Глава 1. Лицо без биографии
Омск просыпался как обычно: серый снег, серое небо и серые люди, которые упорно делают вид, что это «не серость», а «сибирская сдержанность». Терещ терпеть не мог эти формулировки. Он вообще не любил, когда жизнь пытаются загримировать красивыми словами — уж слишком много раз видел, чем заканчивается грим, если под ним пустота.
В мастерской при ритуальной фирме было тепло и пахло кофе. Кофе был настолько дешёвым, что его можно было использовать как средство от ностальгии: выпил — и сразу вспомнил, почему раньше пил чай. Терещ поставил кружку на край стола, чтобы не задеть тростью. Трость стояла рядом — как дисциплинарная палка для организма: «иди ровно, не геройствуй».
Он начал ходить с ней пять лет назад. До этого были коляска, костыли, ходунки и злость — плотная, как бетон. А ещё раньше — полтора месяца комы, про которые он знал только по рассказам, потому что собственная память в тот период честно вышла покурить и вернулась не вся.
Иногда ему снилось, что он лежит где-то под стеклом, и люди обсуждают его так, будто он предмет. В такие ночи он просыпался злой и бодрый. Злость вообще была его батарейкой: вспыхивал быстро, отходил тоже быстро и не держал зла — просто потому что держать его было физически тяжело, как держать штангу на вытянутых руках. В прошлом он бы удержал. В прошлом он был КМС по тяжёлой атлетике, пару лет боксировал, а потом решил, что лучший спорт — это «кто быстрее доедет до финиша и не улетит в столб».
Финиш, как выяснилось, умел подкрадываться без предупреждения.
Сейчас Терещ рисовал портреты для табличек и рамок. В народе это называли «портрет на памятник», а он называл — «последняя корректировка». У покойников никто не спрашивает, хотят ли они выглядеть «как при жизни». Родня хочет. Родня всегда хочет не правду, а утешение.
Дверь в мастерскую приоткрылась, и внутрь просочилась торжественность на двух ногах — Глеб Аркадьевич, директор. Служебная кличка — Панихида. Не потому, что он был плохой человек, а потому что даже когда просил степлер, звучал так, будто объявляет минуту молчания.
— Серёжа, — произнёс Панихида так, словно извинялся перед Вселенной. — Есть заказ. Срочный.
— У нас тут всё срочное, — буркнул Терещ. — Даже чай остывает по приказу.
Панихида сделал вид, что не понял шутки. Он умел: у него была врождённая иммунная система против юмора сотрудников.
— Клиент… нервничает, — сказал он и положил на стол папку. — Просит достойно. И просит не задавать лишних вопросов.
— Это у нас в прайсе? — Терещ приподнял бровь. — «Достойно, без вопросов, с доставкой на совесть»?
Панихида вздохнул.
— Серёжа…
— Ладно, — Терещ взял папку. — Давайте сюда вашу драматургию.
Внутри была фотография, данные, копии документов и листочек с номером мессенджера. На фото — мужчина лет сорока пяти. Лицо аккуратное, почти красивое, как будто его собирали в приложении «собери себе биографию».
Терещ сделал то, что делал всегда: не смотрел «на человека» — смотрел на несостыковки. У него это осталось ещё со времён резчика по камню. Камень не прощает торопливых линий. Лицо — тоже.
— Свет, — тихо сказал он.
— Что? — Панихида наклонился.
— Свет на лице. Видите? — Терещ поднёс фото ближе к лампе. — Тут источник справа. А тень под носом уходит влево. Но вот здесь, на щеке, тень наоборот. Так не бывает.
— Бывает, если фотка плохая, — неуверенно сказал Панихида.
— Бывает, если фотка собрана, — отрезал Терещ. — И ухо.
— Ухо?
— Ухо как будто от другого мужика. Чуть-чуть. Но достаточно, чтобы мозг чесался.
Панихида нервно сглотнул. Он не любил, когда «чешется» что-то, кроме бухгалтерии.
— Серёжа, я вас прошу… Не надо.
— Чего не надо? Думать?
— Подозревать. Это похоронные услуги, а не следственный комитет.
— Ага, — Терещ хмыкнул. — У нас просто тоже люди исчезают. Только обычно окончательно.
Панихида замялся, как будто хотел сказать что-то важное и одновременно хотел, чтобы оно не существовало.
— Клиент сказал, что заберёт к закрытию, — тихо добавил он. — И… просил, чтобы работу делали только вы.
