Воскресшее лето
…а куда я иду?
Вот так, дохожу до перекрестка, где только-только начинается маленький городок — и спрашиваю себя, а куда я, собственно, иду.
В магазин… нет, не то, для магазина в такой час рановато. Значит, на работу. А где я, собственно, работаю. Не знаю. Нет, не то, что не помню, просто — не знаю.
Идти. Хоть куда-нибудь. Просто. Идти. В надежде, что ноги сами принесут, куда надо.
В надежде…
Что я здесь делаю этим летним утром, спрашиваю я себя, что я здесь делаю этим погожим утром, в маленьком городке, на мощеных улочках, зачем иду мимо еще не открывшихся кафе, мимо цветников, уютных садиков, мимо милых особнячков, мимо…
Зачем я…
…стоп.
Я.
А кто я.
Пробую вспомнить свое имя — имени нет. Год рождения… опять мимо.
Спрашиваю себя, бывает такое, чтобы люди появлялись вот так из ниоткуда ни с того ни с сего. Спохватываюсь, а кто мне вообще сказал, что я чело…
…нет. Хватит. Голова идет кругом, если она вообще есть у меня, эта голова. Найти. Найти хоть кого-нибудь в этом еще спящем городе, спросить… что спросить… кто я. И зачем я здесь.
Смотрю на венецианские окна, закрытые плотными шторами, на флорентийские окна, спрятанные гардинами — понимаю, придется подождать часика два, что-то подсказывает мне, что сегодня выходной, люди не скоро выберутся из-под своих одеял, и из флорентийских и венецианских окон не скоро повеет свежезаваренным кофе.
…замечаю её не сразу, едва не наступаю на неё, лежащую в придорожной траве, да и неудивительно, здесь, в овражке даже луч солнца её не разыщет.
Хочу окликнуть её — не могу. И не потому, что не знаю имени.
А потому что…
…потому что…
…уже понимаю — мертва.
Ужас сковал сердце — и тут же схлынул, когда понимаю — мертва уже давно, дней несколько как. Наклоняюсь, ищу, сама не знаю, что, — снова вздрагиваю, как от удара, когда вижу мертвые пустые глаза.
Меня подбрасывает на месте, — вот теперь не ждать, вот теперь бежать, бежать, стучать во все двери, скорее, скорее, тут такое…
Бегу.
Стучу в дверь трехэтажного особняка с башенками, колоннами, флорентийскими окнами, причудливыми балконами и террасами.
Жду.
Хочу снова заколотить в дверь, вовремя замечаю колокольчик, — он откликается тоскливым треньканьем.
В доме отдергивают шторы.
Открывают окна.
Распахивают двери на веранду, я понимаю — впускают меня. Вхожу во все окна сразу, как-то так получается у меня — входить во все окна сразу, разбегаться сразу по всем улицам…
— Ну, наконец-то! — хозяин дома недовольно смотрит на меня, поправляет свой клетчатый халат, — где вы были, позвольте поинтересоваться?
Я…
…что за мода пошла, опаздывать! Вот в наши времена такого не было, честное слово.
— Но… — спохватываюсь, — так ведь еще только восемь утра, что вы…
— Ах, восемь утра, говорите? А на календарь вы не удосужились посмотреть, а?
Удосуживаюсь посмотреть на календарь, — календарь как календарь, ничего особенного, десятое июня. Спохватываюсь, а когда, собственно, меня ждали. Не знаю.
— А… а когда вы… меня ждали?
Хозяин дома закатывает глаза, уже все понимаю — как я могу не знать, как я могу этого не знать. Хочет что-то сказать, — не успевает, в комнату врывается стайка детей, окружают меня, ура, ура, ура, обнимают, радуются, а давай на море, а давай на речку, а давай в лес, а давай, а давай, а давай…
Умоляюще смотрю на хозяина. Хозяин недовольно кивает мне, что стоишь, развлеки детей, иди с ними, куда они там просят, только, чур, не на море, там через железную дорогу идти надо, и не на речку, еще утонут, и не в лес, заблудятся еще, и… ка-а-а-кая еще стройка, на какую на крышу, я вам такую стройку-крышу покажу, мало не покажется… А черт с вами, все равно же по-своему все сделаете, не удержишь вас… Вы уж там посмотрите за чертенятами моими, чтобы не убились совсем…
Понимаю, что не могу возразить, что нет сил что-то возражать, что сейчас я пойду с ними — на речку, в лес, на море, на стройку, на крыши, и все одновременно, это я могу…
Стойте-стойте, вы меня-то не бросайте, куда вас понесло-то?
