автордың кітабын онлайн тегін оқу  Как «Дульсинея» рыцаря спасала. Ироническое городское фэнтези

Владимир Исаев

Оглавление

Глава 1. Дэн Дохот Лохмаческий: История одной одержимости

Зовут меня Денис Краевой, но друзья во дворе окрестили Дэном Дохотом Лохмаческим. Сейчас, после стольких злоключений, я терпеть не могу это прозвище. Но тогда, в детстве, оно казалось мне верхом благородства. Понимаю, звучит как диагноз, но давайте расскажу по порядку.

Все началось в тот день, когда я заявился во двор в новом образе. Я тогда как раз дочитал «Дон Кихота» Сервантеса и решил, что тоже стану рыцарем. Для начала обзавелся длинными волосами, как у киношных героев. Конечно, они не могли отрасти за одну ночь: я просто надел парик, который нашел на чердаке, старый, пыльный… Мама когда-то в нем на карнавал ходила. Парик сползал набок и щекотал шею, но мне было все равно: я же теперь рыцарь!

И вот я выхожу во двор: на мне кожаная куртка, за поясом деревянный меч, в руках копье из черенка метелки и щит из крышки кадушки. Волосы развеваются… Ребята замерли как вкопанные.

— Ого, — присвистнул Витька, завидев меня. — Краевой, ты что, в монахи собрался? Или это новая прическа «Последний викинг»?

— Это не прическа, — важно ответил я. — Это рыцарский облик. Настоящий рыцарь должен выглядеть величественно.

Пацаны переглянулись и заржали.

— Величественно, — передразнил Мишка. — Да ты на пугало огородное похож!

— Зато пугало грозное, — не сдавался я.

Дядя Вася, который как раз вышел покурить у ворот кузницы, окинул меня взглядом и хмыкнул:

— Ну и видок. Прямо Дон Кихот Ламанчский собственной персоной.

Вот тут все и завертелось.

— Дон Кихот? — оживился Витька. — Точно! Только «Дон» — это слишком масштабно для нашего Дениса. Давай лучше «Дэн»?

— А «Ламанчский»? — подхватил Мишка. — У него же волосы как копна. Значит, «Лохмаческий»!

— Идеально! — хлопнул себя по колену Витька. — Дэн Лохмаческий! Звучит почти как благородный титул.

Но мне чего-то не хватало. В этом прозвище не было той самой рыцарской изюминки, которую я искал.

— Нет, — помотал я головой. — Слишком просто. Должно быть что-то еще…

Мишка задумчиво почесал затылок, потом глаза его загорелись:

— А что, если добавить что-то созвучное с «Кихотом»? Ну, типа… «Дохот»?

— «Дохот»? — переспросил я.

— Ну да! — воодушевился Мишка. — Во-первых, созвучно. Во-вторых, помнишь, тебя раньше «Доходягой» дразнили из-за роста? А теперь ты вон какой: плечистый, мускулистый. Ирония, понимаешь? Из «Доходяги» в «Дохота» — как из простого парня в рыцаря!

Пацаны снова расхохотались, но на этот раз как-то по-доброму, без издевки.

— Дэн Дохот Лохмаческий, — протянул Витька, пробуя на вкус. — Рыцарь печального образа, но с характером!

Я выпрямился, стараясь выглядеть достойно:

— Мне нравится. Звучит… эпично.

С тех пор так и повелось. Сначала я гордился этим именем. В нем и правда был определенный шарм. Оно напоминало мне о рыцарских идеалах, о подвигах, о чем-то большем, чем серые будни. Но со временем… Впрочем, это уже другая история, о которой я расскажу чуть позже.

Дядя Вася и его метод: молот вместо слов

А тогда, стоя во дворе под смешки друзей, я и представить не мог, что это прозвище станет частью моего пути… Пути, который приведет меня к кузнице дяди Васи, к первому выкованному мечу и к доспехам, способным выдержать выстрел из пистолета.

