Оглавление

Автор выражает свою благодарность всем участникам форума «В вихре времен»

Щукин

Тот, кто управляет прошлым, управляет будущим. Тот, кто управляет настоящим, управляет прошлым.

Джордж Оруэлл

2006 год. Подмосковье.

Сотрудник госбезопасности Геннадий Заварзин сидел за столом, буравя тестя взглядом, словно пытаясь его загипнотизировать. Семён Фёдорович Щукин в это время безуспешно атаковал вилкой скользкий гриб: тот упорно выскальзывал, не желая становиться закуской, а сам старик старательно избегал смотреть зятю в глаза.

— Честно сказать, Семён Фёдорович, — нарушил тишину Геннадий, — я вас не узнаю. Вы сильно изменились, и я пока не пойму, в лучшую ли сторону. Где ваша прежняя страсть к авантюрам? Где тот мастер, что мог не моргнув глазом обчистить музей, банк или даже Форт-Нокс? Где тот искатель приключений, с которым меня когда-то познакомила ваша дочь? Стоило предложить пустяковое дело, не стоящее и выеденного яйца, как вы тут же пошли в отказ…

— Вот именно — ДЕЛО! — перебил его Щукин, хлопнув ладонью по столу так, что тарелка со злосчастным грибом подпрыгнула. — Дело! А я ведь завязал. И сделал это, между прочим, по вашей милости. Навыки растерял, да и возраст уже не тот — полтинник за плечами. К тому же теперь у меня дочь, внук… и ты.

— Вот ради внука и прошу, — мягко добавил офицер.

— Внука… — вздохнул бывший вор. — Вот ради него и не хочу ввязываться. А если сорвётся? Я же тебя подставлю. Ты и так чудом в органах держишься. Из ФСБ могли погнать только за то, что тесть — уголовник. А если о новой затее прознают?

Геннадий потянулся к бутылке и наполнил гранёные стаканы. Он чувствовал: в глубине души Семён Фёдорович уже готов сорваться с цепи, мешают лишь остатки осторожности. Нужно было лишь слегка дожать.

— Не прознают, — уверенно произнёс Заварзин. — Тем более что операция наполовину курируется «конторой».

— Хотите сделать из меня Джеймса Бонда?

— Ну, на агента 007 вы не тянете.

— Вот и я о том же.

— Зато на роль «испытателя» подходите идеально.

— Хотите засунуть меня в ракету и запустить на Марс? — хмыкнул Щукин.

Согласитесь — расскажу. А на нет и суда нет.

— Понимаю, — кивнул Семён Фёдорович. — Тогда хоть в общих чертах. Это-то можно?

— Можно. — Геннадий одним глотком осушил стакан. — Вам нужно всего лишь переместить ценности из одного места в другое.

— И всё? Для этого я вам не нужен, найдите кого-нибудь помоложе.

Разговор начал заходить в тупик. Заварзин подцепил вилкой солёный огурец, с хрустом прожевал его и, понизив голос, продолжил:

— Другой не справится. Прибор, — Геннадий наконец раскрыл карты, — работает не со всеми. Вы — один из немногих, у кого есть нужная «совместимость» и подходящий опыт. Нужно просто переложить вещи в такое место, откуда я смогу их забрать без лишних свидетелей.

— Просто забрать? У меня?

— Побойтесь бога… У вас отнимешь — вы же глотку перегрызёте, — усмехнулся Геннадий, но, заметив суровый взгляд тестя, поправился: — Да шучу я, шучу.

Семён Фёдорович выпил, помолчал и наконец выдохнул:

— Ладно. Считай, что я в деле.

На поверку всё оказалось куда сложнее и интереснее, чем представлял Щукин. Выяснилось, что зять нацелился на сокровища монастыря, затопленного водами Рыбинского водохранилища.

— Так ты предлагаешь мне, старику, стать водолазом? — Семён Фёдорович искренне расхохотался. — Тут точно нужен кто-то помоложе. А твой «секретный прибор» — это, небось, обычный акваланг?

— Я с вами серьёзно, а вы… — Заварзин разочарованно махнул рукой. — Я-то думал, вы масштабнее мыслите.

— Стоп, — оборвал его Щукин. — Значит так: либо ты выкладываешь всё как есть, либо разговор окончен.

