Оглавление

ХРОНИКИ ИСКРЫ ТВОРЕНИЯ
КНИГА ВТОРАЯ

Их путь оплачен кровью.

Их следующий шаг будет стоить дороже.

ОТ АВТОРА

Дорогой читатель,

Прежде чем вы начнете это путешествие, я считаю своим долгом предупредить вас честно и прямо. Моя книга содержит сцены, которые могут глубоко затронуть и оказаться тревожными. На ее страницах вы встретите:

• Графические описания насилия и жестокости.

• Подробные изображения физических и психологических травм.

• Тематику, способную вызвать сильный дискомфорт или стать триггером.

Я сознательно ввела эти элементы в повествование — не для шока ради шока, а чтобы правдиво отразить мрачный мир, в котором живут мои персонажи, и создать нужную атмосферу. Каждая сложная сцена служит развитию сюжета и раскрытию глубины их характеров.

Пожалуйста, оцените свое эмоциональное состояние. Если темы насилия и жестокости для вас болезненны, если вы переживаете непростой период или страдаете от ПТСР, проявите, пожалуйста, заботу о себе. Возможно, эта книга — не тот выбор, который вам сейчас нужен.

Это произведение создано для зрелой аудитории (18+).

Спасибо за ваше понимание.

Пролог

Воздух в долине реки Волдан был густым и тяжелым, как пропитанная кровью шерсть. Он вбирал в себя запахи: дым тысяч костров, сладковатую вонь разлагающихся тел, неубранных после вчерашней стычки с мятежными кланами холмов, терпкий аромат конского пота и кожи, кислое дыхание болот, что плескались у восточной оконечности лагеря. Лагерь войска Фалариса Второго, прозванного Молотом, раскинулся на холмистой равнине, похожий на гигантского, дремлющего зверя. Его шкуру составляли тысячи походных палаток из промасленной кожи, его ребра — частоколы из заостренных бревен, его пульс — мерный стук молотов оружейников и ржание нетерпеливых коней.

Элху шел по грязи, от которой его простые кожаные обмотки издавали чавкающий, неприличный звук. Он двигался легко, почти бесшумно, для своего роста — а он был высок и строен, — уворачиваясь от суеты, что кипела вокруг. Его внешность выдавала в нем сына Виалосламских Степей: смуглая, почти бронзовая кожа, обожженная солнцем далеких равнин, темные волосы, спадающие на высокий лоб, и глаза цвета темного меда, узкие и внимательные, с постоянной прищуркой человека, привыкшего вглядываться в даль.

Здесь, на сыром и холодном севере Антарты, такие, как он, были редкостью. Но в лагере хватало странных типов, и на него смотрели без особого удивления, разве что с долей презрительного любопытства. Он проходил мимо уставшего кузнеца, лицо которого было черно от копоти и усталости. Мускулистый мужчина с обожженными руками без остановки подправлял наковальню, отбивая зазубрины на лезвиях секир. Его движения были отточены, механичны — еще один фрагмент в мозаике войны. Рядом, у повозки с припасами, юный паж с гербом какого — то второстепенного барона на груди нервно теребил рукоять своего слишком большого для него кинжала. Его глаза были широко раскрыты от страха, он вздрагивал от каждого громкого звука.

«Мальчик, — холодно отметил про себя Элху. — Мягкий, необожженный кирпич. Его или сломают в первой же схватке, или обтешут до неузнаваемости».

У бочки с водой сидела старая маркитантка, лицо ее было испещрено морщинами, как картой прожитых лет. Она с равнодушным видом торговалась с солдатом за лук, и в ее глазах не было ни страха, ни волнения — лишь привычная усталость от вечной войны. Она уже стала частью пейзажа, еще одним камнем в этой грубой мозаике.

Его звали. Не по имени — здесь его имени не знал никто. Его позвал грубый голос сержанта, сообщивший, что «знахаря — степняка требует к себе Молот». Элху не был знахарем в обычном понимании. Его искусство не имело ничего общего с яркими вспышками магии придворных чародеев. Оно было приземленным, почти ремесленным. Оно заключалось в знании трав, из которых можно сварить яд, усыпляющий на три дня, или противоядие от укуса болотной гадюки; в умении читать по звездам не столько будущее, сколько направление ветра для лучников; в понимании того, какой шепот в солдатской среде предвещает бунт, а какой — лишь привычный ропот. Именно за это его и терпели. Неделю назад его «внимательность» спасла королю время и силы. Элху уловил в бессвязном бормотании двух пьяных офицеров из свиты лорда Вернона не просто недовольство, а четкий, как клинок, план. Ночную резню в палатке короля. Он сообщил об этом капитану стражи. Мятеж был подавлен в зародыше, лорд Вернон и его сообщники теперь украшали частокол своими головами, а Элху из безродного скитальца превратился в человека, удостоенного взгляда Молота.

Палатка Фалариса Келлхайна была не самой большой, но самой прочной. Ее делали не из кожи, а из толстого грубого полотна, пропитанного чем — то горючим и смолистым, чтобы отталкивать воду. У входа стояли две грозные тени в полных латных доспехах, с длинными секирами в руках. На их нагрудниках был вычеканен герб Дома Келлхайнов: не щит, а тяжелый, мрачный герб, напоминавший дверь в склеп. Верхняя его часть была черна, как базальт, нижняя — темно — серая, как неотесанный гранит. А в центре, на стыке цветов, сиял идеально ровный белый камень — квадр, от которого расходились трещины, словно сшивавшие хаос и порядок в единое целое. Стража не была бутафорской. Эти люди убили немало врагов. Они молча пропустили Элху внутрь, узнав его.

Внутри пахло иначе. Дымом дорогих благовоний, которые жгли, чтобы перебить запах пота и крови, деревом, кожей и влажной шерстью. Палатка была разделена на несколько отсеков. В основном стоял простой походный стол, уставленный картами, испещренными непонятными значками. На складном стуле из темного дерева, обитом шкурами северных волков, сидел он. Фаларис Второй, по прозвищу Молот.

Он был полной противоположностью Элху. Если Элху был гибким степным коршуном, то Фаларис напоминал пещерного медведя. Широкий в кости, с могучей грудной клеткой, он казался кряжистым и приземистым, даже сидя. Его волосы, цвета выгоревшей на солнце меди, были коротко острижены по — военному, но по старинному обычаю предков две широкие пряди у висков были заплетены в сложные узлы, перехваченные бронзовыми кольцами — символ воинского звания и права на власть. Лицо — обветренное, покрытое сетью шрамов и морщин, — не было красивым, но в нем была сила. Сила утеса, о который разбиваются волны. Его глаза, холодные и светлые, как лед на горном озере, смотрели на мир с прямотой и жестокостью человека, который знает, что его слово — закон, а его право — это право сильного. На нем была простая, но качественная кольчуга, поверх нее — потрепанный кожаный дублет с вышитым на груди тем же мрачным гербом.

Рядом на столе стоял кубок из темного рога, полный вина. Фаларис не предложил Элху ни сесть, ни вина. Он указал на него толстым, ободранным пальцем.

— Подходи ближе, степняк. Не заставляй меня кричать.

Элху подошел, сохраняя почтительную дистанцию. Он склонил голову, но не опустил глаз. Наблюдать было его второй натурой.

— Твоя болтовня с капитаном стражи сэкономила мне время, — прохрипел Фаларис. Его голос был похож на скрежет камней. — Время — это солдаты, которых не пришлось тратить на усмирение своры идиотов. Время — это скорость, с которой мы двинемся дальше, на восток, к Хеллфорту у Черных Болот. За это я тебе благодарен.

— Я лишь слушал, ваше величество, — тихо ответил Элху. — И услышанное передал тем, кто может действовать.

— «Слушал», — фыркнул король. Он отхлебнул из кубка. — Все слушают. Но слышат — единицы. Мой отец, Воррин Первый, Каменная Маска, говорил: «Один услышанный шепот стоит крика тысячи солдат». Он был мудр. Гораздо мудрее меня. Я… я просто молот. Я знаю, как разрушать. А он знал, как строить. Строить на века. Его девизом было: «Из хаоса — стена». И он не бросал слов на ветер.

Фаларис замолчал, уставившись на пламя масляной лампы. Вино и усталость после подавления мятежа делали его разговорчивым. Элху замер, понимая, что сейчас может прозвучать нечто важное. Он стал «слушать тишину» между словами короля, как когда — то в доме удовольствий Кар — Тукульти — Нинурта.

«Запах дешевых благовоний и пота. Липкий пол под босыми ногами. Голоса пьяных мужчин, сливающиеся в гулкий гомон. И тот самый, пьяный голос, поведавший легенду о проклятом городе… А потом — холодные, мудрые глаза Незнакомца. Его рука, тяжело лежащая на плече. «Мир болен, мальчик. И ты должен помочь его исцелить. Огнем».

— Вернон был дураком, — продолжал Фаларис, больше думая вслух, чем обращаясь к Элху. — Он думал, что право править дается знатностью рода. Кровью. Чушь. Право на власть дается Волей. Волей сделать мир не удобным, не справедливым — черт с ними, с удобством и справедливостью! — а прочным. Как камень. Единственная справедливость — это порядок. А порядок требует жертв. Мой отец понял это первым. Он смотрел на руины старых империй и видел: они рассыпались не от меча врага, а от собственной рыхлости. От слабости духа.

Он снова посмотрел на Элху, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который заставлял армии идти за ним в бой.

— Ты знаешь, что такое королевство, степняк? Представь… представь огромную, идеальную стену. Высотой до небес. Без единой трещины. Без малейшего намека на слабость, на хаос. Вечную. Прочную. Непоколебимую. Такую, чтобы простояла тысячу лет. Вот что такое королевство. Не земли, не замки, не города. Стена.

Элху молчал, всем существом впитывая слова. В его голове всплыл образ из «Книги Цепей Пустоты», которую дал ему Незнакомец: паутина реальности, которую нужно разорвать. Но слова Фалариса предлагали нечто иное — не разорвать, а переплести заново, по своему усмотрению.

— А люди в этом королевстве… — Фаларис усмехнулся, и в усмешке этой была леденящая душу правда. — Люди — это всего лишь камни для этой стены. Но камни эти… неровные. Хрупкие. Слишком острые здесь, слишком круглые там. Слишком непослушные. В них есть дыры — их страхи, их глупые мечты, их память о том, кем они были до того, как стали частью стены. Взгляни на этих солдат снаружи. Они мечтают о добыче, о женщинах, о славе. Это — неровности. Их нужно сбить.

Король поднял свой кулак, сжав его так, что костяшки побелели.

— Доктрина моего отца, «Укладка Камня»… ее суть проста. Чтобы построить такую стену, каждый камень — каждого человека — нужно обтесать. Обтесать его волю. Его страхи. Его мечты. Все лишнее, что мешает ему идеально, плотно лечь в предназначенное ему место в общей кладке. Понимаешь? Мы берем мягкую, податливую глину человеческой души и обжигаем ее в печи дисциплины, пока она не станет твердой, как керамика. Одних — в солдат. Других — в землепашцев. Третьих — в чиновников. И никто не смеет выбиться из своего ряда. Первый Хеллфорт отец строил десять лет. Не из — за нехватки рабов. А потому что подбирал камни. Смотрел, кто куда лучше ляжет. Кого можно положить в основание, а кого — наверх. И каждый, кто проявлял своеволие… его воля становилась тем самым раствором, что скреплял других. Его страх заражал остальных, заставляя их держаться друг за друга. Это и есть алхимия.

Элху понял. Он понял так ясно, как будто всю жизнь ждал этих слов. Это была философия, оправдывающая все. Все! Нищету его детства, грязь Кар — Тукульти — Нинурта, страдания тысяч людей. Все это было просто… обтесыванием камней. Предварительной обработкой материала для Великой Стены. У него перехватило дыхание. Это было гениально в своем чудовищном цинизме.

— Сила правителя, — голос Фалариса стал тише, но тверже, — это не в умении фехтовать или вести в бой. Это тираническая Воля. Воля, которая выступает цементом, скрепляющим эти обработанные камни. А жизненная сила тех, кто сопротивляется… их боль, их страх… она становится наполнителем для этого цемента. Она делает его крепче. Так мы создаем армиллитов — новых людей, живые кирпичи нашей империи. Они не колеблются. Не сомневаются. Они — часть стены. Я видел, как умирает армиллит. Он не кричал. Он просто смотрел на меня, как бы спрашивая: «Господин, камень моего места уже готов?». Вот что такое истинный порядок.

Он откинулся на спинку стула, осушая кубок. Вино лилось по его бороде, как кровь.

