Исторический сборник «Память»

Исследования и материалы

Новое литературное обозрение

Москва

2017

УДК 002.2(470+571)"1976/1982":94

ББК 76.173(2)63

Сост., комментарии — Б. Мартин, А. Свешников.

Исторический сборник «Память»: Исследования и материалы — М.: Новое литературное обозрение, 2017.

В истории советского диссидентства исторический сборник «Память», пять выпусков которого вышли в 1976 — 1982 годах, занимает особое место. «Память» отличалась от других самиздатских и тамиздатских публикаций стремлением к научному, академическому и в то же время неподцензурному осмыслению прошлого. Фактически это была одна из первых попыток организовать в СССР независимое гуманитарное периодическое издание. В современной литературе, посвященной советскому диссидентскому движению, «Память» часто упоминается как важная веха в его истории. Однако настоящая книга является первым научным исследованием, посвященным непосредственно этому сборнику. Опираясь на неопубликованные материалы и интервью с участниками, авторы книги пытаются подробно описать, как возник замысел этого издания, воссоздать последовательность и механизм работы над каждым из пяти выпусков, а также проанализировать материалы сборника. Впервые определен круг авторов «Памяти», приведены данные об авторстве статей, названы источники публиковавшихся в сборнике воспоминаний и архивных материалов. В книгу также включены интервью с создателями «Памяти», проведенные в основном в 2013 — 2015 годах.

ISBN 978-5-4448-0865-8

© Мартин Б., Свешников А., сост., коммент., 2017

© Авторы, переводчики, 2017

© ООО «Новое литературное обозрение», 2017

Содержание

• ОБЩАЯ ПРИЗНАТЕЛЬНОСТЬ
• Анна Комароми ПРЕДИСЛОВИЕ. ВСПОМИНАЯ «ПАМЯТЬ»
• ЧАСТЬ I ИССЛЕДОВАНИЯ
  • Барбара Мартин ОТ ХХ СЪЕЗДА К «АРХИПЕЛАГУ ГУЛАГ»: ПОЯВЛЕНИЕ АЛЬТЕРНАТИВНОГО ИСТОРИЧЕСКОГО ДИСКУРСА В СОВЕТСКОМ ДИССИДЕНТСКОМ ДВИЖЕНИИ (1956 — 1975)
  • Антон Свешников ИСТОРИЧЕСКИЙ СБОРНИК «ПАМЯТЬ»: ИСТОРИЯ И КОНТЕКСТЫ
• ЧАСТЬ II МАТЕРИАЛЫ ОБ ИСТОРИИ «ПАМЯТИ»
  • ПРЕДИСЛОВИЕ К ИНТЕРВЬЮ С ЧЛЕНАМИ РЕДКОЛЛЕГИИ «ПАМЯТИ»
  • ИНТЕРВЬЮ Д.И. ЗУБАРЕВА «Я сказал, что готов в этом участвовать... Хотя понимал, что вещь небезопасная».
  • ИНТЕРВЬЮ С.В. ДЕДЮЛИНА «Идея “Памяти” родилась в процессе жизни».
  • ИНТЕРВЬЮ В.Н. САЖИНА «Меня больше всего задевала несправедливость».
  • ИНТЕРВЬЮ А.С. КОРОТАЕВА «У меня ощущение, что в КГБ к нам вообще не слишком серьезно относились».
  • ИНТЕРВЬЮ А.Б. РОГИНСКОГО «Я понимал, что должны арестовать».
  • ИНТЕРВЬЮ А.Ю. ДАНИЭЛЯ «Нам, мне кажется, удалось реализовать то, что казалось малореализуемым».
  • ПОЛОЖЕНИЕ ИСТОРИКА В СССР Последнее слово А.Б. Рогинского на суде. Ленинград, 4 декабря 1981 года
• Содержание выпусков исторического сборника «Память»
• Литература об историческом сборнике «Память»
• Указатель имен

ОБЩАЯ ПРИЗНАТЕЛЬНОСТЬ

Наше исследование, посвященное историческому сборнику «Память», стало возможным благодаря финансированию нескольких фондов. Барбара Мартин выражает признательность Швейцарскому национальному фонду поддержки науке (Swiss National Science Foundation) и немецкому Фонду «Цайт Штифтунг» (ZEIT-Stiftung Ebelin und Gerd Bucerius, в рамках программы «Trajectories of Change»); Антон Свешников — Германской службе академических обменов (Deutscher Akademischer Austauschdienst) и Научному фонду НИУ ВШЭ (работа проводилась в рамках Программы фундаментальных исследований Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики» (НИУ ВШЭ) и с использованием средств субсидии в рамках государственной поддержки ведущих университетов Российской Федерации «5 — 100»). Во время работы над историей «Памяти» Барбара Мартин являлась аспирантом Женевского института Graduate Institute of International and Development Studies; работая над диссертацией о диссидентских историках послесталинского периода, она получила ценные советы от своего научного руководителя Андре Либиха.

Кроме того, мы благодарим Д.И. Зубарева, С.В. Дедюлина, А.Ю. Даниэля, А.Б. Рогинского, В.Н. Сажина и А.С. Коротаева за готовность участвовать в нашем проекте, за время, уделенное нам, и за редактирование собственных интервью. Особую признательность за неустанную помощь выражаем С.Д. Дедюлину, который предоставил нам документы, книги и написанные им материалы о «Памяти». Большую часть использованных нами архивных материалов мы собрали в Бременском архиве Forschungsstelle Osteuropa, с ценной помощью Марии Классен и Алеси Кананчук. Предоставили нам материалы о «Памяти» и архивисты программы «История инакомыслия в СССР» Алексей Макаров и Татьяна Бахмина, а также библиотекарь Борис Беленкин из общества «Международный Мемориал». Беседы с Г.Г. Суперфином, Г.В. Кузовкиным, М.Ю. Сорокиной и Жан-Филиппом Жаккаром, а также переписка с К.М. Поповским и с Б. Равдиным помогли нам лучше понять историю этого издания. Мы выражаем благодарность Анне Комароми (Торонто), поддержавшей наш проект. За расшифровку нескольких интервью благодарим также Марию Бурцеву. Особую благодарность хочется выразить издательству «Новое литературное обозрение» и лично Ирине Дмитриевне Прохоровой, без поддержки которой эта книга едва ли увидела бы свет.

Анна Комароми1
ПРЕДИСЛОВИЕ. ВСПОМИНАЯ «ПАМЯТЬ»

С момента своего основания неподцензурная серия исторических сборников «Память» (вып. 1 — 5, 1976 — 1981) являлась одним из наиболее интересных проектов самиздата. В свое время этой серии было уделено много внимания; она привлекает нас и по сей день. Благодаря Наталье Горбаневской и Владимиру Аллою — зарубежным представителям редакции — сборники «Память» были опубликованы на Западе и обрели довольно широкую аудиторию. В своей рецензии на первые выпуски историк Михаил Геллер напомнил западным читателям, насколько тенденциозный характер может носить советская историография. По его словам, на Первом Всесоюзном съезде советских писателей, который прошел в 1934 году, Максим Горький заявил: «Нам необходимо знать все, что было в прошлом, но не так, как об этом уже рассказано, а так, как все это освещается учением Маркса — Ленина — Сталина...2». Задачей «Памяти» являлось более объективное освещение недавнего прошлого. Стремясь к беспристрастности, редакторы критиковали представлявшиеся им тенденциозными взгляды на русскую историю в публикациях зарубежных исследователей. В последнем, пятом, выпуске американский историк Ричард Пайпс ответил на не слишком лестную рецензию на свою книгу «Россия при старом режиме» (1974), опубликованную в четвертом выпуске. Важна не столько суть полемики, сколько тот факт, что широко признанный и уважаемый на международной арене историк читал сборник «Память» и ответил его редакторам.

Однако, говоря о значимости этого издания, мы не должны ограничиваться только внешней оценкой: в нашем распоряжении находится достаточное количество четко сформулированных идей редакторов «Памяти». Серьезность и новаторство их устремлений хорошо прослеживаются в предисловии к первому выпуску. Помимо прочего, его авторы настаивают на принципе радикальной гласности: «Чтобы понять историю, надо держаться непреложного правила: нет и быть не может таких событий, таких явлений и процессов, таких человеческих судеб, которым не дано стать предметом внимания и изучения; нет таких фактов, которые кто-то вправе закрыть, утаить от “непосвященных”»3. Данный принцип и по сей день остается идеалом (то есть скорее целью, а не объективно существующей реальностью) для нашего общества.

Незадолго до создания «Памяти» вышел в свет «Архипелаг ГУЛАГ» Александра Солженицына, вдохновивший основателей исторического сборника. Они стремились спасти от забвения имена и судьбы людей, а свой моральный долг — под влиянием прорывного исследования Солженицына — сформулировали так: «Редакция считает своим долгом спасать от забвения все обреченные ныне на гибель, на исчезновение исторические факты и имена, и прежде всего имена погибших, затравленных, оклеветанных, судьбы семей, разбитых или уничтоженных поголовно; а также имена тех, кто казнил, шельмовал, доносил»4.

Однако материалы, публиковавшиеся в «Памяти», не ограничивались ГУЛАГовской тематикой. На страницах сборника читатели находили сведения о малоизвестных подпольных группах советских оппозиционеров, о верующих, о социал-демократах, о монархистах и иных деятелях, существование которых полностью игнорировалось официальной советской прессой. Редакторы опирались на сведения из личных архивов, в том числе на письма, официальные документы, мемуары, а также на материалы ограниченного пользования из библиотечных фондов и из-за рубежа, передаваемые в их распоряжение друзьями. Создаваемая таким образом картина советского общества включала в себя гораздо более широкий диапазон мировоззрений, чем признаваемый в то время советскими официальными лицами. Оказывается, даже в период правления Сталина советские люди занимали гораздо более активную гражданскую позицию, чем это представлялось большинству наблюдателей. Редакторы «Памяти» с максимально возможной объективностью публиковали документы, полученные из достоверных источников. Результат их работы оказался поистине откровением. В настоящем исследовании упоминается реакция одной из читательниц сборника, А.Е. Тумановой, которая в 1950-х годах была членом одной из подпольных групп: «Странно складывается общественное мнение — выглядит так, что так называемое “диссидентское движение” и вообще сопротивление режиму в нашей стране началось только после смерти Сталина. Солженицын почти не упоминает о людях, которые попытались оказать сопротивление, — в его трех томах “Архипелага...” — одни жертвы. А ведь он знал о нашей группе»5. Редакторы «Памяти» полагали, что, несмотря на большую значимость «Архипелага ГУЛАГ», в нем присутствует некоторая тенденциозность, чего они сами стремились избегать. Отчасти эта тенденциозность была обусловлена тем, что, хотя Солженицын описал истории множества узников, он представлял их сквозь призму своего собственного видения.

Документы, публикуемые в «Памяти», носили самый разнообразный характер. Редакторы стремились проверять все факты и по мере возможности снабжать их комментариями, при этом интерпретация материала была минимальной, что отражало стремление создателей исторических сборников представлять информацию источников настолько объективно, насколько возможно.

Настоящее исследование существенно расширяет наше поле знаний о «Памяти». В нем, помимо прочего, рассказано о том, при каких обстоятельствах познакомились редакторы и как они работали над выпусками. Впервые дано полное освещение роли Ларисы Богораз в деятельности группы. Кроме того, большинство читателей также впервые узнают в подробностях о той помощи, которую оказывали старшие консультанты, в том числе М.Я. Гефтер, Д.М. Бацер и Я.С. Лурье.

В статье Барбары Мартин проект «Память» преподнесен в контексте альтернативной историографии позднего советского периода. Автор прослеживает отличительные черты сборника, основанного Арсением Рогинским, Сергеем Дедюлиным, Ларисой Богораз и Александром Даниэлем. Антон Свешников, в свою очередь, дает подробное описание личностей и событий, помогая проследить человеческие связи и взаимодействия, которые привели к рождению «Памяти» и к выпуску пяти томов сборника. Авторы настоящей работы тщательно исследовали самиздат и архивы, имеющие отношение к упомянутому сборнику (по большей части в Исследовательском центре Восточной Европы при Университете Бремена). Как и редакторы самой «Памяти», Мартин и Свешников сделали все возможное, чтобы сохранить объективность при презентации материалов, полученных из нескольких нетрадиционных источников, а также высказываний самих участников; многочисленные точки зрения сводятся воедино в нетенденциозной манере — в духе оригинального сборника. В результате удалось создать модель для изучения самиздатских изданий.

Значимость «Памяти» обусловлена новаторской работой по устранению пробелов в советской истории. Однако это далеко не все. Несмотря на высокий культурный и профессиональный уровень основателей издания, ни один из них не был профессиональным историком. Они собирали, редактировали и публиковали документы, не обладая при этом практически никакими связями с крупными учреждениями, где создавалась и хранилась официальная советская история. Благодаря самиздату эти стихийные усилия увенчались успехом. «Память» не только позволила осознать гораздо более высокую гражданскую активность граждан СССР, чем это признавалось официальной прессой, но и предоставила людям возможность воссоздавать собственную коллективную память. Перемены, которые происходят сегодня в медиасфере, способствуют усилению роли граждан-исследователей и граждан-историков. Во многих случаях эти рядовые граждане сотрудничают с крупными институциональными проектами, что позволяет проводить масштабные исследования, которые не под силу отдельным специалистам. В результате такого сотрудничества рядовые граждане имеют возможность ознакомиться с профессиональными методами проведения исследований. Однако основной задачей граждан — вне зависимости от политического контекста — остается критический анализ рамок и методов институционального создания знаний. Редакторы и сотрудники «Памяти» задали высокие стандарты активной гражданской позиции, которые по сей день являются образцовыми для любого читателя.

Перевод с английского Павла Турчанинова

ЧАСТЬ I
ИССЛЕДОВАНИЯ

Барбара Мартин
ОТ ХХ СЪЕЗДА К «АРХИПЕЛАГУ ГУЛАГ»: ПОЯВЛЕНИЕ АЛЬТЕРНАТИВНОГО ИСТОРИЧЕСКОГО ДИСКУРСА В СОВЕТСКОМ ДИССИДЕНТСКОМ ДВИЖЕНИИ (1956 — 1975)

Пусть же сбудется освобождение слова от всех кандалов, как бы они ни назывались. Пусть сгинет немота — она всегда поддерживала деспотизм. А память пусть останется вечной, неистребимой, вопреки будто бы оплаченному счету. Память — драгоценное сокровище человека, без нее не может быть ни совести, ни чести, ни работы ума.

Лидия Чуковская. Не казнь, но мысль, но слово (1968)6

Современная историография постсталинской эпохи часто сравнивает хрущевские и горбачевские реформы с точки зрения их отношения к советскому прошлому. И нетрудно найти аргументы в пользу того, что десталинизация в период оттепели служила моделью или репетицией для политики гласности в период перестройки. Например, по мнению Томаса Шерлока, «подход Горбачева к истории и мифу» имел много общего с хрущевским подходом. «Оба лидера считали, что было бы трудно совершить масштабные реформы, не обсудив до тех пор табуированные исторические сюжеты или не приспособив идеологию и коренные мифы системы»7. Были, разумеется, и существенные отличия: после того как хрущевская критика сталинского «культа личности» подставила под удар основы советской власти, система восстановила свое равновесие, исключив неортодоксальные дискурсы о прошлом. Впоследствии, несмотря на попытки диссидентов пробиться сквозь стену немоты, советское общество в целом оставалось изолированным от этих альтернативных дискурсов. Однако во время перестройки «историческая критика на службе реформы в итоге превращалась во все более ярую и однобокую дискуссию о легитимности советской однопартийной системы и ее учредительных мифах: Октябрьской революции и образе Ленина»8. Результатом этих споров стало всеобщее ослабление системы, а затем и ее окончательный крах.

Но если параллели между оттепелью и перестройкой кажутся очевидными, то разделяющий их период — эпоха застоя или эпоха заморозки — остается недооцененным. В статье 1989 года о диссидентском движении Л. Богораз, В. Голицын и С. Ковалев пытались проследить корни перестройки до 1965 года. При этом авторы ставили под вопрос принятое разграничение: «...ведь каждый из этих периодов, на которые теперь принято делить нашу наиновейшую историю (“оттепель”, “застой”, “перестройка”), несет в себе семена следующего»9. Следовательно, необходимо «понять: что же стало прорастать из “оттепельных” времен сквозь болотную гниль застоя, какие жизнеспособные ростки оказались устойчивы к этой гнили и расцвели в наши дни и нет ли в них унаследованной гнилостной заразы, микроба, вируса, притаившегося до поры?»10 Авторы, сами бывшие видными деятелями диссидентского движения, не сомневались:

...наше общество действительно «созрело для перемен» — потому что не только молчало и терпело все эти годы. В его «молчаливом большинстве» шла подспудная работа, подготовлявшая эти перемены и создававшая для них благоприятную почву: снимались фильмы, писались книги, обсуждались новые (для нас!) социальные, философские, экономические, научные идеи11.

Эти полуофициальные дискуссии касались и исторических тем. Жгучие вопросы, вызванные хрущевской критикой культа личности, не получили удовлетворительных ответов, а после ужесточения цензуры их обсуждение могло продолжаться лишь в неофициальной сфере. Издание исторических сборников «Память» является важной, хотя и малоизвестной вехой в создании альтернативного дискурса о советском прошлом. В свою очередь, для того чтобы понять, как возникла сама идея «Памяти», следует рассматривать историю создания этих самиздатских сборников в более широком контексте.

В нашей статье мы попытаемся представить обзор событий и явлений, предшествовавших возникновению «Памяти» и подготовивших его. При этом основное внимание будет уделено не литературной жизни, имевшей лишь второстепенное влияние на «Память», а нескольким редким примерам диссидентских исторических исследований. Сугубо научный подход «Памяти» существенно отличался от более политизированного подхода в исследованиях Александра Солженицына или Роя Медведева; причем эта нейтральная позиция определилась именно на фоне предыдущих диссидентских работ и в качестве реакции на них. Рассматривая предыдущие опыты диссидентской историографии, мы попытаемся проследить корни «Памяти» и установить, какие идейные черты диссидентского движения присущи этим сборникам и в чем их отличие от предшественников.

Главной общей характеристикой всех подобных проектов можно назвать стремление к «восстановлению исторической правды» и борьбу против «фальсификаций» официальной исторической науки. Однако подход «Памяти» к решению этих задач имел существенные особенности.

Потрясение основ: как развитие альтернативного дискурса о прошлом поощрялось сверху

ХХ съезд и хрущевская десталинизация

«Секретный доклад» Никиты Сергеевича Хрущева на ХХ съезде КПСС определил один из самых крутых идеологических поворотов в советской истории. Будучи результатом соединения различных общественных и политических факторов, во многом он осуществился благодаря воле и личному мужеству одного человека. После смерти Сталина огромное напряжение, накопленное за десятилетия террора и произвола, ослабевало. Начали поступать просьбы от политзаключенных о пересмотре их дел, ежедневно выявлялись случаи грубой фальсификации, неоправданного осуждения невинных людей и применения пыток для получения ложных признаний. По мере того как число реабилитированных росло и обнаруживались все новые и новые «дела» видных партийных руководителей, Н.С. Хрущев и А.И. Микоян стали осознавать масштаб массовых репрессий, от которых сами они не пострадали только чудом.

О мотивах, побудивших Хрущева разоблачить сталинские преступления, существуют весьма противоречивые версии — в зависимости от личных представлений авторов. Соображения Realpolitik, несомненно, играли определенную роль, однако нам кажется, что не меньшее значение имели и моральные мотивы. В 1956 году предстоял первый партийный съезд после смерти Сталина. Хрущеву и Микояну было понятно, что членам Политбюро не уйти от ответственности за репрессии и что именно этот съезд дает возможность бывшим соратникам Сталина частично искупить свою вину перед народом. Откладывать этот вопрос на будущее означало идти на риск внешнего разоблачения, а в таком случае бывшие соратники Сталина потеряли бы сильную позицию: «все будут иметь законное основание считать нас полностью ответственными за происшедшие преступления», рассуждал Микоян. Если же «мы это сделаем по собственной инициативе, расскажем честно правду делегатам съезда, то нам простят, простят ту ответственность, которую мы несем в той или иной степени»12. Кроме того, Хрущев чувствовал: после десятилетий террора и партийные руководители, и народ испытывают глубокую потребность в гарантиях личной безопасности и прекращения произвола. От этого зависело сохранение общественного порядка, все чаще нарушаемого вспышками недовольства как среди населения, так и среди заключенных13. От этого, пожалуй, зависело и сохранение режима14.

«Секретный доклад» лег в основу хрущевской политики десталинизации и сыграл важную роль в прозрении целых слоев населения, в пробуждении антисталинских настроений у многих бывших поклонников вождя. Правда, Хрущев намеревался ограничиться лишь частичным разоблачением наиболее явных репрессий. В докладе, подготовленном Комиссией по расследованию сталинских преступлений против коммунистов во главе с П.Н. Поспеловым, многие вопросы были намеренно оставлены в тени. Например, из текста следовало, что культ личности начался лишь в 1934 году, а это исключало, в том числе, возможность поставить под сомнение эксцессы коллективизации. Борьба Сталина с оппозиционерами не только осталась за рамками расследования, но и была поставлена ему в заслугу.

Доложить делегатам о «культе личности» решили, несмотря на несогласие Молотова, Кагановича и Ворошилова, на закрытом заседании в конце съезда; докладчиком по решению членов Президиума ЦК должен был выступить сам Хрущев15. Доклад вызвал такое потрясение среди участников съезда, что решено было разослать его текст партийным организациям по всей стране, а затем и комсомольским организациям и работникам советского аппарата. С содержанием доклада были также ознакомлены руководители социалистических стран и представители зарубежных коммунистических партий. Неудивительно, что вскоре текст попал в «чужие» руки и через несколько месяцев был опубликован в США16. Впоследствии он стал достоянием самиздата, оказав большое влияние на советскую интеллигенцию. Виктор Воронков справедливо назвал 25 февраля 1956 года «точк[ой] отсчета для появления “разномыслия”»17: при Сталине, в общем контексте тоталитарного контроля инакомыслящие являли собой редкие исключения и вплоть до 1956 года их деятельность оставалась подпольной. При Хрущеве у людей появилось частное жилищное пространство, что способствовало созданию промежуточной «приватно-публичной сферы», в которой могли развиваться альтернативные дискурсы. А секретный доклад, согласно Воронкову, «стал спусковым крючком механизма, зарождавшего сомнения в безгрешности власти в принципе, и прямым сигналом к инициации критики этой власти»18.