Однажды, когда я в очередной раз завел разговор о рыцарстве, дядя отложил молот, посмотрел на меня внимательно и сказал:

— Знаешь, Денис, если уж так хочешь окунуться в «средневековую романтику», научись хотя бы ковать. Может, хоть это выбьет из твоей дурной башки навязчивую блажь.

Говорил он это без всякой злобы и даже ласково, поэтому я на подобные эпитеты не обижался и с дядей старался дружить, интуитивно полагая, что его кузня когда-нибудь мне пригодится. Так оно и случилось.

Кузница дяди Васи стала моим святилищем. Это был мир, живущий по своим законам. Воздух здесь всегда был плотным, горячим и пах раскаленным железом, угольной пылью и окалиной. Гул горна не смолкал ни на минуту: низкий, утробный звук, который я чувствовал всем телом, вибрацией отдаваясь в костях. Сухой, резкий звон металла о металл стал ритмом, под который билось мое сердце. Дядя ковал ограды и скамейки — «ширпотреб», как он говорил, но для меня каждый удар его молота был священнодействием.

Чтобы я не ошивался без дела, дядя учил меня тонкостям кузнечного мастерства. Думаю, он надеялся, что когда я вырасту, стану его помощником в бизнесе.

В четырнадцать лет я объявил дяде:

— Я хочу выковать меч. Свой собственный.

— И зачем тебе вообще эта железяка? — удивился он, оторвавшись от правки рукояти калитки.

— Чтобы защищать слабых! — гордо заявил я, выпрямив спину.

— Слабых от чего? От смеха? — хохотнул дядя, потом вздохнул, почесал затылок и пристально посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то вроде уважения. — Ладно, герой. Позволю тебе поработать в моей кузне. Но сначала три дня молотить железку. Пока руки не отвалятся. Чувствовать ее научись: слышать, как металл отзывается на отбив.

Первый удар молота отозвался болью в запястьях. Я стиснул зубы и замахнулся снова… потом еще и еще. Металл шипел под ударами, искры летели в темноту кузницы, а пот заливал глаза.

— Три дня… — хрипло выдохнул я, глядя на дрожащие руки. — Всего три дня… чтобы доказать: я не просто «Дэн Дохот Лохмаческий», как дразнят во дворе. Я — будущий рыцарь.

Дядя Вася хмыкнул:

— Балбес ты… Рыцари вымерли, как динозавры. Остались только доставщики пиццы в костюмах.

— Но они же не носят доспехи! — возмутился я.

— Вот именно… А теперь работай. Чувствуй металл. Если выдержишь три полных рабочих дня вместе со мной, дам хорошую сталь для меча.

Я сжал рукоять молота. В голове всплыли где-то прочитанные слова: «Настоящий рыцарь терпит боль и идет вперед». Еще один удар. И еще… Три дня я орудовал молотом, куя простые детали, которые мне давал для работы дядя.

Руки гудели от ударов, а в ушах стоял непрекращающийся звон. Пот заливал глаза, смешиваясь с копотью, а запах раскаленного железа въедался в одежду. Жар от горна обжигал лицо, а тяжелая наковальня будто бы насмехалась надо мной, «пружиня» и откидывая молоток в разные стороны.

К третьему дню ладони покрылись кровавыми мозолями, и каждый взмах давался с трудом. Я начал подозревать, что железо ненавидит меня так же сильно, как мой учитель математики за нерешенную задачу. В такие моменты я почти сдавался. Но потом вспоминал те истории о рыцарях из детства, которые мама читала мне перед сном. «Если я хочу быть таким, как они, — думал я, снова поднимая молот, — то должен выдержать».

На утро четвертого дня дядя молча наблюдал за мной, пока я, стиснув зубы, снова и снова поднимал и опускал молот. Его взгляд был непривычно серьезным, будто он оценивал не мою выносливость, а что-то большее. Затем, крякнув, он принес со склада кусок темного металла и швырнул его мне на наковальню.

— Держи, — буркнул он. — Вижу, ты не из тех, кто бежит от трудностей. Куй свой меч. Только не плачь, если выйдет кривобоко.