— Это не просто власть, степняк. Это алхимия. Алхимия, превращающая живых, страдающих, глупых людей в части безжизненного, вечного, идеального монумента. Именно такого, какой я построю на костях мятежников у Черных Болот. Хеллфорт. Оплот Порядка. Еще один идеальный камень в стене моего отца.

В палатке воцарилась тишина. Элху стоял, пораженный. В его голове выстраивалась картина мира, столь же чудовищная, сколь и грандиозная. Это была та самая сила, которую он искал. Не магия отдельных заклинаний, а магия системы. Магия подавления самой сути человеческого. И она идеально ложилась на учение о Таргуле! Таргул — это изначальный хаос, Отец Пламени, который должен сжечь старый, уродливый мир. А «Укладка Камня»… это мог быть рецепт того, как построить новый мир из пепла. Не королевство Келлхайнов, а всю реальность!

Фаларис вдруг пристально посмотрел на него, словно впервые увидел.

— А тебя как звать, степняк?

— Элху, ваше величество.

Король поморщился, как от дурного запаха.

— Элху? — он перекатил это имя на языке с явным презрением. — Какое — то жалкое, ползучее имя. Для червей из трущоб. Если ты хочешь, чтобы к тебе здесь относились с хоть каплей уважения, обтеши и его. Возьми себе имя. Настоящее имя. Как я взял себе «Молот». Или как мой отец был «Каменной Маской». Имя — это первый камень в твоей собственной стене. Сделай его крепким.

Он махнул рукой, знак того, что аудиенция окончена.

— Ступай. И запомни то, что я сказал. Возможно, ты сможешь стать полезным камнем. Мелким, но годным для фундамента.

Элху поклонился, ниже, чем прежде, и вышел из палатки в чавкающую грязь и шум лагеря. Но он уже не слышал ни запахов, ни звуков. В его ушах гремели слова короля.

«Обтесать… Воля… Стена… Алхимия…».

Он шел, глядя перед собой, но не видя ничего, его ум был охвачен вихрем. По пути он столкнулся с капитаном стражей, тем самым, кому передал информацию о заговоре.

— Ну что, знахарь? — капитан хлопнул его по плечу с грубоватой фамильярностью. — Живешь? Молот не съел?

Элху лишь кивнул, едва заметно. Капитан, не ожидая ответа, уже отошел, отдавая приказы.

«Он видит во мне инструмент. Полезный, но временный. Камень, который выбросят после использования».

Это осознание не вызвало обиды. Лишь холодную уверенность.

Он дошел до своего убогого шатра на задворках лагеря, рядом с кузницами и загоном для больных лошадей. Внутри пахло сушеными травами и плесенью. Он сел на грубую постель и достал из потайного кармана свою единственную ценность — «Книгу Цепей Пустоты». Тяжелый том в потертой обложке. Он открыл ее. Древние символы, которые он с таким трудом перечитывал, теперь заиграли новым смыслом.

«Разорви оковы ложного бытия», — гласила одна из первых строк. А что, если «Укладка Камня» — это не оковы, а новые цепи? Цепи, которые будут крепче и надежней? Цепи, которые скрепят новый мир после прихода Таргула?

«Он прав, этот король — молот, — думал Элху, вглядываясь в пламя коптилки. — Мир — это хаос. Но его отец хотел построить стену внутри хаоса. Огородить клочок земли. Это… мелко. Это жалко. Почему бы не использовать его доктрину, чтобы сделать нечто большее? Почему бы не обтесать сам хаос? Не превратить всю реальность в идеальную, гладкую поверхность, готовую для нового Творения? Таргул принесет огонь, который спалит старый мир дотла. А я… я подготовлю площадку. Я уложу камни так, чтобы из пепла возникло нечто совершенное. Не королевство. Не империя. А нечто… иное».

«Имя…» — прошептал он.

«Он прав. Элху умер в Туманном Пепелище. Мне нужно имя того, кто будет строить новую стену. Стену из мира.»

И в глубине его сознания, как отголосок из далекого прошлого, прозвучало слово, которое когда — то дал ему Незнакомец. Слово, которое означало не просто «слушающий», а «внимающий самой пустоте». Слово, которое станет его новой сутью.

Исиндомид.

Он просидел так всю ночь, при свете коптилки, перелистывая страницы и строя в уме планы, которые растянутся на тысячелетия.

На рассвете лагерь зашумел с новой силой. Затрубили рога. Армия снималась с места, чтобы двинуться на восток, к Черным Болотам. Элху вышел из своего шатра и увидел, как Фаларис Молот на своем могучем боевом коне выезжает в центр колонны. Король был сосредоточен, его лицо выражало лишь холодную решимость. Он уезжал к своей стене. К своему Хеллфорту. Он даже не взглянул в сторону шатра знахаря.

Элху оставался стоять и смотреть, как войско растягивается в длинную змею, уползающую в утренний туман. Он не поехал с ними. Его путь лежал в другом направлении. У него была своя стена для построения. Более высокая, более прочная и бесконечно более страшная.

Он повернулся и пошел прочь от долины Волдан, на запад. Навстречу векам подготовки, неудач и кровавых экспериментов. Мальчик по имени Элху окончательно остался в прошлом. Вперед шел Исиндомид.

Обещание в глазах

Холодное солнце, казалось, не давало тепла, а лишь подсвечивало леденящую душу картину всеобщего крушения. Его косые лучи пробивались сквозь дымную пелену, зависшую над руинами Элимии, и скользили по ровным, недвижимым шеренгам воинов — трайтеров, застывших среди этого хаоса. Они стояли бездыханно, словно изваяния, высеченные из черного обсидиана, — мрачные памятники собственной победе. Их лица были гладкими, полированными масками, лишенными ртов, носов, бровей. Лишь бездонные пустоты глазниц, наводившие ужас, смотрели в никуда. Там, где когда — то были кисти рук, сжимавшие оружие, теперь зияли стальные лезвия, намертво вросшие в латные рукавицы. Доспехи, некогда болтавшиеся на живых телах, теперь плотно облегали иную, стальную плоть.

Воздух был густым и едким. Он впитывал в себя запах гари от тысяч потухших пожарищ, сладковато — тошнотворное зловоние разложения, идущее от непогребенных тел, и острый, колючий дым погребальных костров, где тлели останки павших — и своих, и чужих, сваленные в братские могилы из пепла и плоти. Руины домов зияли черными провалами окон, как черепа исполинских существ. Мостовые были усыпаны обломками, щебнем и темной, запекшейся кровью. Ветер, гулявший по опустошенным улицам, шевелил обрывки плащей трайтеров, принося с собой шепот пепла и звон разбитых надежд.

Ханар Эпперли медленно шагал по этому царству смерти, и его взгляд, цепкий и уставший, скользил по неподвижным фигурам своих творений. Лишь по знакомым деталям он мог угадать тени былых имен. Вот на наплечнике одного воина — глубокий заруб от алебарды, который Ханар помнил на теле командира своей армии Осмена Дарка. Рядом стоял трайтер с изящным, почти аристократическим силуэтом доспехов, на нагруднике которых угадывались контуры стертого герба с лилией — все, что осталось от дерзкого и шумного Фериа Девина. А чуть поодаль, в самой гуще строя, возвышался приземистый, мощный воин с щитом, намертво вросшим в левую рукавицу; когда — то этот щит оберегал спину хриплого ветерана, которого все звали Старым Тарником. Теперь они все были просто камнями в стене. Бесчувственными, безгласными, идеальными.

Легкий, колючий ветер гулял между рядами, но не мог рассеять тяжелую тишину, что была страшнее любого боевого клича. Ни грубого ворчания Осмена, ни оглушительного хохота Фериа, ни спокойной, умудренной речи Тарника… Ничего. Только скрежет собственных суставов Ханара да завывание ветра в пустых глазницах того, что когда — то было его отрядом.

«Действительно ли я хотел этого?» — мысли впивались в виски, как раскаленные гвозди.

«Тишины вместо триумфа? Бесчувственных статуй вместо преданных воинов?» Он мысленно обращался к ним, к этим теням:

«Кем вы стали?..»

Остановившись, Эпперли устало закинул руки за голову. Битва вытянула из него все силы; ноги подкашивались, едва удерживая тяжесть тела. Его взгляд, блуждающий по пепелищу, наткнулся на приближающуюся фигуру. Это был Исиндомид. Колдун шаркал ногами по выжженной земле, поднимая облачка серой пыли. Его темная туника, болтавшаяся на иссохшем теле, казалась погребальным саваном, затерявшимся среди настоящих могил. А эта улыбка… Ханар различал ее издалека: беззубый оскал, обнажавший воспаленные, неестественно розовые десны.

Раздражение, едкое и знакомое, подкатило к горлу. Этот старый плут сулил ему силу, безграничную власть… а взамен? Пустота. Обугленные руины душ и эти ходячие гробницы. Ханар сглотнул желчь, подавив порыв схватить колдуна за тощую шею.

«Пусть вещает свои байки. Еще разок.»

Исиндомид, не обращая внимания на хозяина, подошел к одному из воинов — к тому, чья правая рука навеки срослась с топорищем. Острый клинок, еще не успевший смыть запекшуюся кровь Элимии, тускло поблескивал. Колдун ткнул костлявым пальцем в гладкую маску лица, поскреб латной наплечник, а потом с почти нежностью провел по лезвию, оставляя на нем жирный след. Его ухмылка стала шире. Ханар не выдержал. Два длинных шага — и он навис над стариком.

— Совершенны… — проскрипел Исиндомид, не отрывая восхищенного взгляда от безликого воина. — …Идеальные солдаты для будущего владыки. Сила несокрушимая. Выносливость, не знающая предела. И главное… никакой воли. Значит, и предательства ждать неоткуда. Никогда.

— И абсолютно бесполезны! — голос Ханара прозвучал как удар бича. Он наклонился ниже, заслоняя старику солнце. — Ни слова, ни звука, ни даже плевка в лицо врагу без моего приказа! Пустые куклы! Оболочки, набитые одной лишь тупой силой!

— Ты жаждал преданных воинов, Ханар Эпперли, — старик медленно поднял на него свои крохотные, заплывшие глазки, в которых мерцал холодный огонек, — или тебе по — прежнему не хватает друзей?

— Я хотел стать королем Антарты! — Голос Ханара сорвался в хриплый крик. Он с горькой истомой бросил взгляд на воина с топором, которого лапал колдун, и тут же, скорчив лицо в гримасе глубочайшего отвращения, резко отвернулся. — Я жаждал крови! Жаждал встретить хоть одного ублюдка, достойного моей секиры! Не этих… соломенных чучел!

— Разве на твоем кровавом пути совсем не сыскалось достойных? — проскрипел старческий голос. Исиндомид стоял, сгорбившись, его иссохшие пальцы с синюшными ногтями выудили из недр одеяния связку желтоватых костяшек на грязном шнурке и забегали по ним. — Неужто стерлось из памяти, как ты загнал конницу самого Хана Зерукана, Железного Вихря, в болотную топь Гракмара? Помнишь гул земли под копытами, их предсмертный рев? А Гнилоустых Близнецов? Пара диких псов — каннибалов! Ты же разрубил их пополам единым взмахом!

— И все эти твои «победы», — голос Ханара, сначала глухой, начал набухать гневом, — ни на пядь не приблизили меня к трону! Ты взрастил меня, старик! С мальства! Вбил в меня науку смерти, наделил смыслом — жаждой власти! За сие… благодарен. — Он сделал паузу, и слово «благодарен» прозвучало как проклятие. — Но более — ни капли! Я алчу настоящей войны! Хочу крови, что пенится у рта достойного врага! Я рвусь стать Владыкой Государства, — прошипел Ханар, наклоняясь так близко, что его дыхание, густое от запаха железа, пота и смерти, опалило морщинистую кожу старика, — как стал им сто зим назад Торрен Артбелл! Ледяной Волк! Он не шастал по деревушкам, не резал скот! Он взял меч — и пошел против всего Мира! И Мир… склонился! Так когда же, о мудрый советник, ты посадишь меня на престол?

— Все в своем времени, мой яростный волк, — прошептал он, и в его голосе вдруг появилась сталь. — Разве орел рвет добычу, пока она еще в небе? Жди. Твой час близок.

Ханар ощутил, как пальцы сами собой сжимаются в каменные кулаки. Руки дрожали от бессилия.

— Ждать? — Голос Эпперли был тише, но от этого лишь опаснее. — Я ждал достаточно, колдун. Пока ты водил меня за нос своими туманными пророчествами. Терпение — удел овец. Я же — волк. И волк голоден сейчас.