Спохватываюсь. Не бросаю. Остаюсь и в доме тоже, вытягиваюсь на ковре, вспоминаю:
— Там… женщину убили.
— Там… что вы сказали?
— Там женщину убили.
— Г-где?
— Там… в овраге… то есть, не знаю, может, убили и не в овраге, потом бросили в овраг…
Хозяин, сутулый, нервный, с проседью, — всплескивает руками:
— Слушайте, ну что это такое, а? мало того, что вы опоздали на десять дней, мы уже извелись все, так теперь еще и с таких новостей начинаете! Слушайте, вот обязательно надо такой день портить, а?
Вспыхиваю:
— Ну а что вы предлагаете…. Ничего не делать, ну лежит мертвое тело, ну пусть себе и лежит, да? Лежит себе, есть не просит?
— Что с вами поделаешь… счас… позвоним…
Шелестит клетчатый халат, хозяин долго возится с телефоном, набирает номер, бормочет что-то, путается, теряется, спохватывается, умоляюще смотрит на меня, а в каком овраге-то, хот адрес, что ли, назвали бы… Понимаю, что не знаю никакого адреса, я всего несколько часов в этом городе, на мое счастье хозяин тут же сам вспоминает, что в городе один-единственный овраг…
Дети побежали на море, заплывают за буйки, умоляюще смотрят на меня, а мы тихонечко, а мы осторожно, а вы никому не скажете, правда-правда, ну пожа-а-алуйста… Слежу за детьми, чтобы не утонули, а то два трупа, это уже перебор, да что я несу, один труп, и то уже перебор…
— Вы трогали тело? — полицейский недовольно смотрит на меня.
— Да… то есть, нет… то есть… нет, нет.
— Так да или нет?
— Нет…
Следователь поворачивается к хозяину:
— Вы знаете эту женщину?
— Первый раз вижу.
— И я тоже… похоже, приезжая какая-то… Хотя… хотя постойте… слушайте, как будто видел где-то… не помню, где…
— Вот-вот, и у меня такое же чувство… — хозяин смотрит на распростертое тело, — видел же… или нет… или да… нет, нет…
Мне что-то суют под нос, бумаги какие-то, здесь распишитесь, — хочу возразить, что даже имени своего не знаю, — тут же вижу свое имя в отчете, начинаю понимать…
…быть того не может…
…а ведь может…
Я -…
— Хоть бы воду согрели, что ли, — ворчит хозяйка кирпичного дома на углу.
Бросаюсь в кухню, еще отчаянно соображаю, что делать, вскипятить чайник, или разогреть воду в кастрюле — хозяйка смотрит на меня, кажется, сейчас покрутит пальцем у виска.
— Ох, ты ж, горе мое… да вы в реке-то воду согрейте, люди-то купаться хотят!
Покорно согреваю воду в реке, тут же кто-то ворчит, что можно было бы и улицы прогреть, тут же кто-то замечает, что жарковато, можно и ветерка, эй, давай, пошевеливайся, ветерок подай, да не сильный, послабее, куда ты так дуешь… Кто-то из мужчин спохватывается, да перестаньте вы ему указывать, а то обидится еще, ему лучше знать, что делать. Кумушки у ворот тут же парируют, это мы обижаться должны, десять дней его не было…
Мечусь по городу, стараюсь всем угодить, не могу, вхожу в дома — через раскрытые окна, спрашиваю то у того, то у другого, не видели ли вы эту женщину, ну эту, которую в овраге убили, ну, не в овраге, не знаю, где — люди разводят руками, что-то припоминаем, понять бы еще, что… нет, не помним… не было такой у нас тут…
— Здравствуйте.