Меч и правда получился… своеобразным. Короткий, с неровным лезвием и рукоятью, чуть скошенной влево. На клинке остались следы неудачных ударов: вмятинка у гарды и две мелкие ряби возле обуха. Но он был мой… С каждой неровностью, с каждым несовершенным изгибом. Я провел пальцем по шероховатой поверхности и улыбнулся. В этот момент я почувствовал себя настоящим мастером, пусть и начинающим. «Теперь, — подумал я, — я смогу защитить тех, кто в этом нуждается».

Когда я впервые поднял его над головой, дядя похлопал меня по плечу тяжелой ладонью:

— Для начала сойдет. Только не пытайся им открыть консервную банку — сломается.

Окрыленный успехом, я взялся за шлифовку. Дядя периодически проверял клинок: подносил лезвие к свету, хмурил брови, проводил мозолистым пальцем вдоль кромки и, хмыкая, неизменно возвращал его мне со словами «Еще три…». Наконец, после очередного осмотра он объявил:

— Достаточно, — и торжественно вручил мне банку с полировочной пастой. — Теперь хоть не стыдно будет показать кому-нибудь.

В этот момент я вдруг вспомнил вечера с мамой: как она читала мне перед сном рассказы о подвигах и благородных героях. В этих сказках я находил образ отца… того, кого никогда не знал. В моих фантазиях он был рыцарем, витязем, защитником, и я хотел стать его отражением: сильным, справедливым, непобедимым.

Но отца у меня не было. Вернее, где-то он был, но наша семья этого мужчину чем-то не устраивала, и он свалил на север, когда мне исполнилось пять лет. Я почти не помнил его лица…

Обиды я на отца не держал… По крайней мере, так мне казалось. Временами меня накрывало: хотелось его увидеть и высказать в глаза все, что наболело за годы моего детства. А порой меня охватывало полное равнодушие к этому, по сути, чужому человеку. Все, что у меня было, — это образы из маминых рассказов, смутные детские воспоминания и ощущение надежных рук. Он поднимал меня над головой и кружил, приговаривая: «Будешь настоящим богатырем, Дениска!».

«Если бы отец увидел мой меч, — подумал я, проводя пальцем по неровному лезвию, — что бы он сказал?»

Дядя Вася подошел сзади и взлохматил мне волосы:

— Ну что, мастер? Следующий шаг — доспехи? Или уже передумал?

— Не передумал, — твердо ответил я, пряча меч в самодельный чехол.

Теперь я точно знал: если не найду отца, то сам стану тем, кем он мог бы гордиться.

Доспехи, достойные подвига

К пятнадцати годам у меня уже был целый арсенал: два меча (второй вышел куда ровнее), щит с вычеканенным узором, копье с закаленным наконечником и длинный кинжал с тонким лезвием… Мой любимый, с гардой, загнутой как коготь хищной птицы. И тогда я решил: пора ковать доспехи.

Дядя, увидев мои чертежи — неровные линии на обрывке картона, только цокнул языком:

— Баловство все это.

Но ключи от кузницы все-таки отдал, хмыкнув в усы.

Я работал по ночам, пока город спал. В тишине кузницы слышался только стук молота да шипение остывающего металла. Искры взлетали к потолку, как светлячки, а жар горна согревал лучше любого одеяла. Мать только вздыхала, когда я заявлялся под утро уставший, но довольный. Спал несколько часов и убегал в школу. А вечером цикл повторялся. Дядя на ее жалобы лишь улыбался:

— Лучше это, чем пиво в подворотне.

Мама согласно кивала, наливая брату очередную чашку чая.

Три месяца я корпел над доспехами. Сталь С-500 (зачем дядя ее заказал, было для меня загадкой) оказалась прочной и неподатливой. Я с большим трудом выгибал пластины на фигурной наковальне, закаливал их в масле и шлифовал до матового блеска.

Однажды я решил проверить латы всерьез. Взяв охотничий арбалет дяди (он хранил его в шкафу), я натянул тетиву и выстрелил в нагрудник с десяти шагов. Наконечник оставил лишь мелкую вмятину.

«Пистолет не пробьет», — подумал я, ощупывая след от стрелы. Насчет автомата я не был уверен, но пистолетная пуля эту сталь точно не возьмет.