Исиндомид медленно покачал головой, и по его тонким губам скользнула тень улыбки. Огоньки в его запавших глазах вспыхнули ярче.

— Голод слепит, Ханар Эпперли, — зашептал он. — Он рисует врагов из теней и скрывает путь, что звезды проложили. Ты жаждешь действия? Что ж…

Резкое, тревожное ржание коней перерезало его слова. Это был сигнал. По полю к ним мчался Од Куулайс на своем гнедом коне. Его практичная одежда была в пыли, но оба меча за спиной сияли безупречной чистотой. Слишком чистыми. Ни пятнышка крови. Странно…

Но истинное потрясение ждало позади. Укуфа Бхинрот. Она скакала следом, но словно из иного мира. Конь под ней — вороной жеребец с глазами, полными огня — был красив и страшен. А она… Она восседала на нем с невозмутимой грацией, которая заставила сердце Ханара на мгновение сжаться знакомым смешанным чувством желания и раздражения. Ее иссиня — черные волосы развивались на ветру, обрамляя лицо со скулами, острыми как клинки. Легкое платье цвета запекшейся крови казалось насмешкой над полем боя. И корона. Хрустальная корона с шипами венчала ее голову.

«Будь она простой женщиной из таверны, я бы все равно не смог отвести глаз, — мелькнула у него мысль. Но именно эта легкость, эта насмешка над опасностью… Она знает, что сильнее меня в своем истинном обличье. И играет на этой грани.»

Ее серебристый смех, чистый и леденящий душу, звенел над опустошенной землей.

Ханара пронзили ледяные иглы вопросов: Откуда этот конь? Что за маскарад? Почему она смеется? Нашли ли они, наконец, сферул? Мгновения, пока спутники приближались, растянулись в вечность. Гнев, старый союзник, поднялся из глубин его существа.

Од ловко спрыгнул с коня, его практичная одежда была покрыта пылью руин. Укуфа же, усмехнувшись, дала шпоры своему жеребцу, заставив его взвиться на дыбы, прежде чем изящно соскользнуть на землю. Ханар проигнорировал это представление, его взгляд впился в Ода.

— Нашли?

— Прости, но нет, — ответил Од, и в его голосе звучало искреннее сожаление. — Мы обыскали все. Каждый камень. Ни следа…

— Ох, Одди… — рассмеялась Укуфа, поправляя корону. — Не лги нашему господину. Я заглянула в каждую щель. А ты? Увидел летучую мышь в руинах и подпрыгнул, как испуганный котенок! — Она с легкостью повисла на плече ближайшего трайтера, ее пальцы скользнули по холодному металлу его наплечника. — Вы просто не представляете, Ваше Величество, это было так…

— МОЛЧАТЬ! — взревел Ханар.

Его крик был нечеловеческим. Кожа на лице натянулась, обнажив резкие черты. На мгновение в его облике проступило что — то хищное, птичье. В глазах вспыхнул дикий огонь.

— Довольно! — Он шагнул к Укуфе, и теперь они стояли почти вплотную. Она не отпрянула, лишь приподняла подбородок, и в ее глазах вспыхнул озорной, опасный огонек. — Сферул! Где он?! Ты нашла его?!

— Нет, Ваша Милость, — ответила она с преувеличенной невинностью, играя с ним, как кошка с мышью. — Я нашла лишь эту безделушку, — она указала на корону, — да коня. Но сферул? Ни единой пылинки.

— Тогда… — голос Ханара стал опасным шепотом, — …откуда этот хохот? Эта дурацкая корона? И откуда ты взяла этого жеребца?

— Ах, это… — Укуфа томно потянулась, и платье цвета запекшейся крови обтянуло ее гибкий стан.

— Пока Одди боялся мышей, я нашла потайной ход. Не в стенах, а под ногами. Ведет в какую — то… библиотеку, что ли? Комната, полная истлевших фолиантов и пергаментов. И трон. Одинокий, пустой трон. А под ним… — она сделала драматическую паузу, наслаждаясь вниманием, — …кучка пепла. Старая — престарая. И на этой куче сияла вот эта безделушка. Показалась мне… подходящей. Решила, что корона мертвого короля будет смотреться на мне куда лучше, чем на груде праха.

Од, до этого молча наблюдавший, мрачно хмыкнул.

— И конь стоял привязанный у входа в ту дыру. Как будто ждал, — добавил он. — Слишком удобно, Ханар. Слишком уж все это похоже на приманку.

— Приманку? — Ханар резко повернулся к Исиндомиду, который до сих пор оставался в стороне.

— Ты слышишь, старик? Мы положили армию, превратили своих лучших воинов в этих… камней… ради приманки? Ты клялся, что Сферул Богини — Матери здесь! Что сила, рожденная от падения небожительницы, даст мне трон! Где он?!

— Ваша Милость, — вклинился Исиндомид, его голос маслянисто — успокаивающий, — позвольте мне направить ваш гнев…

— Только не смей говорить, что его здесь нет! — Ханар был в ярости. Он чувствовал, как его планы рушатся, как песок сквозь пальцы.

— Возможно… так оно и есть… — Колдун сделал плавный шаг назад, его мутные глаза бесстрастно наблюдали за гневом повелителя. Он протянул руку в пустоту между ними. Длинные пальцы медленно сомкнулись, будто обхватывая невидимый шар. — …Но мы можем увидеть истину. Посмотри, — велел Исиндомид, и его голос обрел гипнотическую глубину, в которой тонула любая ярость. — Не на меня. Посмотри… на след пламени.

В воздухе, точно в центре воображаемой сферы, вспыхнул тонкий, извивающийся шнурок дыма. Угольно — черный, густой. Он не рассеивался, а плыл, вытягиваясь в зыбкую линию.

— Постой, старик! — рыкнул Ханар, его рука инстинктивно сжала рукоять секиры. Дымовой след замер, будто прислушиваясь. — Ты что, не слышал? Мы зря положили город! Зря превратили моих воинов в эти статуи! Ты говорил, что Сферул здесь! Где он?! Или твои «знания» — всего лишь ветер из твоих сморщенных губ?

Од Куулайс шагнул вперед, его низкий голос прозвучал как предупреждение:

— Мой Господин. Остынь. Криком делу не поможешь. Но вопрос резонный, Исиндомид. Мы шли на Элимию по твоему слову. Ради главной цели. И теперь оказывается, что цели здесь нет. Объяснись.

Укуфа, до этого игравшая с короной, вдруг бросила ее в траву с брезгливой гримасой.

— Да, старик, — ее голос звенел, как лезвие. — Мне надоело быть твоей ищейкой. Ты послал нас на охоту за призраком. Я облазила все щели этого проклятого города, пока ты отсиживался в лагере. Может, ты и не хотел, чтобы мы его нашли? Может, тебе нужен был не Сферул, а просто пепелище? Или… — ее взгляд скользнул по рядам безмолвных трайтеров, — …это было нужно для чего — то другого?

Исиндомид медленно повернулся к ним. Его лицо, освещенное призрачным светом дымного шнура, казалось высеченным из древнего желтого камня. В его глазах не было ни страха, ни оправдания, лишь холодная, бездонная уверенность.

— Вы слепы, — произнес он, и его тихий голос перекрыл их гнев. — Вы ищете сундук с золотом, не видя карты, что ведет к целой сокровищнице. Да, Сферула Богини — Матери в Элимии нет. Он никогда здесь не был.

Ханар аж попятился, словно от удара.

— КАК?! Ты… ты смеешь…

— Я смею видеть дальше твоего гнева, Ханар Эпперли! — голос колдуна внезапно загремел, заставляя даже Укуфу на мгновение отступить. — Я вел тебя сюда не за артефактом. Я вел тебя к уроку! К последнему осколку мозаики, без которого твой трон будет не крепче этих пепельных руин! Элимия была испытанием. Испытанием твоей воли. И твоим первым настоящим поражением. Ты научился побеждать. Пришла пора научиться проигрывать и понимать — почему!

Од, хмурясь, смотрел то на Ханера, то на колдуна. Его верность была Ханару, но логика старика, пусть и безумная, имела зловещий смысл.

— Какой урок? — прошипел Ханар. — Урок в том, что я могу доверять только стали и своей секире?

— Нет. Урок в том, что твой величайший враг — не король на троне, а твое собственное неведение. Ты ищешь Пламя, но не знаешь, кто его носитель. Ты ищешь Сферул, но не знаешь, где он скрыт. Ты идешь вперед, не глядя под ноги, и спотыкаешься о тени прошлого.

Исиндомид повернулся к дымному следу, который снова пришел в движение.

— Я не приведу тебя к трону, Ханар. Потому что трон, завоеванный вслепую, станет твоей тюрьмой. Но я могу привести тебя к пониманию. — Он повел рукой, и шнур дыма извился, указывая вглубь лагеря. — Этот след… он укажет дорогу не к власти, а к истине. Дорогу, по которой должен пройти лишь ты. Решай. Будешь ли ты и дальше метаться в сетях своего гнева, как пойманная муха? Или наконец посмотришь, кто эти сети сплел?

Он повернулся и пошел. Призрачный шлейф черного дыма вился перед ним, как змей — поводырь. Од и Укуфа, обменявшись красноречивыми взглядами — в них было и недоумение, и тревога, и проблеск интереса, — медленно направились следом. Дым вел их вглубь лагеря — прямиком к шатру самого Ханара.

Ханар стоял несколько мгновений, дыхание прерывистое от гнева, унижения и жгучего любопытства. Ярость требовала действий, простого и ясного — схватить колдуна за горло и вытрясти из него ответы. Но странная сила момента — гипнотический голос, неумолимая тяга дымного следа и зерно правды в словах Исиндомида — пересилила ярость. С глухим ворчанием, сжимая и разжимая кулаки, он шагнул следом.

Шатер Ханара был суровым и аскетичным. В центре тлела жаровня. Именно к ней и вел извивающийся след. Исиндомид остановился перед ней.

— Здесь, — сказал он, указывая на грубый коврик из шкуры. — Сядь. Смотри на угли. Дай следу пламени раствориться в их глубине. Огонь очищает. Огонь открывает.

Исиндомид сам опустился на корточки с неожиданной легкостью, его глаза отражали багровое мерцание углей. Он протянул руку над жаровней. Черный дымный след словно втянулся в угли, заставив их вспыхнуть ярче. Новый, густой дымок медленно поднимался вверх, образуя в спертом воздухе шатра причудливые, меняющиеся формы.

— Смотри, Ханар, — прошептал колдун. — Смотри сквозь дым. Узри его истинный лик… прежде чем коснуться…

Ханар, подчиняясь ритму, медленно опустился на коврик. Взгляд его затуманился, следя за клубящимися тенями. Остался лишь треск углей и нарастающий шепот в собственной голове. Рука сама собой разжала кулак. Секира осталась лежать у входа. В шатре, пахнущем простотой и железом, начиналось путешествие вглубь.

Треск углей стал гулким, как удары сердца. Багровое мерцание растеклось, растворив границы. Воздух сгустился, стал теплым и влажным.

Легкий, как колокольчик, смех. Женский смех. Запахло… черемухой. Сладкий, пьянящий аромат. По щеке скользнуло дуновение летнего ветра, несущего с собой визгливый, беззаботный смех детей. Грудь Ханара сжало от чего — то острого и забытого.

Щелчок. Резкий, металлический. Аромат цветов перебило едким запахом пота, сбруи и страха.

Картинка дернулась. Лето испарилось. Вокруг — темный, сырой лес. Чужие сосны. В ушах — топот копыт. Его собственное хриплое дыхание. И жажда. Крови.

«Не тронь моих детей!»

Женский голос. Твердый. Отчаянный. Он увидел ее — мелькнувшую между стволами. Тею. Исхудалую, с глазами, полными дикого ужаса и ненависти. К нему. Рука с секирой уже была занесена. Рефлекс. Ярость. Обещание: «Никакой пощады. Найди Пламя.»

Чмок. Тупой, влажный звук. И кровь. Алая, брызнувшая на серую кору сосны. Голос Теи затих. Навсегда. И в эту тишину ворвалось другое чувство — чистая, белая ярость. Не его. На него. И пламя. Оранжевое, яростное, вырывающееся из самой земли. Оно жгло глаза. Он отшатнулся.

А потом увидел их. Сначала — глаза. Большие, карие. С ненавистью и страхом. Мальчик, что был постарше, бросился вперед, не к Ханару, а туда, где Укуфа Бхинрот приставила острие копья к горлу его младшего брата. Малец смотрел прямо на Эпперли. Его крик — немой, разрывающий душу — был слытен только в его глазах, полных обреченности и безумной отваги.