Нет, не так он сказал, когда пришел ко мне. Он поклонился и сказал:
— Здравствуйте… уважаемое лето.
Вот это меня сразу насторожило, ко мне еще никто так не обращался, по имени, даже следователь. Мне показалось, пришедшему что-то нужно от меня — и показалось не зря.
— Э-э-э… утро доброе.
— И правда, очень доброе утро, теплое такое, летнее, это здорово у вас получилось, солнышко, ласточки… небо синее…
Так и хочется спросить — что вы от меня хотите.
Не спрашиваю.
— Уважаемое лето… вы… вы мне поможете…
Киваю:
— Помогу.
— Думаю, чем помочь, урожай там хороший в огороде или погоду отменную в выходной, да такому учтивому господину ничего не жалко…
— …найти убийцу…
Меня передергивает.
— Вам же не все равно, правда? Вы же… вы же так волновались, да? Вы же поможете…
Хватаюсь за соломинку:
— Вы… вы её знали?
— Знал. Любил…
Вздрагиваю. Понимаю, что все серьезнее, чем казалось.
— Но… постойте-постойте, а почему же вы её знали, а остальные говорят…
— …они врут.
— Врут?
— Врут.
— Все? Весь городок?
— Весь городок. Врет.
— Но… зачем?
— Вот это я и хотел бы знать.
Мне становится не по себе.
Слушайте, быть такого не может, я понимаю, один-два человека её убили, скрывают, но чтобы весь город…
На этот раз передергивает человека, который пришел ко мне.
— Вы думаете… в заговоре весь город?
— Ну, я такого не говори…
— …а ведь верно получается, они же все сказали, что её не помнят…
Спохватываюсь:
— Но вы-то её знаете?
Сглатывает:
— Знал… хорошо знал.
— Так скажите мне, кто она такая?
Мотает головой:
— Этого… этого я вам не могу сказать.
— Послушайте, вы странный человек, вы просите меня помочь, а сами ничего не говорите…
— Но… я правда ничего не могу вам про неё сказать…
Вежливо кланяюсь. Иду развешивать на деревьях спелую вишню, рассаживать последние одуванчики. Он догоняет, он хватает меня за плечи, смотрит умоляюще:
— Вы найдете убийцу… найдете… обязательно…
*
…на этой неделе лето на нас обиделось, и очень серьезно: как только начался июль, зарядили дожди с утра до вечера, крупные капли падали с листьев, стучали по крыше, река стала холодной, мокрой, промозглой. Уже не хотелось выбираться из дома в такую непогоду, хотелось разжечь камин и собраться в тесном домашнем кругу. Кто-то поговаривал, что лето ушло, уступило место осени, — но другие подтверждали, что это все еще именно лето — обиженное, озлобленное на нас на всех. Люди даже видывали, как лето с умным видом хаживает в городской архив, ищет что-то в старых газетах, в старых книгах, незнамо, что…
(из чьего-то дневника)
— Я знаю… я знаю, что случилось!
Просыпаюсь от крика, недовольно смотрю на лето, ну что ты опять вломилось в дом с утра пораньше, светишь в глаза, кричишь что-то, я знаю, я знаю, да что ты знаешь, что ты мелешь, какое наследство, не было у убитой никакого наследства, вообще никто не знает, кто покойница, а ты что-то про наследство несешь…
Поднимаюсь на постели, смотрю на лето в упор, ну это уже слишком…
— Уважаемое лето… это уже десятая версия происходящего с вашей стороны…
— Но я…
— …уважаемое лето… это уже тринадцатая версия происходящего, которую вы мне предлагаете…
— Тринадцатая — и значит, правильная, да?
— С чего вы взяли?
— Ну… так всегда бывает… в книжках…
— Мы не в книжке, уважаемое лето. Это жизнь. Я понимаю, вы решили прошертстить всю библиотеку, проштудировать все истории преступлений… похвальная тяга к знаниям… Но с чего вы взяли, что здесь произошло что-то подобное?
— А вы… — лето спохватывается, — у вас дети… а где ваша жена?
Меня передергивает, это уже слишком.
— Моя жена покойница уже два года, да будет вам известно. Если вы скажете, что это я её убил, и что это её труп лежит в овраге — мне больше не о чем с вами говорить.