В качестве поддоспешной одежды я использовал старый советский ватник и такие же штаны. Немного перекроил их: добавил ваты в уязвимые места и простегал крест-накрест, чтобы набивка не смещалась.

Дядя сначала не желал их жертвовать под мои «хотелки», ссылаясь на какую-то там ностальгию: мол, в них еще его отец картошку копал. Но все же сдался под моим напором.

Впервые надев доспехи, я ощутил себя так, будто натянул толстую, промоченную водой и замороженную куртку. Вес давил на плечи, пластины натирали в непривычных местах, а шлем, хоть и легкий, ограничивал обзор. Но чем дольше я оставался в этом панцире, тем больше привыкал к его весу. Шагал по двору, приседал, делал выпады мечом, и постепенно движения становились свободнее.

В какой-то момент я закрыл глаза и представил поле битвы. Ветер свистел в ушах, вдали слышался рев драконов, а за спиной стояли те, кого я должен был защитить.

— Я готов… — прошептал я. И доспехи вдруг перестали казаться тяжелыми. Они стали продолжением меня.

А возможно, я просто убедил себя, что доспехи легкие. Но когда спустя час я снял их и выпрямился, то вдруг понял: спина больше не болит, а руки не дрожат от усталости. Я улыбнулся. Это был не просто металл — это была моя броня. И она работала.

В сарае я оборудовал тренировочный зал: расчистил пространство и установил несколько простых деревянных манекенов. Они были грубо сколочены из старых толстых досок. Один — высокий и прямой, для отработки ударов двуручником, другой — с округлым торсом, чтобы учиться парировать, третий — низкий и кривой, словно гоблин, для ударов в ноги.

На каждом манекене я краской вывел их имена: «Злобный великан», «Хитрый разбойник», «Гоблин-колдун». Затем довершил образы, нарисовав глаза и оскаленные пасти. Теперь они стали для меня настоящими противниками.

Облачившись в латы, я рубил болванов двуручным мечом, представляя себя древним воином в битве с ордами тьмы. Сталь звенела о дерево, искры летели от ударов, приходящихся по шляпкам гвоздей, пот ручьями стекал по лицу под шлемом. Я кружил между манекенами, уворачивался от воображаемых стрел, отбивал атаки невидимых врагов. И с каждым взмахом меча чувствовал, как доспехи становятся частью меня… не грузом, а продолжением тела. А потом, для пущего веселья, я решил опробовать доспехи на мотоцикле.

Рыцарь на железном коне или просто псих?

«Рыцарь на железном коне», — подумал я, заводя старенький «Стелс». Металл гремел на ходу, пластины лязгали… Но это только раззадоривало. Я разгонялся по двору, тормозил юзом, выписывал восьмерки и хохотал, как сумасшедший.

— Эй, Дэн, — крикнул Витька, выглядывая из-за угла сарая. — А ну-ка, покажи, на что способен настоящий рыцарь!

От рева мотоцикла двор оживился. Пацаны высыпали из подъездов, увидев беснующегося рыцаря на стальном коне. Все, конечно, тут же захотели присоединиться к развлекухе: кто-то притащил швабру с тряпкой, кто-то нашел старые ведра и картонные коробки. И мы устроили турнир. Коробки на палках стали «чудищами», старые ведра — «драконьими яйцами», а пиво — «эликсиром храбрости». Пацаны ржали, глядя, как я с ревом проносился по двору на моцике, сшибая копьем картонные коробки.

— Давай, Дэн, мочи ворога! — вопили мои кореша, улюлюкая и свистя. — Вон того еще не завалил!

— Промахнулся, Дэн, давай на второй круг!

— Молодец! Снес черепушку напрочь! Дон Кихот отдыхает!

— А теперь атакуй дракона! — кричал Витька, размахиваясь шваброй с привязанной к ней тряпкой. — Огнедышащего!

— Огня не будет! — орал я, нацеливаясь копьем в «дракона». — У него газ отключили!