Секира взметнулась снова. Старший рухнул. И тогда… пламя. Оно вырвалось из самого воздуха вокруг младшего. Источником того оранжевого кошмара был пятилетний мальчик в железных лапах Укуфы. Его карие глаза, огромные от ужаса, смотрели прямо на Ханара. Не на убитых. Только на него. И в них не было слез. Только первобытная, всесжигающая ненависть. Обещание.

Картинка дрогнула, поплыла. Угли в жаровне взметнулись ярко — синим пламенем на миг.

Мальчик… вырос. Стоял перед ним снова. Мужчина. Высокий, суровый. Его карие глаза — те самые, детские, но ставшие холодными и неумолимыми — горели все той же смесью ненависти и… знания. Теперь в них была и решимость. Холодная, как лезвие. И снова пламя окружало его. За его спиной, сквозь дым и жар, виднелись очертания двух высоких, острых пиков. И вокруг — тлеющие трупы. Десятки. Воинов. В знакомых шлемах, с его гербами. Тлеющие остатки его собственного отряда.

Ханар Эпперли вышел из видения.

Он дернулся всем телом. Глубокий, хриплый вдох разорвал тишину шатра. Он сидел на шкуре, спина покрыта холодным потом, ладони впились в грубый мех. Перед ним все так же тлели угли. Никакого синего пламени. Никакого мужчины.

Но запах гари и крови все еще стоял в ноздрях. Запах леса, страха и детской ненависти. И холод тех карих глаз — детских, а потом взрослых — прожигал его насквозь. Он поднял голову. В багровом отблеске углей его собственные глаза были дикими, полными не гнева, а первобытного ужаса и невероятной усталости.

Исиндомид все так же сидел напротив, его лицо было скрыто в тени, только глаза, два уголька, отражали мерцание жаровни. Они наблюдали. Ждали.

— Что… что это было, колдун? — голос Ханара был хриплым шепотом. Он смотрел не на Исиндомида, а сквозь него. — Кто… этот мальчик… этот мужчина в огне?

— Ты видел носителя, — прошептал Исиндомид. — Ты видел, как он применял свою силу. Не в прошлом. В настоящем. Видение показало не только его лицо, Ханар. Оно показало место. Ту самую вспышку силы, что оставила след в мире. Он использовал силу здесь. Совсем недавно. И теперь… мы знаем, где искать.

— След пламени, что привел нас в этот шатер… он не исчез. Он лишь изменил направление. Он ведет к носителю. К тому самому мальчику… ставшему мужчиной… с карими глазами ненависти. К тому, кто носит в себе Пламя Богини — Матери. Живой Ключ к силе, что творит миры. И этот след… — Исиндомид провел рукой по воздуху, и между его пальцами вспыхнул тот самый извивающийся огненный след. — …он говорит, что носитель Пламени уже здесь. В Антарте. И он сам приведет нас… к Источнику.

Он резко сжал кулак. Огненный след погас.

— Охота, мой яростный волк, — прошептал колдун, и в его голосе зазвучала леденящая душу уверенность, — только начинается. И добыча уже на тропе.

В шатре воцарилась гнетущая тишина. Ярость в глазах Ханара сменилась хищной, холодной концентрацией. Он посмотрел на дверь шатра, за которой лежала Антарта. И где — то там, среди теней, шел человек, несущий в себе огонь его гибели… и ключ к его трону.

Он уже здесь.

Дорога молчания

Легкие помнили ледяную воду. Даже сейчас, когда каждый вдох обжигал холодом, они сжимались в спазме, напоминая о том, как она распахнула объятия черным водам Чертовых Пальцев и ринулась вниз, в ледяной омут. Она не помнила боли от удара, только всепоглощающий холод, затягивающий в черноту. И руки Раймонда, выдиравшие ее обратно к жизни, которой она больше не хотела.

Теперь холод был иным. Сухим и колющим. Снег слепил даже сквозь закрытые веки, налипая на белые ресницы. Он падал густо, тяжело, заваливая тропу, которая уже и не тропа была, а лишь смутная память о направлении, угадываемая Раймондом по изломам скал. Адея не видела их. Она сидела в седле Тайнана впереди него, вставленная в пространство между его раненой рукой и той, что еще могла держать поводья. Ее спина чувствовала тепло его тела, ее затылок — его прерывистое, хриплое дыхание над головой.

Он был ее саваном и ее якорем.

Его правая рука в самодельной шине из двух щепов лежала на ее бедре, искаженная и бесполезная. Бинты, сорванные с подола ее же платья, были ржавыми от запекшейся крови. Она помнила, как рвала ткань, крича что — то нечленораздельное, умоляя наемников оставить его, остановиться. Тогда, в ярости и ужасе, ее тело еще что — то чувствовало. Теперь — нет. Только глухую, ноющую боль в низу живота, вечное эхо преждевременных родов. Там, где должно было биться сердце ребенка, зияла пустота, физическая и душевная, такая огромная, что в ней тонули все остальные чувства.

Каждый его вдох, короткий и со свистом, отдавался в ее спину. Сломанные ребра. Она знала, что ему невыносимо больно. Что каждый шаг коня отзывается в нем огнем. Но ее собственное горе было массивнее, тяжелее любой физической травмы. Оно пожирало все, как черная дыра, оставляя лишь тонкую, хрупкую скорлупу, которая была Адеей. Его страдания доносились до нее как сквозь толстое стекло — видимые, но неощутимые.

«Он дышит, — тупо констатировала она про себя. А мой сын — нет.»

Он остановил Тайнана на привал под нависающей скалой, дававшей призрачную защиту от ветра. Сперва он убрал с ее бедра свою сломанную руку, и Адея почувствовала, как он весь напрягся, подавляя стон. Потом, цепляясь левой рукой за луку седла, он медленно, мучительно сполз на землю. Его ноги подкосились, и он едва удержался, прислонившись к конскому боку. Он привязал Тайнана к выступу скалы, движения его были неточными, размашистыми от слабости.

Потом повернулся к ней. Его лицо под маской запеченной крови и грязи было серым от боли и истощения.

— Держись, — прохрипел он, его левая рука обхватила ее за талию, чтобы снять с седла.

В этом прикосновении не было ни нежности, ни силы — лишь отчаянное усилие. Его колени подогнулись, и они едва не рухнули оба в снег. Адея молча соскользнула на землю, как кукла, и осталась стоять, не двигаясь, глядя в белое марево. Она слышала за спиной его тяжелое дыхание, звук скребущегося по снегу сапога, хруст ломаемых одной рукой хворостин. Он возился с огнем, и в этом была вся его суть — упрямое, животное цепляние за жизнь, которое она в себе исчерпала.

Потом он подошел к ней с флягой. Поднес к ее губам. Адея не реагировала. Вода? Ее горло все еще спазмировало от памяти о речной воде. Он грубо взял ее за подбородок, его пальцы были холодными, и влил несколько глотков. Жидкость потекла по подбородку, каплями застывая на коже. Слез не было. Она выплакала их все в ту ночь, когда он забрал у нее маленькое, синеватое тельце, завернутое в пеленки. Она помнила его вес на своих руках. Смехотворно маленький. Бездыханный. И она держала его, не в силах отпустить, пока Раймонд не сделал это за нее, его собственное лицо искажено таким страданием, что она, сквозь пелену своего горя, едва узнала его. Он унес его к костру, и для Адеи это было равноценно тому, что он собственноручно бросил в пламя ее сердце.

— Ешь, — его голос был чужим, хриплым от боли и простуды. — Ешь, Адея.

Он сунул ей в руку краюху замерзшего хлеба, разломанную его зубами. Она сжала ее в перчатке, не глядя. Хлеб. Запах. Внезапно и яростно память накрыла ее: тепло печи в Лимонных Садах, щекочущий ноздри аромат свежеиспеченного хлеба с тмином, смех отца, доносившийся из сада. Безопасность. Дом. Мир, где самые страшные трагедии были из разряда подгоревших коржей или ссоры с сестрой из — за ленты. Мир, где не было ни наемников, ни сожженных дотла городов, ни ведьм в лесных избушках, выскребающих из тебя последние надежды. Этот мир рассыпался в прах, и теперь его осколки впивались в нее, острее любого клинка. Теперь был только снег. Бесконечный, безмолвный, бессердечный снег, под которым можно было уснуть и не проснуться. И пустота, звенящая в ушах громче любого крика.

Раймонд тяжело опустился на корточки у чахлого огня, прислонившись спиной к скале, и закрыл глаза. Его лицо исказила гримаса, и он задышал чаще, коротко и с присвистом, словно рыба, выброшенная на берег.

Внезапно Тайнан рванул поводья, громко и тревожно зафыркал. Раймонд инстинктивно вскочил, левая рука рванулась к эфесу меча. Мгновенное, резкое движение. Оно отозвалось в его сломанных ребрах ослепляющей вспышкой боли. Он громко, по — звериному, простонал, его тело предательски дернулось, он споткнулся о скрытый под снегом корень и тяжело рухнул сначала на колено, а потом на бок. Темные, свежие пятна проступили на его потертом плаще.

Адея смотрела на это со стороны, как на разыгранную на сцене представление. Ее разум, онемевший от горя, регистрировал падение, но не осознавал его.

«Встань, — подумала она безразлично. Или не вставай. Какая разница?»

Но потом ее взгляд упала на его сломанную руку, беспомощно вывернутую, на те самые бинты с подола ее платья. И в памяти всплыло не его лицо, искаженное болью, а другое. Его лицо у погребального костра. Озаренное отблесками пламени, по которому полз дым, уносящий с собой все ее будущее. И ее собственное тело, рвущееся вперед, в этот очищающий жар, чтобы исчезнуть.

Ее ноги, не слушаясь окаменевшего разума, сделали шаг. Потом другой. Она медленно подошла и опустилась на колени рядом с ним в снег. Колючий холод тут же пропитал тонкую ткань ее рваного платья. Ее рука в грубой перчатке коснулась его плеча. Он лежал, сжавшись в комок, борясь с волной тошноты и боли, и не видел, как в ее пустых, фиалковых глазах на миг мелькнула искра чего — то, кроме отчаяния. Не жалости. А странного, изуродованного родства. Они оба были сломлены. Он — телом, она — душой. Она не могла помочь ему подняться. Не могла сказать ни слова утешения. Но она была здесь. Она приползла из глубины своей бездны, потому что в его падении увидела отголосок своей собственной. И пока он был жив, жива была и память о том, что она когда — то любила, надеялась, носила жизнь под сердцем. Он был последним живым свидетелем ее счастья.

Он, наконец, переборол спазм, с трудом приподнялся, опираясь на локоть. Его взгляд, затуманенный болью, скользнул по ее руке на своем плече, потом по ее лицу, по мокрым следам от воды на ее щеках, которые можно было принять за слезы. Ни удивления, ни надежды в его глазах не было. Лишь усталое, горькое понимание. Они были двумя половинками разбитого сосуда, и ни одна не могла удержать воду.

Молча, он поднялся, помогая ей встать. Молча, с нечеловеческим усилием вновь всадил ее в седло. Молча, вскарабкался сам, снова прижав ее спину к своей груди, к своему тяжелому, свистящему дыханию. И они поехали дальше, двое немых призраков на одном коне, в белой, безжалостной пустоте, оставляя за собой единственный след — две тонкие линии, что тут же заметала вьюга.

Золотой горшечник

Великий замок Акрагант был не просто крепостью, он был каменным чревом, гигантским, беспощадным организмом, который ежедневно проглатывал тысячи жизней, чтобы переварить их в прах, пот и покорность. Он урчал скрипом тележных колес на мостовой, стонал гулом голосов в сводчатых потолках, выделял испарениями кухонь, конюшен и людских скоплений. И Терон Ламонт, золотой горшечник, был одним из его любимых пищеварительных соков — едким, незаметным и абсолютно необходимым для поддержания жизни этого монстра.

Его день начинался еще до рассвета, с вони. Едкая, густая смесь человеческих испражнений, мочи, прогорклого вина и гнилой соломы ударяла в ноздри, едва сознание возвращалось к нему. Это был запах его долга, его унижения и его власти.

Воздух в общей каморке под лестницей, которую он формально делил с тремя другими слугами — подростками, был спертым и тяжелым, но Терон проводил там лишь несколько часов. Он затягивал шнуровки на своей поношенной, но добротной тунике из мягкого бархата — не самой плохой, между прочим, — и его пальцы скользили по ткани с почти что ласковым удовлетворением. Это был трофей. Затем он надавал свои крепки, просмоленные башмаки и кожаный передник, грубый и потрескавшийся от работы. Обряд облачения был завершен. Он был готов нести свой крест из позора и возможности.