Однако было бы преувеличением называть это оттепельное «брожение умов» движением сопротивления Советской власти. Секретный доклад являлся «вклад[ом] в дело пробуждения личной совести»19, но этот процесс осваивания нравственных ценностей и пересмотра прошлого проходил в привычных идеологических рамках и установленных категориях. По оценке Филипа Буббайера, Хрущев действительно призывал к «общечеловеческим ценностям», однако делал это «исключительно в партийных интересах». И тем не менее «хрущевский жест вызвал воодушевление: люди прониклись оптимизмом и поверили в возможность реформ в СССР»20. Именно в призыве бороться против возрождения культа и восстановить «историческую правду» в литературе и в исторической науке видели инакомыслящие писатели, историки и философы суть своей антисталинской деятельности. В 1961 году, во время XXII съезда, разоблачение культа личности впервые получило широкую огласку в печати, а такие символические меры, как перезахоронение Сталина у кремлевской стены, убедили интеллигенцию в прочности новой идеологической линии. Инакомыслящий историк Александр Моисеевич Некрич вспоминал:

То было время больших ожиданий. <...> Нечего и говорить, с каким воодушевлением сотни тысяч людей, а среди них мои друзья и я восприняли то, что произошло на съезде <...> Тогда казалось: значит, социализм не ошибка, значит, «великий эксперимент» удался, несмотря на все ужасы, кровь и грязь. Партия сказала народу правду, всю правду.

Всю Правду?

С этого все и началось. Правда была сказана суммарно. А люди ожидали, что гордиев узел будет не столько разрублен, сколько распутан. Но, — успокаивали мы себя, — Хрущев в секретном докладе назвал ряд преступлений, которые должны быть расследованы, например убийство Кирова, а это приведет, в свою очередь, к раскрытию и осуждению других преступлений и к суду над виновными. Казалось, что все развивается в нужном направлении21.

Для молодого «поколения оттепели» наступило время новообретенной свободы и больших надежд. Людмила Алексеева рассказала:

Этот съезд положил конец одиноким попыткам подвергнуть сомнению советский строй. Люди переставали бояться, начали высказывать свои мнения, делиться информацией, обсуждать волнующие их вопросы. По вечерам мы собирались в тесных квартирах, читали стихи, предавались воспоминаниям, обменивались новостями. В результате возникала реальная картина того, что происходит в стране. То было время нашего пробуждения22.

Оттепель в художественной литературе и в исторической науке

Начавшаяся после смерти Сталина «литературная оттепель» достигла своей вершины с публикацией «Одного дня Ивана Денисовича» А.И. Солженицына в ноябре 1962 года. Из толстых литературных журналов «Новый мир», несомненно, был самым либеральным. После того как знаменитый поэт А.Т. Твардовский снова возглавил редакцию журнала в 1958 году, «Новый мир» стал «единственным общественным воплощением этики и менталитета интеллигенции»23. Именно Твардовский сумел убедить Хрущева в необходимости опубликовать «Один день Ивана Денисовича» — неприемлемую с точки зрения цензуры повесть. До этого на страницах журнала уже появлялись произведения, посвященные теме репрессий: «Кира Георгиевна» Виктора Некрасова (июнь 1961 г.), глава из мемуаров Ильи Эренбурга «Люди, годы, жизнь» (май 1962 г.)24. Однако по качеству текста, по уровню вызванного общественного интереса и по масштабу откликов «Один день...» превзошел все предыдущие публикации. По всей стране стояли очереди за одиннадцатым номером «Нового мира»; на имя Солженицына приходили сотни писем от читателей, потрясенных талантом до тех пор неизвестного автора, в том числе от бывших заключенных и — реже — от ярых защитников Сталина. Повесть, которую Корней Чуковский назвал «литературным чудом», а Самуил Маршак — «правдивой»25, вызвала очень сильные эмоции. Для тех, кто прошел через лагеря и тюрьмы, она являла собой важную веху на восходящем, как тогда казалось, пути реабилитации жертв сталинского произвола.

Солженицын был не единственным автором, который интересовался «белыми пятнами» советской истории. Бо´льшая часть опубликованных в то время текстов по «гулаговской тематике» представляла собой либо мемуары, либо художественные произведения, однако некоторые историки тоже пытались раздвинуть жесткие идеологические рамки в своей науке. Правда, из-за строгого партийного контроля над общественными науками в этой области эффект десталинизации был не столь ощутим. Тем не менее наказания за отступления от сталинского «Краткого курса истории ВКП(б)» уже не были систематическими, а открытые и относительно свободные дискуссии стали возможными на таких мероприятиях, как Всесоюзное совещание о мерах улучшения подготовки научно-педагогических кадров по историческим наукам (декабрь 1962 г.)26. В Институте истории АН СССР некоторые сотрудники заинтересовались столь «деликатными» вопросами, как история коллективизации (Виктор Данилов), занялись поиском новых методологических подходов, отличных от классических марксистских (Михаил Гефтер)27. Старшим научным сотрудником в Институте истории работал и Александр Некрич, специалист по британской внешней политике во время Второй мировой войны. В то время он готовил к публикации монографию «1941. 22 июня», посвященную предпосылкам немецкого нападения на Советский Союз и демонстрирующую непростительные стратегические просчеты советского руководства и лично Сталина.

Несмотря на наметившиеся перемены, официальная советская история в глазах интеллигенции оставалась лживой, чересчур политизированной и не отражающей действительность. Известный историк и политик Юрий Афанасьев, начавший карьеру при Брежневе и ставший при Горбачеве «прорабом перестройки», впоследствии дал такой отзыв: «Монополизм и монологизм в отношении к исторической истине дополняла крайняя степень политизированности самих представлений об истинном и ложном в исторической науке. Это со всей очевидностью вело к сужению и деформации историографического поля»28. Диссиденты еще более сурово осуждали политический и идеологический контроль над исторической наукой. По мнению Петра Якира, Ильи Габая и Юлия Кима,

в общественных науках продолжает навязываться губительный и необратимый диктат конъюнктуры. Отступление от истины — смерть для ученого, а наши историки новейшего времени, философы, политэкономы вынуждены делать это каждодневно. Если же случайно частица правды прорвется в печать, авторы подвергаются гонениям. Примеры этого хорошо известны29.

В условиях, когда цензура ужесточилась, а важные исторические вопросы не могли обсуждаться в профессиональной среде, дискуссии о советском прошлом переместились в самиздат. По рукам ходили не только не прошедшие цензуру литературные тексты, но и открытые письма против реабилитации Сталина, и аналитические очерки, в которых тесно переплетались прошлое и настоящее, что свидетельствовало об актуальности уроков сталинского периода для современной политической жизни.

Свержение Хрущева и поворот к частичной реабилитации Сталина

На Октябрьском пленуме 1964 года Н.С. Хрущев был свергнут. Переворот не вызвал протестов; наоборот, народ широко его приветствовал. Всеобщее недовольство вызывал не столько антисталинский курс Хрущева, сколько его импульсивность, приведшая к многочисленным просчетам в экономике и внешней политике. Даже творческая интеллигенция, недавно ставшая объектом гонений, изначально встретила его падение одобрительно. Однако скоро наметился новый идеологический курс, решительно отступавший от политики десталинизации, и «литературная оттепель» окончательно пошла на убыль. Уже в мае 1965 года, во время празднования двадцатилетия победы в Великой Отечественной войне, ясно ощущались признаки грозящей реабилитации Отца народов. «С самых высоких трибун во вполне положительном контексте называлось имя И.В. Сталина. Газеты сообщали об аплодисментах, раздавшихся при упоминании этого имени», — сетовали П.И. Якир, И.Я. Габай и Ю.Ч. Ким в открытом письме протеста в 1968 году30.

Суд над Даниэлем и Синявским и возникновение диссидентского движения

Событием, положившим начало диссидентскому движению, обычно считается суд над Юлием Даниэлем и Андреем Синявским в феврале 1966 года. Двух писателей арестовали в сентябре 1965-го за публикацию крамольных литературных произведений на Западе под псевдонимами. В День советской Конституции, 5 декабря 1965 года, группа инакомыслящих организовала неофициальную демонстрацию с целью призвать власти к гласности и открытости предстоящего суда. Силы правопорядка за несколько минут разогнали демонстрантов, однако эта первая свободная демонстрация послевоенного периода имела высокое нравственное значение для бунтующей интеллигенции. Правда, ни этот протест, ни последовавшие за ним не спасли обвиняемых от сурового судебного приговора: Даниэль и Синявский были осуждены к 5 и 7 годам заключения соответственно. Этот политический процесс оказался первым из длинного ряда: вместо того чтобы устрашить инакомыслящих, новые репрессии вызвали бурю протестов среди интеллигенции, опасавшейся возможного возрождения «сталинских методов». Постепенно, благодаря регулярным выступлениям групп единомышленников по одним и тем же вопросам, с одними и теми же призывами, сложилось так называемое «диссидентское движение» — со своими ценностями, своей этикой, своими кодами общения и акций.

Правда, стремление к максимальной точности заставляет нас сомневаться в правомерности такого обобщающего термина, как «диссидентское движение». По мнению бывшего диссидента и члена редколлегии «Памяти» Александра Даниэля, «диссидентство — это никакое не движение, а скорее совокупность общественных движений и индивидуальных поступков, разнородных и разнонаправленных (а зачастую противонаправленных) по своим целям и задачам»31. Да и само определение термина «диссидент» часто оказывается яблоком раздора в научных дискуссиях32. В нашей статье мы, к сожалению, не можем уделить должного внимания этому вопросу. Скажем только, что самая видная группа диссидентов, часто называемая правозащитниками, представляла собой лишь небольшую часть обширного целого, состоящего из множества религиозных, национальных и политических групп. Даниэль отрицает также существование единой диссидентской идеологии или отдельной диссидентской культуры и предпочитает говорить об общей «культуре диссидентства»:

Различные компоненты диссидентства были близки друг к другу по основным принципиальным установкам (ненасилие, гласность, апелляция к закону, реализация основных прав и свобод «явочным порядком»), по формам общественной активности (создание неподцензурных текстов, объединение в независимые общественные ассоциации, изредка — публичные акции) и по используемому инструментарию (петиции, адресованные в советские официальные инстанции, и «открытые письма», обращенные к общественному мнению; распространение информации через Самиздат и западные масс-медиа)33.

Для правозащитников главной задачей было отстаивание гражданских прав на основе существующих законов и советской Конституции. Много внимания уделялось и таким нравственным вопросам, как увековечение памяти жертв политических репрессий и осуждение виновников сталинских преступлений. Требование уважать закон в настоящем предполагало осуждение прошлого произвола. А поскольку поворот к реабилитации Сталина совпал с новой волной политических процессов, две эти стороны вопроса переплелись еще теснее.

Дело Некрича

В историческом поле эквивалентом суда над Даниэлем и Синявским можно считать так называемое «дело Некрича», которое положило конец робким попыткам историков оценить ответственность Сталина как руководителя страны и армии во время Второй мировой войны. Когда в октябре 1964 года Хрущев был отстранен от власти, историк Александр Некрич готовил к изданию «1941. 22 июня» — исследование о первых днях войны и причинах ранних поражений Красной Армии. Хотя новых официальных указаний еще не появилось, автор предчувствовал, что книга может не пройти цензуру из-за «излишне» антисталинской направленности, и потому торопился34. Книга вышла в издательстве «Наука» в октябре 1965 года, и все 50 000 экземпляров были распроданы за три дня. Однако рецензий в советской прессе практически не появилось35, и это предвещало изменение официального отношения к Сталину.

В феврале 1966 года, через несколько дней после завершения процесса над Даниэлем и Синявским, состоялось обсуждение книги Некрича в отделе истории Великой Отечественной войны Института марксизма-ленинизма. Об этом событии, оказавшемся для автора судьбоносным, известно главным образом из самиздатской «Краткой записи» дискуссии и из воспоминаний как самого Некрича, так и приглашенных им участников. По их словам, неосталинские историки во главе с Е. Болтиным собирались напасть на книгу «1941. 22 июня» и лишь привлечение союзников-антисталинистов спасло ее от запланированного разгрома; более того, обсуждение книги переросло в строгое осуждение роли Сталина в войне. Неофициальная запись, составленная, вероятно, Леонидом Петровским, вскоре ушла в самиздат и в дальнейшем была опубликована за границей как свидетельство грозящей реабилитации Сталина в Советском Союзе. В письме, адресованном высоким инстанциям, Е. Болтин описывал «Краткую запись» как «тенденциозную и злопыхательскую анонимку», которая искажает суть дискуссии и имеет целью разжигание «нездоровых настроений, вызванных книгой, замалчивание критики ошибок автора и опорочивание его оппонентов»36. Надо сказать, что чтение официальной записи обсуждения и архивные документы дают основания поставить версию Некрича о преднамеренном разгроме под сомнение37. Тем не менее факт остается фактом: неожиданный оборот, принятый дискуссией, и шум, поднятый в западной прессе вокруг нее, решили судьбу книги и самого автора. В июле 1967 года Александра Некрича исключили из партии за отказ от раскаяния и впредь уже нигде не публиковали; по всей стране библиотечные экземпляры «1941. 22 июня» были либо уничтожены, либо отправлены в спецхран38.

Однако дело на этом не кончилось. В сентябре 1967 года в журнале «Вопросы истории КПСС» появилась подписанная Г.А. Дебориным и Б.С. Тельпуховским рецензия на книгу «1941. 22 июня» под названием «В идейном плену у фальсификаторов истории»39. Задача авторов, резко осуждавших книгу, была очевидна — оправдать ex-post facto исключение Некрича из партии: мол, он фальсифицирует историю и тем самым играет на руку буржуазным противникам Советского Союза. Обвинение вызвало бурную реакцию антисталинистов, в том числе генерала Петра Григоренко — ветерана войны, ставшего диссидентом. Григоренко, считавший необходимым «поднять тревогу» в связи с попытками реабилитации Сталина, написал большое письмо протеста в журнал «Вопросы истории КПСС». В письме «Сокрытие исторической правды — преступление перед народом!», вскоре ушедшем в самиздат, генерал не только обвинял Деборина и Тельпуховского в клевете, но и, исходя из личного опыта, изложил собственную версию событий, предшествовавших началу войны40. Григоренко был не единственный, кто протестовал против исключения Некрича из партии и разгромной статьи. Среди коллег Некрича по Институту истории АН СССР нашлось немало отважных ученых, готовых рискнуть своей карьерой ради справедливости. Коллективное письмо, составленное М.С. Альперовичем и А.Г. Тартаковским в защиту историка, подписали 19 человек; кроме того, несколько академиков отправили письма самостоятельно41. Подобные громкие дела оказывали мощное воздействие на взгляды и оценки советской интеллигенции и сыграли важную роль в созревании инакомыслия.

Начиная с 1965 года просталинские силы внутри аппарата интенсивно добивались реабилитации Сталина. Эти попытки не увенчались успехом: официального пересмотра решений ХХ и XXII съездов не произошло ни на XXIII съезде (в марте 1966), ни впоследствии. Но хотя большинство в Политбюро занимало нейтральную позицию в этом вопросе, в целом советское руководство сочло политически целесообразным положить конец разоблачению сталинских преступлений. Александр Бовин, работавший в то время в Центральном Комитете, вспоминал: «Послехрущевское руководство, мало что меняя на верхних, официальных, парадных этажах идеологии, дало понять “местам”, что желательно умерить антисталинские настроения, осадить “очернителей” нашей славной истории»42. Этот идеологический поворот выразился как в ужесточении цензуры и преследовании инакомыслящих историков, так и в появлении публикаций, подвергавших сомнению разоблачение культа личности. Однако действия властей были фактически негласными, и потому авторы различных обращений и писем протеста не переставали надеяться, что попытки реабилитации Сталина возможно прекратить.

Письма против реабилитации Сталина

Буббайер назвал «бомбардировку письмами» — как коллективных, так и индивидуальных — в числе основных стратегий диссидентов, видя в них проявление возрастающей «гражданской ответственности»43 советской интеллигенции. По его оценке, письма протеста писались не столько для того, чтобы повлиять на официальный курс или облегчить участь невинно осужденных, сколько для того, чтобы публично отмежеваться от принятого во имя целого народа курса. В некотором смысле эти письма были средством «внутреннего освобождения»44. С такой оценкой можно согласиться, однако следует принимать во внимание постепенность этой эволюции.

Первая волна протестов пришлась на февраль — март 1966 года. В это время проходили и ХХІІІ съезд партии, и суд над Даниэлем и Синявским. Первый открытый политический процесс постсталинской эпохи вызвал большую тревогу в среде интеллигенции. С приближением первого партийного съезда после отставки Хрущева и в связи с учащением выступлений в печати, «направленных, по сути дела, на частичную или косвенную реабилитацию Сталина», группа из 25 деятелей науки, искусства и литературы45 во главе с Эрнстом Генри46 направила письмо Л. Брежневу. Подписанты опасались возможного пересмотра решений ХХ и ХХII съездов и предупреждали о появлении «серьезных расхождений внутри советского общества»: такой пересмотр решений «создал бы угрозу нового раскола в рядах мирового коммунистического движения, на этот раз между нами и компартиями Запада». И писем в этом духе было немало. Реабилитации Сталина на ХХІІІ съезде не произошло, однако неосталинистские выступления в печати продолжались.

В сентябре 1967 года в связи с приближением 50-летия Октябрьской революции дети репрессированных коммунистов (43 человека) направили письмо в ЦК КПСС. Напуганные «культурной революцией» в Китае, они опасались повторения катастрофы, погубившей их семьи и их молодость. «Это не должно повториться. Возрождение прошлого ставит под удар идеи коммунизма, дискредитирует нашу систему, возводит в закономерность гибель миллионов невинных людей». Теперь необходимо рассказать «полную правду» о сталинских преступлениях, чтобы поднявшееся «общественное негодование» уничтожило все последствия культа личности. В частности, надо соорудить памятник жертвам репрессий, обещанный Хрущевым на ХХII съезде. В заключение авторы письма призывали своих вождей не возвеличивать Сталина наряду с героями Октябрьской революции: «Имени же деспота не место на заменах партии»47.

В 1968 г. И. Габай, Ю. Ким и П. Якир обратились к деятелям науки, культуры и искусства:

В течение нескольких лет в нашей общественной жизни намечаются зловещие симптомы реставрации сталинизма. Наиболее ярко проявляется это в повторении самых страшных деяний той эпохи — в организации жестоких процессов над людьми, которые посмели отстаивать свое достоинство и внутреннюю свободу, дерзнули думать и протестовать.

<...> Каждое ваше молчание — ступенька для нового процесса над Даниэлем или Гинзбургом. Исподволь, с Вашего молчаливого согласия, может наступить новый 1937 год48.

Большая доля антисталинских писем пришлась на год 90-летия Сталина. В январе 1969-го в журнале «Коммунист» выступили Голиков, Мурашов, Чхиквишвили, Шатагин и Шаумян49. В своей программной статье «За ленинскую партийность в освещении истории КПСС» авторы сетовали:

отдельные авторы вместо подлинной партийной критики ошибок и недостатков, связанных с культом личности, чернят героическую историю нашего государства и ленинской партии в период строительства социализма, изображают эти годы как сплошную цепь ошибок и неудач. <...>

КПСС вскрывала и впредь будет смело вскрывать недостатки и ошибки, возникшие в ходе великой созидательной работы. <...> Но подмена глубокого и всестороннего изучения героического опыта КПСС коллекционированием сомнительных фактов об ошибках и издержках, выпячивание и смакование недостатков и просчетов — дело недостойное, не имеющее ничего общего с научным исследованием50.

Статья вызвала бурю ответных писем. Против нее открыто выступили Рой Медведев51, Леонид Петровский52 и Петр Якир53. В том, что неосталинистские нападки исходят от официального печатного органа ЦК КПСС, авторы этих обращений усматривали особую угрозу. «Таким образом, авторитетом центрального органа КПСС доведена до апогея продолжавшаяся несколько лет просталинская кампания», мрачно заключал Петр Якир. Рой Медведев писал:

...общая линия журнала «Коммунист» — линия согласованного наступления на весь тот курс партии, который был провозглашен на ее ХХ и ХХІІ съездах <...> Более того, эта статья, опубликованная в официальном журнале ЦК КПСС, уже стала основой для деятельности комитетов по печати, издательств, редакционных коллегий, органов цензуры. Нам известно, однако, что эта статья не обсуждалась на Политбюро ЦК КПСС или на секретариате ЦК КПСС. Как же понять в этом случае выступления журнала «Коммунист»? Мы считаем, что его нельзя понять и оценить иначе, как фракционное выступление, наносящее вред единству нашей партии и всего коммунистического движения54.

К концу десятилетия поток открытых писем против реабилитации Сталина стал иссякать — под деморализующим влиянием чехословацких событий и репрессий против инакомыслящих. Но, с другой стороны, среди авторов протестных писем и «подписантов» появились люди, готовые бороться до конца. Методы их борьбы качественно изменились, и к 1970 году они перешли от борьбы со сталинизмом к более широкой задаче — защите гражданских прав.

Таким образом, письма против возрождения культа личности сыграли значительную роль в формировании диссидентства. Однако затем, по мере того как внутри диссидентского движения начали формироваться различные — порой противоположные — политические направления, антисталинизм перестал служить объединяющим «правым делом» и потерял былое значение и остроту. Тем не менее нравственная задача «восстановления исторической правды», поставленная антисталинистами в 1960-х годах, сохранила актуальность и в 1970-х.

Призыв диссидентов к «восстановлению исторической правды»

Уже в 1960-х годах в антисталинских письмах прослеживается новый мотив: осуждение сталинских преступлений как нравственный долг перед памятью погибших. Призывы к восстановлению ленинских норм законности, вторящие официальному дискурсу, постепенно заменяются призывами к «восстановлению исторической правды». При этом слово «правда» подразумевает не столько научную истину, затемненную идеологически окрашенной риторикой, сколько справедливость для невинных жертв репрессий. Более того, включение в антисталинский дискурс нравственного мотива позволяет увязать борьбу против реабилитации Сталина с задачей предотвратить возрождение сталинизма. Таким образом призывы к гласности в отношении к недавнему прошлому постепенно перерастают в более широкие выступления за свободу слова.

«Убийство правдивого слова — оно ведь тоже идет оттуда, из сталинских окаянных времен», — писала Лидия Чуковская55. Лев Копелев не видел опасности в том, чтобы свои взгляды выражали также и неосталинисты; наоборот, запрет был бы равносилен возвращению «сталинизма под другим именем». И потому он призывал всех к открытому диалогу, ибо «больше всего сторонники и реставраторы культа Сталина страшатся свободного обмена мнений, гласности, конкретной исторической правды, настоящей марксисткой критики»56.

Однако другие антисталинисты пессимистично замечали, что свобода слова соблюдается лишь в отношении их оппонентов. Григорий Свирский, выступая в Союзе советских писателей, говорил: «Искоренение дискуссионных книг — симптом особо опасный. Это значит — не нужны мыслящие люди. Мыслящий в условиях произвола — это, в потенции, инакомыслящий»57.

