Глава 1.
Осколки детства
Сейчас я в гостях у Зои. Сегодня вечером планируем разговор о моём детстве. Да, я согласна: привычка обвинять и быть жертвой — это хуже, чем привычка курить.
Многие скажут: детские воспоминания до пяти лет — лишь смутные тени. Но бывают моменты, врезающиеся в память намертво, не стираемые ни тридцатью годами, ни временем. Мне было четыре, когда вернулся мой папа из тюрьмы — тот, которого я так ждала, мечтая об отцовской любви и заботе. Мечты разбились о реальность. Мы жили в тесной комнате общежития — сейчас она кажется крошечной. На этаже — два душа и два туалета.
И вот воспоминание: отец, вернувшийся не отцом, а тенью, в один из вечеров напился до беспамятства. Подскочил к маме, повалил её на узкую кровать в нашей комнатушке, где ютились две кровати, шкаф, стол, телевизор и пара стульев. Схватил лежавший рядом топор и, занеся его над матерью, прорычал:
— Я сейчас отрублю тебе голову!
Я навсегда запомнила этот момент. Маленькая, оцепеневшая от ужаса, я не знала, что делать. Выбежала в коридор, казавшийся в тот миг безграничным, и начала кричать, захлёбываясь слезами:
— Люди, помогите! Он убьёт маму!
Соседка выглянула из комнаты и злобно зашипела:
— Что ты орёшь? У меня ребёнок спит!
— Пожалуйста, помогите! У него топор, он хочет отрубить ей голову!
Дальше — провал в памяти. Что произошло потом, я не знаю. Только много лет спустя я смогла вновь переступить порог этого общежития и понять: не общежитие было тесным, а та травма, в которой я жила, и которую пора отпустить.
А знаете… у меня был отец. Красивый, словно бог, но с демонами внутри, топивший их в беспробудном море алкоголя. И обрывки воспоминаний — о словах, ранивших глубже ножа:
«Не моя дочь…»
Ирония судьбы — мы были как две капли воды.
Сейчас, через годы, я благодарна ему за жизнь, за ту искру, что зажгла меня. За всё, что он сделал… и за всё, чего не сделал. Ведь пережитое, выплаканное, прочувствованное, выстраданное — именно это и сделало меня такой, какая я есть. Рассказать есть о чём… целый океан боли и радости. И я расскажу. Может, не сразу. Может, не всё.
Как мама жила с ним? Это загадка, тайна за семью печатями. Но я не смею судить. Это была их любовь, их выбор. Теперь я знаю наверняка: я не вправе.
И маме… ей тоже благодарность — безмерная, бесконечная — за жизнь, за всё, что она вложила в меня.
И вспоминаю слова Светы… светлые, мудрые слова:
«Будь благодарен родителям за то, что дали. И в десять раз благодарнее — за то, чего не дали».
Святые слова… они всегда со мной, как маяк в бушующем море.
Детство… вечные переезды, кочующая жизнь. Но самое светлое пятно — бабушка Лида. Не родная… но роднее всех. Она была моей настоящей бабушкой — той, что всегда рядом, которая вложила в меня всю свою душу, всю свою любовь. Она была моим ангелом-хранителем. Она всегда была.
Она — дивная женщина, дитя войны, её сердце изранено жизнью. Двое детей — надежда и боль. Старший сын Олег… и Ольга, светлая Ольга, чья жизнь оборвалась в петле, когда ей было всего двадцать шесть.
Помню, как сейчас:
— Бабушка, — шептала она, когда мы переехали к ней, — ты так похожа на мою доченьку. Я так благодарна судьбе за тебя. Люблю тебя, моя девочка, всем сердцем.
Она всегда видела во мне красоту, ум, пророчила светлое будущее.
Мне было всего четыре, когда мы нашли приют под крышей бабушки Лиды. Четыре года — словно выжженное клеймо после материнской трагедии.
Бабушка Лида жила в благоустроенной квартире, но ещё у неё был дом, который она нам сдавала. Наш дом — простой, деревенский, с огородом. Часть земли возделывали мы, а часть — её сын Олег с женой Леной, наведываясь время от времени.
Бабушка Лида держала корову, трудилась на четырёх работах — неутомимая, добрая душа.
Бабушка Лида… Господи, как я ей благодарна! Неизмеримо благодарна! Так много хочется сказать, переполняет — не знаю, с чего начать.