Двор наполнился хохотом, криками и грохотом железа. Мы устроили целую осаду: «чудища» наступали с трех сторон, я отбивался мечом и щитом. Ребята кидали в меня мелкую гальку — «заклятия колдунов», но та отскакивала со звоном, не причиняя вреда.

— Не берут тебя чары! — кричали они. — Настоящий рыцарь!

Даже соседский пес, обычно грозный, пугливо жался к забору и удивленно мотал головой, будто решал: лаять или бежать без оглядки.

В общем, повеселились мы в тот вечер на славу. Пацаны притащили еще пива с вяленой рыбой, дабы отметить мою славную победу над картоноголовыми чудищами. Кто-то достал гитару, и мы хором орали песни про драконов и дальних странствиях, пока струны не начали фальшивить, а голоса срываться.

Потом откуда-то появилась водка, пьяные девчонки не с нашего района, а дальше… Дальше Денис Краевой ничего не помнил. Только обрывки: смех, чьи-то руки, помогающие снять доспехи, запах дыма от костра и далекий гудок электрички.

Глава 2. Дульсинея не в восторге: неудачный визит к возлюбленной

«Как же болит голова! Сегодня мне необходимо быть в форме… Сегодня меня ждет моя прекрасная Дульсинея. Я обещал в ее честь убить тысячу чудовищ и вчера наконец-то начал выполнять свой обет, проколов копьем десяток мерзлотных тварей, что ошивались вокруг ее замка…».

Я с трудом поднялся с кровати. Крепкий сон не дал обычного облегчения и восстановления жизненных сил. Усталость снова навалилась на мое измученное битвой тело, как будто бы и не было стольких часов беспробудного сна. Пульсирующая боль в голове не прекращалась. Мой череп был словно набитый ватой чугунок, по которому кто-то непрерывно лупил колотушкой.

«Блин! Как же я в таком виде предстану перед несравненной Дульсинеей? Надо срочно приводить себя в порядок».

Я встал, умыл лицо теплой водой из пластиковой бутылки. Рыцарское снаряжение грудой тусклого железа валялось на полу возле моего ложа.

«Надо бы почистить», — вяло проплыла в голове мысль, но тут же утонула в густом тумане боли.

Я надел доспехи, и мир вокруг преобразился. Даже башка стала меньше трещать.

Снаружи меня ждал мой верный Росинант. Старый мотоцикл с фарой вместо глаза и рулем вместо уздечек казался могучим конем. Его «единственное око» радостно сверкнуло при моем появлении. Росинант весело взмахнул блестящими рогами и мотнул ими, приглашая меня сесть на седло.

— Не сейчас, мой милый Росинант, — ласково потрепал я верного друга по выпуклому боку. — Сегодня я иду в гости к моей бесподобной Дульсинее, дабы поведать ей о своих подвигах, совершенных в ее честь. Возможно, теперь она снизойдет до бедного рыцаря и согласится принять его руку и сердце.

Я оставил Росинанта в недоумении и направился к замку дамы моего сердца. Ступени башни вились вверх нескончаемой лентой, но мне было не привыкать преодолевать трудности. И вот я добрался до вожделенных дверей, за которыми, как я надеялся, моя возлюбленная томилась в ожидании своего героя.

Одним ударом я распахнул хлипкую преграду, рассчитывая предстать пред ней во всей красе: победителем чудовищ, защитником слабых, рыцарем без страха и упрека — Дэном Дохотом Лохмаческим.

К моему глубокому изумлению, возлюбленная Дульсинея зашлась в истошном крике при моем торжественном появлении на пороге ее чертога, создав еще большую сумятицу и боль в моей бедной голове.

— О несравненная моя Дульсинея! — начал я торжественно. — О отрада души моей! Что случилось, почему ты издаешь такие громкие и неприятные звуки?

Услышав мужественный голос своего рыцаря, услада моего сердца на миг замолчала. Глаза ее округлились в немом восхищении, а из сахарных уст полился нежный голос:

— Дениска! Это ты что ли? Напугал, придурок! Ты на хрена нам двери своей железкой сломал? В тюрьму захотел? Скоро отец приедет! Он тебя прямо в твоей жестянке в асфальт закатает! Остолоп ты придурочный!