Пожалуй, наиболее резко по этому поводу высказался П. Якир в своем открытом письме журналу «Коммунист»58. Он возражал тем, кто пытается «отделить Сталина от его дел» и возлагает ответственность за его преступления на исполнителей — на Берию, Ежова, Абакумова. «Это соблазнительная, но заведомо лживая обстановка. Никогда в истории нашей страны не было культа Ежова — был культ Сталина, и с уходом Ежова со сцены репрессии не прекратились»59. Кроме того, Якир пытался доказать, что преступления Сталина были уголовно наказуемыми:

О преступлениях Сталина можно было бы написать десятки тысяч страниц. Наша задача скромнее: используя Уголовный кодекс РСФСР, изданный в Москве в 1968 г.60 (самый мягкий на протяжении нашей истории), мы постараемся доказать, что ваш журнал взял под защиту уголовного преступника, заслужившего четырежды приговора к расстрелу и по совокупности 68 лет заключения с отбытием в местах строжайшего лишения свободы, если судить за преступления, совершенные только один раз, а как так эти преступления совершались постоянно, то это наказание должно увеличиться в сотни и тысячи раз61.

Далее Якир предлагал авторам статьи публично опровергнуть его обвинения, иначе он будет считать себя «вправе пригласить [своих] коллег по нынешней дискуссии совместно обратиться в Прокуратуру СССР с целью возбудить уголовное дело по обвинению Сталина (Джугашвили) И.В. в преступлениях, изложенных выше». При этом он выражал уверенность в том, что «осуждение посмертно возможно и законно, как возможны и законны посмертные реабилитации».

Однако призывы Якира остались без ответа, и ни Сталина, ни здравствовавших до тех пор его подручных не осудили. Чтобы хотя бы символично восполнить этот пробел, в 1969 году появился самиздатский бюллетень «Преступление и наказание», посвященный, согласно «Хронике текущих событий», «разоблачению палачей сталинских времен. Рассказывая о палачах, садистах, доносчиках, преступниках против человечности, издание говорит о том, где они сейчас и что делают»62.

Г. Померанц в своем трактате «Нравственный облик исторической личности»63 попытался дать нравственную оценку личности Сталина. Причем он полагал, что тех, кто раньше поддерживали Сталина в контексте борьбы против фашизма и Гитлера, можно оправдать хотя бы частично — учитывая особенности того времени, однако нынешнее идолопоклонство ничем оправдать нельзя.

Восстановить уважение к Сталину, зная, что он делал, — значит установить нечто новое, установить уважение к доносам, пыткам и казням. Это даже Сталин не пытался сделать. Он предпочитал лицемерить. Восстановить уважение к Сталину — значит установить около нашего знамени нравственного урода. Этого еще никогда не было. Делались мерзости, но знамя оставалось чистым64.

В 1968 году, в письме в редакцию «Известий»65 писательница Лидия Чуковская возражала утешительному выводу недавно опубликованного стихотворения:

                             Несчетный счет минувших дней

                             Неужто не оплачен?

                             <...>

                             И он с лихвой, тот длинный счет,

                             Оплачен и оплакан66.

Нет, уверяла Чуковская, тот счет еще не оплачен, ибо «бывают счеты неотвратимые и в то же время — неоплатные». И хотя он был «оплакан», но лились «океаны слез <...> украдкой в подушки». Правда, бывшие заключенные были реабилитированы, но палачи их остались неосужденными, и списки имен доносчиков — неоглашенными.

...я не предлагаю зуб на зуб. Месть не прельщает меня. Я не об уголовном, а об общественном суде говорю. <...> Пусть из гибели невинных вырастает не новая казнь, а ясная мысль. Точное слово. Я хочу, чтобы винтик за винтиком была исследована машина, которая превращала полного жизни, цветущего деятельностью человека в холодный труп. Чтобы ей был вынесен приговор. Во весь голос. Не перечеркнуть надо счет, поставив на нем успокоительный штемпель «уплачено», а распутать клубок причин и следствий, серьезно и тщательно, петля за петлей его разобрать...67

К исследованию прошлого, столь важному для советского общества, Л. Чуковская предлагала привлечь историков, философов, социологов и, прежде всего, писателей. «Надо звать людей, старых и молодых, на огромный труд осознания прошедшего, тогда и пути в будущее станут ясней». Однако до реальной гласности было далеко, и то правдивое слово, которое «важнее даже хлеба», подавлялось.

Чем же оплатить массовое организованное душевредительство, разврат пера, распутство слова? Казалось бы, если и можно, то только одним: полнотой, откровенностью правды. Но правда оборвана на полуслове, сталинское палачество вновь искусно прикрывается завесой тумана. Она плотнеет у нас на глазах68.

Критическую роль историков в осознании и осуждении обществом сталинского прошлого признавал и Леонид Петровский. Он возражал тем западным коммунистам, которые полагали, что «историкам следует подождать, пока не будет завершена работа правосудия»69.

Почему произвол культа личности должно расследовать правосудие, а историки должны подождать? <...> Но разве не остались в органах суда, прокуратуры и в органах госбезопасности те, кто участвовал в массовом произволе (вольно или невольно)? И почему мы должны положиться на их совести и ждать от них подсчета о правых и неправых судах, арестах, расстрелах и истязаниях? Именно перед судом истории должны предстать во всей полноте преступления Сталина и его оруженосцев! Это нужно сделать ради борьбы за коммунизм, который не признает лишних и напрасных жертв70.

Официальные историки если и услышали этот призыв, то не могли ему следовать. И «белыми пятнами» прошлого занялись непрофессиональные исследователи, подпольные историки.

Подпольные исследования диссидентских историков

«К суду истории» Роя Медведева

Изначально диссидентский историк Рой Медведев назвал свое исследование «Перед судом истории», заменив впоследствии этот заголовок на менее претенциозный «К суду истории». Вступив в КПСС в 1957 году, после реабилитации своего отца (погибшего на Колыме), Медведев услышал призыв Хрущева заняться историей сталинизма и в 1962-м начал самостоятельно изучать эту тему. Мотивы, побудившие его заниматься столь острым вопросом, он изложил в предисловии рукописи71. С одной стороны, он руководствовался этическими соображениями, ибо «преступления Сталина были столь велики, что умолчать о них было бы также преступлением».

И вовсе не малодушие заставляет нас составить список преступлений, совершенных Сталиным и другими адептами культа личности. Этого требует в первую очередь уважение к памяти наших погибших отцов и братьев, сотен тысяч, миллионов людей нашей страны, которые стали жертвой произвола и беззаконий, совершенных Сталиным. Ибо если мы не сумеем извлечь из этой трагедии всех необходимых уроков, то гибель целого поколения революционеров, а также миллионов других ни в чем не повинных людей останется в истории советского общества не более как бессмысленной катастрофой72.

С другой стороны, этические мотивы тесно переплетались с политическими. Искать смысл катастрофы и предотвратить ее повторение было необходимо для того, чтобы очистить советскую систему от прошлых извращений и придать ему новую легитимность.

В действительности беззакония Сталина нанесли в глазах миллионов людей заметный удар и по самой идее социализма. И наша задача состоит в том, чтобы, преодолев все последствия культа личности, вернуть этим людям идею социализма. И в первую очередь мы должны преодолеть в себе главное и наиболее опасное последствие культа личности — боязнь говорить правду73.

Медведев не был профессиональным историком; кандидат педагогических наук, он с 1962 по 1971 год работал научным сотрудником в Академии педагогических наук СССР. Тем не менее он считал себя вправе заниматься историей в свое свободное время и искренне верил, что его исследование будет способствовать демократизации партии и преодолению последствий культа личности Сталина. Медведев действовал открыто, не скрываясь от глаз партии. Летом 1964 года по просьбе Юрия Андропова он прислал ему свою рукопись и встретился с ним74. Однако свержение Хрущева существенно изменило положение историка:

Исторические исследования не преследовались тогда, в 1962 — 1964 гг. Я брал свой предмет для исследования шире, чем это было в печати, но все-таки я считал, что это идет в русле партийной политики. Я не считал себя диссидентом. Диссидентом <...> я стал считать себя после отставки Хрущева, когда я продолжил и даже расширил эти исследования. А официальная политическая позиция была остановить, прекратить, восстановить уважение к Сталину в нашей партии. <...> А я продолжал работать в прежнем направлении, поэтому меня можно было бы уже считать диссидентом с 1965 года. Моя линия и линия, по которой шла партия, они разошлись75.

Не получив официального разрешения для исследовательской деятельности, Медведев не имел и доступа к архивам. Он мог работать на основе газетных и журнальных статей, появившихся в центральных и республиканских печатных органах во время оттепели и посвященных сталинским репрессиям. Очень важными источниками информации оказались устные и письменные свидетельства так называемых старых большевиков, членов КПСС с дореволюционным стажем или вступивших в партию во время революции или Гражданской войны и занимавших при Сталине высокие посты в партийных и государственных органах власти. Многие из них стали жертвами террора 1930-х, а среди тех, кто уцелел, антисталинские настроения не были редкостью. Пожалуй, самой заметной фигурой среди них был Алексей Снегов, отважно открывший глаза Хрущеву и Микояну на необходимость выступить перед ХХ съездом с разоблачением Сталина76. Снегов, как и другие старые большевики, не только поделился воспоминаниями с Медведевым, но и читал и дополнял разные версии его рукописи. Историк вспоминал:

И метод работы был такой: я отвозил свою рукопись, например, старому большевику Снегову. Я просил его прочесть и просил его сделать добавления, замечания, пожелания. И после того, как он прочитывал, я приезжал к нему. Я был с магнитофоном <...>. Я с ним беседовал, он мне делал замечания, он делал добавления, чаще всего я записывал это. Потом я приходил домой и делал вставки в свою работу, я расширял. Каждые полгода я писал новый вариант. Люди, прочитавшие рукопись, видели, что это еще не окончательный вариант. Они сами многие хотели поделиться своими знаниями, своими соображениями. Каждый говорил мне, что он знал и что он хотел. Это мне заменяло архивные документы77.

По мере расширения круга очевидцев Медведев все более отклонялся от официальной трактовки сталинского прошлого. В частности, он расширил хронологические рамки своего исследования: не сосредотачиваясь всецело на 1937 — 1938 годах, он стал рассматривать более ранние волны репрессий, в том числе направленные против внутрипартийных и социалистических оппозиций, а также те извращения, которые возникли в ходе коллективизации и индустриализации.

В 1966 — 1967 годах рукопись значительно разрослась, обогатившись сотнями свидетельств, мемуаров и самиздатских воспоминаний. Медведев познакомился с видными писателями, которые заинтересовались его работой и предложили ему свою помощь. Например, Александр Твардовский предоставил ему доступ к присланным в «Новый мир» и неопубликованным рукописям, а Константин Симонов открыл свой личный архив, содержавший большое количество переданных ему воспоминаний78.

Но именно в то время официальный идеологический курс все более отклонялся от линии ХХ и ХХII съездов, и перспектива публикации книги в Советском Союзе отдалялась. В сентябре 1967 года, после того как копия рукописи «К суду истории» была обнаружена во время обыска на квартире друга Медведева в Ленинграде, историка вызвали в Партийную контрольную комиссию (КПК) и потребовали предоставить новую версию его работы79. Вместо того чтобы подчиниться этому требованию, Медведев решил обратиться напрямую к Михаилу Суслову, члену Политбюро, ответственному за идеологию, с просьбой принять его. И 13 октября состоялась встреча между Медведевым и Ф.Ф. Макаровым, помощником В. Степакова, заведующего Отделом агитации и пропаганды ЦК КПСС. Во время беседы Медведев выразил сожаление о том, что все его просьбы к ЦК по поводу предоставления доступа к архивам и спецхранам библиотек игнорировались. На вопросы о распространении его работы ученый ответил: «Если перечисленные выше отделы и службы ЦК отказались мне помочь, то я могу отклонить и требования о контроле за моей работой. Те ненормальности в ее обсуждении и распространении, которые имеют место, связаны в первую очередь с теми ненормальными условиями, в которых ведется эта работа»80.

По итогам этой встречи Степаков написал Суслову отрицательный отзыв о рукописи Медведева, датированный 14 ноября 1967 года81. Знакомство с первыми главами книги показало, что автор готовит «политически вредный труд», который «от начала до конца является сплошным негативом». «Автор обвиняет Сталина <...>. Но за всем этим нельзя не видеть обвинений всей партии и ее руководству». Особенно проблематичным представлялось отношение историка к внутрипартийной оппозиции: согласно Степакову, Медведев «поет дифирамбы [Троцкому], Зиновьеву, Каменеву, Бухарину, Рыкову, Томскому и др.» — то есть нереабилитированным оппонентам Сталина. «Оценки и выводы, к которым приходит автор, носят тенденциозный, субъективистский характер, находятся в противоречии с исторической правдой». Озабоченный возможным распространением данной рукописи, Степаков предлагал «поручить московскому горкому КПСС заняться вопросами научной деятельности Р.А. Медведева <...> и вместе с тем рассмотреть вопрос о партийности автора»82.

30 ноября Медведева повторно вызывали в КПК, и он снова отказался отдать свою рукопись, во-первых, потому, что он уже предоставил ее ЦК КПСС, а во-вторых, в знак протеста против исключения А.М. Некрича из партии.

По вопросу о мотивах моей работы я сказал также, что этим делом, конечно, должны были бы заниматься такие, например, учреждения, как Институт марксизма-ленинизма. Однако этот институт в вопросах истории партии, как показывают многие последние публикации, продолжает заниматься фальсификацией <...>. Если государственные органы перестанут завтра выпекать хлеб, то этим делом займутся частные лица. Правда нужна людям не меньше, чем хлеб. И если выяснением правды не занимаются те, кому это положено по должности, то неизбежно появление на свет таких частных исследований, как мое83.

С конца 1967 по май 1969 года Медведева неоднократно вызывали в Московский горком партии, где его делом занималась заведующая отделением школ. Однако значимые решения в отношении автора крамольной рукописи принимались на более высоком уровне. 4 августа 1968 года, получив «оперативным путем» последнюю версию книги «Перед судом истории», председатель КГБ Андропов обратил внимание ЦК КПСС на риск бесконтрольного распространения этой работы. При этом он отдавал предпочтение методу «нейтрализации» вместо репрессии и советовал: «...не исключать возможности привлечения МЕДВЕДЕВА к написанию работы по интересующему его периоду жизни нашего государства под соответствующим партийным контролем»84.

Тем не менее в связи с вводом советских войск в Чехословакию репрессии против инакомыслящих усилились. И в «деле Медведева» также возобладал более суровый подход: 7 августа 1969 года Рой Медведев был исключен из КПСС районным комитетом партии за «убеждения, несовместимые с членством в партии» и «клевету на советский общественный и государственный строй»85.

Несмотря на попытки обжаловать этот приговор, Медведев принял ситуацию и осенью 1969 года дал сигнал на Запад опубликовать отправленную им несколько месяцев назад рукопись «К суду истории». Книга вышла в США в конце 1971 года и пользовалась большим успехом не только у западных историков, но и у широкой публики. Весьма реальной угрозы ареста осенью 1971 года Медведев избежал, скрывшись на несколько месяцев в ожидании публикации, а пришедшая вскоре известность послужила ему самой эффективной формой защиты86. Уволившись из Академии педагогических наук и получая заграничные гонорары, Медведев смог всецело посвятить себя историческим исследованиям и публицистике. Несмотря на большую активность в западной прессе, Роя Медведева не коснулись серьезные репрессии (в отличие от его брата-близнеца Жореса, который в 1970 году был помещен в психиатрическую больницу, а во время заграничной поездки в 1973-м лишен советского гражданства). До перестройки Р. Медведев опубликовал около двадцати книг по советской истории, политике и международным отношениям, переведенных на десятки языков.

«Архипелаг ГУЛАГ» Александра Солженицына

Одновременный выход в свет двух самых крупных диссидентских работ, посвященных белым пятнам советской истории, — «К суду истории» Роя Медведева и «Архипелага ГУЛАГ» Александра Солженицына — не следует рассматривать как случайность. Политическая и общественная обстановка, в частности прямой призыв к изучению до сих пор табуированных страниц прошлого, родившийся на самом верхнем уровне власти, в совокупности с продолжающимся параличом официальной исторической науки во многом определили возникновение таких неофициальных исследований. Неслучайно и то, что устным и письменным свидетельствам жертв сталинских репрессий уделено в них центральное место. Одинаково лишенные доступа к архивным документам, оба автора прибегали к самой очевидной альтернативе — к беседам с очевидцами. Эти рассказы не только раскрывали неизвестную до тех пор информацию, но и придавали исследованиям особую нравственную ценность, складываясь в коллективное свидетельство о прошлом. В предисловии к первому тому «Архипелага ГУЛАГ» Солженицын — сам бывший заключенный — отдавал должное рассказчикам:

Эту книгу непосильно было бы создать одному человеку. Кроме всего, что я вынес из Архипелага — шкурой своей, памятью, ухом и глазом, — материал для этой книги дали мне в рассказах, воспоминаниях и письмах <...>.

[Перечень из 227 имен]

Я не выражаю им здесь личной признательности: это наш общий дружный памятник всем замученным и убитым87.

В свое время небывалая волна читательских откликов на «Один день Ивана Денисовича» (1962), конечно, польстила автору, но главное — эти письма легли в основу его самого прославленного произведения. Среди читателей повести было немало бывших заключенных, прошедших, как и ее герой, «семь кругов ада» ГУЛАГа. Многие из них призывали Солженицына создать всеохватывающий роман о тех временах. Бывший зэк из Латвии Ю.Т. Вайшнорас писал:

Хочется верить, что Вы, тов[арищ] Солженицын, с такой наблюдательностью, с такой художественной зрелостью вошедший в советскую литературу, расширивший тематические рамки советской литературы, не отложите перо, а продолжите успешно начатую литературную работу. Хочется верить, что повесть «Один день Ивана Денисовича» — только начало большой творческой работы.

Этого просят, этого желают бывшие друзья Ивана Денисовича. А надо сказать, что многие из них стоят того, чтобы про них написали. <...>

Вы, тов[арищ] Солженицын, уже положили начало. Вы показали себя наблюдательным художником, умеющим владеть словом, поэтому друзья Ивана Денисовича были бы благодарны Вам, если бы Вы и дальше продолжали работу и еще глубже и всесторонней отразили жизнь бывших «зэков», еще шире показали черты их характера88.

Эти надежды читателей оправдались с появлением на свет «Архипелага ГУЛАГ». Солженицын начал писать его уже в 1958 году, однако произведение такого масштаба казалось непосильным:

Эту книгу писать бы не мне одному, а раздать бы главы знающим людям на редакционном совете, друг другу помогая, выправить всю.

Но время тому не пришло. <...>

Уж я начинал эту книгу, я и бросал ее. Никак я не мог понять: нужно или нет, чтоб я один такую написал? И насколько я это выдюжу? Но когда вдобавок к уже собранному скрестились на мне еще многие арестантские письма со всей страны, — понял я, что раз дано это все мне, значит, я и должен89.

Солженицын не был историком и не претендовал на такую роль: «Я не дерзну писать историю Архипелага: мне не довелось читать документы»90. Однако автор имел ценный для художника пера личный опыт описанного им мира, и, «почти полюбив» его, он надеялся суметь донести до читателей суть этого чудовищного исторического явления91.

Будучи писателем, Солженицын не чувствовал себя связанным историческими научными стандартами. Он определил жанр своего произведения как «опыт художественного исследования». «Это такое использование фактического (не преображенного) жизненного материала, чтобы из отдельных фактов, фрагментов, соединенных, однако, возможностями художника, — общая мысль выступала бы с полной доказательностью, никак не слабей, чем в исследовании научном»92. В одном ряду с историческими главами, написанными на основе документов и вторичных источников, стояли и главы в жанре «устной истории», иногда даже с антропологическим подходом, а также автобиографические сегменты.

В отличие от Медведева Солженицын не ограничивался сухим научным стилем, а, наоборот, обильно пользовался иронией и всеми доступными риторическими приемами, чтобы донести свою мысль до читателя с максимальной эффективностью. Объективность, беспристрастность и аполитичность не были первостепенными заботами писателя, так же как и многих других диссидентов. «Объективное отношение к палачу — тоже факт нравственной патологии», — писали Якир, Габай и Ким в 1968 году93. Официальная история не была ни объективной, ни аполитичной, следовательно, альтернативные контристории чаще всего следовали по той же схеме, только в обратном направлении.

Евгения Иванова94 объяснила уникальный жанр «Архипелага ГУЛАГ» особенными обстоятельствами его появления. Согласно ее концепции, история обычно складывалась в ходе нескольких исторически разграниченных этапов. Сначала она существовала в виде преданий, закрепленных в летописях; потом историки, критически изучив и сопоставив разные источники, писали научные труды; и, наконец, писатели и публицисты доносили эту историю в упрощенном виде до широкой публики, иногда используя ее в своих собственных целях.

Но в силу исторических обстоятельств Солженицын все эти роли применительно к истории ГУЛАГа исполнил один. <...> Время и исключительная историческая миссия этой книги позволили соединиться воедино жанрам, которые обычно существуют в культуре порознь, и соединиться в новом для литературы жанре, который мы бы назвали историческим свидетельством, обвинительной речью на суде истории и публицистическим обращением urbi et orbi от лица безмолвно сошедших в могилу жертв. И хотя отдельные смысловые части этого повествования имеют разную жанровую природу, все вместе они доносят единую правду — правду свидетельства95.

Однако донести эту правду широкой советской публике в то время было невозможно. Брежневское руководство видело в Солженицыне прежде всего символ хрущевской десталинизации, и отделить свою литературную судьбу в Советском Союзе от отвергнутой идеологической линии писателю оказалось не под силу, даже несмотря на молниеносно приобретенную популярность. Все усилия Твардовского, пытавшегося опубликовать «Раковый корпус» и «В круге первом», пропали даром, и постепенно автор этих романов лишился всякого доступа к печати. Да и сам «Новый мир» все чаще подвергался критике на высоком уровне. В сентябре 1965 года, спустя несколько дней после ареста Андрея Синявского КГБ «арестовал» четыре экземпляра рукописи романа «В круге первом», оставленных Солженицыным на квартире у знакомых на хранение. Понимая безысходность своего положения, писатель решил обойти цензуру, распространив свои неопубликованные произведения через самиздат и тамиздат. Уже в 1964 году, после свержения Хрущева, он переправил за железный занавес по секретным каналам микрофильм «Круга...», а организовать распространение «Ракового корпуса» в СССР решил сам (затем он публично опротестовал неавторизованную публикацию последнего на Западе).

В 1967 году, когда в Политбюро уже обсуждался вопрос об исключении Солженицына из Союза советских писателей (ССП)96, он нанес небывалый символический удар по цензуре, написав открытое «Письмо IV Всесоюзному съезду Союза советских писателей». В нем Солженицын «просил делегатов обсудить произвол литературно неграмотных людей над писателями <...> требовал — упразднить цензуру над художественными произведениями. Обвинял Союз Писателей, что он защищает своих членов <...> а часто выступает первым среди гонителей»97. Также автор письма обратил внимание съезда на те «запреты и преследования», которым подвергался сам. Подготовив 250 копий письма, Солженицын разослал его «подлинным писателям» среди делегатов, и около сотни адресатов потребовали — правда, безуспешно — обсудить письмо на съезде98.

Благодаря публикации на Западе этого письма и романов Солженицын приобрел всемирную известность. В 1970 году ему присудили Нобелевскую премию по литературе с формулировкой «за нравственную силу, с которой он продолжил извечную традицию русской литературы»99. На родине же писателя исключили из ССП (в декабре 1969 года), а после присуждения премии он стал объектом клеветнической кампании в прессе.