Её дочь оборвала свою жизнь, а потом, словно луч света, появилась я. Бабушка всегда делилась с нами последним куском, когда в доме царил голод, а это было не редкостью. Отец пил, мать работала уборщицей за гроши, и он пропивал всё, что мать зарабатывала. И бабушка Лида кормила меня: каждый день доила корову и приносила молоко.
Жизнь не была сказкой, как мне казалось, когда я пыталась просто рассказать историю. Но я сделаю это, потому что пора освободить сердце от боли.
Я помню, как мы часто бегали к бабуле. Она варила самый вкусный на свете суп, кормила меня с любовью. И она научила меня зарабатывать деньги — рано. За это я ей тоже безмерно благодарна. Правда, за свою предприимчивость я сполна выслушивала от одноклассников:
— Торгашка, — шипели они мне вслед.
Уже не так важно, но… мне было семь, когда она научила меня жарить семечки.
— Лен, хочешь заработать на хлеб, на одежду? — спросила она.
Конечно, хотела. У мамы не попросишь, отец пил беспробудно. Помню, как бил маму, крушил всё вокруг.
На мой день рождения — однажды — он разбил всю посуду. Ни стакана, ни кружки — пили чай из банок. О торте и речи не шло. Это было из области фантастики. Лишь чай с единственной жёлтой лимонной конфеткой. И, кажется, мне исполнилось шесть.
Сидели мы — я, мама, папа, бабушка. Одну эту конфету разделили на четверых. Это был мой день рождения.
В тот день я спросила:
— Зачем я родилась? Если одна боль и мучения? Даже в день рождения ничего нет.
Ни торта, ни гостей, ни денег, ни еды. Часто ели очистки картофельные, что бабушка корове чистила, но мы их перебирали и ели. Или брали у бабушки картошку — самую мелкую, скотскую, — запекали в духовке и макали в масло с солью. Вот и обед.
Отец, одарённый сапожник, превращавший рухлядь в шедевры, был проклятием нашей семьи. Золотые руки, которыми восхищались в округе, ковали не только обувь, но и нашу нищету.
Собранные матерью, с любовью взращённые на бабушкином огороде соленья и овощи, лечо, хрустящие огурчики, налитые солнцем помидоры — всё обращалось им в дым, в горький пепел голодных дней. Расплачивались с ним часто не деньгами, а бутылкой, обрекая нас на скудный стол.
Чтобы хоть как-то помочь семье, я, будучи ребёнком, продавала семечки. После школы — каждый день. Сама покупала, мыла, жарила, надеясь крохами заработка хоть немного облегчить нашу участь.
Моя мать познала любовь и боль в восемнадцать. Беременность, ранняя юность, наивность и безграничная любовь к отцу — всё это омрачилось моим появлением на свет не в стерильной больнице, а в деревенской глуши, в посёлке Панагина. Бабушка и фельдшер принимали роды, словно предвещая тернистый путь.
Не прошло и года, как отца посадили за ограбление магазина. В лихие девяностые, когда голод терзал страну, мать осталась одна с младенцем на руках — без пособий и чьей-либо поддержки. Чтобы выжить, когда мне едва исполнилось полтора года, она решилась на отчаянный шаг — уехать из родной деревни в город Зиму.
Деревенька, хоть и маленькая, до сих пор зовётся посёлком. Именно отсюда ей пришлось уехать в Зиму. И мы приехали.
Мама устроилась работать сутки через двое. Естественно, я оставалась дома одна. Готовить я начала рано — лет с трёх варила себе кашу. Сейчас, будучи матерью троих, я бы сказала, что это невозможно, но тогда было такое время.
Мама оставляла меня одну, изредка наведывалась соседка. Сажала меня в ту кроватку, из которой я могла вылезти, стелила красное ватное одеяло — такое, наверное, было у многих. Ставила тарелку с кашей и воду. И вот так я проводила время, пока мама работала.
Она всегда рассказывала мне о папе только хорошее. Говорила, что он нас очень любит, что он скоро вернётся, но не говорила откуда. Просто — далеко, у него дела. И мы будем жить счастливо, и у нас всё будет прекрасно.
Так, до четырёх лет, я ждала возвращения папы.
Лежу сейчас, вглядываюсь в темноту, сон бежит прочь. Четыре года… Ка