— Да я и пытаюсь! Если бы вы меня не перебивали каждые пять секунд.

— Всё, молчу.

— Так вот, плавать вам не придётся.

— Эвон как… И как же я тогда попаду в затопленный монастырь?

Щукин осекся на полуслове, поймав на себе взгляд зятя — тяжёлый и многообещающий. Казалось, Геннадий сейчас взорвётся.

— Молчу-молчу, — прошептал Семён Фёдорович.

Все началось в конце лета 1927 года, когда отборные подразделения губернского ОГПУ осадили Югскую Дорофееву пустынь. Ходили слухи, что за монастырскими стенами спрятаны несметные богатства. Рядовым же сотрудникам объявили, что иноки препятствуют установлению советской власти в крае.

После трехдневной осады обитель пала. Ворвавшиеся внутрь чекисты перебили почти всех монахов, оставив в живых лишь двоих. Их этапировали в Рыбинск для допроса, так как при обыске сокровищ не обнаружили. Когда и от них не удалось ничего добиться, иноков расстреляли.

По подсчетам чекистов, после штурма бесследно исчезли несколько рукописных книг XVI–XVII веков, золотые кресты, подсвечники и ценные иконы, включая образ Тихвинской Божьей Матери.

Среди штурмовавших был и прадед Геннадия Заварзина — Михаил. Перед смертью он поведал историю монастыря внуку. Старый чекист был убежден: в тот миг, когда он спустил курок, настоятель проклял его.

Старик также вспоминал слухи о том, что под Югской пустынью пролегала сеть подземных ходов, часть из которых монахи успели взорвать во время осады. Геннадий верил, что прадед прав и сокровища спрятаны в одном из таких тайных лазов.

Этой же версии в конце двадцатых годов придерживались и археологи, искавшие клад под патронажем Лаврентия Берии. Однако поиски не увенчались успехом. Тайна монастырских богатств так и осталась нераскрытой.

— Ну и пусть себе лежат под водой, — отозвался Семен Федорович. — Тебе-то что с того?

— В этом и заключается вторая часть истории, — ответил Заварзин.

— Вторая? А я думал, на этом всё…

Геннадий так взглянул на тестя, что бывший вор сразу понял: сейчас не время для шуток.

В начале восьмидесятых, когда революционный пыл угас и наступила эпоха застоя, Михаил Заварзин скончался от рака легких. За несколько дней до кончины он подозвал сына Сергея и внука. Старик покаялся в участии в расстреле и вспомнил слова монаха, предрекшего всем палачам смерть от неизлечимой хвори. Последней волей Михаила было найти сокровища затопленного монастыря и вернуть их церкви.

— Иначе, — прохрипел он, — проклятие падет на весь род Заварзиных.

Он хотел добавить что-то еще, но силы покинули его.

Вскоре от той же болезни умер дед Геннадия, а затем и отец. Уверовав в мистическую силу проклятия, Геннадий поклялся отыскать клад. Единственной преградой оставалось лишь то, что он не представлял, как проникнуть в затопленную обитель.

— Вот и я говорю, — произнес Семен Федорович, когда зять замолчал. — Как я, по-твоему, окажусь в затопленном монастыре?

— Вы, Семен Федорович, когда-нибудь слышали о машине времени?

— А ты что конкретно, Геннадий, имеешь в виду: рок-группу или роман Уэллса?

Заварзин наполнил стакан на четверть, выпил залпом и, закусив огурцом, пристально взглянул на Щукина.

— Я имею в виду аппарат, способный переносить человека в прошлое, — он на мгновение замолк, а затем добавил: — У меня есть такая машина.

— Машина времени? — переспросил Щукин. Ему не верилось, что подобная штуковина может существовать на самом деле.

— Вроде того, — подытожил Геннадий. — Видите ли, Семен Федорович, в секретных лабораториях давно изучают теорию пространственно-временных перемещений. Мы, сами понимаете, печемся о безопасности государства, а для стабильности в стране все средства хороши… ФСБ, разумеется, не планирует переписывать историю. Это слишком рискованно: одно неловкое движение — и мир полетит в пропасть.