Однако Солженицын прятал главный козырь — рукопись «Архипелага ГУЛАГ». Законченное в 1968 году исследование в глубокой тайне готовилось к публикации в США, но намеренно задерживалось автором. Во-первых, он знал, что после взрыва, который непременно вызовет эта политическая бомба, он едва ли сможет продолжать работать в СССР. А рисковать судьбой своего главного литературного произведения — многотомного романа о Первой мировой войне и революции «Красное колесо» — Солженицын не мог: для работы ему требовались источники, которые бы он едва ли нашел за границей. Да и кто знал, какая судьба ожидает автора крамольного произведения? Во-вторых, преждевременное обнародование «Архипелага...» угрожало сотням свидетелей, чьи имена, хотя и не полностью раскрывались в книге, могли быть идентифицированы.

Окончательное решение о публикации «Архипелага...» было принято под воздействием непредвиденных и трагических обстоятельств. В конце августа 1973 года Елизавету Воронянскую, верную помощницу Солженицына, арестовали. Пожилая женщина, напечатавшая раннюю версию «Архипелага...» на машинке и тайно сохранившая экземпляр рукописи, не выдержала пятидневного допроса и открыла следователям местонахождение тайника. А по возвращении домой повесилась. Узнав о гибели Воронянской 5 сентября, Солженицын сразу дал сигнал на Запад. И 28 декабря 1973 года парижское издательство «ИМКА-Пресс» выпустило первый том русского издания «Архипелага ГУЛАГ».

Начался последний бой в затяжной войне между Солженицыным и советским режимом. В январе 1974 года вся мировая печать восхищалась мужеством писателя-диссидента, а в советской прессе началось поношение «литературного власовца» и «отщепенца». В «Правде» писали:

В последние дни буржуазная печать развернула антисоветскую шумиху в связи с публикацией на Западе очередного клеветнического сочинения А. Солженицына под названием «Архипелаг ГУЛАГ». <...>

Книгу эту, замаскированную под документальность, можно было бы назвать плодом больного воображения, если бы она не была начинена циничной фальсификацией, состряпанной в угоду силам империалистической реакции100.

Судьба Солженицына решилась: 12 февраля он был арестован, а 13-го выслан в ФРГ. На следующий день в самиздате стал расспространяться его обращенный к интеллигенции манифест «Жить не по лжи».

И здесь-то лежит пренебрегаемый нами, самый простой, самый доступный ключ к нашему освобождению: личное неучастие во лжи! Пусть ложь все покрыла, пусть ложь всем владеет, но в самом малом упремся: пусть владеет не через меня!

И это — прорез во мнимом кольце нашего бездействия! — самый легкий для нас и самый разрушительный для лжи. Ибо когда люди отшатываются ото лжи — она просто перестает существовать. Как зараза, она может существовать только на людях101.

Заключение: Появление исторических сборников «Память» в контексте диссидентской историографии

Из вышеизложенного следует, что появление в 1975 году исторического сборника «Память» было подготовлено рядом политических и общественных обстоятельств и, главным образом, диссидентскими экспериментами по «восстановлению исторической правды». За свержением Хрущева, положившим конец литературной оттепели и политике десталинизации, последовал поворот к консерватизму и частичной реабилитации Сталина. Общественная реакция либеральной интеллигенции приняла форму открытых — индивидуальных и коллективных — письменных протестов, адресованных советскому правительству. А последовавшее усиление преследований инакомыслящих привело к тому, что открытые антисталинские выступления постепенно сложились в более целостное движение за защиту гражданских прав, со своими ценностями и методами борьбы. Одной из центральных моральных ценностей диссидентов было стремление «жить не по лжи», в формулировке Солженицына. Относительно прошлого это подразумевало императив восстановления правды (в значении не только «истины», но и «справедливости») о прошлых преступлениях режима, а в отношении к настоящему — требование к власти уважать свои собственные законы и отстаивание гласности.

Тогда же внутри диссидентского движения наметился альтернативный подход к гласности в отношении к прошлому. Некоторые участники движения, например А. Солженицын или Р. Медведев, решили бороться с брежневским идеологическим курсом, исследуя такие запретные темы, как история сталинских репрессий и ГУЛАГа. Причем опровержение лжи официальной истории означало для них не только восполнение пробелов, но и предложение собственного, альтернативного прочтения прошлого.

В качестве реакции на такую повторную политизацию исторической науки и появился сборник «Память». Чем отличался этот проект от предыдущих? Во-первых, члены неформальной редколлегии принадлежали к молодому поколению, выросшему в послевоенные годы. В отличие от «поколения оттепели» они испытывали к коммунистической идеологии равнодушие, а то и враждебность. Если диссиденты поколения Р. Медведева отошли от конформизма в результате долгого созревания и пересмотра прежних убеждений, то Арсений Рогинский и его друзья выросли уже в новой политической обстановке. Для них самиздат и тамиздат, жизнь вне официальных рамок были не ценными завоеваниями, а естественной данностью. Отличались создатели «Памяти» и от своих сверстников-конформистов: они, например, не считали членство в комсомоле или участие в советских ритуалах для себя обязательными102. Главное место в их мировоззрении занимали нравственные ценности. Они стремились жить так, «как будто советской власти нет»103, и неудивительно, что редактирование подпольного исторического сборника казалось молодым членам редколлегии хоть и опасным, но вполне легитимным занятием, равно как и чтение и распространение самиздата.

Другое отличие молодого поколения от предыдущего составлял как раз его отказ от наиболее явных форм политизированности. Хотя члены редколлегии сборника «Память» выступали против советской «политики амнезии», их не интересовали всеохватывающие политические схемы антикоммунистического или социал-демократического толка. Эту принципиальную позицию изложил Арсений Рогинский в раннем интервью:

Мы не начинали с нуля. У нас был «Архипелаг ГУЛАГ» — один из самых важных пунктов нашей жизни.

Книга Солженицына построена вокруг одной идеи. Нам трудно было с ней полемизировать и трудно было согласиться. <...>

Мы не хотели вступать ни с кем в историософские споры и видели свою задачу в том, чтобы представить факты, прокомментированные факты. Уже в первом номере мы напечатали документы интеллигента с околокадетскими взглядами, православной монархистки, социалиста, правоверного коммуниста — мы были уверены, что только в этой полифонии можно будет услышать правду104.

В этом сборники «Память» отличались не только от диссидентских исторических работ раннего брежневского периода, но и от такого современного им исследования, как «Портрет тирана» Антона Антонова-Овсеенко. Автор этой научно-публицистической книги, опубликованной в 1980 году в Нью-Йорке, был представителем первого советского поколения и сыном известного репрессированного революционера Владимира Антонова-Овсеенко. В предисловии к «Портрету тирана» автор прибегал к уже установившемуся в диссидентстве дискурсу нравственного призвания, а вместе с тем мотивировал свой подход лично испытанными страданиями:

Писать правду о Сталине — это долг каждого честного человека. Долг перед погибшими от его руки. Перед теми, кто пережил ночь. Перед теми, кто придет после нас.

Мой отец боролся против царизма, участвовал в Октябрьском вооруженном восстании, командовал фронтами гражданской войны. Он это делал совсем не для того, чтобы на кремлевском троне утвердился грязный уголовник. Сталин убил Антонова-Овсеенко, вместе с тысячами революционеров. Моя мать покончила с собой в тюрьме. В тюрьме прошла моя молодость. Но поздно, обидно поздно осознал я подлинное место Сталина в истории. В нашей жизни. И осознав, ощутил потребность сказать о нем свое слово.

Я понял, я чувствовал, что молчать сегодня — это значит предавать. И решил исполнить свой человеческий долг105.

В отличие от Антонова-Овсеенко или Солженицына редакторы «Памяти» не имели личного опыта сталинских лагерей (правда, к ленинградской команде присоединилась Лариса Богораз — опытная диссидентка, знавшая о брежневских политических репрессиях не понаслышке). И в работе они руководствовались не жгучим воспоминанием о прошлом и потребностью мести, а интеллектуальным стремлением и моральными мотивами. Впрочем, нравственную риторику «Память» явно заимствовала у своих предшественников-диссидентов, о чем свидетельствует пафосный тон предисловия к первому выпуску:

Редакция считает своим долгом спасать от забвения все обреченные ныне на гибель, на исчезновение исторические факты и имена, и прежде всего имена погибших, затравленных, оклеветанных, судьбы семей, разбитых или уничтоженных поголовно; а также имена тех, кто казнил, шельмовал, доносил106.

Однако самым заметным отличием между подходами редколлегии «Памяти» и, скажем, Антонова-Овсеенко было то, что первая стремилась к максимальной научности и объективности, в то время как второй считал эти аспекты второстепенными; на этой почве впоследствии и возникла полемика между ними. Диссидентские историки подходили к вопросу научной достоверности иначе, чем профессиональные, в силу ряда причин — от отсутствия навыков до особых условий подпольной работы. Широкое использование в их трудах устных свидетельств при невозможности ссылаться на всех информантов не способствовало повышению читательского доверия, и несмотря на заявленную цель авторов раскрывать долго таимую правду о прошлом, сомнения в их правдивости могли возникать.

И все-таки «Память» имела несколько общих черт с вышеупомянутыми диссидентскими исследованиями. В плане содержания заметным сходством было внимание, уделенное голосам свидетелей и участников исторических событий: в «Памяти» публиковалось большое количество мемуаров, писем и прочих эго-документов. В основе и «Памяти», и предыдущих диссидентских исторических работ лежало убеждение в том, что правдивая история не может быть написана одним пером; автор должен стремиться к совмещению голосов всех заинтересованных лиц. И правду о совместно пережитом прошлом следует писать не только во имя советского народа, но и с его непосредственным участием. Не только «непосильно» одному человеку писать историю сталинских лагерей, но и попросту безнравственно объявить себя единственным толкователем многообразного человеческого опыта. И Солженицын, и Медведев неустанно подчеркивали роль свидетелей при создании своих трудов. А члены «Памяти» довели эту логику до конца, поместив принцип коллективного творчества и обсуждения в центр своей работы. Это выражалось не только в привлечении авторов и мемуаристов самых разных мировоззрений, но и в стремлении к диалогу с читателями в СССР и даже за железным занавесом.

Для нынешнего наблюдателя парадоксальным представляется тот факт, что «Память», несмотря на умеренность тона и относительно слабую политизированность, пала жертвой репрессий, хотя таких известных диссидентских историков, как, например, Рой Медведев или Антон Антонов-Овсеенко, не арестовали. Однако парадоксом это выглядит лишь в глазах тех, кто незнаком с реалиями советской репрессивной политики. Форму репрессий определяла не исходящая от субъекта угроза как таковая, а его известность на Западе: насколько пострадает имидж режима в случае, например, его ареста. Поэтому советские власти долго не могли договориться о судьбе Солженицына или Медведева, и Антонов-Овсеенко считался слишком известной фигурой, чтобы его арестовать107. В тюрьме эти люди оказались бы более опасными, чем на воле, а самой эффективной мерой было выдворение за пределы страны. Вот Арсений Рогинский большой популярностью за железным занавесом не пользовался; его участие в «Памяти» осталось тайной, да и само издание было известно лишь эмигрантам и иностранным славистам. От эмиграции историк отказался и, несмотря на кампанию по его защите в западной прессе, был приговорен к 4 годам заключения.

Вопреки вынужденному прекращению издания (как раз в то время набиравшего известность) эксперимент по созданию альтернативного дискурса о советском прошлом, пожалуй, удался. Именно на корнях «Памяти» в перестроечное время выросло историко-просветительское и правозащитное общество «Мемориал», объединив две традиционные ветви диссидентской деятельности; в1989 году в него входило 250 организаций и групп. И объединил эти группы Научный историко-просветительский центр, возглавленный в 1990 году Арсением Рогинским. Под его председательством уже третье десятилетие «Мемориал» осуществляет свою миссию, доставшуюся ему в наследство от советских времен.

Антон Свешников
ИСТОРИЧЕСКИЙ СБОРНИК «ПАМЯТЬ»: ИСТОРИЯ И КОНТЕКСТЫ

В современной литературе, посвященной советскому диссидентству, исторический сборник «Память»108 занимает особое место и традиционно упоминается как важная веха в его истории. Однако нет ни одного научного исследования, посвященного изучению самого этого сборника. Степень изученности «Памяти» сводится либо к кратким упоминаниям в работах общего и справочного характера109 (например, в работе Л. Алексеевой110 дается краткая характеристика издания с опорой на редакционное предисловие к первому выпуску), либо к немногочисленным изданиям мемориального характера (см. статьи Л. Богораз111, М. Яновского и Т. Буковской в специальном приложении к журналу «Другой гид», посвященном С.В. Дедюлину112; интервью А.Б. Рогинского113; статьи С.В. Дедюлина114; воспоминания Б. Равдина, Е. Русаковой, Л. Горнштейн, Т. Притыкиной в посвященном Ф.Ф. Перченку мемориальном сборнике115; воспоминания В. Аллоя116; предисловия в мемориальных сборниках, посвященных памяти Ф.Ф. Перченка и А.И. Добкина117; интервью А.Ю. Даниэля Г. Мореву118). Авторы многих общих работ по истории советского диссидентства в силу различных причин о «Памяти»119 даже не упоминают. Информация, содержащаяся в мемориальных изданиях, довольно фрагментарна и противоречива. К попыткам реконструировать историю сборника «Память» можно, пожалуй, отнести главу в работе итальянского историка Марии Ферретти120, статью Барбары Мартин121 и несколько выпусков малотиражных изданий «Библиограф» и «Малый библиограф», подготовленных в последнее время С. Дедюлиным122. Таким образом, следует констатировать: до сего дня общепринятой истории «Памяти» не существовало. Более того, поскольку большинство статей в сборнике выходили под псевдонимами, не были определены ни круг авторов, ни авторство конкретных статей123, ни источники опубликованных воспоминаний и архивных материалов. Не были определены также методы и принципы поиска авторов и подбора материалов для публикации, механизм редакционной работы. Наконец, не существовало ответа на вопрос: как и почему появился неофициальный исторический сборник? Эти лакуны и должно восполнить настоящее исследование.

Основными источниками при проведении исследования послужили материалы самого сборника «Память»; опубликованные статьи и воспоминания авторов круга «Памяти»; архивные материалы, хранящиеся в первую очередь в архиве Института восточноевропейских исследований при Бременском университете (переписка, черновики, редакционные портфели); а также проведенные в 2013 — 2015 годах и собранные нами интервью с рядом редакторов и авторов «Памяти»: А.Ю. Даниэлем, С.В. Дедюлиным, В.Н. Сажиным, А.Б. Рогинским, А.С. Коротаевым и Д.И. Зубаревым.

Создатели

Идея издавать неофициальный исторический сборник возникла в Ленинграде, у небольшой группы довольно молодых людей, связанных приятельскими отношениями. Они были разными по характеру и темпераменту, образованию и месту работы, но имели общие интересы. Если говорить точнее, дело происходило так.

В 1967 году студент филологического факультета Ленинградского педагогического института Валерий Сажин124 побывал в Тарту на научной конференции, где познакомился с местными студентами-филологами, учениками Лотмана — Габриэлем Суперфином125 и Арсением Рогинским126. По словам Сажина, они произвели на него большое впечатление уверенностью и обстоятельностью суждений127. После переезда Рогинского по окончании университета в Ленинград, родной город его родителей, их отношения с Сажиным возобновились. Одно время, правда недолгое, они вместе трудились в Публичной библиотеке: Сажин в отделе рукописей, Рогинский — в библиографическом отделе128. Затем, в начале 1970-х, с Рогинским, который работал тогда школьным учителем, и с Сажиным знакомится студент химфака университета Сергей Дедюлин129. Дедюлин еще в школьные годы интересовался поэзией, начал самостоятельно (в качестве увлечения) составлять библиографию стихов, посвященных А.А. Ахматовой, и материалов о ней. В ходе этой работы он вышел на жену Арсения Рогинского, сотрудницу Всесоюзного музея А.С. Пушкина на Мойке Наталью Андреевну (урожденную Фрумкину), а затем познакомился с самим Рогинским. Тот порекомендовал Дедюлину сотрудника отдела рукописей Публичной библиотеки Сажина. Дедюлин, в свою очередь (при обсуждении будущего исторического сборника осенью 1975 года130), свел Рогинского со своим давним приятелем, учившимся тоже на химфаке, но курсом старше, — Александром Добкиным131. Добкин, как и Дедюлин, интересовался поэзией, и в студенческие годы они даже издавали совместно рукописный журнал «ЛОБ»132. Когда началась работа над «Памятью», Дедюлин познакомил Рогинского еще с одним человеком, чуть более старшего возраста (1931 г.р.) — Феликсом Перченком133. (Сам Дедюлин знал Перченка опять-таки через его жену, Ирину Залмановну, преподавателя литературы134.) Перченок на тот момент работал школьным учителем и собирал дома неформальный кружок, где обсуждались и «политические вопросы»135.

Итак, сложился некий круг друзей. Почему же, говоря протокольным языком, он стал антисоветским? Как сказал в интервью В.Н. Сажин, у каждого был свой путь. Понятнее всего жизненная траектория Рогинского136. Он родился в семье репрессированных, в месте поселения отца, который позднее, в 1951 году, погиб в заключении. Его ближайший студенческий друг в Тарту — Габриэль Суперфин, благодаря которому Рогинский познакомился с известными представителями диссидентского движения, в частности с Натальей Горбаневской137, читал «Хронику текущих событий» (Г. Суперфин позднее принимал участие в ее составлении). Остальные будущие создатели «Памяти» пришли к подобным же взглядам несколько иными путями. У них в первую очередь было ощущение, что давление сверху не дает возможности «естественно, спокойно, скромно жить»138. В частности, Дедюлин столкнулся с этим при работе над ахматовскими сюжетами139. «Нам было интересно тут... только советская власть нам мешала»140. Политическая цензура, скорее внутренняя, мешала нормальной библиографической работе. И отсюда вполне естественен переход к составлению каталога участников самиздата и авторов «протестных писем». Появляется интерес к самиздату как таковому, в том числе под влиянием Рогинского. Вообще, Рогинский — энергичный темпераментный, уверенный, «харизматичный» — явно был лидером этого небольшого сообщества141. При его поддержке Дедюлин начинает собирать архив самиздата и составлять биобиблиографический словарь участников правозащитного общественного движения142.

Идея создания самиздатского научного сборника (может быть, даже нескольких сборников) возникла летом 1974 года. По воспоминаниям С.В. Дедюлина, «первым импульсом стало ошеломление и возмущение от известия об аресте и высылке из страны Александра Солженицына143: в этот вечер я лежал с температурой дома, Саша Добкин пришел меня навестить и обменяться впечатлениями — Воробьевых гор нам для исторической клятвы не понадобилось! Сразу стало ясно, что период “учебы” — познавательного потребительского чтения Самиздата закончен: пора переходить к собственному реальному ответственному делу»144. Чуть больше года длился «инкубационный период», в результате которого определился более или менее конкретный план действий. В этой ситуации значимыми оказались два события, катализировавших развитие идеи сборника. Во-первых, весной 1975 года был прочитан солженицынский «Архипелаг ГУЛАГ»145; во-вторых, в мае того же года появилось открытое письмо председателю КГБ СССР Ю.В. Андропову от известной тогда читателям самиздата правозащитницы Л.И. Богораз146 (на тот момент будущие издатели «Памяти» лично знакомы с ней не были). В своем письме Богораз заявляла, помимо прочего, о том, что намерена заняться сбором исторических сведений о сталинских репрессиях, поскольку не надеется, что КГБ откроет свои архивы. Впрочем, как вспоминает сама Лариса Иосифовна, «вначале это была всего лишь декларация; я еще не знала, как ее реализовать, но была действительно готова это сделать, если бы придумала как»147.

В августе 1975 года на даче в Усть-Нарве Дедюлин и Сажин обсуждают примерный план будущего независимого научного гуманитарного сборника148. В итоге по форме и содержанию «получилось что-то вроде хороших “ученых записок” какого-нибудь университета»149. В сентябре Дедюлин обращается к А. Рогинскому — как к человеку, имеющему опыт подобной работы: «...давай соберемся и начнем делать вместе»150. Рогинский взял паузу.

Уже на этом этапе фактически сформировалась инициативная группа: Арсений Рогинский (р. 1946), Валерий Сажин (р. 1946), Сергей Дедюлин (р. 1950), Александр Добкин (1950 — 1998). В сентябре 1975 года А.Б. Рогинский заявил друзьям о согласии начать работу над сборником151.

Здесь следует отметить две особенности, присущие этой группе. Во-первых, все ее участники были люди молодые (Добкину и Дедюлину по 25 лет, Сажин и Рогинский старше на четыре года), и, соответственно, имел место некий юношеский порыв; во-вторых, при том что сборник должен был стать историческим, среди инициаторов издания не было ни одного профессионального историка. Александр Добкин, окончив химфак ЛГУ, работал (с 1974 г.) в НИИ биологии ЛГУ. Сергей Дедюлин, также проработавший год в НИИ, преподавал химию в 148-й вечерней школе. Подключившийся позднее Феликс Перченок (1931 — 1993) окончил филфак Ленинградского и (позднее, заочно) геофак Сыктывкарского пединститутов, работал учителем в нескольких средних школах Ленинграда (преподавал географию, литературу и русский язык). Валерий Сажин окончил филологический факультет Ленинградского пединститута и с 1968 года работал в отделе рукописей Публичной библиотеки, куда попал, по собственным словам, «достаточно случайно»152. Пожалуй, только Арсений Рогинский по своему профессиональному образованию был подготовлен к подобного рода деятельности. Он в 1968 году окончил историко-филологический факультет Тартуского университета, где на кафедре истории русской литературы под руководством Ю.М. Лотмана изучал историю декабристского движения153. Вместе с Г.Г. Суперфином Рогинский был редактором сборников тезисов проводимых в Тарту студенческих конференций154. В середине 1970-х он уже выступил автором нескольких научных публикаций, посвященных истории российского освободительного движения (декабристам, народникам и т.д.). Пытался прикрепиться в качестве соискателя к кафедре отечественной истории Саратовского университета155. Позднее, к началу работы над «Памятью», преподавал литературу в 148-й ленинградской вечерней школе для взрослых, пытаясь совмещать это с научной работой156 (по его собственным словам, работу в школе удобно совмещать с занятиями в архивах и библиотеках157). Кроме того, как было сказано выше, Рогинский имел связи с определенными диссидентскими группами, еще в конце 1960-х читал «Хронику текущих событий», был лично знаком с Натальей Горбаневской. В 1930-х годах был репрессирован отец Рогинского158, а в 1973-м КГБ арестовал его близкого друга Г.Г. Суперфина159. Учитывая эти обстоятельства, а также личные качества А.Б. Рогинского, кажется совершенно естественным, что именно он стал фактическим лидером инициативной группы.