Я наслаждался голосом своей возлюбленной, с трепетом впитывая тембр ее нежного сопрано. Наконец я нашел в себе силы прервать ее пламенную речь:

— О, моя милая Дульсинея! Я прекрасно осведомлен о возможностях вашего батюшки и ценю его самоотверженную службу при дворе короля. Но мне было жизненно важно увидеться с тобой, дабы поведать о своих подвигах и героических победах, посвященных в твою честь. Я…

— Какая на х… Дульсинея?! Ты что, совсем офонарел? Крыша вконец потекла? А ну пошел вон отсюда! Мне ремонтникам звонить нужно! И чтобы дома был, когда полиция приедет!

Я стоял, прислонившись к стене, чувствуя, как доспехи вдруг стали в два раза тяжелее, а шлем начал давить на голову. В груди что-то оборвалось, будто меч, который я держал в руках, внезапно обратился против меня. «Неужели все напрасно?» — обескураженно подумал я, но потом выпрямился и расправил плечи. «Нет. Просто нужно что-то помасштабнее. Что-то, что точно ее впечатлит…».

— Но Дульсинея… Я…

— Пошел прочь!

Моя возлюбленная с неожиданной для своего хрупкого девичьего тела силой толкнула меня, да так, что я врезался спиной в противоположную стену. Доспех зазвенел, а меч с лязгом ударился о щит.

— Дашка я! И если твои потекшие мозги еще могут что-то соображать, то ты сейчас же пойдешь за деньгами, и, возможно, мы все успеем починить до приезда родителей! У, придурок! Скажи спасибо, что с первого класса с тобой дружим…

Я вышел из замка своей избранницы обескураженный и в полном расстройстве чувств. Неужели я настолько мало совершил подвигов, что слава о моих героических деяниях до сих пор не дошла до прелестных ушек Дульсинеи?

Вероятно, нужно дать еще один обет. Совершить нечто такое, что заставит ее смилостивиться надо мною и обратить свой чудесный взор на бедного и несчастного рыцаря. Решено! Вперед! К подвигам и великой славе!

Я вскочил на своего верного Росинанта. Мотоцикл покачнулся, когда я плюхнулся в седло. Он явно не разделял моего энтузиазма, но куда ему было деваться, мы были командой. Могучий конь яростно взревел, восприняв неудачу хозяина как свою личную обиду, и рванул вперед, оглашая окрестности грозным рыком.

Я мчался по улицам города, а в голове крутились слова: «Пошел прочь!». Доспехи, которые еще недавно казались продолжением тела, теперь давили невыносимо. Шлем словно сжимал череп, а нагрудник мешал дышать.

«Она не поняла, — твердил я себе. — Она просто не осознала величия момента. Настоящий рыцарь должен быть терпеливым. Нужно совершить подвиг, достойный ее внимания».

«Росинант» подпрыгивал на неровностях асфальта, лязг металла заглушал шум города. Я свернул в старый парк, где деревья росли так густо, что их ветви сплетались над головой, образуя сводчатый потолок.

***

— Здорово, Макс.

— Привет, Темка.

— Слыхал, что случилось вчера?

— Нет, а что произошло?

— У Дэна после вчерашней попойки крыша поехала. Короче, напялил на себя все свои железки и к Дашке Тоболевой пошел. Там выбил ей двери и такую околесицу понес, что Дашка чуть со смеху не умерла. Вернее, сначала она жутко разозлилась, а потом, когда уже Дэн свалил, ржала до тех пор, пока мастер не пришел двери чинить. Мол, называл ее Дульсинеей какой-то, о подвигах своих рыцарских хотел рассказать, в общем, нес полную пургу.

— Ни хрена себе! А дальше что было?

— А ничего не было. Дэн на свой моцик сел, как был в железе, по газам, и был таков. Так до сих пор и не появлялся. Дашка еле уговорила отца в полицию не заявлять. Тем более, мастер, который приходил двери чинить, бесплатно все сделал. Дашка ему ресничками помахала, пару раз улыбнулась, да согласилась в бар сходить, тот и поплыл на радостях.