О том, что успехи спецслужб пока скромны, Заварзин предпочел не упоминать. Удалось совершить лишь несколько прыжков в прошлое и обратно, а будущее оставалось недосягаемым. К тому же выяснилось, что к таким путешествиям способны лишь единицы. Щукин был одним из тех, кто обладал этим редким даром.

— Ваша задача, Семен Федорович, — не менять ход истории. Осаду монастыря и расстрел монахов не отменить. Но увести сокровища из-под носа ОГПУ и спрятать их в надежном месте — задача вполне выполнимая и безопасная. Для истории они и так исчезли в тот момент, когда обитель пала. О них ходили легенды, но в руках их никто не держал. Главное — не ввязывайтесь в активные действия, способные вызвать «эффект бабочки».

— Это понятно. Но посудите сами, Гена: я ведь могу забрать клад и затеряться в веках…

— Не затеряетесь. У меня есть надежная гарантия вашего возвращения — семья. И есть еще один повод, о котором я пока промолчу.

— Что за повод? — насторожился Щукин.

— Об этом поговорим, когда вернетесь.

Семен Федорович шмыгнул носом и насупился. «Не хочет говорить — и не надо», — решил он. В остальном зять был убедителен. Старик вздохнул и глянул в окно: там, среди детворы, носился внук Ленька. Такой сорванец, что и не разберешь — в деда пошел или в отца.

Единственный внук, любимый. Ради него и в петлю, и в прошлое.

— Я хочу вернуть ценности церкви, — продолжал зять. — Или вы думаете, что я, майор ФСБ, ищу личную выгоду?

— Ну разумеется, — картинно возмутился бывший вор, скрывая иронию. — Как я мог такое подумать? К твоему счастью, Геннадий, я знаю тебя как облупленного. Ты бескорыстен, иначе давно бы на взятках погорел. Да и человек ты, насколько мне память не изменяет, чести. Последнюю рубаху отдашь. Эх, было бы побольше таких служителей закона, мир стал бы чище. Ты меня, считай, из омута вытащил.

Последнее Семен Федорович добавил лишь из лести. Если бы не любимая дочь, он бы этого майора и знать не хотел.

Несколько лет назад, еще до знакомства с будущим зятем, Семен Федорович профессионально занимался кражами. Его бы так и не поймали, если бы не нелепая случайность.

И надо же было такому случиться: Елена, его единственная дочь, как раз оканчивавшая институт, некстати влюбилась. Потеряла голову от страсти. Избранника звали Гена Заварзин. Он был на пару лет старше девушки и считался перспективным женихом. Семену Федоровичу он пришелся не по душе, но, поддавшись уговорам любимого чада, отец дал согласие на брак. «Эх, знал бы я тогда, чем это обернется», — сокрушался он позже. Заварзин, во-первых, был потомственным чекистом, а во-вторых, по иронии судьбы именно он вел дело Щукина. Однажды в гостях у будущего тестя Геннадий приметил антикварную вещицу, числившуюся в розыске. Он долго мучился, вспоминая, где видел ее раньше. Озарение пришло ночью, а наутро он уже изучал материалы дела.

И вот теперь они сидели на тесной кухне. Геннадий отчитывал Щукина как мальчишку. Семен Федорович лишь молча кивал, а в голове пульсировала мысль: «Бежать!» Но какой в этом смысл? От себя не скроешься. Неожиданно для Заварзина Щукин сорвался и зарыдал. Взрослый мужчина плакал навзрыд. Он думал о дочери: как она будет смотреть людям в глаза, когда все узнают, что ее отец — преступник?

— Об этом раньше нужно было думать, — отрезал Геннадий. — Помните пословицу: «Сколько веревочке ни виться, а конец будет»?

Щукин кивнул, утирая слезы.

— Может, мне прийти с повинной? Или уехать? Ведь если в ФСБ узнают, кто твой тесть, тебя же из органов уволят.

— А может, и не выгонят. Тут нужно подойти с умом. Главное, чтобы информация о вашем задержании не просочилась в прессу.

Заварзин предложил вернуть украденное. Он поклялся: если дело дойдет до суда, процесс будет закрытым. Неизвестно, каких усилий ему это стоило, но слово он сдержал.

Когда суд закончился (Щукин отделался годом условно), начальник Геннадия, полковник Кузнецов, пригласил бывшего вора на Лубянку в качестве консультанта. Таких профи, как Семен Федорович, в сыскном деле днем с огнем не сыщешь.