Понятно, что независимый научный сборник и протестное диссидентское издание частично пересекались — в плане содержания, стиля и целевой аудитории. Кроме того, участие в диссидентском движении означало уже прямой конфликт с советской властью, поскольку рассматривалось ею как преступление, противозаконная деятельность. Но крепнувшая связь инициаторов сборника с диссидентским движением вела их именно по этому пути. В октябре — ноябре 1975 года в Ленинград приезжала Н.Е. Горбаневская; она встретилась там с А.Б. Рогинским и через него с С.В. Дедюлиным, и ее заинтересовал составляемый последним рукописный биобиблиографический словарь участников правозащитного движения160.

В то же время в рамках самого диссидентского движения и самиздата начал формироваться интерес к истории. Потребность «открыть подлинную правду» вела к попыткам создать новую — альтернативную советской официальной — историографию, заполнить такие белые пятна, как репрессии, ГУЛАГ, культ личности и т.д. В самиздате ходили многочисленные копии воспоминаний узников советских тюрем и лагерей («Крутой маршрут» Е. Гинзбург, «Мои показания» А.Т. Марченко), переводы работ зарубежных историков и политологов («Большой террор» Р. Конквеста). Деятели диссидентского движения пишут также распространяемые в самиздате работы, связанные с историей161: наряду с А.И. Солженицыным можно назвать Р.А. Медведева, Ж.А. Медведева, П.Г. Григоренко, Р.И. Пименова, Е.А. Гнедина162 (двое последних затем будут непосредственно связаны с «Памятью»). Таким образом, тесный круг, в котором родилась идея сборника, начал постепенно расширяться.

Январская встреча 1976 года

Поскольку планы ленинградской группы в какой-то степени совпадали с намерениями, заявленными в открытом письме Л.И. Богораз, решено было (Рогинским, но при общем согласии) установить с ней связь163. Для этого в ноябре 1975 года (на школьных каникулах) в Москву отправился Сергей Дедюлин. Адреса Л.И. Богораз у друзей не было, и ее пришлось искать через Н.Е. Горбаневскую. Та отправила Дедюлина к Екатерине Великановой, где якобы можно было найти сына Богораз — А.Ю. Даниэля164, шапочно знакомого с Рогинским с 1968 года165. К счастью, Л.И. Богораз тоже оказалась там166. Она вспоминала: «Ко мне зашел незнакомый мне молодой человек с румянцем во всю щеку и, сославшись на знакомство с Наташей Горбаневской, сказал: — Лариса Иосифовна, вот вы написали Андропову, что намерены сами собирать и публиковать материалы о репрессиях, о тайных страницах нашей истории. Вы действительно хотите этим заняться? — Да, конечно, насколько мне это удастся. — Я и мои друзья готовы заниматься этим делом вместе с вами»167. Тогда же было принято решение встретиться в «расширенных составах», чтобы конкретно обсудить характер и направление дальнейшей работы168.

Встреча состоялась, по воспоминаниям А.Ю. Даниэля169 и С.В. Дедюлина, в январе 1976 года на квартире одной из общих знакомых Е. Великановой в Москве. Присутствовали Л.И. Богораз, А.Ю. Даниэль, А.Б. Рогинский, С.В. Дедюлин, Е. Великанова, Н. Кравченко170. В ходе беседы обнаружились три пересекающиеся, но различные тематические программы будущего издания. Л.И. Богораз виделся сборник, посвященный изучению сталинского террора, что-то вроде ретроспективной «Хроники текущих событий». С.В. Дедюлин (опираясь на разработанный им с В.Н. Сажиным проект) предлагал основной акцент сделать на освещении «неофициальных» сторон истории советской культуры, в первую очередь литературы. А.Б. Рогинский настаивал на более широком понимании «исторического сборника»171. В итоге приняли «синтетический» вариант Рогинского. Участники принципиально договорились о структуре сборника. Основное содержание должны были cоставить не публиковавшиеся ранее воспоминания и документы, подобные тем, что имели самиздатское хождение. Желательно было наличие исследовательских, выдержанных в академическом стиле материалов; да и при публикации «источников» предполагалось следовать академической традиции. А.Ю. Даниэль172 предложил включить в издание раздел «Varia» — для публикации исторически правдоподобных, небольших по объему «баек». В первый номер вошло то, что было в загашнике: «такими текстами располагала любая более или менее приличная интеллигентская компания»173. Потенциальные авторы — это «круг друзей, знакомых и знакомые знакомых»174, связанных в первую очередь неформальными отношениями и «диссидентскими» интересами. Самим собравшимся фактически пришлось взять на себя функции неформальной редакционной коллегии. Каждый из них должен был с помощью личных связей подбирать авторов, а все полученные тексты передавать на коллективное прочтение и обсуждение. По воспоминаниям некоторых участников встречи (за исключением А.Ю. Даниэля), изначально сборник не планировался как периодическое издание.

Таким образом, в результате этой встречи произошло объединение «московской» и «ленинградской» групп, и к инициаторам добавились Л.И. Богораз и А.Ю. Даниэль. Н.Е. Горбаневская, выехавшая из СССР 15 декабря 1975 года, согласилась стать зарубежным представителем редакции. Сразу решили, что сборник, подготовленный в СССР, должен выходить в тамиздате, то есть в зарубежном издательстве, подобно поразившему авторов «Архипелагу ГУЛАГ». По словам Л.И. Богораз, именно ленинградская группа, представители которой были примерно ровесниками ее сына, взяла на себя роль «инструментального лидера», предложив четкое видение характера и структуры издания, механизма работы над ним. «У молодежи уже все было продумано. <...> С самых первых наших встреч я поняла, что их намерения гораздо серьезнее и глубже моих, а я в этом деле могу выполнять лишь черновую, подсобную роль. Не могу сказать, чтобы это не задевало моего самолюбия. Но я должна была внутренне примириться со своею скромною ролью в работе над сборником — и без особого насилия над собой примирилась с этим. Меня радовало уже то, что какая-то доля моего участия в работе над сборником тоже есть»175.

Позднее к московской части редакции добавились А.С. Коротаев и Д.И. Зубарев, профессионально связанные с гуманитарной научной деятельностью176. Первый приехал в Москву в 1973 году, окончив физфак Харьковского университета177, и работал в отделе науковедения ИНИОН; второй, выпускник испанского отделения филфака МГУ, был младшим научным сотрудником отдела информации Института Латинской Америки АН СССР. Коротаев, пасынок писателя-очеркиста В.Я. Канторовича и московский знакомый Дедюлина и Рогинского178, был в какой-то мере связан с диссидентскими кругами179. Именно он свел Дедюлина с Константином Поповским, также сыном известного писателя М.А. Поповского. После переезда Поповского в Ленинград Дедюлин, в свою очередь, познакомил его с Рогинским180. В личных беседах с Зубаревым в 1975 году Рогинский говорил о необходимости создать независимый исторический сборник, и Зубарев согласился в нем участвовать181. Именно Рогинский познакомил его со вторым томом «Архипелага ГУЛАГ». Он считал, что при всей значимости этой книги она недостаточно научна, и мечтал о настоящем научном издании по этой тематике. При этом было понятно, что легально подготовить и издать такой сборник в СССР невозможно182. Зубарев непосредственно включился в работу уже со второго выпуска.

В целом сборник получил характер научного исторического издания и структурно ориентировался на официальные издания подобного рода (как, например, главный советский профессиональный журнал «Вопросы истории»). Почему? Во-первых, «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына открыл возможность нового взгляда на историю страны. Официальная историография, которую транслировали контролируемые властью каналы информации (учебники, музейные экспозиции, СМИ), стала восприниматься как «лживая», сознательно искаженная, идеологически ангажированная183. С этой частью советской идеологической машины и собиралось непосредственно бороться запланированное издание, носящее явный протестный характер184. В какой-то степени это был проект «независимой» гуманитаристики в противовес гуманитаристике «советской». «Например, Старцев185 занимался Октябрьской революцией и, конечно, знал кучу материала, — говорит В.Н. Сажин. — Но к Старцеву никогда бы не пошли: он советский историк. <...> никому в голову бы не пришло к нему обратиться»186. С другой стороны, речь шла не просто об актуализации недопустимой в официальной историографии 1970-х тематики (например, политических репрессий). Этот проект предполагал внедрение идеала добротной, т.е. дореволюционной позитивистской, скорее даже эрудитской фактографии. Эта версия истории должна была реконструировать «как оно было на самом деле». Отсюда вытекало и «возрождение академизма», в том числе и по форме: со сносками, комментариями и прочими атрибутами — без них «старорежимный» академизм невозможен.

«Архипелаг ГУЛАГ» стал «парадигмальным» не только с точки зрения содержания, но и с точки зрения оформления. «Это было уже как тройная революция: не какой-то самиздат на папиросной бумаге, а великолепно изданная и при этом сногсшибательная, великая литература. Новое богатство страшной информации и к тому же издание прекрасного качества, как не была сделана ни одна советская книга!»187

Во-вторых, на момент обсуждения программы будущего сборника на «рынке диссидентских текстов» уже имелись и публицистические, и общественно-политические, и художественные издания как в сам-, так и в тамиздатских форматах. А резонанс, вызванный «Архипелагом ГУЛАГ», показал востребованность работ именно такого рода и среди диссидентских кругов, и далеко за их пределами. Кроме того, инициаторы будущего издания позиционировали себя в качестве приверженцев академической культуры по преимуществу: не художники, а исследователи. При том что неофициальная художественная культура в Ленинграде была на тот момент достаточно ярким и развитым феноменом188, авторы «Памяти» в определенной степени дистанцировались от нее, за исключением, может быть, проявлявшего интерес к современному искусству С.В. Дедюлина. Л.Я. Лурье, приятель Рогинского 1970-х годов, отчасти связанный с кругом «Памяти», писал: «В этой компании не очень принято ходить в “Сайгон” — такое времяпрепровождение считалось не то чтобы предрассудительным, но довольно бессмысленным»189.

Начало работы

После того как решение о начале совместной работы было принято, начался процесс подбора авторов и поиска материала по принципу «у кого что есть» и «кто чем занимается». «Выяснилось, что у всех нас есть бесценные сокровища в виде писем, дневников, воспоминаний, рассказов очевидцев и свидетелей»190. Естественно, первыми авторами стали сами члены инициативной группы. Довольно большую порцию архивных материалов, подходящих для публикации, предложил, а впоследствии и подготовил к печати А.Б. Рогинский. А.И. Добкин по наводке Рогинского и после довольно длительной работы подготовил большой обзор «лагерной печати»191. Ф.Ф. Перченок дал развернутую рецензию на юбилейное издание, посвященное истории Академии наук СССР, в которой впервые была затронута тема репрессированных ученых192. За подготовку материалов по истории церкви взялся Константин Поповский, учившийся в свое время на историческом факультете Московского университета, но не окончивший его. Поповский интересовался религиозной историей и философией и, по его словам, долго убеждал Рогинского в необходимости такого раздела193. А.Ю. Даниэль сделал аналитическую подборку по статистике «архипелага». Л.И. Богораз предоставила сделанную ею запись воспоминаний М. Левина о «молодежной террористической организации»: «Я была полезна тем, что у меня был очень широкий круг знакомых, людей, которые мне доверяли, рассказывали мне свои истории (я их записывала, не всегда тут же со слов, иногда — выслушав, записывала потом по памяти, читала авторам — перепроверяла)»194. Скорее всего, через Л.И. Богораз редакция установила контакт с известным в диссидентских кругах Револьтом Пименовым, предложившим свои тюремные материалы и библиографическую заметку195.

В основном авторы подбирались через две центральные фигуры — Сергея Дедюлина в Ленинграде и Ларису Богораз в Москве. Естественно, круги общения у них были разными: «люди Дедюлина» были ориентированы на «неформальный академизм», а «люди Богораз» — на «раскрытие правды о ГУЛАГе». Размышляя об этом, В.Н. Сажин сказал: «Вот если ты знаком, например, с Ларисой Иосифовной Богораз, то через нее выйдешь на определенных людей, а на других никогда в жизни не выйдешь»196. Хотя нельзя сказать, что круг потенциальных авторов был четко локализован географически. В него входили как «ленинградские диссиденты», так и «московские академисты», и наоборот. Своеобразным мостиком между различными кругами и группами людей, так или иначе участвовавших в сборнике, был Рогинский.

Круг авторов расширился, и это позволило редакции заказывать материалы, т.е. просить своих знакомых написать о тех сюжетах, которые были им хорошо известны. Так, знакомый с Л. Богораз Ю.А. Гастев197 и В. Иофе взялись написать статьи о политических делах, по которым они были арестованы198.

Поиски не всегда приносили желаемый результат. Так, Поповский, обнаружив, что для задуманного им раздела «материала было мало», решил отправиться «в Псков, к отцу Сергию Желудкову, за советом и, возможно, материалом»199.

Никакого особенного материала, впрочем, я не нашел, но зато познакомился с одним из удивительных людей, с которым свела меня судьба.

Да, кажется, отец Сергий познакомил меня с Л. Регельсоном и какое-то короткое время мы общались, он обещал привезти материалы по истории Церкви, но его скоро посадили.

В тот же первый приезд в Псков познакомился с Евгением Барабановым. Позже рассказал ему про наш сборник, зная, что у него есть большой церковный архив. Но он выдвинул очень жесткие условия для своей работы, и мы, к сожалению, расстались200.

Самый значительный по объему корпус материалов составили развернутые воспоминания: Марии Лазаревны Шапиро201, Ольги Федоровны Яфы (под псевдонимом О.И. Ясевич)202, Розы Зельмановны Ветухновской (под псевдонимом М. Штейнберг203) и Михаила Борисовича Шульмана204. Первые из них, написанные бывшей жительницей русского Харбина, посвящены ее пребыванию в советской тюрьме в 1945 — 1946 годах. Имевшие широкое хождение в самиздате, эти воспоминания попали в редакцию «Памяти» от знакомой Л.И. Богораз, известной деятельницы диссидентского движения Н.П. Лисовской205. Второй материал — фрагменты воспоминаний бывшей узницы Соловков (школьной учительницы, арестованной «только потому, что была другом арестованных до нее»206) о пребывании в Доме предварительного заключения на Шпалерной в 1929 году (его нашел в отделе рукописей В. Сажин). Запись устных воспоминаний участницы нелегальных марксистских кружков 1920-х годов Р.З. Ветухновской посвящена судьбам заключенных в советских тюрьмах прифронтовой полосы в 1941 году. И наконец, последние, беллетризованные воспоминания принадлежат «ярому коммунисту»207, как назван он в редакционном предисловии, М.Б. Шульману, эмигрировавшему в 1973 году в Израиль; он рассказывает о своем аресте и пребывании в лагере в 1937 — 1955 годах. Все воспоминания тщательно редактировались и комментировались. Решающий вклад в составление этих, достаточно подробных, комментариев внес А.Б. Рогинский, явно опиравшийся на академические традиции. Надо сказать, что изложенные в мемуарах взгляды далеко не всегда совпадали с позицией самой редакции. Но в любом случае и содержание публикуемых воспоминаний (описание быта и нравов советских тюрем и лагерей), и взгляды их авторов в корне противоречили канонической версии прошлого, конструируемой советской историографией, и во многом совпадали с диссидентской.

Данные материалы явили собой серьезную, так сказать методологическую, новацию. Эта был не традиционный для официальной советской исторической культуры рассказ о грандиозных социально-политических процессах; это была история «простого человека», к тому же рассказанная им самим. Причем этот «простой человек» часто выступал в качестве жертвы, по которой катком прошлась Большая история.

Самым неоднозначным разделом сборника стал раздел «Статьи и очерки». Как уже говорилось, он включал три «больших» материала — статьи В. Иофе, Ю. Гастева и записанные Л. Богораз воспоминания М. Левина, а также небольшую по объему статью В. Иофе «Памяти А.П. Скрипниковой». «Большие» статьи посвящены политическим процессам 1940-х — первой половины 1960-х годов. Естественно, в официальной историографии эти события замалчивались, и опереться на какие-либо письменные источники было невозможно. Таким образом, с точки зрения темы статьи, безусловно, получились новаторскими. По сути же они представляют собой личные воспоминания участников судебных процессов. М. Левин208 (в записи Л.И. Богораз, двоюродный брат которой, В. Сулимов, проходил по этому делу209) и В. Иофе210 пытаются «объективно» реконструировать ход событий. Ю. Гастев написал довольно неоднородный текст о кружке «нищих сибаритов», к которому принадлежал211. По его собственным словам, на первых трех страницах он старается быть «сухо объективным, в стиле “Хроники”», но затем уходит в некую ироничную беллетризацию нарратива. В результате назвать все эти тексты исследовательскими можно лишь с известной долей условности.

На первых порах важную роль в подборе материала играл Валерий Сажин: работая в отделе рукописей Публичной библиотеки, он свою задачу видел в том, чтобы находить «материал номера», т.е. достаточно объемный текст воспоминаний212. Б.Н. Равдин рассказал:

Первые материалы в основном шли из РО ГПБ, через В. Сажина, который предлагал материалы на просмотр, как правило из неразобранных бумаг или имевших вероятность существования в нескольких копиях. Бумаги, лежавшие уж совсем наверху, как ни хороши они были, старались не брать. Перед какими-то материалами невозможно было устоять, пускали их в печать при ложной справочке — якобы уводившей от происхождения. Часть бумаг смотрели в читальном зале ГПБ, куда их нам выносил Сажин. Там и отбирали: пойдет, не пойдет, отложить на время и т.д. И скашивали при этом глаза: то на зав. читальным залом, у которой была «репутация», то на дежурных из Р[ежимного] о[тдела], пытаясь определить, кто из них посматривает на дальний в ряду читательский стол. И небрежным жестом прикрывали одни бумаги другими, скажем декабристскими. Все или почти все пришедшие и уже обработанные кем-то материалы читались и перечитывались всем ближайшим к сборнику народом, бывало, что смотрел их и кто-то чуток со стороны213.

Таким образом в первый том «Памяти» вошли воспоминания Яфы и письма Н.Я. Мандельштам В.М. Молотову (Сажин случайно обнаружил их «вложенными» в один из фондов отдела рукописей). Несколько материалов для разделов «Из истории культуры», «Varia», «Рецензии» и «Документы» предоставили М.Р. Левин, отец известного впоследствии адвоката Ю.М. Шмидта214, и А.Г. Авраменко. Рогинский предложил письма «старых революционеров» из фондов Плехановского дома. Отдельные материалы непосредственно дополняют и уточняют ту или иную информацию из «Архипелага ГУЛАГ». Среди прочих материалов обращает на себя внимание краткое сообщение Л.М. Алексеевой о «девочке в матроске» — Геле Маркизовой, сфотографированной на руках у Сталина во время приема в Кремле в 1936 году. Эта знаменитая фотография много тиражировалась, однако родители девочки в том же году были репрессированы и погибли215. Очень любопытной представляется рецензия на книгу «Ленин. Собрание фотографий и кинокадров». Ее подготовил А.Г. Авраменко, бывший одногруппник С.В. Дедюлина по университету, на тот момент — преподаватель одного из технических вузов Ленинграда216. Автор рецензии показывает, как в зависимости от политической конъюнктуры ретушировались коллективные фотографии с В.И. Лениным217. Саму книгу В.Н. Сажин тайно вынес из отдела рукописей Публичной библиотеки, а некто А.Я. Ляхов218, работавший в фотолаборатории филиала Ленинградского университета, сделал копии нужных страниц219.

Редакционная работа

Последующие этапы работы (обсуждение, обработка, макетирование материалов и т.д.) соответствовали традиционной самиздатской практике, с присущими ей конспиративностью и коллективностью.

Выглядело это так. Любой человек из ближнего круга мог предложить какую-то тему или текст. Предложение обсуждалось в личных беседах. Как правило, центральной фигурой при таких обсуждениях был А.Б. Рогинский. Он предлагал и направлял, генерировал идеи и распределял работу220. Однако нельзя сказать, что Рогинский был авторитарным руководителем. По ощущениям самих участников, происходило совместное творчество. И для Рогинского было очень важно (и комфортно) работать в режиме «живого и непосредственного диалога», хотя решающее слово часто оставалось за ним.

Как было сказано выше, представители ближнего круга что-то писали сами, что-то заказывали, а также приводили в качестве авторов своих друзей и знакомых. Каждый предназначенный для сборника текст перепечатывался в нескольких экземплярах либо самим автором, либо машинисткой. Первой для «Памяти» в Ленинграде стала работать Елена Русакова, прежде уже печатавшая самиздатские тексты221; были и другие222. Вспоминает Русакова:

С 1978 года я печатала на машинке материалы сборника «Память» для Арсения Рогинского. По специальности я была корректором. Я не была новичком в самиздатском деле, печатала Солженицына и Шаламова, несколько раз «Хронику», но новая работа отличалась от того, что приходилось делать прежде. <...> Сейчас, конечно, этим никого не удивишь, но мне и в голову не приходило, где можно найти и для чего могут понадобиться, например, воспоминания эсеров, да еще с такой тщательностью откомментированные, да еще с такими вступительными статьями, каких не встретишь в исторических журналах. Но постепенно все выяснилось — публикаторы и редакторы отыскивали документы и готовили их к публикации за границей223.

Затем текст распространялся среди членов редакции, которые обсуждали его в личных беседах; особенно веским по-прежнему считалось мнение Рогинского. Некоторые тексты отвергались, другие принимались, третьи с редакционными замечаниями возвращались автору. После посильной доработки печатался в нескольких копиях чистовой экземпляр, и все члены редакционной коллегии собирались вместе, чтобы вычитать и окончательно обсудить собранные материалы.

По традиции, заведенной в диссидентской среде, такие встречи чаще всего проходили в пустующих квартирах чьих-то родственников или знакомых, что должно было более или менее защитить от возможного обыска или ареста. Например, общее собрание по поводу первого выпуска «Памяти» состоялось в апреле 1976 года в ленинградской мансарде-ателье фотографа Якова Назарова, знакомого А.Б. Рогинского и С.В. Дедюлина224; из Москвы туда приехали Л.И. Богораз и А.Ю. Даниэль.

В этот раз решено было работать в Ленинграде, чтобы не возить собранные бумаги туда-сюда. Сеня меня встретил и отвез в пустую квартиру своего друга. Это была даже не квартира, а что-то вроде маленькой мансарды, мастерской художника. Впрочем, хозяин мастерской был не художник, а фотограф, куда-то уехавший в это время. Отдельное жилье с отдельным ходом (редкость в Ленинграде). Меня оставили там одну, велели никуда не выходить и с осторожностью спускать воду в уборной (чтобы соседние жильцы не обратили внимания, что в пустом помещении кто-то есть). Ребята приносили мне еду — это обычно были консервы: курица с овощами, — я разогревала их на плитке здесь же, в комнате, а ночью меня выводили погулять — если не ошибаюсь, по набережной Мойки и ближним улочкам. Несколько дней я прожила на этой конспиративной квартире, в основном сидя над машинописными страницами сборника225.