— Да, Дашуля наша кого хочешь на пальцах разведет. А Дэн, он и раньше с головой не очень-то дружил, а с бодуна ему, видимо, вовсе поплохело. Ничего, скоро вернется, тогда и пораспрашиваем толком, что за муха его укусила.

Глава 3. Рыцарь против коллекторов и «дракона»: первый подвиг

Я гнал Росинанта по ночному городу, выискивая несправедливость или ужасных чудовищ. Ветер свистел в ушах, фары выхватывали из темноты деревья, пустые скамейки и брошенные пакеты. В груди билось горячее, неустрашимое сердце рыцаря.

Мое страстное желание подвигов вскоре было удовлетворено сполна. У городского супермаркета двое злодеев с дубинами избивали прохожего. В свете фонаря их силуэты отбрасывали длинные тени: один замахивался битой, второй пинал лежащего мужчину.

Мой верный конь с ревом помчался к троице, подняв шлейф пыли.

— Остановитесь, несчастные! — воскликнул я, спрыгивая наземь и надевая на руку щит. — Оставьте бедного крестьянина в покое и сложите оружие!

— А это еще что за чучело? — удивленно уставился на закованного в латы Дэна один из нападавших: широколицый, с массивной шеей и бицепсами, выпирающими из-под футболки.

— Рыцарь, бля! — хохотнул второй, двинув армейским берцем под ребра хрипящему мужику: сухопарый, жилистый, с татуировкой змеи на руке.

— Слышь, рыцарь, валил бы ты отсюда, пока в рыло не получил! — подскочил ко мне первый, помахивая бейсбольной битой. — Или желаешь нам свой мотоцикл подарить?

— Желает, желает, — заржал второй и снова пнул лежащего. — Этот вот тоже желает долг погасить. Верно, клиент? Или у тебя платежная дисциплина хромает?

— Я все отдам! — просипел мужчина, и его окровавленный подбородок затрясся. — Завтра же начну продавать квартиру! Только, пожалуйста, не бейте!

— Вот видишь, какой хороший мальчик… Он вс-е-е отдаст. А ты компенсируешь моральный ущерб за то, что помешал нам отдыхать? Мы в свой законный выходной бросаем шашлыки и пиво, выискиваем тебя, тратим силы… Не-е-ет, кроме долга кредитору, ты еще и нам заплатишь… Верно?

— Прочь от него, негодяи! — вскричал я гневно. — Иначе познакомитесь с моим мечом!

Я с лязгом извлек из ножен свой верный клинок и выставил его острие вперед, одновременно делая исполненный достоинства полушаг и поворачиваясь щитом к первому из неприятелей. Тот, пораженный неукротимой мощью столь великого рыцаря, замер, перестав размахивать дубиной, и лишь удивленно хлопал своими маленькими глазками, что сверкали на полном, лоснящемся от пота лице. На мгновение в воздухе повисла напряженная тишина. Где-то вдалеке провыла сирена полицейской машины, но никто не обратил на нее внимания — все были поглощены разворачивающейся пред их взорами драмой.

— Последний раз повторяю: сложите оружие и уносите свои стопы прочь отсюда! — провозгласил я. — И не забудьте испросить прощения у сего достойного мужа…

— Слышь, братуха, а консервная банка-то вконец оборзела! — прошипел широколицый.

Его напарник перешагнул через должника, взяв биту обеими руками.

— Так давай проучим доходягу, раз русского языка не понимает! — усмехнулся он и нанес удар.

Металлический щит гулко загудел. Дэна отшатнуло назад от силы удара, но он тут же восстановил равновесие и взмахнул мечом. Лезвие просвистело у лица нападавшего и срезало верхушку биты, словно она была из бумаги. Широколицый удивленно посмотрел на обломок в руках и отступил.

В этот момент лежащий мужчина, воспользовавшись замешательством коллекторов, попытался отползти, но широколицый резко обернулся и пнул его в бок:

— Лежи, гнида, пока я с этим чудиком не разберусь!