— Хорошо, — наконец сдался Щукин, — так и быть, ввяжусь в твою авантюру. Но почему именно я? Неужели в ФСБ не нашлось подходящих кадров?

— Почему же, есть. Но одних я не хочу посвящать в свои планы по понятным причинам, а другие попросту не обладают интеллектом, необходимым для столь деликатного дела.

Геннадий умолчал о том, что у прибора МВ-1 был один существенный изъян. Причины так и не выяснили, но факт оставался фактом: для хронопутешествий подходили лишь определённые люди, и Щукин оказался в их числе. Разговоры о планах и интеллекте были лишь удобным предлогом, хотя Заварзин действительно доверял Семёну Фёдоровичу.

Щукину пришлось признать правоту зятя. Преподавая в академии, он насмотрелся на нынешний контингент. В органы теперь редко шли «по зову сердца», так что «оборотней в погонах» хватало с избытком.

Внезапно у Щукина мелькнула тревожная мысль: а не примкнул ли к ним сам Геннадий?

В существование машины времени верилось с трудом, но выбора не было.

— Ладно, уговорил! — повторил Семён Фёдорович. — Так когда и куда выдвигаемся?

— В смысле? — зять на мгновение растерялся.

— Где этот твой монастырь? Я не про время, а про географию. Где он находился?

— Сейчас это место скрыто под водой.

— Ну, это и ежу понятно.

— А в конце двадцатых годов он располагался аккурат между Рыбинском и Мологой.

О Мологе Семён Фёдорович знал. Город, основанный в XIII веке и затопленный при создании водохранилища, теперь называли Русской Атлантидой.

— Ясно. А подробнее о самой обители расскажешь? Как она выглядела?

— Югская Дорофеева пустынь, основанная в семнадцатом веке. Монастырь представлял собой правильный четырёхугольник. В центре, на открытой площади, возвышался величественный пятиглавый собор. — Заварзин на секунду замялся. — Дай бог памяти, как он назывался… Не вспомню. По углам северной стороны стояли церкви Николая Чудотворца и Молчанской иконы Божией Матери, к одной из них примыкала Успенская церковь. По углам с другой стороны — две трёхэтажные башни с кельями. Был там и больничный корпус, и трапезная. За стенами располагались гостиницы для паломников. В начале двадцатых там организовали колонию для трудных подростков.

— Для беспризорников?

— Именно. Там же школа, мастерские, сад. В общем, целое хозяйство. А дальше начинаются тайны, о которых я даже вам, Семён Фёдорович, пока рассказать не могу.

— Это ещё почему?

— Потому что сам до конца не разобрался, — признался Геннадий. — Увидите всё на месте. Скажу лишь, что перед затоплением там базировался «Волгострой», а судьба последних монахов долгое время замалчивалась.

— Любопытно, — пробормотал Щукин. — Ладно, пока достаточно. Теперь объясни главное: как именно я попаду в прошлое?

Гена наклонился к дипломату, стоявшему у ног, и достал небольшую чёрную коробочку. Протянул её тестю. Тот с недоверием повертел устройство в руках.

— С помощью этой штуки, — пояснил Заварзин. — Вводите координаты: день, месяц, год и точное время. Нажимаете кнопку — и вы на месте.

— А дату по какому стилю вводить? — вдруг спросил Щукин. — От сотворения мира или от Рождества Христова?

— А, вы об этом, — облегчённо выдохнул зять. — Конечно, по нашему летоисчислению.

— Тогда уточним: календарь григорианский или юлианский?

— А мы сейчас по какому живём? — вопросом на вопрос ответил Заварзин.

Щукин коротко рассмеялся:

— Напомнил ты мне сейчас Чапаева из старого фильма: «Вы за какой Интернационал?» — «За тот, в котором Ленин». Григорианский сейчас, конечно.

— Вот по нему и ориентируйтесь.

— Понятно. То есть я просто наберу цифры и мгновенно окажусь в монастыре?

— Если бы всё было так просто, — вздохнул Заварзин. — Чтобы попасть в конкретную точку пространства, нужно сначала физически туда прибыть.

— Вот оно что, — Щукин разочарованно покачал головой. — А я-то размечтался.