Подобные встречи происходили и в Москве, например в квартирах, которые снимали на лето для занятий с абитуриентами Д.И. Зубарев и приезжавший из Ленинграда А.Б. Рогинский (они подрабатывали репетиторством)226. Конечно, иногда с квартирами бывали накладки227. Но как правило, во время этих совместных обсуждений царила радостная, творческая атмосфера. Вспоминает Л.И. Богораз:

Самым замечательным временем в моей жизни мне кажется период с лета 1975 по лето 1980 года. Это было время интенсивной работы, когда я чувствовала, что занимаюсь настоящей работой. Дело не в том, что я понимала ее важность и полезность, и не в ее ощутимых результатах — которые все-таки были, а в ощущении интенсивного труда. Теперь я знаю, что это и есть счастье. Это была работа над сборником исторических материалов, сборником, которому мы дали, может быть, несколько претенциозное название «Память»228.

Примерно в той же тональности говорит о работе над «Памятью» С.В. Дедюлин229.

Так как во время обсуждений все участники могли предлагать собственные комментарии и формулировки, некоторые мемуаристы полагают, что авторство многих опубликованных в сборнике материалов вполне условно. «Официальных» авторов не было, и редакция считала себя вправе дополнять, уточнять и перерабатывать подготовленные тексты. По словам Б.Н. Равдина,

большинство работ, опубликованных в «П[амяти]», были в каком-то смысле коллективными, хотя подписаны тем или иным именем (псевдонимом). И дело, конечно, не в том, что большинство авторов не претендовало на право собственности, и даже не в том, что любой материал подвергался многократному коллективному обсуждению, но в том, пожалуй, что существовала объединяющая всех постоянных авторов «П[амяти]» и причастных к сборнику людей не скажу школа, но что-то похожее, м[ожет] б[ыть] — шкала. М[ожет] б[ыть], важнее было не «что», а «как»; метод, способ, а не цель. Игра с материалом, который вдруг становится соучастником игры, напарником230.

Равдину вторит С.В. Дедюлин: «Главная отличительная черта сборников “Памяти” — это то, что не было никогда целиком индивидуального авторства, даже если оно имело форму индивидуального авторства»231. По воспоминаниям В.Н. Сажина, Рогинский однажды попросил его переписать одно из написанных им предисловий, поскольку оно «очень индивидуально»232.

Эта особенность влечет за собой другую: как не было официального авторства, так не было и официальной редакции. И мемуаристы, основываясь на собственном опыте и часто противореча друг другу, называют разные составы фактической редакции, впрочем, неизменно включая в него А.Б. Рогинского. Сам же А.Б. Рогинский неоднократно говорил, что никакой редакции не было233.

В связи с этим, на наш взгляд, необходимо иметь в виду два обстоятельства.

Во-первых, даже в официальных, т.е. институционально и юридически оформленных редакциях есть люди, не работающие непосредственно с текстами, а выполняющие другие технические функции. В неоформленной редакции, без четкого разделения должностных обязанностей и сфер деятельности, такие сотрудники тоже есть. Кроме того, заседания редакции без протокола и в атмосфере коллективного творчества трудно отличить от встречи друзей. Они всегда привлекали всевозможных «общих знакомых», каждый из которых мог на свое усмотрение принимать или не принимать участие в работе. Серьезному делу не мешали вино и девушки; кто-то просто «тусовался»; кто-то встречал-провожал и бегал в магазин (как, например, опекавший Л.И. Богораз в тот ее ленинградский приезд Борис Митяшин, не написавший для «Памяти» ни строчки, но непременно участвовавший в общих встречах234). Свои услуги в различной форме и с разной степенью эффективности предлагали Марк Печерский и Юрий Диков, не входившие в ближний круг235. На определенном этапе в референтный круг ближайших читателей входил Глеб Павловский. В отдельных встречах участвовал Михаил Бернштам, ставший потом в эмиграции известным историком-публицистом236. Кто-то привлекал авторов, как известный впоследствии адвокат Юрий Шмидт или один из авторов знаменитого сборника «Из-под глыб» Вадим Борисов237. Кто-то готов был обсуждать или редактировать чужие тексты, не предлагая своих; таковы близкий друг Рогинского тех лет историк Л.Я. Лурье и его же приятель со студенческих тартуских лет Б.Н. Равдин. Последний вспоминал: «Как автор-соавтор я в ней [работе] участвовал всего ничего. Смотрел материалы, что-то прикидывал, предлагал то слово поменять, то абзац снять, то какую-то справочку уточнить, то “блоху” поменять на “стрекозу”, то заметочку составить»238. В.Н. Сажин, опубликовавший на страницах сборника немного собственных текстов, помогал в поиске архивных материалов и обсуждениях. Были авторы, которые приносили свои тексты, но в редактирование чужих не включались. С.В. Дедюлин вспоминает, как кто-то крикнул В.В. Иофе: «Веня, ну что вы шляетесь без дела?!»239 На первых порах атмосфера свободного общего дела отдавала творческим хаосом бахтинского карнавала. С другой стороны, были люди (в основном более старшие по возрасту), которые в общих встречах — тусовках — не участвовали, зато вычитывали, а порой и редактировали практически все тексты240. Это, например, М.Я. Гефтер, позднее Д.М. Бацер, в какой-то степени Я.С. Лурье. Порой за советами в «индивидуальном порядке» обращались к таким представителям старшего поколения, как активная «самиздатчица» Р.Б. Лерт241. Изначально в стороне от общих собраний были Ф.Ф. Перченок и А.И. Добкин242.

И второе обстоятельство надо иметь в виду: состав фактической редакции не оставался неизменным. Так, например, в первом номере не участвовал Д.И. Зубарев. Игравший важную роль в подготовке первых трех выпусков С.В. Дедюлин в силу различных причин постепенно отошел от редакторской работы, а роль А.И. Добкина и Ф.Ф. Перченка, напротив, со временем только возрастала243.

С учетом сказанного, на наш взгляд, можно назвать лидеров редакции в узком смысле слова. Это А.Б. Рогинский, С.В. Дедюлин, Л.И. Богораз и А.Ю. Даниэль, сделавшие решающий вклад в работу над текстами, которые вошли в первый номер244.

На начальном этапе большинство членов редакции не имели опыта собственно редакторской работы; им приходилось учиться по ходу дела. Понятно, что в то время особенно ценился вклад тех, кто такой опыт имел, — Л.И. Богораз и А.Б. Рогинского. Но постепенно на первый план стали выходить иные фигуры, в первую очередь Добкин и Перченок. Именно они будут составителями последнего опубликованного — пятого — выпуска «Памяти» и неопубликованного шестого. Л.Я. Лурье пишет: «Среди людей этого круга Добкин был поначалу мало заметен: по общим вопросам не высказывался, больше молчал. Его можно было встретить в Публичке, но не в “Сайгоне”. <...> Именно Саша, как я теперь понимаю, фактически возглавил ленинградскую часть исторического альманаха, возобновленного вскоре после ареста Рогинского под новым названием “Минувшее”»245.

Как составлялись комментарии, сноски и биографические справки? Насколько позволяют реконструировать этот процесс доступные источники, вполне традиционно. В поисках информации члены редколлегии регулярно отправлялись в библиотеки (в Ленинграде — в Публичку, в Москве — в самые разные, в зависимости от тематики), поднимая всевозможные справочники и библиографические указатели246. Довольно активно привлекались издания 1900 — 1940-х годов, в частности периодика. Если этой информации не хватало, искали свидетелей и очевидцев. Порой необходимые для составления комментариев книги заказывали зарубежным знакомым247. Иногда их же просили уточнить те или иные сведения.

Приемам источниковедческой работы учились методом проб и ошибок, и постепенно профессиональное мастерство росло. Самостоятельно осваивали и азы редактирования. Каждый текст подвергался перекрестному чтению; все члены редакции делали свои замечания, предлагая что-то сократить, добавить комментарий или доработать стиль. В архиве В.Е. Аллоя сохранил текст, написанный для второго номера «Памяти» Ю.М. Даниэлем с редакторской правкой А.И. Добкина и А.Б. Рогинского248. А уж, казалось бы, вполне маститый литератор. Свою правку предлагала и зарубежная редакция.

По словам К.М. Поповского, первая ленинградская встреча с совместной читкой оказалась далеко не единственной — их было около десятка для каждого выпуска. Еще одна, например, состоялась в его ленинградской квартире: «Были — Сажин, Дедюлин, Рогинский, Добкин и Лариса Богораз. Работали довольно долго, что-то допечатывали, что-то сокращали»249.

После нескольких обсуждений напечатали чистовик, «нулевку». Его отправили в Париж Н.Е. Горбаневской, но работа продолжалась. В тексты вносили дополнения и уточнения, и в Париж отправился доработанный вариант. С него уже были сделаны копии для распространения в самиздате. Но их было немного250, так как ставка делалась на тамиздатский книжный вариант.

Весьма интересно, какие же материалы были забракованы редакцией и почему. Прежде всего отклонялись такие тексты, которые не соответствовали критериям профессионализма, культивировавшимся редакцией. Например, статья упомянутого М. Бернштама, попытавшегося составить биографии региональных чекистов по материалам официальной печати и предвыборных плакатов 1937 года, была отвергнута как «сыроватая и недотянутая»251. Статью известного советского археолога Г.Б. Федорова не приняли потому, что, по мнению редакции, автор слишком сосредоточился на своей «персональной войне» с другим известным археологом, академиком Б.А. Рыбаковым, и его научными концепциями252.

При отборе материалов (в том числе и публикуемых источников) неукоснительно действовал конвенциальный принцип «интересно — неинтересно», и неинтересное отклонялось. Кроме того, редакция (в первую очередь сам Рогинский) внимательно следила за соблюдением заявленного «идеологического равновесия». Если, например, в очередном номере намечался крен в сторону социалистов, какие-то их воспоминания могли быть отложены в редакционный портфель.

Теоретическая программа

Когда сборник в основном был сформирован, пришло время подумать о традиционном для подобного рода новых изданий программном предисловии. Оно появилось в июне 1976 года в Москве. Конечно, основные идеи были сформулированы заранее, в коллективных беседах. На этой основе, под устные комментарии А.Б. Рогинского и С.В. Дедюлина А.Ю. Даниэль написал текст253. Затем в его обсуждении приняли участие А.Б. Рогинский, С.В. Дедюлин и М.Я. Гефтер254. Текст действительно получился программный.

Прежде всего авторы констатируют важность полноценного знания о прошлом. Однако, говорят они, в современном советском обществе «существуют заменители общественной памяти, и долгое пользование ими порождает своеобразное привыкание к пропускам в истории, к замалчиваниям, к фальсификациям. <...> Там, где нарушена общественная память, там место всем другим общественным бедам и недугам. Там, где обеднена память, обеднена — в самых жизненных основаниях — культура, а с нею вместе и нравственность во всех своих проявлениях от политики до быта255. <...> Нет прошлого, закрыто будущее»256.

Деформация образа прошлого — это результат давления власти. Именно идеологически выдержанная, официальная советская историография создает миф о прошлом, т.е. его искаженный образ, заменяющий в угоду власти историческую истину. А поскольку «история пишется по источникам», важнейшее средство сохранения мифа — архивная политика государства: ограничение доступа в архивы и периодические их чистки в зависимости от политической конъюнктуры.

Однако положение дел изменилось. «Еще вчера это была по-своему целостная мифологическая система. Сегодня она дала глубокие трещины, обнажившие несоответствия отдельных ее составляющих»257. Об этом свидетельствует «нарастающая в глубинах общества, особенно у молодого поколения, потребность в исторической правде. Даже больше чем потребность — страсть, неодолимая тяга к достоверному, к возрождению забытого и вычеркнутого»258.

В восстановлении «подлинного исторического прошлого», вопреки лжи официальной историографии, и состоит задача нового сборника. И «первоочередной своей целью редакция ставит сбор исторических свидетельств и последующую их публикацию. Наиболее важным здесь для нас является извлечение исторического факта из небытия, спасение его от забвения и введение в оборот — научный и общественный»259. Это возможно благодаря тому, что помимо документов, хранящихся в контролируемых государством архивах, существуют «неподконтрольные» личные воспоминания, письма многочисленных свидетелей и участников исторических процессов недавнего прошлого. «...главные наши исторические тайны — особого рода. В эти тайны посвящены миллионы людей. Можно тайно подготовить 1937 год, но осуществить его тайно представляется затруднительным. Миллионы свидетелей, и многие из них еще живы»260. В стране «существуют непочатые источники — огромные резервы исторической памяти»261.

Авторы понимают масштабы поставленной задачи и не претендуют на ее всестороннее разрешение: «Сделаем, что сможем»262. Сборник изначально позиционируется как «публикаторское» по преимуществу издание. «Редакция считает своим долгом спасать от забвения все обреченные ныне на гибель, на исчезновение исторические факты и имена, и прежде всего имена погибших, затравленных, оклеветанных, судьбы семей, разбитых или уничтоженных поголовно; а также имена тех, кто казнил, шельмовал, доносил»263.

В предисловии сказано также о периодическом характере издания (что, по словам авторов, имеет свои плюсы, такие как возможность «диалога с читателем») и о его политической и идеологической неангажированности264. Содержание первого выпуска подтверждает стремление «Памяти» показывать реальную, не искаженную идеологической интерпретацией историю во всей ее сложности и противоречивости: «...мы печатаем <...> мемуары эмигрантки-монархистки, петербургской учительницы, арестованной “за религию”, коммуниста, социалистки»265.

При этом неподцензурность издания не позволяет назвать его строго научным.

«Память» стремится приблизиться к научному изданию. Однако наш сборник не может, к сожалению, стать изданием по-настоящему научным.

Научная редактура требует непременной проверки источниковой ценности попадающих в сборник сообщений. Но поскольку «Память» составляется нами из материалов, которым — из-за темы, концепции, имени автора или упоминаемых лиц, иногда по причинам совершенно необъяснимым — закрыт доступ в подцензурную печать, то соответственно и источники для проверки их по большей части находятся в спецхранах библиотек и архивов.

В силу этого, а также и потому, что многим фактам и не существует подтверждения (опубликованного), мы не берем на себя смелости уверять читателя в полной непогрешимости сборника. Тем не менее основное стремление редакции — это стремление к достоверности и точности публикаций266.

На наш взгляд, эта ярко, четко и целостно изложенная программа нуждается в некоторых комментариях.

Прежде всего, в ней, как уже говорилось, очевидно присутствует несколько архаичное — с точки зрения уже проявившихся тогда в западной методологии и теории истории — противопоставление идеологически ангажированной и подлинной, правдивой, честной, т.е. «объективной» истории. Таким образом, авторы как бы реанимируют даже не старый позитивистский, а некий эрудитский идеал исторической науки. Конечно, это можно объяснить тем, что члены редакции не были знакомы с новейшей литературой по теории исторического познания. Но как бы то ни было, по их мнению, именно такое представление прошлого востребовано современным общественным сознанием. Люди стремятся знать «как оно было на самом деле»; их ожидания сформировались в классический период историографии и с тех пор не изменились267. Однако несмотря на этот «архаизм», редакция делает ход, который вполне укладывается в современный западный тренд, явно опережая в этом официальную советскую историографию. В рассказах простых людей, попавших в жернова истории, проступает вся сложность и противоречивость исторического процесса.

И наконец, вопреки сделанному в предисловии заявлению, сборник получился политически ангажированным, если поместить его в контекст идеологической ситуации второй половины 1970-х годов. С одной стороны, он явно антисоветский, а это, безусловно, идеологическая позиция. Впрочем, в какой-то степени авторы это осознавали, полагая, что сама «нормальная жизнь» и «объективность» идут против советского идеологического извращения. С другой стороны, в широком спектре взглядов — как официальных, так и неподцензурных — сборник явно тяготеет к правозащитному, т.е. либерально-социалистическому, светскому, прозападническому крылу. Отсюда, например, постоянная полемика с Солженицыным и его историческими и историософскими взглядами. По словам А.Б. Рогинского, «книга Солженицына построена вокруг одной идеи. Нам трудно было с ней полемизировать и трудно было согласиться. Александр Исаевич утверждает: когда-то была настоящая Россия, а потом вдруг свалились с неба большевики и овладели невинной душой русского народа. Порча коснулась всех, кроме тех, кто сохранил веру в Бога. Только они остались средоточием сопротивления и нравственности»268. А.Ю. Даниэль несколько иначе прокомментировал идею сквозной полемики с Солженицыным269. Но в любом случае заявленная авторами «объективность» оказалась недостижимым идеалом. Сборник получился таким, каким получился.

Первый выпуск. Издание и реакция на него

К началу осени 1976 года сборник был готов. Он получился довольно объемным, более 700 машинописных страниц. После того как напечатали несколько окончательных экземпляров, встал вопрос об издательстве. Один экземпляр передали в Париж Н.Е. Горбаневской, работавшей в редакции журнала «Континент»270. Но и после этого работа над сборником продолжалась. Дорабатывались тексты, вносились новые комментарии. В наибольшей степени изменениям подвергся текст Ф.Ф. Перченка, посвященный Академии наук. Дополнения и новый вариант также были отправлены в Париж.

Однако уже получив сборник, Н.Е. Горбаневская не смогла сразу найти издателя. Тем временем вторая часть одного из экземпляров далеко не окончательного варианта сборника (и притом без титульного листа) попала в руки известного деятеля диссидентского движения В.Н. Чалидзе271, возглавлявшего в Нью-Йорке русское издательство «Хроника», и заинтересовала его272. В телефонном разговоре с Горбаневской он сказал, что получил «интересные диссидентские материалы», и тут выяснилось, что это исторический сборник «Память», официальным представителем которого и является Горбаневская273. Подписали договор и приступили к издательской подготовке сборника. Начался интенсивный, хотя и далеко не регулярный (в силу различных причин) обмен письмами с вопросами, корректурой, дополнениями между Москвой, Нью-Йорком и Парижем274. Некоторые поздние редакционные дополнения и исправления вносились в экстренном порядке, некоторые вовсе не вошли в издательский макет. Процесс шел, хотя и не так быстро, как хотелось бы членам редколлегии. И вот в 1978 году в возглавляемом Чалидзе издательстве «Хроника-Пресс» вышел первый выпуск сборника «Память». Поскольку за основу был взят далеко не чистовой вариант, самиздатский первый выпуск оказался гораздо более качественным, чем тамиздатский. И хотя в книгу вошли фотографии, с которыми у редакции было связано много хлопот, текст местами выглядел неряшливо275.

Сборник отметила эмигрантская пресса, и рецензии в основном были положительными276. Их авторы высоко оценивали как тематику опубликованных материалов, так и качество их подготовки. Некоторые отмечали мужество редакторов, в «тяжелейших условиях», с риском для жизни «восстанавливающих подлинную картину прошлого». Лишь Р. Блехман отозвался о книге довольно критически, но его мнение явно выбивалось из общего ряда.

Напряженный труд, практическая цель которого выглядела порой утопично, дал свои результаты. Сборник состоялся и вошел в коммуникативное пространство — по крайней мере в пространство эмигрантской периодики.

Второй выпуск

Тем временем началась работа над вторым выпуском. По словам А.Б. Рогинского, хотелось расширить тематические границы:

Нам скоро стало тесновато в ГУЛАГовской теме <...> Хотелось найти что-либо «положительное», что показывало бы пути выхода. Постепенно появилась культурная тематика, тексты об интеллигентских кружках после революции, публикации о кооперации, о других общественных инициативах.

Кстати, только тогда я начал всерьез задумываться о месте независимой общественности в жизни страны. Я занялся историей общественных организаций 1920-х годов, был потрясен их фантастическим количеством и разнообразием. Я выискивал в библиотеках и архивах упоминания об их деятельности, уставы, отчеты. Сами названия: «Общество любителей Вагнера», «Союз евреев-переселенцев», «Общество содействия бывшим военнопленным» — звучали для меня как музыка. И все они были уничтожены. Мог ли я подумать тогда, что через 20 лет жизнь сделает меня профессиональным «общественником» и едва ли не экспертом по модной ныне теме «Развитие гражданского общества в современной России»277.

Свои материалы дали Р.И. Пименов278, Д.И. Зубарев, С.В. Дедюлин279. Большой фрагмент воспоминаний бывшего Главкома Красной армии И.И. Вацетиса, расстрелянного в 1938 году, подготовил к публикации А.И. Добкин «под руководством» А.Б. Рогинского280. Воспоминания И.И. Вацетиса публиковались ранее в советской печати, но в «Памяти» впервые появились именно те фрагменты, которые были выброшены цензурой. Как и в первом выпуске, раздел по истории религии подготовил К.М. Поповский281.

В целом рабочий механизм был вполне отлажен, но круг авторов значительно расширился. Например, во второй сборник вошли воспоминания известного лингвиста И.А. Мельчука — знакомого Л.И. Богораз, который в 1977 году эмигрировал в Канаду282. Особенно важно, что к работе подключились авторы более старшего поколения: Марк Александрович Поповский (1922 — 2004)283, Александр Вениаминович Храбровицкий (1912 — 1989)284, Евгений Александрович Гнедин (1897 — 1983), Давид Миронович Бацер (1905 — 1987).

М.А. Поповский (сын которого, Константин, участвовал в «Памяти») — известный журналист и автор 14 популярных книг, посвященных преимущественно деятелям советской науки, член Союза писателей и Союза журналистов СССР285; эмигрировал в 1977 году. Для сборника он предоставил материалы о епископе Луке (Войно-Ясенецком)286 и фрагменты своей книги о Н.И. Вавилове, сопровождаемые интервью с автором. Изначально М.А. Поповский сам сформулировал вопросы, но затем согласился ответить на те, что предложил С.В. Дедюлин287, который подготовил также введение и комментарии к тексту о Вавилове. Кроме того, уезжая в эмиграцию, М.А. Поповский вынужден был оставить в Советском Союзе свой богатейший архив. Впоследствии сын писателя передал эти разрозненные материалы А.Б. Рогинскому288. В архиве, в частности, хранились воспоминания крестьян-толстовцев289. Родилась идея опубликовать некоторые из них на страницах «Памяти», однако возникла проблема. Поначалу Марк Поповский предоставил воспоминания толстовца Моргачева, но когда они были отредактированы, решил (уже будучи в эмиграции) сам вернуться к этой теме290 и потребовал их вернуть. В результате во втором сборнике появились воспоминания другого крестьянина-толстовца, В.В. Янова, подготовленные Д.И. Зубаревым291. Впоследствии М.А. Поповский, человек с непростым характером, писал Н.Е. Горбаневской:

Приобрел «Память» -2, с интересом прочитал, высоко оценил работу моих друзей и вместе с тем был опечален. Не ими, а Вами и Н. Струве. Дело в том, что я действительно разрешил создателям «Памяти» использовать главы из книги «Дело Вавилова». Очевидно, это было осенью 1976 или зимой 1977 года. Тогда еще не было видно ничего ни о моем выезде (меня не выпускали), ни о публикации «Памяти» на Западе. С 6 ноября 1977 года я — на Западе. В те же дни я позвонил Н. Струве. Писал ему из Рима, пишу из Нью-Йорка. То есть он все время знает, где я нахожусь. И тем не менее ни он, ни Вы как представитель «Памяти» не сочли нужным сообщить мне о публикации и не спросили, как я отношусь к этому. Иными словами, зная, что автор на Западе, его произведение печатали как самиздат — без разрешения, без договора. Между тем тут права автора охраняются куда серьезнее, чем в России, и я легко найду защиту своих интересов. Мне нанесен серьезный ущерб: американское издательство, которому я продавал права на «Вавилова», протестует против появления ста страниц книги в «ИМКА-Пресс». Поведение Струве иначе как пиратским не назовешь, но ведь и Вы отлично знаете, что я уже полтора года в Европе и Америке и нельзя публиковать книгу без согласия автора. Я уже получил серьезный удар: издательство отказывается выпускать Вавилова по-русски. <...>

P.S. Я хотел бы обратить Ваше внимание еще на некоторые другие детали опять-таки неэтичного свойства. В «Памяти» -2 приведено мое предисловие к книге Вл. Луки Войно-Ясенецкого, но меня как автора почему-то скрывают за инициалами. Из моего оставленного в России архива изымают фотографию Луки, и тоже неизвестно откуда что. Из моего архива берут и публикуют рукопись толстовца Янова. Рукопись служит литературным источником для моей большой работы о толстовцах. Работа еще не написана, а сырые материалы уже в печати. И неизвестно, откуда они. Если к этому прибавить, что материалы о Короленко я тоже принес, выпросив их у моего друга Храбровицкого, то почти половина «Памяти» -2 сделана на моих материалах292. Я же в благодарность имею только неприятности. И все оттого, что понятие о литературном произведении как собственности у советских людей начисто вытравлено293.