Его обязанность была примитивна и всем очевидна: обход покоев знати, опочивальней гвардейцев, каморок писцов и даже темных закоулок казарм. Он собирал ночные горшки, выносил их в огромной дубовой бадье на плече к выгребным ямам за стенами, мыл их в ледяной воде с уксусом и расставлял обратно. Он был золотым горшечником. Ирония этого титула, данного кем — то из старших слуг с извращенным чувством юмора, не ускользала от него. Он носил дерьмо лордов, и за это ему платили гроши. Но именно эта работа давала ему нечто бесценное — доступ. Доступ к их комнатам, к их секретам, брошенным на полусонную тягомотину ночи, к их грязи. И доступ к тем, кто мог сделать его жизнь чуть менее дерьмовой.

И он пользовался этим, как тонким, отточенным кинжалом.

Его лицо, слишком прекрасное для юноши его круга, было его главным оружием. Широко распахнутые серые глаза, цвета зимнего моря у скал Харбора, казалось, видели в каждом лишь самое сокровенное, слабое и нуждающееся; вздернутый нос придавал ему вид наивного, почти что девичьего отрока; густые кудри цвета спелой пшеницы, ниспадавшие на плечи, вызывали у женщин истому, а у мужчин — смутное раздражение. И Терон, прекрасно зная это, не стеснялся пускать свою красоту в ход. Он давно усвоил, что это валюта, которой можно платить там, где не хватает монет.

Первой на его пути сегодня была Мэти, девушка — помощница в портняжной мастерской. Он застал ее на узкой лестнице, ведущей в женскую половину, где она перебирала стопку свежевыстиранного белья. Увидев его, она вздрогнула, и румянец на ее щеках залился алым маком, таким ярким на фоне серых камней.

— Терон, — выдохнула она, судорожно прижимая к груди простыни. — Ты… уже на обходе?

— Давно, Мэти, — он улыбнулся ей так, как будто она была единственным светом в этом мрачном утре. Его голос был тихим, доверительным. — Не спалось. Все думал о той темно — синей ткани, что лежит у мастера Яглома в углу. Она бы так оттеняла твои глаза.

Она покраснела еще сильнее, смущенно потупилась.

— Ох, это для молодого лорда Виллара, ему на охотничий кафтан… остатки, может, и будут…

— Жаль, — вздохнул Терон с такой искренней грустью, что сердце у девушки должно было сжаться. — Моя старая рубаха совсем по швам разъезжается. А в такой… я бы чувствовал себя увереннее.

Он не просил напрямую. Он просто сеял зерно. Мэти, ее пальцы вцепились в ткань, уже видела его в этом кафтане, уже шила его для него в своем воображении.

— Я… я посмотрю, — прошептала она, оглядываясь, не услышал бы кто. — Может, что и найдется.

Он кивнул, его взгляд был полон такой безмерной благодарности, что ей стало жарко.

— Ты добрая, Мэти. По — настоящему добрая.

Он двинулся дальше, оставляя ее с пылающими щеками и новым, опасным обещанием, данным самой себе. Еще один трофей был почти у него в руках. В этой одежде он выглядел бы не слугой, а скорее юным писцом из свиты какого — нибудь мелкого дворянина или даже обедневшим отпрыском знатного рода, вынужденным зарабатывать на хлеб. Образ, который он тщательно культивировал.

Следующей точкой на его карте был замковая кухня. Царство Марты. Уже на подходе его обдавало волной жара, густыми ароматами тушеного мяса, свежеиспеченного хлеба и пряностей. Кухня была сердцем Акраганта, а Хильда — его суровой, но справедливой хозяйкой. Тучная, с лицом, покрасневшим от жара печей, и навсегда поджатыми губами, она правила своим персоналом железной рукой.

Терон скользнул внутрь, стараясь не попадаться под ноги суетящимся поварятам. Хильда, стоя у огромного котла, с занесенной над ним поварешкой, заметила его мгновенно.

— А, паук ядовитый приполз! — крикнула она, и кухня на мгновение затихла, чтобы посмеяться. — Пришел свою дань собирать?

Терон лишь склонил голову, сделав вид, что смущен.

— Просто заглянул поздороваться, матушка Хильда. Воздух здесь такой… сытный после моих ароматов.

Она фыркнула, но в ее глазах мелькнула искорка привычного озорства. Она что — то бормотала себе под нос, ворча про «иссохшего паука, который по чужим углам шныряет», но жестом подозвала его к небольшой кадке с похлебкой. Миску, которую она ему наложила, была глубже, чем у других, а ложка погружалась в нее так, что на поверхности появлялись не только овощи, но и солидные куски баранины. Она налила ему из кувшина не жидкого пива, что пила челядь, а темного, густого эля.

— Чтобы не сдох по дороге, — сурово пояснила она, следя, чтобы никто из других слуг не видел размеров его порции. — Мне потом убирать за тобой будет.

Он ел стоя, у стены, стараясь делать это быстро, но с достоинством. Когда он вернул ей пустую миску, их пальцы ненадолго встретились. И в этот миг ее грубая, покрытая ожогами и мозолями рука сунула ему в ладонь маленький, но плотный и обжигающе горячий сверток, завернутый в грубую ткань. Он уловил запах жареного на сале мяса — неслыханная роскошь для его статуса. Не говоря ни слова, он сунул его за пазуху, кивком поблагодарил и вышел обратно в коридор. Его сердце билось ровно. Еще один шаг к тому, чтобы выжить. Хильда была добра к нему не из — за его красоты — она была слишком стара и мудра для таких глупостей. Ей, он чувствовал, было жаль его. И в этом жалости была странная, почти материнская строгость.

Но главной его добычей, истинной жемчужиной в дворцовой клоаке, была Лора Грейс, ключница замка. Едва перешагнувшая тридцать пятый год рождения, она была вдовой старого оружейника, оставшейся с целой связкой ключей от сотен дверей Акраганта и с холодной, одинокой постелью в комнатке при кладовой белья.

Их знакомство началось с прачечной. Терон подошел к ней как — то вечером, с самым невинным и растерянным видом попросив заменить сломанный замок на сундуке, где хранились его жалкие пожитки. Его взгляд, полный наивного восхищения ее компетентностью и мудростью старшей женщины, сработал лучше любой отмычки. Он смотрел на нее так, словно она была не просто служанкой, а хранительницей великих тайн замка.

Теперь он навещал ее раз или два в неделю, всегда после завершения обходов, когда ночь уже плотно укрывала каменные громады. Ее комната пахла сушеными травами, которые она раскладывала против моли, воском для мебели, старым деревом и одиночеством — острым, почти осязаемым запахом невостребованной женственности.

Сегодня была его очередь. Он постучал особым образом — три коротких, один долгий. Засов щелкнул, дверь приоткрылась. Лора стояла на пороге в простом шерстяном платье, ее волосы, тронутые проседью, были убраны в строгую косу, но на щеках играл нервный румянец.

— Входи, — прошептала она, отступая вглубь.

Он вошел, и дверь закрылась. Ритуал начинался. Он вступал с ней в половую связь без страсти, но с показной, тщательно отрепетированной нежностью. Его руки скользили по ее телу, еще упругому, но уже поддающемуся возрасту и тяжелой работе, находя знакомые изгибы. Он целовал ее шею, шептал банальные комплименты о мягкости ее кожи, о запахе ее волос. Она, зажмурившись, тихо стонала в подушку, ее пальцы впивались в его спину, цепляясь за призрак близости, который он ей продавал.

После, лежа рядом и глядя в закопченный потолок, он вздыхал — искусно, с легкой дрожью в голосе.

— В общей каморке сегодня с утра — потоп. Сводный брат управителя, тот рыжий детина с третьего этажа, снова вернулся пьяным в стельку. Не дойдя до своей постели, рухнул в коридоре и всю лестницу облевал. Ведра три воды пришлось таскать, чтобы смыть эту вонь. Теперь и у нас сырость, и солома промокла насквозь. Ноги стынут, будто в ледяной воде.

Он не просил. Он просто констатировал. Жаловался миру, частью которого была и она.

Лора молчала, проводя рукой по его плечу. Ее прикосновение было неуверенным, виноватым.

— Я говорила с управителем, — сказала она вдруг, ее голос прозвучал глухо в темноте. — В башне Часового… там есть одна каморка. Маленькая. Для хранения старых счетных книг. Но книги эти вывезли еще прошлой зимой.

Терон замер, не дыша. Он сделал это.

— И? — выдавил он, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало лишнего ожидания.

— Ключ теперь у меня, — она повернулась к нему. В ее глазах читалась странная смесь — жалость, власть, желание быть его благодетельницей. — Она маленькая. И холодная. Но дверь есть. И окно.

Окно. Стекло. Настоящее, пусть и мутное, стекло в раме. Для слуги это была непозволительная, почти королевская роскошь. Комната. С дверью. И окном.

Он поцеловал ее руку — не жадными губами любовника, а почтительно, с такой искренней, сияющей благодарностью, что Лора смущенно потупилась, и ее лицо озарила счастливая, почти девичья улыбка.

— Ты… ты не должен никому говорить, — прошептала она. — И… приходи. Когда захочешь.

Он победил. Еще одна крепость пала.

Теперь эта комната была его. Вернувшись с утреннего обхода, Терон запер за собой дверь на единственный, доверенный ему ключ и прислонился спиной к грубым, холодным камням. Он сделал это. Он заслужил это. Нечеловеческим трудом, грязью, унижением и проституированием собственного тела. Он заслужил право на четыре стены, потолок и узкую щель окна, в которую лился бледный свет антарктического утра.

Он сбросил вонючий передник, скинул грубые башмаки и опустился на соломенный тюфяк, стоявший в углу на деревянных козлах. Это была его кровать. Его. Больше не нужно было прислушиваться к храпу, бормотанию и запахам других. Тишина была оглушительной и пьянящей.

Лежа, он смотрел в щель окна на бледное, размытое стекло, за которым проплывали клочья тумана, вечно окутывавшего Акрагант. И его мысли, как всегда, уносились не к Лоре, не к Марте, не к Элис. Они улетали к ней.

Одетте.

Они родились на острове Харбор, в семье псаря лорда — наместника и прачки. Их мир с самого первого вздоха был ограничен: запах псины, впитанный в кожу отца, резкий дух дегтярного мыла от рук матери и вечная, пронизывающая кости сырость, поднимавшаяся от моря. Если бы не она, его сестра — близнец, его вторая половина, его живое зеркало. Их схожесть была пугающе абсолютной: те же спелые пшеничные кудри, те же широкие серые глаза, тот же вздернутый нос, тот же острый, цепкий ум. Без нее его судьба была бы предрешена: либо вонючие, кишащие крысами трюма китобойного судна, где его красоту быстро сломали бы тяжестью труда и грубостью матросов, либо служба в королевской армии на границе с дикими землями, где его лицо исковеркали бы грязью, рубцами от стрел и похабными шутками сослуживцев. Ни то, ни другое не было его призванием. Море, это соленое чудовище, делало его слабым, вызывая тошноту при одной мысли о качке, а вид алой, липкой крови, струящейся из перерезанного горла свиньи на скотном дворе, кружил ему голову и вызывал черные пятна перед глазами.

В их убогой хижине, пропитанной запахами влажной шерсти, щенячьего помета и кислого молока, их мечты расцветали буйным, ядовитым цветком. Забившись в самый темный угол, на жесткую колючую солому, они шептались, обжигая спертый воздух фантазиями, такими же яркими и недостижимыми, как северное сияние над ледяными полями. Одетта, ее тонкие, уже тогда удивительно изящные пальцы впиваясь в грубую рубаху брата, глаза горели лихорадочным блеском:

«Я буду носить платья из звездной парчи, Терон! Не из этой грубой мешковины! И корону… тяжелую, из настоящего золота и сапфиров, таких же синих, как твои глаза! Люди будут падать ниц, когда я буду проходить! Все! И отец тоже!»

Ее голос звенел, как хрупкий стеклянный колокольчик, готовый разбиться о суровую реальность их мира.

Реальность ворвалась в их мир однажды вечером грубым сапогом и пьяным дыханием отца. Тот, вернувшись с псарни, откуда его чуть не выгнали за пьянство, услышал последние слова дочери. Он замер на пороге, его маленькие, колючие глазки, похожие на свиные, сверкнули свинцовой яростью. Он плюнул на грязный пол, густой, мутный плевок лег рядом с босой, исцарапанной ногой Одетты.