— Ну конечно, — Терещ закатил глаза. — Ему, значит, «без вопросов», а мне — персональная ответственность. Люблю людей.
Панихида быстро кивнул и ушёл, будто боялся задержаться рядом с сомнениями и подхватить их, как простуду.
Терещ остался один. Он снова посмотрел на фото и почувствовал странную вещь: на этом лице не было биографии. Морщинки были, но «правильные». Взгляд был, но «общий». Как будто кто-то лепил не человека, а роль.
Он достал лист бумаги, набросал грубую схему освещения и отметил «ухо». Потом добавил ещё один пункт: «кожа слишком ровная». Это было похоже на ретушь, но не ту, что делает родственник в телефоне, а ту, что делает человек, который хочет, чтобы экспертиза не зацепилась.
И тут в коридоре бахнуло голосом, который не умел шептать даже на кладбище.
— Терещ! Ты живой?
Терещ не успел ответить, как в дверях появился Петька. Пека. Лет тридцать шесть, плечи — как шкаф, взгляд — как инструкция. Подполковник РВСН, действующий военный, из тех, кто в любом помещении сначала отмечает выходы, а потом уже людей.
Он уже пару лет как жил в Москве — «по работе», то есть по той самой работе, которая не спрашивает, нравится ли тебе город и хочешь ли ты видеть друзей чаще, чем раз в год.
— Я тут, — сказал Терещ. — Ты чего орёшь? Здесь вообще-то офис, а не стартовая площадка.
— Это у тебя офис, — Пека оглядел мастерскую. — А у меня после Москвы любая комната кажется маленькой. И да, ты трубку почему не берёшь?
— Потому что я не на службе, — Терещ ткнул тростью в пол. — Я на работе.
Пека посмотрел на трость так, как смотрят на то, что бесит, но трогать нельзя.
— Как нога?
— Нога как нога. На месте.
— Нормальный ответ был бы: «болит/не болит», — сухо сказал Пека.
— Нормальный ответ я оставил в коме, — отрезал Терещ. — Ты чего прилетел?
Пека достал телефон и молча показал экран. Сообщение от Наташки:
«Если будут спрашивать — я ничего не видела. В театр не приходите. Особенно ты.»
Терещ почувствовал, как внутри всё собирается в одну линию — как в боксе перед ударом. Вспышка — и холод.
— Она в Омске? — спросил он.
— На гастролях театра, — коротко сказал Пека. — Да. И она перестала отвечать.
— «Особенно ты» — это, конечно, красиво, — Терещ бросил взгляд на друга. — Она знает, что тебя этим заведёт.
— Она знает, что меня этим остановит, — поправил Пека. — И если она пыталась меня остановить — значит, там что-то реальное.
Терещ молча вытащил из папки фото и положил на стол.
— У меня тут тоже «реальное». Заказ на портрет. Но лицо… странное.
Пека посмотрел. Сначала — как обычный человек. Потом — как военный, который понял, что «обычный» объект может быть миной.
— Обычный мужик, — сказал он. И тут же добавил: — Но неприятный.
— Потому что собран, — Терещ ткнул в ухо. — Видишь?
Пека прищурился.
— Вижу. Или ты меня заразил своей художественной паранойей.
— Это не паранойя, — Терещ криво усмехнулся. — Это опыт. У меня раньше тоже было хобби — делать вид, что всё под контролем. Кончилось плохо.
Пека молчал секунду. Потом убрал телефон.
— Поехали к Наташке, — сказал он.
— Петь, — Терещ поднял бровь, — а ты не хочешь сначала позвонить, спросить у неё нормально?
— Я уже, — сухо ответил Пека. — Тишина.
Терещ вздохнул, взял папку, трость и куртку.
— Ладно. Только предупреждаю: если ты начнёшь командовать, я тебя стукну.
— Тростью? — уточнил Пека.
— Нет, — Терещ посмотрел на него честно. — Морально. Тростью я экономлю шаги. Блин, ну его на… Поехали.
Пека кивнул — и впервые за минуту позволил себе улыбнуться.
— Вот это я понимаю: рабочий настрой. Омск ещё не знает, что к нему прилетел центральный аппарат беды.
Терещ фыркнул.
— Ты — центральный аппарат беды. А я — художник по последствиям.
Они вышли из мастерской, и Терещ впервые за долгое время поймал себя на простой, злой мысли: если кто-то научился «рисовать» людей на бумаге так, чтобы они исчезали в реальности — значит, ему придётся научиться рисовать обратно.