Впоследствии конфликт был улажен294, но и во время его, и после М.А. Поповский выражал свое одобрение «Памяти» и желание всячески ей помогать295.

А.В. Храбровицкий, известный исследователь творчества В.Г. Короленко (некогда женатый на его внучке), предложил неопубликованные письма писателя М. Горькому и неопубликованное интервью из личного архива дочери писателя, где Короленко критикует революцию и политику советской власти296.

Е.А. Гнедин, сын известного деятеля немецкой социал-демократии А.Л. Парвуса, бывший сотрудник Народного комиссариата иностранных дел, отсидевший более 10 лет в лагерях297, предоставил статью с анализом международных отношений предвоенного периода, не укладывающуюся в каноны официальной советской историографии298.

Более значительной окажется роль Давида Мироновича Бацера. Бывший участник социалистических кружков 1920-х, он много лет провел в тюрьмах, ссылке и лагерях. В 1970-х годах, официально числясь бухгалтером, активно занимался библиографией, написал несколько библиографических работ. А.Б. Рогинский, собирая материал для «неподцензурного» словаря российских социалистов, в 1976 году познакомился с Д.М. Бацером и тут же привлек его к сотрудничеству. А.Ю. Даниэль писал299:

Идея независимого бесцензурного исторического сборника сильно увлекла Д[авида] М[ироновича]. Он с огромным интересом прочитал первый том «Памяти» и сделал ряд содержательных замечаний. А во втором и третьем томах он уже принял самое деятельное участие. Во втором томе он выступает как публикатор одного из центральных материалов сборника300 и автор двух небольших заметок301. В третьем — помимо уже названных выше трех публикаций — «Из воспоминаний юности: Пречистенские рабочие курсы — Пречистенский практический институт; А.Н. Потресов», «Социал-демократическое движение молодежи 1920-х годов» и «Еще о Политическом Красном Кресте», — он совершено определенно является автором одной мемуарной миниатюры302 и, предположительно (за давностью лет мы не рискуем утверждать это категорически), еще двух публикаций303.

Д.М. Бацер активно включился в редакционную работу. Не принимая участия в общих собраниях редколлегии лично, он просматривал и редактировал практически все материалы, предлагал правку и составлял комментарии.

Кроме того, как уже говорилось, из старшего поколения в редакционной работе с первого выпуска активно участвовал известный историк М.Я. Гефтер. Официально уволенный к тому моменту из АН СССР, он был связан с диссидентским движением. Многие материалы просматривал известный историк русского средневековья, сотрудник отдела древнерусской литературы ИРЛИ Я.С. Лурье304. За консультациями редакторы обращались к известному историку XIX века В.В. Пугачеву (1923 — 1998)305; советовались («втемную», не информируя открыто о характере издания) с И.З. Серманом, А.В. Македоновым, Д.С. Лихачевым, Д.Е. Максимовым. По воспоминаниям К.М. Поповского, предложение сотрудничать было сделано Н.Я. Эйдельману, но тот отказался306. А.Б. Рогинский впоследствии говорил:

Работая над «Памятью», мы первоначально не имели контактов с историками старшего поколения. Исключение — Михаил Гефтер, который с самого начала очень загорелся идеей сборника, участвовал во всех обсуждениях и вообще стал почти что членом редакции (хотя как таковой редакции у нас и не было). Но постепенно возникли и другие профессиональные связи. К некоторым историкам мы обращались за сведениями и консультациями не говоря прямо, зачем они нужны, но они, мне кажется, и так догадывались, зачем и кому отвечают. Некоторые, как Яков Лурье, выдающийся специалист по древнерусским летописям, сознательно и активно с нами сотрудничали307.

Как и в первом выпуске, самый объемный раздел второго, «Воспоминания», составили, как уже говорилось, материалы И.И. Вацетиса, В.В. Янова и Р.И. Пименова. В «Статьи и очерки» вошли тексты М.А. Поповского и Е.А. Гнедина. В разделы «Из истории культуры» и «Varia» — остальных названных выше авторов.

Очень любопытную заметку написал отец А.Ю. Даниэля Ю.М. Даниэль — о книге «Губерт в стране чудес». (Это единственная работа, опубликованная после известного процесса 1966 года под криптонимом тамиздатского псевдонима Ю.М. Даниэля.) Заметка посвящена судьбе немецкого мальчика Губерта Лосте, героя популярной детской книги, издававшейся в СССР огромными тиражами. Мальчик, попавший в 1933 году из Германии в СССР, восторгался советскими реалиями. Но в 1938 году его приемный отец, известный советский журналист М.Е. Кольцов был арестован. А в 1941 году была арестована гражданская жена Кольцова и мать Губерта (фактически автор книги), немецкая коммунистка Мария Остен. Дальнейшая жизнь самого мальчика сложилась очень непросто308.

К началу работы над вторым выпуском удалось установить более или менее устойчивые каналы связи с Н.Е. Горбаневской, остававшейся официальным зарубежным представителем сборника. Некоторые письма, по словам С.В. Дедюлина, передавались через Т.А. Баеву309, дочь известного советского биохимика академика А.А. Баева310, 17 лет проведшего в лагерях. В то время Баева активно участвовала в диссидентском движении и была на легендарной демонстрации на Красной площади 25 августа 1968 года — против ввода советских войск в Чехословакию. Она имела периодический доступ к дипломатической почте, и письма из Москвы в Париж и обратно пересылались через нее. Определенную помощь в пересылке оказывала Н.М. Ботвинник: она была тесно связана с диссидентским движением и участвовала в работе солженицынского Фонда помощи политзаключенным311. Некоторые письма отправлялись через западных дипломатов, работавших в ленинградских консульствах и московских посольствах312. Многие зарубежные знакомые, в частности стажировавшийся в Москве американский историк Стивен Коэн, тоже были готовы взять на себя эту рискованную миссию313. Постоянный канал связи обеспечила молодой немецкий филолог из Тюбингена Гизела Райхерт (впоследствии Райхерт-Боровски)314, которая приехала в Ленинградский университет на стажировку. С Рогинским ее познакомил Г. Левинтон, и с тех пор она регулярно помогала передавать материалы, письма и новости — от авторов «Памяти» за границу и обратно. Более того, Райхерт довольно близко подружилась с А. Рогинским и С. Дедюлиным и активно поддерживала их в различных непростых ситуациях.

Через Г. Райхерт-Боровски отправлял вопросы редакции в СССР и В. Аллой. 20 июля 1979 года он писал ей:

Есть, конечно, что передать. Во-первых, есть к ним дело по поводу Анциферова. Я написал С[ене], но он пока не ответил, видимо, из-за всей этой истории, а может быть, и письмо задержалось. Я спрашивал, что они имеют реально, ведется ли работа над рукописями воспоминаний, каков листаж рукописи, находящейся у них? Дело в том, что я связался с дочерью Анциферова и получил от нее рукопись общей сложностью 170 стр. (с отдельной пагинацией каждой главы), охватывающую период с 1919 до 1937 года. Я слышал, что есть еще довольно значительный кусок, что он есть у С., он над ним работает и готовит публикацию. Мне написали об этом из Штатов, где Н. Перлина пыталась устроить рукопись в «Ардис». Я связался с ней, сообщил, что мы собираемся книгу публиковать, и таким образом вопрос с «Ардисом» отпал. Но дело не движется. Тот кусок, что у меня есть, нуждается в комментировании, в обработке и т.д. Сам по себе на книгу не тянет. Я было пустил его в «Вестник», да жалко все-таки разбазаривать на журнальную публикацию, хоть и хорошую — книга могла бы получится гораздо лучше. Нина П[перлина] предлагает свою помощь в комментировании, но для ответа необходимо знать, что же есть у ребят, в каком виде и на что и как скоро я могу рассчитывать. Это крайне важно и спешно, поскольку, если они согласны, я отдаю Н. П[перлиной] копию своего текста для работы или жду получения текста от них. Это первое. Теперь меня интересует, в какой стадии работа над Мейером и как скоро можно будет рассчитывать на рукопись. Наконец, я так и не знаю о судьбе своих отправок ребятам. Получили ли? Все ли в порядке и т.д. Из сообщений от меня почти ничего интересного. Общее положение я им описал. (Надеюсь, что письмо уже ушло и достигнет их к моменту Вашего приезда.) Из интересующего их по поводу выхода: третья днями уходит в набор, выйдет в ноябре, может быть в начале декабря. Тогда же появится Гумилев. Получена рукопись четвертой (черновик) и рукопись о женщинах. <...> Хотелось бы по возвращении получить от них полные и точные просьбы о необходимом и самые подробные описания новостей. Мы здесь очень волнуемся все и переживаем. <...> Может быть, мне удастся добраться до Вас до отъезда в Союз, тогда еще поговорим более подробно. <...>

Володя Аллой315.

Более или менее систематическая переписка, видимо, началась с марта 1977 года. Как правило, письма Горбаневской в Париж посылались от имени четырех членов редколлегии — Л.И. Богораз, А.И. Добкина, А.Б. Рогинского, С.В. Дедюлина — за подписью «С.С.С.Л.» (Сеня, Саня, Сережа, Лариса). Н.Е. Горбаневская в Париже также принимала участие в редактировании текстов. Сохранились черновые варианты с правкой, сделанной ее рукой. О характере редакционной работы свидетельствует, например, письмо от 24 декабря 1977 года:

Досылаем основные исправления и недостающее ко 2-й части. Больше пока ничего не предвидится, просим извинения, что все это идет частями (однако среди оправданий то, что по чекистам собраны такие библиографические — анкетные — сведения, которые до сих пор в исторической лит[ературе] отсутствовали). <...>.

Если будут встречаться расхождения нового оглавления с имеющимися обозначениями в основном корпусе текста, просим исправлять по оглавлению. Если будет возможность и желание, просим отредактировать аннотации, ибо они не смогли здесь получить общую визу, а были сделаны одним человеком316.

Впрочем, второй выпуск не очень устраивал членов редакции. В письме к Горбаневской они пишут: «О 2-м выпуске. Он получился гораздо слабее, чем мы ожидали. Потрясающие воспоминания толстовца Моргачева у нас отняли, пришлось заменить их средненьким Яновым. Рецензий и библиографий не получилось. Очень слабая вариа — если у тебя есть что-то получше — смело заменяй»317. Для улучшения качества издания в переписке обсуждался вопрос о републикации в «Памяти» западных работ, уже выходивших за рубежом318.

Наиболее интенсивно работа над сборником велась в первую половину 1977 года. «Наши оптимисты надеются подготовить 2-й выпуск в феврале, а скептики и маловеры говорят: Дай Бог к маю. Он должен получиться гораздо менее ГУЛАГовским, чем первый»319, — сообщала редакция Н.Е. Горбаневской. В марте макет отправился в Париж. «Это мы шлем тебе сигнальный экземпляр. Через месяца два пришлем поправки, изменения и некоторые (небольшие) дополнения»320. В целом работа над вторым выпуском была закончена в мае 1977 года.

Удалось установить прямые контакты и с издательством, хотя здесь возникли серьезные проблемы.

Смена издательства

Второй выпуск «Памяти», как и два последующих, был издан в парижском издательстве «YMСA-Press», последний, пятый, — в связанном с «Русской мыслью» издательстве «La Presse Libre», которым руководил В.Е. Аллой.

Смена издательства, нелегко давшаяся редакции, отчасти произошла в результате болезненного конфликта между В. Чалидзе и московской редакцией. После выхода из печати первого выпуска казалось, что взаимоотношения с издательством более или менее налажены. И в Нью-Йорк через Н. Горбаневскую был отправлен макет второго тома. Однако В. Чалидзе, параллельно получив непосредственно от автора заинтересовавшую его работу Е.А. Гнедина, которая была включена в данный выпуск «Памяти», совместно с П. Литвиновым принял решение издать ее отдельной книгой321. Сам Е.А. Гнедин не возражал против реализации этого плана и был очень заинтересован в том, чтобы его работа вышла отдельным изданием как можно скорее. Это вызвало недовольство внутрисоюзной редакции и привело к долгой и сложной переписке между, с одной стороны, московско-ленинградской группой и Н. Горбаневской и Горбаневской и Чалидзе, с другой322. Прямой «диалог» с В. Чалидзе наладить не удалось: письма ему отправлялись, а ответа на них не было. В итоге Горбаневской из Москвы ушло объемистое письмо, датированное 1 января 1978 года (еще до выхода из печати первого выпуска); в нем обосновывалась необходимость сменить издательство. Письмо отпечатал Дедюлин под диктовку Рогинского с отдельными добавлениями Богораз и Даниэля. Поскольку это одно из немногих «программных» писем редколлегии «Памяти», есть смысл привести большой фрагмент из него.

Дорогая Н[аташа]. В начале дек[абря] получили Твое письмо от 16 августа («№ 3») и — недавно на 3 листочках без даты («№ 4»).

Постараемся сразу о главном.

Вопрос о Вал[ерии] Ник[олаевиче]323.

Будем откровенны — по нашему общему мнению, все прошедшее время показало, что он ведет себя недопустимо.

Невыполнение своих обещаний. а) в письме к Люде, пришедшем в конце дек[абря 19]76, было — «пускаю в набор»; б) в газетном анонсе в фев[рале 19]77 «будет в июне»; в) в радиоинтервью в начале года — «приступил к изданию»; г) через Тебя весною [19]77 — «вытяну по два №№ в год».

Результат — прошло больше года — не вышел и первый №. Когда же будет — по-прежнему не сообщается. А всему свету — доложено, в том числе и «заинтересованным» лицам, надо полагать?

Игнорирование переписки. — Не отвечает нам на письма (второе и последнее наше от 19.4.77). Это — заурядное хамство, но — помимо этого момента — там содержались важные деловые вопросы, например о реакции на наши разнохарактерные материалы, о рыночной конъюнктуре, о фотографиях (по этим серьезным — особенно последний пунктам — мы не имеем ответа до сего дня).

Мягко говоря, неблагоразумные шаги: получив независимо от нас и несколько раньше статью Гн[едина]324, на титуле которой стояло «Вклад в банк памяти», — не мог он, издатель «П[амяти]», догадаться, что это значит. Ну что с того, даже если старик и просил отдельного издания. Получив и увидев № 2, Вал[ерий] Ник[олаевич] мог бы чуть-чуть обождать и издать в томе. Или если уж так было ему необходимо срочно угодить автору, то не мог ли он, что ли, издать по тексту «П[амяти]» — т.е. отредактированному, с исправлением ошибок, снабженному приличным комментарием, с биографической справкой — да и можно было бы в таком случае указать, что материал взят из (или идет в) «П[амяти]», — и это было бы хоть некоторой рекламой для «П[амяти]» (в крайнем случае, видя как бы двойную принадлежность, следовало бы просто обратиться в оба адреса за объяснениями, что было бы самым простым и логичным выходом). Но нет, не заглядывая в текст статьи, по-видимому, ни в первоначальный, ни в окончательный (в «П[амяти]»), он издает ее самым нелепым способом: неотредактированный, с неверным написанием некоторых фамилий и т.д., — словом, классическое некультурное провинциальное издание. Теперь этот материал вроде бы вычеркивается из № 2 — в результате стараний кого же? Самого нашего издателя?

Что же дальше можно ожидать?

По Твоим словам, уже сейчас, до выхода № 1 поговаривают, что, м[ожет] б[ыть,] вообще больше двух и не потянет.

Не будем уж обсуждать здесь, каким образом и в какой степени невыход своевременно тома торпедировал нашу работу и помешал ей.

Продолжим конкретно о деле.

Мы прекрасно представляем себе, что, м[ожет] б[ыть,] недостаточно конкретно понимаем отсюда все тамошние сложности и возникающие затруднения и неожиданности. Но мы отлично осознаем и отдаем себе отчет в том, что издание на русском языке — вещь трудная, дорогостоящая и неокупающаяся. Мы понимаем, что материал наш далеко не всегда добирается до уровня дельных «Ученых записок» и в большей части обитается лишь немного выше т[ак] н[азываемого] нормального Си (впрочем, теперь никакого вовсе нет). Мы понимаем, что материалы наши иногда могут быть скучны широкому читателю, тем более западному, объевшемуся русской мемуаристикой.

Одновременно с этим мы уверены, что для живущих здесь «П[амять]», выходящая отсюда, имеет достаточно большое культурное и нравственное значение, что и дает нам право и основание из этого исходить, и это обязывает, как нам кажется, строить отношения с Вал[ерием] Ник[олаевичем] не по принципу «бедные родственники — дядюшка-благодетель», а по-другому, так, как это и принято между ответственными людьми — между серьезным автором и серьезным издателем.

Мы с самого начала у него не просили ничего, он сам с рвением взялся, он сам просил отдать ему, он сам обещал сделать быстро и вообще справиться, — и он не только не выполняет ничего обещанного, но и не считает нужным хоть как-то объясниться с нами ни по этому кардинальному, ни по какому другому частному поводу.

К аргументам его мы бы, естественно, отнеслись с максимальным вниманием, но для этого они должны были бы выставлены быть — и своевременно.

(Кстати говоря, аргументам типа «денег не оказалось» или «реклама показала (кстати, была ли она? какая? где? полный молчок), что сие мало кому интересно», можно было бы противопоставить другие, связанные уже с теми условиями, в которых работаем мы. Тут все на самом деле просто, как полагаем мы: взялся работать — выполняй.)

Мы бы хотели иметь со своим издателем простые, ясные, точные и корректные отношения. Таких отношений с данным издателем не сложилось. Вина в этом не наша.

Ставить под постоянно возможный удар это дело (подвергшееся уже за истекший год последовательному подрыву) мы права не имеем. Значит, необходимо менять издателя.

Поговорим об этих возможностях

II. О В. А[ллое].

Мы его любим и уважаем; мы считаем его деловым и обязательным человеком, мы уверены в его серьезном отношении к нашей работе. Своим поведением в отношении нас в последний год он все это более чем доказал (достаточно сказать, что он единственный, кто старался реально помочь нам, — и ему это вполне удавалось).

Он близко от Тебя. Т[ак] ч[то] очень многое облегчится вследствие этого.

Он сможет, мы в это верим, находить пути к нам.

Итак, все за него. Но: их и[здательст]во достаточно «идеологически выдержанно». Мы никак не укладываемся в их рамки. Например, самый крайний случай: сейчас у нас пойдет большой материал о социалистах в [19]20-е годы. Там имеется, среди прочего, и достаточно резкая полемика с А[лександром] И[саевичем], и вообще та мысль, что социализм не есть порождение. Как же быть в таком случае их и[здательст]ву? И вообще, Тебе же известен наш принцип: никакая идеология не пугает — лишь бы основательно и факты были. Или же еще: у нас есть сейчас шанс получить приличные воспоминания троцкиста и одного левого с[оциалиста] — р[еволюционера]. Как же они смогут уложиться в их издательскую работу? Конечно, мы имеем в виду крайние случаи — множество материалов их могут устроить, а некоторые даже вполне в их русле; но все равно, это существенный вопрос, который должен быть предварительно с ними оговорен — ибо если нам принимать партийность, то мы превратимся в полную противоположность своему названию. Итак, принцип нашей свободы должен быть предварительно обговорен наверняка.

Нам представляется (возможно, несправедливо), что В. А[ллой] готов взяться именно из-за понимания важности работы, но не вполне точно представляя себе, что именно это такое, т.е. для него «П[амять]» — в большой степени «кот в мешке».

Следует обязательно и немедленно возможно полнее показать ему № 2. М[ожет] б[ыть], мы даже вышлем вам предварительно вариант статьи о социалистах из № 3, чтобы он конкретно понял вероятные «крайние случаи». И если Н[икита] А[лексеевич]325 не пошлет его подальше с этим проектом, то все прекрасно.

В таком случае срочно встает вопрос о № 2 — именно о № 2, — потому что, судя по Твоему последнему письму, все равно пришлось бы после № 2 разыскивать что-то новое. Тем лучше сейчас, пока есть № 2 — с Вавиловым, толстовцами, Ухтомским, Короленко — с материалами, которые особенно устроят их издательство (надо помнить и их положение — начинать с «социалистического аккорда» м[ожет] б[ыть] неловко и нелогично).

Не зная в полном объеме степень корректности этого вынужденного шага, понимаем степень неприятности сложившейся ситуации для Тебя и известную психологическую трудность сообщения самому В[алерию] Н[иколаевичу]. Но, в свете всего изложенного хотя бы в п[ункте] 1, считаем это вполне возможным и — по-видимому — неизбежным.

Учитывая Твое сообщение, что первый раздел № 2 отправился в набор к Вал[ерию] Ник[олаевичу], и допускаем, что может встать вопрос о неустойке (кстати, если таковой возникнет: а имел ли кроме прав и какие-либо обязанности наш издатель по договору? или таковых вообще не требовалось? Сочувствуя искренне его затратам как возможно пустым затратам полезного, необходимого, дружественного (и по смыслу своему, как казалось бы некоторым из нас, наиболее близкого к нам) и[здательст]ва, мы с некоторым недоумением хотим напомнить, что, с ходу берясь за неизвестно кому принадлежащий сб[орник] и тут же пуская его в набор не глядя на особенности указанных шрифтов (хоть, м[ожет] б[ыть], специально ему не расшифрованных в том случайном экземпляре), он сам поспешил пойти на риск и, вероятно, мог потерпеть куда большие убытки, если ему вовсе не пошли бы навстречу и не согласились издавать [«]П[амять»] у него). Продолжаем о возможной неустойке за первые страницы № 2 — в таком случае, конечно, готовы вести себя как принято = корректно и возместить его запоздалые траты (именно: в середине ноября [19]77 Эткинду было передано распоряжение снять со счета Юр. Дик[ова] 500 долл. — и перевести Тебе — в фонд «П[амяти]» — т.е. в точных и подробных выражениях. Если нет, уточни, пожалуйста, скорее у Этк[инда]. Если не хватит этой суммы, сообщи, сколько надо еще. Но вот второй вариант: Н[икита] А[лексеевич] не найдет никакой возможности заняться «П[амятью]». Что делать тогда? Тут мы не все можем себе представить в деталях. Все же вряд ли лучше находиться в унизительном по отношению к В[алерию] Н[иколаевичу] положении и подвергаться постоянной неуверенности, но надеяться, что «раньше или позже»... М[ожет] б[ыть], тогда стоит все же обратиться в Амстердам? Он представляется нам настоящим и[здательст]вом, где уж не пришлось бы тебе выправлять элементарные ошибки и формы шрифта. Или какие-нибудь солидные университеты? Решать это или, во всяком случае, представить нам окружающую картину придется уже Тебе. Или в крайнем случае все-таки вынуждены будем оставить № 2 у В[алерия] Н[иколаевича] на это время, пока искать издателя для № 3?