— Королева? — зашипел он, и его голос сорвался на пьяный, гневный хрип. — Королева вшей, больше! Простолюдинка! Грязь под ногтями, вечный запах щенячьей мочи от тебя! — Он ткнул грязным, обкуренным табаком пальцем ей в грудь, заставив ее отшатнуться. — Твоя корона — вшивая тряпка на голове! Твой трон — куча соломы в углу! Никогда не станешь леди, слышишь, никогда! Разве что тенью в залах какого — нибудь пьяного лорда, которую все будут тихо ненавидеть, или служанкой, вытирающей задницы его оравы детей! Вот твоя судьба, дурочка! Выплеснул он слова, как выплескивают ушат помоев, брызгая на нее своей желчью и ненавистью.

Слова ударили Одетту не как кулак, а как плеть — остро, больно, унизительно. Она согнулась, будто от удара в живот. Резкий, горловой вопль, полный обиды и ярости, вырвался наружу и тут же сменился глухими, разрывающими душу рыданиями. Она забилась лицом в солому, ее худенькие плечики тряслись. Терон, сам побелевший от бессильной ярости, от ненависти, которая была ему не по годам, мгновенно оказался рядом. Обвил ее дрожащие плечи, прижал к себе, заслоняя своим телом от отца. Его шепот был горячим, сдавленным от злости, но твердым, как сталь клинка:

— Не слушай его, Отти! Он ничего не понимает! Клянусь звездами и тьмой под этим полом! Клянусь льдами Антарты! Ты будешь королевой! Настоящей! И весь этот гнилой мир прогнется у наших ног! Я сделаю это! Я!

Берег чужих рек

Словно вынырнув из чрева земли, лодка вырвалась из сырого мрака тоннеля в ослепительное утро. Даже сквозь сомкнутые веки Элисфию пронзил резкий свет. Она глубже вжалась в грубую волчью шкуру. Скрип уключин, тяжкое, прерывистое дыхание Борея Балитера у весел — звуки доносились сквозь туман сознания. Открывать глаза она боялась. Страх цепко держал: а вдруг за веками вновь встанут кошмары Элимии? Стены, залитые багрянцем пожарищ, перекошенные ужасом лица… Пока что безопаснее притворяться беспомощной.

Закутавшись плотнее в шкуру, она попыталась отогнать тени минувшей ночи. Но они настигали, леденя душу: лицо Рамона, искаженное яростью, и мгновенная вспышка лезвия… Воспоминание вырвало тихий стон, заставило поежиться. Затем: смерть Рьяны и Грира… Картина всплыла, обжигая. Странная смесь чувств охватила: облегчение, страх и едкий стыд. Мари… Единственная, чья рука хоть изредка касалась ее с подобием ласки… превратилась в убийцу. А теперь и шрам на плече будет вечно напоминать о лжи и предательстве.

«Что ж, прятаться в воспоминаниях смысла нет, — пронеслось в голове. — Рано или поздно все равно придется отвечать за свой выбор.»

С этим горьким осознанием она сделала два глубоких, дрожащих вдоха и открыла глаза. Мир на миг погрузился в слепящую белую муть, и она зажмурилась, ослепленная. Постепенно пятна и круги перед глазами рассеялись, уступая место картине, от которой перехватило дух.

Она видела небо. Тот привычный клочок свинцового неба, что она знала с детства, всегда имел границы — его можно было измерить промежутком между тронным залом и гигантской аркой. Здесь же у неба не было ни конца, ни края. Оно было пугающе, всепоглощающе бездонным, уходя в бескрайнюю, мутную высь. Его заполняли тяжелые, набухшие снегом тучи, плывущие куда — то вдаль, в неизвестные ей края.

Пальцы, в ногтях которых засохла чужая кровь, впились в грубый, обледеневший борт. Она медленно приподнялась, опасаясь, что видение рассыплется, — мир качнулся, и ее взгляд упал на воду. Морянова река была здесь шире, чем в тоннеле, темная, почти черная, подернутая редкими, хрупкими льдинками, что тихо звенели, сталкиваясь друг с другом. Она дышала морозным паром, и этот легкий, стелющийся туман колыхался над ее поверхностью, придавая и без того мрачному пейзажу зловещий вид.

Берега вставали стенами, поросшими искривленными, почерневшими от времени и стужи соснами. Их голые, обледеневшие ветви, похожие на костяные руки, тяжело скрипели и стонали на порывистом ветру, словно оплакивая кого — то. Снег лежал неровными одеялами — где — то белый и нетронутый, где — то прорезанный заячьими следами и утоптанный в грязную, серую кашу. Черные, обнаженные скалы прорывались сквозь снежный покров, как ребра великана.

Где — то высоко в небе, почти растворяясь в серой пелене, прокричала стая каких — то птиц. Звук был одиноким и тоскливым. Элисфия никогда не видела таких птиц и не слышала такого грустного крика. Воздух, холодный и острый, как лезвие, обжигал ее легкие, вымотанные дымом и гарью, но он был на удивление чистым и пьянящим. Он пах хвоей, мокрым камнем и снегом — дикими, непривычными запахами свободы, которая пугала своей безжалостной, первозданной красотой.

Все это — и ширь неба, и угрюмая мощь леса, и леденящая стужа реки — было таким огромным, подавляющим. В Элимии все было обустроено, предсказуемо, заключено в каменные рамки. Здесь же царил хаос дикой, необузданной природы, и от этого становилось одновременно и страшно, и странно трепетно. Она была никем в этом огромном, безразличном к ее горю мире.

Борей Балитер, склонившийся над веслами, напоминал загнанного зверя. Мужик лет сорока шести, могучий, но изможденный до предела. Рыжие, с проседью волосы слиплись от пота, испарина стекала по вискам, смешиваясь с копотью и грязью на грубом лице.

«Устал как пес», — подумала Элисфия.

Она наблюдала, как напряжены его руки, слышала его хриплое дыхание. И этот звук, этот вид человека, совершившего невозможное, наконец разбил оцепенение. Вопрос, который жег ее изнутри все это время, вырвался наружу сам, тихо и хрипло:

— Ты служил им?

Борей вздрогнул, весло чуть не выскользнуло из его рук. Он обернулся, уставшие глаза сузились.

— Что?

— Ты отдал ему копье. Тот воин. И он нас отпустил. Ты служил им все это время? Это был… план?

Он громко вздохнул, снова уставившись на воду, и сделал очередной взмах веслами.

— Нет, Элис. Я не служил им. Я служил тебе. Вытащить тебя — вот что было планом.

— И цена моей свободы — это копье? — голос ее окреп, в нем послышались стальные нотки. — Что это было? Почему он его взял? Почему это было так… важно?

— Это древняя вещь. Очень опасная. Он искал его. А я знал, где оно. Я предложил сделку, — его слова были отрывистыми, будто он выплевывал их. — Он получает то, что хочет. Мы получаем проход. Все.

— Все? — в ее голосе прорвалась истерика. — Ты отдал им какую — то силу, которая помогла им уничтожить мой город, убить всех, и говоришь «все»? Из — за этого они пришли? Из — за этого копья?

Борей резко повернулся, лодка опасно качнулась.

— Нет! Они пришли бы в любом случае. С копьем или без. Они пришли за Хранителями. А копье… копье просто стало ключом, который открыл мне дверь. Понимаешь? Я использовал их вторжение как прикрытие! Пока они сражались с Лалией и Борогом, я мог вывести тебя. Без этой сделки мы бы оба гнили сейчас в развалинах Элимии!

Он почти кричал, его слова эхом разнеслись по реке. Он умолк, снова схватился за весла, дыша тяжко и неровно.

Элисфия смотрела на него, и ледяная ясность наконец сменила шок.

— Ты знал. Ты знал, что они придут. Тот воин… ты ждал его на площади. Ты отдал ему копье заранее. Ты знал о резне и ничего не сделал.

Борей не стал отрицать. Его плечи сгорбились еще сильнее.

— Знал. Не все. Не в деталях. Но да… знал, что будет атака. И говорил тебе об этом. А ты отказывалась мне верить. Но сделать я мог только одно — спасти тебя. Один человек против армии — не воин. Он — труп. Я выбрал то, что мог выбрать.

Это признание повисло между ними тяжелым, ядовитым облаком. Оно не принесло облегчения, лишь придало страшному происходящему четкие, чудовищные очертания. Элисфия отвернулась, смотря на проплывающий берег. Ее рука непроизвольно легла на живот.

— И куда мы плывем теперь? — спросила она уже без надежды. — Кому ты нас снова продал?

— Юдора. Старая… знакомая. Она поможет. Дальше будет видно.

— Она поможет… А что она захочет взамен? Ничего не бывает просто так. Как и это копье.

Борей снова напрягся. Это был тот вопрос, на который он не мог ответить честно.

— Не твоя забота. Это мой долг. Ты просто должна жить. Выжить. Для начала — просто выжить. Остальное… потом.

Наступило тягостное молчание, прерываемое лишь плеском воды о борт лодки. Элисфия почувствовала, как ядовитый жар в плече разгорается с новой силой, и невольно поежилась. Дыхание сперлось от боли.

Борей заметил это. Он на мгновение замер, его взгляд скользнул по ее сжатому от боли лицу, задержался на темном пятне, проступающем на ткани плеча.

— Дай посмотреть, — его голос не терпел возражений.

Элисфия, не говоря ни слова, пальцами дрогнувшей руки отстегнула пряжку на плече и приспустила ворот платья, обнажив рану. Кожа вокруг была воспаленной и багровой, а сам порез — глубоким и зловещим.

Мужчина хмуро сжал губы, оценивая повреждение кивком, и лишь тогда принялся за дело. Он нащупал внутри своего плаща лоскут холщовой ткани, швырнул его в темную воду, выдернул обратно и с силой отжал, так что ледяные струйки побежали по его загрубевшим пальцам.

— Держи. Приложи прямо к краям. Хоть как — то, пока не доплывем до пристанища, — бросил он, протягивая ей холодный комок.

Элисфия молча приняла тряпицу. Ледяной холод обжег кожу, но она лишь сжала зубы и прижала мокрый холст к ране. Острая, пронзительная боль заставила ее вздрогнуть, но почти сразу же леденящий холод начал притуплять жар, даря мимолетное облегчение.

— Спасибо, — тихо выдохнула она, не глядя на него.

Он лишь кивнул, коротко и деловито, убедившись, что она держит компресс, и снова взялся за весла. Лодка плавно заскользила вперед, разрезая черную гладь. Элисфия сидела, сжавшись, стараясь не двигать поврежденным плечом, и безучастно смотрела на проплывающие мимо берега, на темные очертания спящего леса.

Холод от влажного холста постепенно притуплял жгучую боль, но не мог победить пронизывающий холод утра. Внезапный порыв колючего ветра вонзился в легкие иглами, вырвав у нее сухой, надсадный кашель. Спазм стрельнул в плечо, заставив ее сжаться и чуть не выронить спасительный компресс.

Она стиснула влажный край лодки, пытаясь подавить дрожь, и набралась достаточно смелости, чтобы нарушить тишину, которую нарушал лишь плеск весел.

— А там… — голос ее сорвался на шепот. — За нами не будет погони?

— Нет, — рыжий усмехнулся сухо, как треск ломающейся ветки.

— Откуда такая уверенность? — Элисфия наклонилась вперед, пытаясь поймать его взгляд.

Весла замерли. Борей повернулся медленно. На лбу выступили капли пота.

— Потому что место, куда мы направляемся — пробормотал он — не представляет для них никакого интереса. Армии Эпперли в Тебризе делать не чего.

— Ты знаешь как зовут командира? — удивилась Элисфия.

— Не слишком ли много вопросов для одной, измученной души? — ответил Борей, подняв весла. — Ты ранена, беременна, вся в крови… Разве не хочется отдохнуть, забыть обо всем хоть на миг?

«Беременна…»

Слово вонзилось в сознание, как клинок под ребро. Элисфия едва не вскрикнула, схватившись за живот — будто хотела вырвать из себя эту весть, это живое напоминание о Фотсменах. Глухая пульсация под пальцами казалась насмешкой: «ты носишь их клеймо». Пепел Элимии навсегда останется в ее жилах. Мир сузился до боли в плече и тяжести в утробе, а плеск воды и скрип весел превратились в монотонный фон для ее отчаяния.

— Долго еще плыть? — голос ее прозвучал хрупко, как первый ледок на весенней реке. Она сжала окровавленный подол платья, чтобы пальцы не дрожали, пытаясь хоть как — то вернуть себе контроль.

Борей не ответил. Лишь раздался тихий, сдавленный щелчок — его челюсть сдвинулась, сжавшись от немой досады. Он лишь сильнее налег на весла, и лодка рванулась вперед, будто торопясь оставить позади и этот неудобный вопрос, и молчаливую боль своей пассажирки.