— Понимаете, если бы прибор позволял мгновенно перемещаться в любую точку планеты, у спецслужб не осталось бы секретов. Зашёл в Лондоне в здание Скотланд-Ярда, прыгнул в эпоху Древнего Рима, прошёл пару метров до нужного кабинета и вернулся в наше время. Но есть риск оказаться замурованным в стене, если на том месте в прошлом стояло другое здание. Поэтому переходы безопаснее совершать на открытой местности.

— Ладно, не продолжай, — прервал его Семён Фёдорович. — Для меня это всё равно звучит как фантастика. Я компьютер-то осваивал с боем, а тут такие технологии. Говори лучше, когда выступаем.

— Послезавтра. Я всё подготовил. Едем в район Рыбинска, там есть подходящее тихое место.

— Великолепно! — воскликнул Щукин. Азарт исследователя пересилил скепсис: ему представился шанс увидеть мир, навсегда скрытый под толщей воды.

2006 год. Южный берег Рыбинского водохранилища.

Спустя два дня после того кухонного разговора Семён Щукин вместо празднования пятидесятилетия меланхолично бродил по берегу водохранилища, пуская «блинчики» по воде.

— Вы так всю рыбу распугаете, — подал голос Гена, до этого хранивший молчание в кабине внедорожника. — Хватит дурака валять, Семён Фёдорович. Переоделись бы для начала.

Заварзин откинул крышку багажника и достал старомодный чемодан. Внутри обнаружился полосатый костюм — такие фасоны были в моде ещё до революции. Рядом лежали поношенная фуражка с тёмным следом от сорванной кокарды, сапоги и белая косоворотка с красной вышивкой.

— Негусто, — пробормотал Щукин, предчувствуя, что приключения не заставят себя ждать.

— Вы, Семён Фёдорович, — Геннадий поймал взгляд тестя, — отправляетесь в август двадцать седьмого года. Как окажетесь на месте, постарайтесь добраться до монастыря. А чтобы было сподручнее, — он выудил из кармана пиджака сложенный листок, — вот вам карта.

На бумаге был запечатлён край, ныне покоящийся под толщей воды: россыпь деревень, город и четыре обители. В углу синел штамп: «Ярославская губерния, 1925 год».

Переодевшись, Щукин спрятал карту во внутренний карман и крепко обнял зятя.

Отойдя на несколько шагов и махнув на прощание рукой — мало ли что может случиться в прошлом, — он нажал на приборе крошечную, почти незаметную кнопку.

Август 1927 года. В районе города Рыбинска.

Первый день в прошлом.

Было раннее утро.

Он стоял на холме, величаво возвышавшемся над изумрудными пойменными лугами, что тянулись до самой кромки леса, и вглядывался в лазурное небо, испещренное легкими белыми облаками. В вышине гордо парил сокол. Где-то справа, в перелеске, которому в будущем суждено было исчезнуть под топорами, тоскливо и жалобно пела птица.

— Э-ге-ге! — зычно крикнул Семен Федорович Щукин и по-мальчишески легко сбежал вниз.

Остановившись, он сорвал травинку и долго, минут пять, разглядывал ее, пытаясь уловить перемены, произошедшие в природе за долгие годы. Затем отбросил ее и глубоко вдохнул. От этого кристально чистого, не отравленного гарью воздуха на мгновение закружилась голова. Он закашлялся. Пахло медом, полевыми цветами, росой и — отчетливо — навозом. Но даже этот густой сельский дух сейчас казался ему родным. Щукин тяжело вздохнул: ему подумалось, что для многих навоз так и останется лишь грязью, от которой брезгливо воротят нос.

— Словно двадцать лет с плеч долой, — прошептал он и, пробираясь сквозь высокую траву, зашагал к дороге, замеченной еще с вершины.

Выйдя на путь, он извлек из кармана компас и карту, сверяясь с местностью.

— Нужно держать на северо-запад, — решил Семен Федорович. Спрятав вещи, он неспешно побрел по тропе, насвистывая простенький мотив.

