, голод. Отец, учёный, в девяностые сгорел, вытаскивая нас из нищеты, в которую рухнула вся страна. После третьего инфаркта умер, а его бизнес прибрали «партнёры». Мама торговала у кавказцев на рынке — её обманывали, унижали, даже своя милиция вносила лепту. Мы голодали. В школе я носила чужие обноски, в университете сидела в углу, чтобы никто не видел моей старомодной одежды. Училась сама, взяток не давала. Работала в районной больнице, где вместо скальпеля — кухонный нож. Кандидатскую защитила без поддержки. А докторскую уже не смогла — не было толкача. Марсианская программа — мой единственный шанс пробиться туда, куда мне закрывали двери всю жизнь.

Она говорила тихо, без пафоса, но каждое слово было пропитано горечью прожитого. В её голосе не было жалости к себе — только холодная, выстраданная решимость. Казалось, будто где-то внутри неё горел крошечный, но упрямый факел: если уж не прорвусь на Земле — прорвусь к звёздам.

— Гм, я бы сказал, что ты тоже тщеславная, но у тебя иные причины, — произнёс я, чувствуя лёгкую неловкость. — Ты боец, если добивалась всего сама. Я тоже такой — Москва, как ни крути, не слишком дружелюбна к иностранцам, особенно из южного «подбрюшья». Меня тоже терзали первые годы: косо смотрели, обходили стороной, подозревали, что я чужак. Но постепенно я притерся, нашёл единомышленников, коллег, устроился в неплохую фирму, получил российское гражданство. В профессии состоялся — звезд с неба, конечно, не хватал, но жаловаться грех, особенно когда смотришь на соотечественников, которые пашут гастарбайтерами на рынках, стройках и в ЖЭКах.

Я мысленно вернулся к первым годам жизни в России: холодные зимы, бесконечные очереди в универмаг, когда на прилавках были редкие фрукты; учёба и работа одновременно, постоянное ощущение чуждости и необходимости доказывать свою состоятельность. Каждый успех давался потом, усилиями и терпением, каждое знакомство — маленькой победой. Помню, как впервые получил зарплату и смог сам оплатить коммуналку, как чувствовал гордость за каждую пройденную проверку, каждую завершённую задачу, когда Москва переставала казаться чужой. Всё это формировало меня, закаляло характер, как стальной сплав, в котором смешались терпение, гордость и настойчивость.

Улыбка Марины была тихой, почти незаметной, но в ней чувствовалась искра понимания, лёгкий отклик на мои слова. Казалось, между нами установилась невидимая, хрупкая, но ощутимая связь, пока что тонкая, как паутинка, но достаточно прочная, чтобы удерживать внимание друг на друге. Её глаза слегка заискрились, уголки губ дернулись, и я понял: она приняла мои слова не как похвалу, а как признание сходного пути, пройденного труда и преодоления.

И тут Сергей внезапно задал вопрос, который повис в воздухе:

— А вообще, зачем лететь на Марс? Я всё время об этом размышляю и прихожу к следующему выводу против пилотируемого полета: во-первых, эти деньги лучше потратить на решение земных проблем. В самой России столько ветхого жилья, негазифицированные поселки, канализация в ужасном состоянии. Во-вторых, научные задачи, которые могла бы выполнить человеческая экспедиция, по сути, можно поручить автоматам и беспилотникам. Это будет медленнее, но в разы дешевле.

— Посмотрите, отправка робота «Кьюриосити» обошлась Америке в 2,5 миллиарда долларов, — продолжал он, — а только «Радуга» стоит свыше двадцати миллиардов. В-третьих, сегодня нет политических условий, оправдывающих экспедицию, целью которой является установка ф