Мысли Элисфии, утомленные болью и страхом, начали было обрываться, превращаясь в тяжелый, беспокойный туман. Но внезапно дно лодки с глухим скрежетом ткнулось во что — то твердое, швырнув ее всем телом вперед. Удар о борт вновь вырвал из горла сдавленный стон. Она инстинктивно вскинула голову, чтобы понять, что произошло, — и сердце ее провалилось в ледяную бездну.

Лодка замерла на илистом берегу. И прямо перед ними, на прибрежных камнях, окутанный клочьями морозного тумана, замер недвижный силуэт.

Сначала Элисфия подумала, что это видение, порождение изможденного ума. Фигура казалась почти хрупкой. Длинный плащ ниспадал мягкими складками, скрывая очертания. И тогда она увидела лицо, на которое упал луч зимнего солнца.

Ей на вид было года двадцать четыре. Волосы, темные, как голые ветви деревьев в безлистный сезон, были сплетены в необычную, сложную косу, уложенную вокруг головы наподобие венца. Лицо с нежным овалом и легким румянцем на высоких скулах напоминало расцветающий бутон. Глубокие, пронзительные глаза, словно два темных озера, смотрели на них с холодным любопытством. Она была облачена в простую, но ловко сшитую одежду из грубой холщовой ткани, и — Элисфия протерла глаза, думая, что ей мерещится — на ней были штаны, облегающие стройные ноги, заправленные в прочные, хоть и изношенные ботинки. В этой дикой местности она казалась порождением самой природы — суровой, но прекрасной.

— Юдора! — Борей бухнулся в воду, шлепая сапогами по жидкой грязи, разрушая хрупкое очарование. — Давно не виделись!

Женщина не ответила. Ее взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Борею, а затем уставился на Элисфию. И в этот момент что — то в ней переменилось. Нежность черт куда — то испарилась, уступив место жесткой, почти хищной отстраненности.

— Еще бы не видеться столько, — ответила она наконец. Голос низкий, хрипловатый, как скрип ржавых петель, никак не соответствовал ее цветущему виду. — Это из — за нее весь сыр — бор? — резко ткнула она подбородком в сторону Элисфии. Ее взгляд скользнул по девушке, словно лезвие, сдирая с нее последние покровы.

Элисфия инстинктивно отшатнулась, бросив немой, полный тревоги взгляд на Балитера. Контраст между внешностью и сущностью этой женщины был настолько разительным, что вызывал головокружение.

— Она друг, — тут же, словно прочитав ее мысли, отозвался Борей, вытирая мокрые руки о плащ. Его движения были резкими, нервозными под пристальным взглядом Юдоры. — Элисфия, это Юдора Миствуд. Юдора, это Элисфия Фотсмен…

— Балитер… — внезапно, резко, перебила его девушка. Голос дрожал от слабости, но в нем звучала сталь. — Я Элисфия Балитер.

Борей замер на миг, затем уголок его губ дрогнул в смущенной ухмылке. Он потупился.

— Балитер… — голос Юдоры прозвучал тихо, но с такой силой, что Борей вздрогнул. — Да она же щенок слепой! — рваным движением она сбросила капюшон полностью, и Элисфия увидела, что в тех самых «озерах» — глазах плещется ледяная, не знающая пощада вода.

— Крадешь знатную леди, значит? — ехидно бросила Юдора, плюнув в воду. — Жаркая ночка выдалась? — Не дожидаясь ответа, она рванулась вперед.

Ее движения были резкими, но точными. Пальцы уверенно отдернули ткань на плече Элисфии, осматривая рану. Девушка резко вскрикнула от неожиданности и боли. От Юдоры ударило дымом, конской сбруей и чем — то лекарственным.

— Откуда рана? Ты же говорил, что все пройдет гладко! — ее слова били, как молот. Борей под этим напором скукожился, беспомощно развел руками.

— План, знаешь ли, редко переживает первую стычку с врагом, — пробурчал он в оправдание.

— Ладно, к черту разговоры! — бросила Юдора, развернулась и засеменила к телеге. Взяв мешок, вернулась. — Я — Юдора Миствуд — ткнула она себя в грудь. — Здесь я закон. Ты выживешь — расскажешь сказки. Не выживешь — сэкономишь мне время.

Борей, кряхтя, помог Элисфии выбраться из лодки. Ноги подкосились, она шатнулась, едва не рухнув в грязь. Юдора наблюдала с каменным лицом.

— Держись, девочка, — бросил Борей, поддерживая ее под локоть. — Почти приехали.

— «Почти» убитого до места не довезет, — отрезала Юдора. — Садись, не дергайся, — рявкнула она, доставая из мешка аккуратно перевязанный сверток.

Ловко развернула, обнажив горстку мерцающего, почти серебристого порошка, от которого вился холодный пар. Не церемонясь, Юдора щедро набрала порошок и втерла его прямо в рану.

— Ай! — вырвалось у девушки. Порез вспыхнул ледяным огнем. Боль была пронзительной, но леденящий холод быстро перебивал жар, оставляя терпимое онемение.

— Что это было? — выдохнула Элис.

— Искрящаяся Пыль, — бросила Юдора, сверкая глазами. — С Зеркальных островов. Вытянет грязь и воспаление. Скоро полегчает.

— Благодарю за вашу доброту, леди Миствуд, — проговорила Элисфия сквозь дрожь, все еще пытаясь найти в этой грубой женщине следы той нежной внешности.

Женщина громко фыркнула, но в уголках глаз заплясали искорки смеха.

— Леди? — ехидно переспросила она, подняв бровь. — Ты слышал, Борей? Отныне величай меня «Ваша Светлость»! — распрямилась, уставившись на рыжего.

— Провались ты пропадом, — буркнул Борей, отворачиваясь, чтобы скрыть ухмылку. — У нее и без того голова размером с тележное колесо.

— Не бери в голову, дорогая, — махнула рукой Юдора, голос внезапно стал обычным, почти теплым. — Я не леди. Никогда не была. Кличут меня просто Юра. Те, кому доверяю. — Взгляд смягчился, мелькнуло что — то теплое. Элис почувствовала, как это тепло пытается растопить лед в душе, но внутри сжалось:

«Доверять? Чувства уже раз обманули…»

— Как вам будет угодно, — сухо кивнула она.

Искрящаяся пыль действовала. Ледяная волна расползалась от раны, заглушая боль. Решив, что окрепла, Элис осторожно встала.

— Замечательно, — промолвила Юра, улыбка мягкая, но взгляд вдруг стал острым, цепким. Он скользнул вниз, задержавшись на едва заметной округлости под тканью. — Ты носишь дитя? — спросила она прямо, вся теплота испарилась.

— Да, — тихо, но твердо ответила та.

Тишина повисла, густая. Юра замерла. Лицо окаменело. Только холодная ярость закипала в глазах. Она медленно повернула голову к Балитеру. Воздух вокруг снова начал мерцать.

— Ди — тя? — прошипела она, каждый звук падал, как камень. — Борей… — голос стал низким, опасным. — Мы не договаривались о ребенке.

Слова Юры обрушились на хрупкие плечи Элисфии. Стыд и страх сжали горло. Инстинктивно она прикрыла руками живот.

— Думаю, нам пора ехать, — резко сказал Борей, отводя взгляд. — Чем быстрее доберемся, тем лучше.

— Пожалуй, — отрезала Юра, голос гладким, как лезвие. Ее опасный взгляд перешел с Борея на Элисфию, задержался на руках, прикрывающих живот. — Благо путь не близкий… — Внезапно она рванулась к телеге, схватившись за борт так, что дерево скрипнуло. Движение нервное, резкое.

Борей, стиснув зубы, грубо впился пальцами в локоть Элисфии.

— Поторапливайся! — прорычал он, почти волоча ее по жидкой грязи. Он грубо подтолкнул ее в солому в кузове. Она ударилась боком, застонав.

— Осторожнее, дуболом! — крикнула Юдора, уже сидя на козлах и беря вожжи. — Сломаешь товар до того, как мы успеем им воспользоваться!

Балитер рывком вскочил на козлы рядом с ней, схватил вторую пару вожжей. Юдора, одним плавным движением перекинула ногу через борт и опустилась прямо напротив Элисфии, в дальний угол. Спиной к движению, лицом — к девушке. Холодный, оценивающий взгляд впился в Элис.

Она инстинктивно вжалась в солому. Присутствие Юдоры напротив ощущалось физической преградой. Солома колючая, кузов — тесная клетка.

Телега скрипнула, рванувшись с места. Лошадь дернула оглобли. Они вырвались из прибрежных ив. Лес редел, деревья становились корявыми, почерневшими великанами. Воздух наполнен запахом прелой листвы и болотной затхлостью. Где — то вдали каркнула стая ворон.

Борей, сидевший на козлах, неестественно напряженный, постоянно косился через плечо — не на дорогу, а на них. Взгляд тяжелый, тревожный.

«Он знает куда ехать? Как глубоко его связи с Юдорой?» — мелькнуло у Элисфии.

Тишину в телеге прорезал голос Юры. Ровный, без эмоций:

— Когда рожать?

Элисфия вздрогнула.

— Что? — вырвалось.

Юра медленно повернула голову. В глазах — ледяная скука и презрение.

— Мало того, что щенок слепой, так еще и глухой? — прошипела она. — Рожать. Когда. Я спрашиваю.

Борей обернулся, его лицо выражало немое предостережение, но он промолчал, снова уткнувшись в дорогу.

В груди Элисфии что — то лопнуло. Страх смыло волной старой, выстраданной ненависти. Она выпрямилась, встретив взгляд Юры своим — внезапно твердым и ясным.

— Я не собираюсь никого рожать, — голос прозвучал тихо, но с стальной убежденностью.

Юра не моргнула. Только приподняла бровь, в ее глазах мелькнул холодный интерес.

— Вот как? — протянула она, губы сложились в тонкую, безжалостную полоску. — И что, милая, ты собираешься сделать с этим комочком плоти у себя в утробе? Выплюнуть? Или у тебя есть план получше?

Элисфия почувствовала, как по спине бегут мурашки, но отступать было некуда.

— Есть травы. Отвары. Я знаю ритуалы… — начала она, но Юдора грубо перебила.

— Травы? — фыркнула она с таким презрением, что Элисфия почувствовала себя несмышленым ребенком. — И ты думаешь, твой благородный желудок выдержит ту дрянь, что продают в здешних трущобах? Или ты собираешься просунуть себе в глотку стилет? Выход — то, красавица, всегда один. Ты либо рожай, либо подыхай. Третьего не дано.

— Юра, хватит! — резко обернулся Борей, его лицо исказила гримаса боли и раздражения. — Оставь ее! Не время для твоих циничных уроков!

И это стало последней каплей. Словно плотина прорвалась. Годы унижений, боль потери Элимии, ярость от предательства Мари, омерзение к тому, что растет внутри — все это вырвалось наружу единым ядовитым потоком.

— НЕ НАДО МЕНЯ ЖАЛЕТЬ! — крикнула Элисфия, и ее голос, сорвавшийся на визг, заставил Борея вздрогнуть. Она впилась взглядом в Юдору, глаза ее горели мрачным огнем. — Ты спрашиваешь, что я собираюсь ДЕЛАТЬ? Я вырву эту гадину из себя! Крюком, раскаленной кочергой, грязным ножом — МНЕ ВСЕ РАВНО! Я буду скрести себя до кости, пока не выскребу из себя все, что от него осталось! Если же он посмеет родиться… — ее голос опустился до зловещего шепота, а рука легла на живот с такой силой, будто хотела раздавить его изнутри, — …я зажму ему рот и нос своей рубахой. Я размозжу его голову о камень. Я оставлю его в снегу на съедение волкам. Он не сделает НИ ОДНОГО ВЗДОХА в этом мире. Никогда. Это не дитя. Это червь. Паразит. И я его убью.

Воздух в телеге сгустился, стал тяжелым и горьким. Даже лошадь, казалось, замерла. Карканье ворон стихло. Элисфия сидела, тяжело дыша, и смотрела на них, выжидающе. Гнойник лопнул. Она сказала вслух то, что годами носила в себе, и странное, леденящее облегчение разлилось по жилам. Она знала рецепт. И этот рецепт был написан кровью и ненавистью.

Юра молчала. Лицо — непроницаемая маска. Только глаза, узкие щелочки, сверлили Элисфию, взвешивая каждую каплю ненависти. Холодный интерес хищника.

И вдруг… Тишину разорвал смех. Громкий, заливистый, истеричный. Звучал жутко. Юдора запрокинула голову, трясясь от хохота, похожего на лай больной собаки. Длилось это несколько мгновений. Потом резко оборвалось. Юра вытерла мокрые глаза — в них не было веселья, только лед.