— Ничего… — лето сжимает кулаки, которых у него нет, — я найду убийцу… пусть даже через много лет…
— Видите ли, уважаемое лето… — хозяин дома осторожно откашливается. Я не люблю, когда он так откашливается, значит, хочет сказать что-то неприятное.
— Что я вижу?
— Вы говорите… много лет… но у вас есть только одно лето… которое вы сами. У вас только три месяца…
Не понимаю. Оторопело смотрю на него.
— К-как три месяца?
— Даже не три, что я говорю… июль уже идет вовсю, уже половины вашей как не бывало…
Смотрю на себя, что он несет вообще, какой половины не бывало — не понимаю, что я вообще вижу, где мои ноги, почему я парю в воздухе, почему меня нет — до пояса, почему, почему…
— У вас осталось мало времени.
Это тот человек. Который говорил — я её люблю.
— У вас осталось мало времени.
— Вы… почему вы мне не сказали?
— Простите… я думал… вы знаете…
— Знаю? Откуда?
— Ну… не знаю… правда, откуда лето может знать, что оно кончится… Она вот не знала… не знала… только догадывалась о чем-то…
— Она… кто она?
— Она… которую убили…
Озарение.
Внезапное.
Яркое, как вспышка.
Бросаюсь в неприметный домик своего случайного друга, еще раз смотрю на фотографию — он и она, только сейчас понимаю, где я её видело…
— Так это же весна… весна!
Он кивает:
— Да. Её звали весна.
Еле сдерживаюсь, чтобы не засмеяться, понимаю, тут не до смеха.
— Так весна же тоже не вечная… вы… вы когда с ней познакомились?
— В марте.
— Ну вот, видите, все правильно, в марте она пришла, в мае её не стало… Что вы хотели, весна тоже три месяца живет…
Он бледнеет.
Понимаю, что делаю ему больно.
Очень больно.
Тихонько ускользаю прочь из дома — запахами цветов, шорохом ветра в листве, шумом дождя. Буквально натыкаюсь на того, в клетчатом халате, только он уже не в халате, на нем другое что-то…
— И что это? И что это, я вас спрашиваю?
— А… а что?
— Нет, вы на него посмотрите, оно еще спрашивает! Какой сейчас месяц, разрешите узнать?
— А-а-а-а…
— …вот именно, август! Ав-густ! А где грибы, хотел бы я знать?
— А…
— Бэ! Маслята, подберезовики, белые — где все это? А лисички, лисички где, я вас спрашиваю? А черника? Первое августа на дворе, Ламмас, Лугнасад, свадьба луга, черничные пироги пора печь — и где черника, я вас спрашиваю? Вы как работаете-то вообще?
Вспыхиваю:
— А ничего, что Лугнасад — начало жатвы? Что-то я не припомню, вы когда последний раз в руки серп брали? А косу?
— Да как вы смеете!
Он бросается на меня, — что-то происходит, отступаю от него, но не в пространстве, а как-то по-другому, почему-то тает человек передо мной, почему-то пропадают яблоки на ветках, почему-то снова пробиваются одуванчики.
Десятое июня, вот почему.
Смотрю на себя, наконец-то снова чувствую свое тело все, целиком, — остаться бы здесь навсегда, в первом своем дне, когда еще толком не понимаю, кто я, и что я.
Даже не удивляюсь, что я могу вот так легко шагнуть в июнь.
Ведь я — лето.
Ловлю себя на том, что иду теми же улочками, что и в первый день, сворачиваю к переулку, за которым начинается овраг. Сейчас я снова увижу её, почему я хочу снова увидеть её, почему…
Смотрю на умершую весну, в её волосах еще остались белые цветы, уже мертвые, но еще не потерявшие свою красоту. Спускаюсь в овраг, зачем-то поворачиваю мертвое тело, что я ищу, что мне вообще здесь нужно, что, что…
…вот оно…
Глубокая черная рана на груди.
*
— …вы трогали тело?
Да… мне показалось… а вдруг она живая еще… а вдруг еще можно что-то сделать… массаж сердца там, или я не знаю…
— Так может, вы и убил