Спустя полчаса его нагнала телега, запряженная пегой лошадкой. Щукин посторонился, чтобы пропустить ее и полюбоваться мирной картиной. Возница, крестьянин одних с ним лет, выглядел крепким хозяином — если не кулаком, то справным середняком. На нем была чистая белая рубаха и коричневые порты, заправленные в поношенные, но добротные сапоги. Лицо прикрывал надвинутый на глаза картуз.

— Тпрууу! — прикрикнул мужик, останавливая лошадь. Он оглядел Щукина так пристально, что у того мороз прошел по коже, усмехнулся и спросил:

— Кто таков будешь? Откуда и куда путь держишь?

— Семен Федорович Костомаров, — представился путешественник и, помедлив, добавил: — Бывший дворянин, а ныне — перекати-поле. Иду из Крыма в родную Мологу.

— Что-то я тебя, батенька, в наших краях не припомню…

— Так я почитай тридцать лет в столице провел. Служил государю и отечеству.

— Из господ офицеров, значит?

— Из них самых, — подтвердил Щукин, вспомнив недолгие годы в Суворовском училище, куда попал еще совсем мальчишкой.

— За красных-то воевал в Гражданскую? — прищурился крестьянин.

— И за них довелось. Сперва с германцем бился, после революции к Кутепову подался… А как увидел, что он с народом творит, — Щукин решил придерживаться безопасной версии, — перешел к красным. А теперь вот тянет в родные места, в монастыре бы пристроиться, грехи замолить.

— Много ли их, грехов-то?

— Хватит на двоих.

— Ну, коли так, сперва в обитель подайся, а в город — опосля. Нынче власть к религии сурова, «опиумом» кличут. Помню, года три-четыре назад разоряли монастыри-то. Да что я болтаю… Садись, подвезу. Мне как раз в Югскую Дорофееву пустынь надобно, письмо игумену от сестры из Рыбинска передать.

— Знакомое место, — отозвался Щукин. — Слыхал, будто закрыли ее еще лет пять назад, а иноков разогнали.

— Было дело, — кивнул мужик. — Разогнать-то разогнали, да свято место пусто не бывает. Сперва белые там засели, а как ушли — монахи потихоньку и вернулись. Года четыре уж как служат.

— И что же, белогвардейцы добро монастырское не разграбили?

— Так люди благородные, видать, рука не поднялась. Да и сказывают, — возница понизил голос, — монах среди них один был, он всё и сберег. Ну, полезай в телегу, коли не брезгуешь.

— Поеду, — Щукин ловко запрыгнул на доски, отчего повозка жалобно скрипнула.

— Полегче, Семен Федорович, — усмехнулся мужик, — чай не в бричке, к каким привык…

— Бывало и в бричках, — уклончиво ответил Щукин.

Лошадка пошла неспешным шагом. Всю дорогу Егор Тимофеевич — так звали возницу — дотошно расспрашивал спутника о Перекопе, о Ленине и Буденном. Спросил даже, видел ли тот Врангеля вживую. Щукин пересказывал то, что помнил из учебников истории, и честно признался, что ни Врангеля, ни Буденного лично не встречал, чем заметно разочаровал собеседника.

Ближе к полудню Семен Федорович увидел монастырские стены, возвышавшиеся над пологим берегом. Ему вспомнилось, как несколько лет назад он проплывал здесь на теплоходе. Тогда купол, ныне сияющий позолотой, стоял ободранным и сиротливо темнел вдали.

Дорога разветвлялась: одна ее часть тянулась вдоль берега, другая сворачивала к храмам.

Егор Тимофеевич остановил телегу, ловко спрыгнул на глинистую почву и подошел к мощным, обитым железом воротам. Он постучал посохом, который всю дорогу пролежал рядом с ним.

Монастырь напоминал скорее крепость, чем тихую обитель. Это был настоящий бастион, преграждавший путь к городу. Огромные окна, заложенные кирпичом, объясняли, почему войска ГПУ так долго не могли взять его штурмом. Оставалось лишь гадать, насколько прочной была эта кладка.

Из-за стен доносилось приглушенное пение.

В воротах со скрипом отворилась калитка, и на пороге показался дородный инок в черной рясе.

— А, это ты, Егор, — промолвил он, узнав Тимофеевича.

— Я, батюшка.

— А это кто с тобой?

— Семен Федорович Костомаров, в прошлом белый офицер, затем красный комдив, — представился Щукин и отвесил