— Слышал, рыжий? — голос ее прозвучал внезапно тихо, с материнской усталостью. Она свесила кисти рук, ткнула грязным пальцем в сторону Балитера. — Твоя девчонка при любом раскладе — дохлая тушка. Решит избавиться — сдохнет от кровотечения или заразы. Полезет рожать — порвется, как тряпка, или дите ее задушит изнутри.

— Хватит, Юра! — рявкнул Борей, оборачиваясь. Его лицо было бледным. — Не пугай ее!

— Я не пугаю, я констатирую! — парировала она. — Ну, ладно… — махнула рукой, — допустим, чудо. Выжила. Родила. А дальше что? Месяц лежать пластом? Год нянчить сопляка? А чего — чего, рыжик… — она наклонилась вперед, шепот стал змеиным, — …а времени — то у нас нет. Совсем.

Борей съежился. Спина напряглась. Он беспомощно поводил плечами. Голос сорвался, виноватый:

— Я делал все, Юра! Клянусь Дхаром! — обернулся, лицо искажено мукой. — Вывести ее чистой, нетронутой — дык, цель же была не в этом! Но так вышло! Придется ждать! Ждать, пока… — он запнулся, с отвращением выдохнул, — …пока разродится!

— Ну уж нет, старый! — как пантера, Юдора перебралась через борт и грузно опустилась рядом. Рука легла ему на плечо — тяжело, как камень. — Уговор, Балитер, был кристально чист. Я — копье нашла. Я — девчонку в Око вывезла. А ты… — палец впился в грудь, — …ты потом — со мной. По моей проблеме. Никаких «придется ждать». Никаких «разродиться». Ты мне должен. Здесь и сейчас.

Элисфия затаила дыхание.

«Копье… Так Юра его нашла? Зачем? Око? Долг Борея?»

— Я помню, что обещал, — пробормотал Балитер, сбрасывая ее руку. — Но клянусь тенями предков, в том, что случилось… — кивнул в сторону Элисфии, — …моей вины нет!

Юдора снова закатилась. Смех откровенно безумный. Она откинулась, хлопая по коленям, потом резко замолкла, уставилась на Элис. Взгляд наглый, оценивающий, циничный.

— Было бы чертовски странно, — с преувеличенным удивлением, — если б ты, плешивый пес, к такому изяществу причастен оказался. Тебе с леди якшаться? Ха! Ты и то, рыжий, не знаешь, с какого боку к ней подступить, кроме как за руку держать, чтоб не сдохла по дороге!

Борей побагровел, стиснул зубы. Он рванул вожжи. Лошадь фыркнула, прибавила шагу. Телега заскрипела, увозя их глубже в мрак леса.

Оставшейся путь проделали в гнетущем молчании. Юдора сидела, застывшая. Борей уткнулся в вожжи. Элисфия была погружена в себя. Обида и ярость кипели. Мысли метались, выуживая из памяти уроки Красной Доры — травы, отвары, ритуалы. Но сквозь боль пробивалось жгучее любопытство.

Лес редел. Воздух менялся: терпкий запах хвои вытеснялся новыми ароматами — пряным дымком, гарью, чем — то соленым, влажным. Запах мира за Элимией. Он пугал и манил. Разочарование смешивалось с трепетом.

Телега выползла на вершину холма. Резкий порыв ветра ворвался в легкие, заставив Элисфию вздрогнуть. Он принес смесь запахов: подгнившей воды, нечистот, ржавого металла, гари.

Юдора соскочила с козел. Элис угрюмо подняла взгляд. Перед ней, в дымчато — серой дымке, лежал Тебриз.

Зловещий. Завораживающий. Узкие, кривые улочки вились между домами, похожими на нагромождение грязных ящиков. Крыши утыканы остроконечными трубами, изрыгающими едкий дым. Взгляд скользнул к водным каналам — темным, маслянистым жилам, полным застойной тины. Но все это меркло.

На краю города, врезанный в скалу, возвышался чудовищный замок. Он не стремился ввысь, а расползался по склону, как нагромождение гигантских, грубых глыб, слившихся воедино. Его стены были сложены из темного, будто пропитанного кровью камня. А высоко над ним, на месте, где, должно быть, когда — то стояла главная башня, зияло плоское, гладкое кольцо из черного камня — гигантское, бездушное Око. Оно буравило пустотой. Элисфии показалось, что его взгляд пронзил холм, обнажая все ее страхи. Холодная волна страха пробежала по спине.

— Что это? — вырвался у нее испуганный шепот. Она невольно отпрянула, уставившись на зловещее кольцо.

Борей остановил телегу. Плечи его напряглись. Он медленно повернул голову. В глазах — бездна древнего ужаса. Голос опустился, стал мрачным, тяжелым:

— Хеллфорт. Тебриз.

— Хеллфорт? — переспросила Элисфия, не понимая. — Что это такое? Я читала о крепостях, но… это не похоже ни на что из известного мне.

Борей мрачно усмехнулся, проводя рукой по лицу, смывая с него усталость и грязь дороги.

— Это и не просто крепость. Хеллфорты… это алтари. Гигантские алтари для подавления всего живого. Первый из них, «Кровавый Бастион», заложил сам Фаларис Келлхайн, едва усевшись на узурпированный трон. Символ власти, инструмент террора и… гигантский ритуальный комплекс. — Он кивнул в сторону мрачного строения, и в его глазах мелькнуло что — то древнее и потустороннее. — Тебриз был щитом и клинком против Элимии. Его камни, магнитный железняк и вулканический туф, должны были гасить ваш свет, вашу магию. Создавать вокруг себя выжженную, безжизненную пустыню, где не могло выжить ничто, что питается теплом Богини — Матери.

Элисфия смотрела на него с растущим недоверием и ужасом.

— Келлхайны? — переспросила она. — Я читала хроники… но это было так давно. Кто они такие? И зачем… зачем им было нужно нечто столь чудовищное?

Борей тяжело вздохнул, будто сам вопрос был для него неподъемной ношей.

— Келлхайны… — он произнес это слово с горькой усмешкой. — Древний род. Они правили этими землями задолго до Артбеллов. Железной рукой. Их империя была высечена из камня и орошена не водой, а страхом. — Он помолчал, глядя на зловещий контур Хеллфорта. — А зачем это нужно? Кто ж их знает, что двигало этими умами, сросшимися с тьмой. Власть? Да, конечно. Но не только. Говорили… — он понизил голос, словно боясь сглазить, — …что они не просто строили крепости. Они проводили ритуалы. «Укладку Камня». Вплетали в камень боль, отчаяние, саму жизнь принесенных в жертву, чтобы усилить свою мощь. Чтобы сама земля дрожала под их ногами и подчинялась их воле. Тебриз был самым сильным их детищем — клинком, направленным прямо в сердце вашего света.

Он резко оборвал себя и тряхнул головой, словно стряхивая наваждение.

— А потом пришли Артбеллы со своими новыми богами и новыми порядками. И Келлхайны пали. А их творения… остались. Как шрамы на лице земли. Как это Око, что смотрит в пустоту. Никому не нужные, кроме отбросов да беглецов вроде нас.

Его рассказ повис в холодном воздухе, и Элисфия почувствовала, как по коже пробежал ледяной холод. Это было не просто описание крепости. Это была история болезни целого мира, и она с ужасом понимала, что теперь стала ее частью.

Элисфия смотрела на него с недоверием.

— Откуда тебе все это известно? Ты что, строитель? Летописец?

Борей отвернулся, его взгляд блуждал по очертаниям мертвой крепости.

— Часто бывал здесь в былые годы. По делам. Слушал старые сказки у костра от таких же бродяг, как я. Пили с контрабандистами, что ютились в его туннелях. Они любят хвастаться, что живут в «чреве исполина». Многое слышишь, когда язык развязан вином и страхом. — Он говорил уклончиво, и Элисфия почувствовала, что это далеко не вся правда.

— А это… Око? — настаивала она.

— Постамент. Основание статуи. — Борей сглотнул. — Когда — то там стоял Келгар Первый «Незрячий». Из черного базальта. Отвернулся от Элимии, плевал на ваш свет. А потом… потом крысы взбунтовались. Снесли статую. Стерли память. Осталось лишь это Око. Напоминание о слепоте любой тирании. — Он фыркнул. — Теперь здесь живут отбросы. Беглые, еретики, контрабандисты. Живут на костях империи, которую не в силах понять.

— Добро пожаловать в Тебриз, — голос Юдоры прозвучал как скрежет камня.

Она уже вернулась и стояла рядом, ее взгляд тоже был прикован к Оку.

— Гниль, воровство и отбросы. Здесь не жди хлеба — соли. Следи за кошельком крепче, чем за девственность, а одна по этим щелям — она ткнула пальцем в лабиринт улочек, — и шагу не ступай. Мясо свежее.

Бросив совет, Юдора двинулась вниз по холму. Элисфия проводила ее взглядом, сердце бешено колотилось. Она снова подняла глаза к Оку. Страж. Проклятие. Ничего общего с воздушными башнями из книг. Щемящее разочарование и ужас сжали горло. Она стояла на краю неизвестности. Мир оказался не освобождением, а другой клеткой.

Борей грубо дернул поводья. Лошадь двинулась вниз след за Юдорой. Элисфия покорно поплелась, ноги шлепали по грязи.

Борей повернулся, грубо схватил Элисфию за локоть.

— Давай наверх, — буркнул, подталкивая к козлам.

Сжав зубы, она ухватилась за скользкое дерево. Борей дернул ее вверх. Она тяжело рухнула на сиденье рядом.

— Нам… нужно туда? — голос смешал надежду и страх перед каменным чудовищем.

Борей не обернулся, ответил глухо:

— Нет. Юра живет восточнее. Подальше от этой… падали. — Кивнул на Тебриз. — Шума не терпит. Лишних глаз — тем паче.

Они ехали молча. Тяжелая тишина. Ночь и день слились для Элисфии в кошмар. Физическая боль — лишь фон. Главная мука грызла изнутри — осознание, что в ней живет, дышит, растет Фотсмен. Чужеродное, ненавистное семя. Эта мысль — раскаленное железо в душе. Раны будут нарывать. Кровоточить. И не только на теле. Предстояло решать. Судьбу. Выбор, от которого стыла кровь. Она смотрела вперед в сгущающиеся сумерки, под бездушным взглядом Ока Тебриза, и весь огромный, чужой, враждебный мир казался одной сплошной, незаживающей раной.

Когда телега замерла у дома Юдоры Миствуд, сумерки сгущались в синеву. Воздух влажный, прохладный, но не мог смыть костную усталость. Каждый мускул ныл, ноги горели, голова гудела. Веки свинцовые. На козлах она едва не провалилась в дрему.

Борей затормозил. Элисфия лениво подняла взгляд. Неприметный, серый дом сливался с сумерками. Окна — темные глазницы. Но уверенная поступь Юдоры рассеяла впечатление заброшенности. Пахло сырой землей, прелой листвой и близкой водой.

— Пойдем, — услышала она голос Борея. Он стоял, протягивая руку. — Приехали.

Но тело стало чужим, тяжелым. Она лишь повернула голову, взгляд пустой. Балитер понял. Лицо смягчилось. Он осторожно подался вперед, обхватил ее. Запах дорожной пыли, конского пота, оружия и мужского тепла обволок, когда он бережно снял ее с козел и понес к дверям. Она безвольно обвила его шею здоровой рукой, голову положила на грудь.

Едва переступили порог, из темноты раздался голос Юдоры:

— Клади ее к окну. Уж простите, Ваша Светлость, — голос сухой, но без колкости, — перины не стелила. Надеюсь, царственные кости не свербят.

Элисфия едва восприняла слова. Спорить не было сил.

Теплый, оранжевый свет озарил угол комнаты. Юра зажгла масляный фонарь, поставила на пол. Борей зажег второй. Комната проснулась в мягком свете.

Первое, что бросилось в глаза Элисфии — две узкие кровати у стены. Аккуратно застелены. Словно ждали… Грусть кольнула. Юдора отвернулась, скрылась у печи. Послышалось потрескивание дров, поплыло тепло. Справа у окна — простой стол и три стула. Для семьи. Слева — две двери.

Элисфия полулежала на широкой скамье, обитой грубой, но мягкой тканью. Борьба окончена. Она неловко сдвинулась, легла на бок, подтянув колени. Мир поплыл, звуки отдалились. Тепло от печи и неподвижность подложили под сознание одеяло забвения. Она провалилась в бездонный сон. Только тишина и долгожданное ничто.