Понятна малоприятность создавшейся ситуации для Тебя, поскольку примешивается тактика (т.е. сначала выяснить, берут ли В[алерий] Н[иколаевич]и Н[икита] А[лексеевич], и лишь потом информировать об окончательном отказе В[алерия] Н[николаевича], а если не берут, то и не отказывать пока в № 2). Но не видим иного рационального выхода. Если Тебе видно — мы все внимание326.

Вопреки всем опасениям «ИМКА-Пресс» взялось за издание «Памяти»327. Во многом это удалось благодаря усилиям занимавшего пост директора издательства Владимира Аллоя, знакомого еще до эмиграции ленинградской части редакции, в первую очередь лично Дедюлина и Рогинского. Идею печатать сборник поддержал и Н.А. Струве328. Корректурой занималась Н.Е. Горбаневская; В.Е. Аллой принимал также участие в редактировании. Кроме того, здесь был найден окончательный вариант оформления обложки издания, которое станет серийным329. Художник Аркадий Мошнягер330 подготовил макет, и формирование внешнего облика «Памяти» завершилось. Печатался сборник в «украинской типографии на рю дю Сабо»331.

Впрочем, нельзя сказать, что со сменой издательства разрешились все проблемы. В. Аллой вел себя довольно решительно, не всегда информируя о своих действиях московско-ленинградскую редакцию332. Так, он все-таки снял из второго номера материал Гнедина, а также один из материалов блока по истории религии, подготовленный М. и К. Поповскими333. В результате издательский вариант второго выпуска сборника получился наиболее бедным, особенно в своей «исследовательской» части334.

Кроме того, перейдя в «ИМКА-Пресс», редакция «Памяти» против своей воли оказалась включена в ту политическую борьбу, которая шла между различными лагерями русской эмиграции. Косвенным показателем этого стал такой факт: если первый номер удостоился большого количества рецензий в эмигрантской прессе, то на все последующие номера выходило лишь по одной-две рецензии, заказанные самим В.Е. Аллоем335.

Третий выпуск

Сотрудничество с новым издательством придало уверенности, и работа пошла более динамично: «Надеемся весной представить Вам сигнальный 3-й, а до конца года — окончательный 3-й и сигнальный 4-й в конце декабря»336.

Третий выпуск в какой-то степени содержательно продолжал предшествующий. В него вошли окончание воспоминаний Р.И. Пименова (больше 100 страниц в «книжной» версии»)337; воспоминания Д.М. Бацера и М. Велицкого; статья, воспоминания и заметки Д.М. Бацера; подготовленные Д.И. Зубаревым фрагменты воспоминаний Л. Пантелеева и Е. Шварца о К. Чуковском338, рисующие явно не канонический образ известного советского писателя. Ф.Ф. Перченок в статье-рецензии на «Биобиблиографический словарь советских востоковедов» С.Д. Милибанд поднял вопрос о репрессиях и политических преследованиях ученых со стороны советской власти, по понятным причинам в словаре не освещенный339. К.М. Поповский подготовил материал об обер-прокуроре Святейшего Синода А.Д. Самарине340. Под названием «Письмо в редакцию» была опубликована вторая часть статьи Ю.А. Гастева о «деле нищих сибаритов»341, подписанная уже собственной фамилией автора. В начале текста автор обещал дать лишь конспект второй части работы, но в итоге этот «конспект» получился гораздо более объемным, чем первая часть. А.Б. Рогинский и А.И. Добкин подготовили вполне содержательные «Varia»342.

Несколько расширяя привычные рамки, редакция включила во второй выпуск подборку отзывов (А. Сахарова, К. Любарского, В. Иофе, Р. Пименова, Ю.М. Даниэля343) на книгу А.Т. Марченко344 (мужа Л.И. Богораз) «Мои показания», сопровождаемых ответом автора и главами из его новой книги «Живи как все», а также редакционное Заявление, посвященное десятилетию «Хроники текущих событий» (его автором был А.Ю. Даниэль345).

Безусловно, центральное место в этом выпуске занимает статья Д.М. Бацера. Автор, опираясь на свой опыт и на услышанные в тюрьме рассказы, предлагает обзор деятельности молодежных социал-демократических (меньшевистских) кружков в России в первой половине 1920-х годов. Помимо описания собственно московских кружков, известных ему не понаслышке, он пытается реконструировать численность и деятельность молодых социал-демократических организаций в других городах. Бацер, в частности, полемизирует с А.И. Солженицыным относительно поведения социалистов в тюрьмах. К статье добавлены в качестве приложения фрагменты биографического словаря «Меньшевики после Октября», составленного А.Б. Рогинским исключительно на основании устных источников. Безусловно, Бацер далек от принятой в традиционной советской историографии оценки меньшевиков как контрреволюционеров и «мелкобуржуазных предателей дела революции». Он пишет, что молодежные социалистические кружки, насчитывающие несколько сотен человек, стихийно возникали в условиях кризиса старого меньшевизма начала 1920-х годов. Это были искренние поиски альтернативы белому и красному террору, и автор сочувствует юношам и девушкам, поплатившимся за свои поиски и революционную романтику годами тюрем и лагерей. В целом статья написана явно с социалистических позиций:

Социализм основан на концепции социальной справедливости и политической свободы, возникшей на почве европейской цивилизации и с большим или меньшим успехом развивающейся и в Западной Европе, и в других странах, этой цивилизацией затронутых. Убеждение, что человечество рано или поздно придет к так понимаемому социализму, думается, позволяло русским социал-демократам считать, что их жизнь не была «заблуждением роковым»... Физическое поражение, хотя и не скоро, оборачивается иногда моральной и общественно-политической победой346.

Пожалуй, именно здесь интерес части редакции к социалистической альтернативе большевизму и связанной с ней социалистической оппозицией проявился в наибольшей мере. Очевидным было тематическое новаторство статьи, обозначившей новое проблемное поле. Да и весь третий выпуск, продолжающий уже намеченные тенденции, тематически наиболее близок к диссидентской литературе.

К июню 1977 года выпуск был подготовлен и отправлен через Н.Е. Горбаневскую в издательство.

Финансирование

Подготовка сборника требовала определенных финансовых затрат: на бумагу, разъезды и т.д. Изначально члены редколлегии вкладывали собственные средства347, а сами, конечно, работали бесплатно. На первом этапе привлекались машинистки (иногда и они тоже работали бесплатно). Финансовые трудности росли с увеличением объема работы. 17 августа 1977 года Л.И. Богораз пишет Н.Е. Горбаневской:

Мы уже исчерпали все свои личные денежные возможности, нам (сборнику) не на что существовать. Траты большие: поездки, печатанье (мы подсчитали, что каждый текст перепечатывается в среднем три раза — итого около 2,5 тыс. страниц перепечатки); самая элементарная необходимая техника (диктофон, машинки, пересъемки материалов). Подготовка одного выпуска обходится в общем в сумму около 1000 р. Кроме того, необходимо тиражировать готовые выпуски; без этого невозможна дальнейшая работа с информантами и вообще работа. Значит — снова перепечатки, и на это нас уже может не хватить ни в коем случае (правда, проблема тиражирования разрешилась бы, если бы мы получили от Валерия 40 — 50 готовых экз., но ведь время идет, остановить работу мы не имеем права, мы торопимся сделать сколько успеем). Нам очень трудно. Пожалуйста, постарайся нам помочь, исходя из сказанного. Как? Трудно посоветовать тебе отсюда. Поищи меценатов (может быть, тут тебе поможет Игорь Мельчук — поговори с ним об этом, а письмо ему на эту тему я написала и прилагаю). Попроси в каком-нибудь фонде. Мы понимаем, что этот последний вариант имеет свои сложности — кто даст денег неизвестно кому и безо всякой отчетности. Но ведь ты для них — не неизвестно кто, так что попытайся и так. Здесь дорого то, что у вас, может быть, дешево, и эта пара тысяч в год могла бы быть не столь значительной суммой при системе «деньги — товар — деньги»348.

Одна из машинисток, перепечатывавших материалы для «Памяти», Т. Притыкина, вспоминала: «Страница обычной машинописи стоила 30 копеек. Страница рукописи для сборника “П” (так мы называли “Память”) — 40 копеек. Таким образом, страх оценивался в 10 копеек. Поскольку страха не было ни в одном глазу, а тексты, как правило, шли очень интересные, — работа представлялась чрезвычайно выгодной»349.

За границей в распоряжение Н.Е. Горбаневской был открыт банковский счет, куда в том числе перечислялись различные суммы, пожертвованные знакомыми для поддержки издания. Из этих средств, например, предполагалось, как уже говорилось, выплатить неустойку издательству В.Н. Чалидзе при переходе в «ИМКА-Пресс». Знакомые также оказывали финансовую поддержку внутрисоюзной редакции350.

Конспирация

Нельзя сказать, что, занимаясь подобной «антисоветской» деятельностью, редакция не осознавала возможности преследования со стороны государственных органов. Изучая историю репрессий, молодые авторы вполне представляли себе положение дел. С.В. Дедюлин вспоминал, как А.Б. Рогинский, обсуждая при первой встрече с Ф.Ф. Перченком вопрос о соавторстве, сказал, что делить придется не гонорар, а срок351. Но на первых порах эта угроза воспринималась как что-то абстрактное: ощущения близкой опасности, «ощущения противостояния системе не было»352.

Тем не менее редакция стремилась выработать определенные правила конспирации: работа и хранение материалов в самых разных, чужих квартирах, ограничение общих встреч353, соблюдение мер предосторожности при хранении и переноске материалов, при возможной слежке и т.п. Сформировался особый «конспиративный» язык; так, сборник «Память» в личной переписке и разговорах назывался вначале «Сборник П.», а потом, по предложению А.И. Добкина, и вовсе «говнюшка» или «гвнх»354. Безусловно, существовали серьезные правила конспирации при передаче материалов на Запад. Вот, например, какую инструкцию в письме из Америки дает Гизеле Райхерт-Боровски литератор Кирилл Успенский, уже имевший опыт общения с КГБ:

Великая к Вам просьба: по приезде в Л[енинград] — из элементарной осторожности (все же Вы говорите по-русски с некоторым акцентом!) не звоните Сене. Это может добавить, пусть немного, к материалам КГБ. Свяжитесь в первую очередь с Веней Иофе — это ближайший друг Сени, стоящий несколько в стороне, поэтому звонить ему можно спокойнее. Его телефон: 271–54–23, адрес — 10-я Советская ул., д. 15/27, кв. 29. Скажите ему (или его жене — Лиде), что Вы приехали из, скажем, Таллина, Риги (оправдать акцент) от Кирилла, привезли какой-то там подарок — эстонский джин, янтарные бусы, что угодно. НИКАКОЙ ИНФОРМАЦИИ ПО ТЕЛЕФОНУ. НИКАКИХ РАЗГОВОРОВ В ЗАМКНУТЫХ ПОМЕЩЕНИЯХ. Все прослушивается. Или почти все. Постарайтесь разговаривать на улице, во время прогулки. Только после встречи с Веней встречайтесь с Сеней — если Веня сочтет это возможным. И в этом случае (с Сеней) лучше в помещении достаточно нейтральном, но ОБЯЗАТЕЛЬНО письменно («русско-русский разговорник», а на языке КГБ — «самостирающийся шпионский блокнот». (На полях от руки: Звоните только из автоматов! — А.С.)355

Элементом конспирации являлись и псевдонимы, которыми подписана бо´льшая часть опубликованных в сборнике материалов. Такова была стратегия редакции, заботящейся о безопасности авторов. Впрочем, некоторые авторы принципиально публиковались в «Памяти» под своими настоящими именами — когда им не угрожали аресты или сами эти имена были семантически нагружены (так публиковались А.В. Храбровицкий, Р.И. Пименов, А. Марченко, М.Я. Гефтер). Редакция хотела, чтобы псевдонимы тоже были семантически нагружены, и многие авторы относились к этому требованию серьезно. Так, С.В. Дедюлин опубликовал обзор работ о новых изданиях А.А. Ахматовой под псевдонимом «А. Булатов», потому что родился в доме, когда-то принадлежавшем декабристу Александру Булатову. А.Б. Рогинский взял псевдоним «С. Еленин» в честь своей матери. Ф.Ф. Перченок публиковал свои статьи под псевдонимами «И. Вознесенский» (он родился в городе Иваново-Вознесенске) и «Д. Анастасьин» — как дед своей внучки Насти. Некоторые авторы отдавали свои тексты без подписи: «Придумайте псевдоним сами». Это порой вызывало раздражение части членов редакции. Но придумывать псевдонимы приходилось. Например, статья В.В. Иофе получила подпись «И. Песков», отсылавшую к названию района Ленинграда Пески, где жил автор. Правда, в результате редакторской неточности этот псевдоним трансформировался в «Н. Песков».

Конспирация была особенно тщательной при переносе и хранении материалов. По словам машинистки Татьяны Притыкиной, «работу приносили, чередуясь, двое, чем-то неуловимо похожие друг на друга, — Феликс и Саша356. Кроме имен, по правилам о них ничего знать не следовало <...> Они же знали больше: где я живу»357. Не обходилось без накладок. Другая машинистка, Елена Русакова, вспоминает, как однажды ждавшие ее на улице Ф.Ф. Перченок и А.И. Добкин, принесшие материалы для перепечатки, были случайно остановлены милицией.

Неожиданно к ним подошел милиционер и предложил «пройти в опорный пункт народной дружины», который находился в ближайшей «стекляшке». Они «прошли».

— Откройте сумку и портфель.

Они открыли.

— Извините, пожалуйста. Можете идти, — милиционер взял под козырек.

Не помню уж как <...> но вскоре выяснилось, что в тот день осуществлялась операция по вылову шайки домушников, носивших инструменты именно в таком портфеле, как у Сани, причем в тот день их и взяли358.

Однако последующие события показали, что основания для опасений были, причем доморощенная, «детская» конспирация не представляла для КГБ серьезной проблемы. 4 февраля 1977 года сотрудники КГБ провели обыски в квартирах А.Б. Рогинского и его тещи Ю.А. Фрумкиной359. Официально обыски проводились в связи с делом арестованного накануне правозащитника А.И. Гинзбурга. В ходе обысков были изъяты книги (воспоминания Н.Я. Мандельштам и «Котлован» А. Платонова), а через несколько дней Рогинского с женой вызвали на допрос. 16 июня 1977 года Рогинскому, «по результатам обыска», было вынесено предупреждение по Указу ПВС СССР от 25.12.1972, подписать которое он отказался360.

6 марта 1979 года прошли обыски у А.Ю. Даниэля в Москве и у А.Б. Рогинского, С.В. Дедюлина и В.Н. Сажина — в Ленинграде. По словам С.В. Дедюлина, обыски в Ленинграде проводились по прямому распоряжению из столицы и были неожиданными даже для самих ленинградских сотрудников госбезопасности, уже около двух лет ведущих слежку361. В ходе обысков были изъяты различные книги, машинописные материалы и печатные машинки362. На следующий день Рогинского, Сажина и Дедюлина вызвали на допрос, где им задавали вопросы об изъятых материалах и о «Хронике текущих событий». В Москве позднее были допрошены А.Ю. Даниэль и А. Коротаев, у матери которого, Р.П. Цейликман, 6 марта также прошел обыск363. На допросе А. Коротаева уже была упомянута «Память».

Круг подвергнутых обыскам людей и характер вопросов явно продемонстрировали, что КГБ в целом известно о работе над «Памятью». С.В. Дедюлин рассказывал:

После выхода в свет на Западе летом 1979 года второго сборника «Память» мы должны были стать уже почти прозрачными для КГБ; и к тому времени целых два года нас вплотную просматривали, прослушивали, фотографировали, знали едва ли не всех наших знакомых (<...> все же не всех и далеко не как следует, так что несмотря на множество разных обысков <...> главные места хранения обширного самиздата вообще — их было несколько — и основные объемные материалы к очередным сборникам «Памяти» так и не были ни разу обнаружены!)364.

29 марта, после отказа уволиться «по собственному желанию», А.Б. Рогинский приказом РОНО был уволен из вечерней школы № 148, где работал учителем литературы. Попытки опротестовать это увольнение через суд к успеху не привели365. В трудовой книжке появилась запись об увольнении за «аморальный поступок, позорящий звание советского учителя»366. Рогинский пытался обжаловать увольнение в суде, но и это не дало результатов367. Из этой же школы уволился «по собственному желанию» работавший там учителем химии С.В. Дедюлин368. После неудачных попыток устроиться куда-либо преподавателем А.Б. Рогинский (чтобы избежать обвинения в тунеядстве) оформился литературным секретарем писательницы Н.Г. Долининой (дочери известного репрессированного литературоведа Г.А. Гуковского), а после ее кончины — литературным секретарем историка Я.С. Лурье.

Прекращать работу над «Памятью» после этих событий никто не собирался. Но определенных результатов КГБ достичь удалось: молодые люди испугались, даже запаниковали. Утром 7 марта, провожая С.В. Дедюлина на допрос, А.Б. Рогинский сказал: «Скорее всего, ты оттуда уже не вернешься»369.

В ситуации откровенного давления между членами редакции произошел конфликт, который и теперь, по прошествии многих лет они воспринимают достаточно болезненно. И потому абсолютно по-разному интерпретируют произошедший раскол в первоначальной команде. В диссидентских кругах широко распространилась информация о том, что в ходе обысков основным пострадавшим оказался С.В. Дедюлин, у которого изъяли огромное количество печатных и машинописных материалов, тогда как у остальных «почти ничего не нашли». С одной стороны, это привело к массовой поддержке С.В. Дедюлина в западной и эмигрантской печати370. Многочисленные открытые письма в его защиту подписывали такие известные деятели, как Э. Ионеско, Ж. — П. Сартр и др. А с другой стороны, от С.В. Дедюлина начали «шарахаться как от зачумленного» друзья и знакомые, в том числе из круга авторов «Памяти», считавшие, что он находится «под колпаком КГБ»371. С.В. Дедюлин рассказывал М. Саббатини, что неформальный лидер «Памяти» А.Б. Рогинский принял тогда непростое и неоднозначное решение. Встретив С.В. Дедюлина на Невском проспекте, он якобы публично запретил ему ходить в гости к общим друзьям, сказав, что как «индивидуальному библиографу» ему достаточно бывать «дома и в Публичке»372. С точки зрения других мемуаристов (в первую очередь А.Ю. Даниэля и А.Б. Рогинского), дело обстояло иначе. Действительно имевшее место ухудшение отношений (на грани полного разрыва) Дедюлина и Рогинского произошло по личным причинам, не имеющим отношения к «Памяти». А шумная кампания поддержки была «нормальной диссидентской реакцией», призванной действительно защитить Дедюлина от возможного ареста373.

Так или иначе, С.В. Дедюлин очень болезненно воспринимал ситуацию, тем более что, по его словам, при обыске было изъято не более 10 процентов всей имеющейся у него запрещенной литературы. Считавшийся отстраненным от редакционной работы, он впоследствии участвовал в подготовке «Памяти» только как автор и работал исключительно со своими материалами374. Общение с А.Б. Рогинским на некоторое время практически прекратилось. Вместе со своим дальним свойственником, поэтом В. Кривулиным, Дедюлин начал издавать самиздатский журнал «стихов и критики» «Северная почта»375. Рогинский с сожалением упоминает об этом конфликте: «Я, помню, очень огорчился, сперва даже немного разозлился на него из-за этого, мне его каждодневного участия очень не хватало. Потом, конечно, все утряслось. По сути-то, он никуда не делся, всегда был рядом»376.

Как бы то ни было, припугнув сотрудников «Памяти», КГБ, видимо, решил «никого сразу не арестовывать, а несколько выждать»377. Примерно год.

А в редакции сборника произошло вынужденное переформатирование. После сокращения участия С.В. Дедюлина и отхода В.Н. Сажина378 начала возрастать роль Ф.Ф. Перченка и особенно А.И. Добкина, на котором в значительной степени держалась работа над последними номерами.

Такой ценой «Память» удалось сохранить.

Четвертый выпуск

В четвертом выпуске была наконец эксплицирована позиция по отношению к официальной исторической науке, причем как советской, так и западной. (Ранее эта позиция уже была обозначена в редакционном предисловии, в статьях Перченка и, косвенно, в комментариях к воспоминаниям Н.П. Анциферова.) Прежде всего эта позиция проявилась в публикации фрагментов воспоминаний В.В. Шульгина по делу Бейлиса с указанием купюр в официальном издании этого текста379. Во-вторых, в развернутой рецензии на книгу Р. Пайпса, написанной А.Б. Рогинским, Я.С. Лурье и Л.Я. Лурье под псевдонимом А. Шанецкий380. В-третьих — в резко критической рецензии на книгу А.В. Антонова-Овсеенко «Портрет тирана», написанной А.Б. Рогинским и Д.М. Бацером381.

В публикации фрагментов воспоминаний В.В. Шульгина специально указано, какие куски и по каким причинам были выброшены из книги, вышедшей в 1979 году в издательстве АПН382. Это позволяет увидеть «на живом материале», как работает мифотворческий механизм советской исторической науки, искажая текст публикуемого источника383.

Смысл этих «редакторских уточнений» очевиден — их функция: выстроить отечественную историю по той схеме, которая и есть «единственно верная» на сегодняшний день в «советской исторической науке». А по этой схеме все было просто: царь и его придворные наслаждались жизнью и ни о чем не беспокоились, буржуазия заботилась о наживе и своих «буржуазных» свободах, о народе же, кроме большевиков, никто не думал. В этой схеме нет места сложным спорам вокруг будущего России, разнообразию оттенков общественного мнения, динамической игре общественных сил и настроений, всем тем клубкам и клубочкам национальных, религиозных, государственных, экономических правовых и многих других проблем, которые с такой силой сплелись и завязались накануне 1917-го. [Причем] с наглостью редакторской «обработки» соперничает ее безграмотность384.

В письме Н.Е. Горбаневской смысл работы над Шульгиным изложен более детально:

[текст] про В.В.Ш., быть может, слишком длинен, тогда, дорогая, сократи, соедини как-нибудь с тем, что сделала сама, — в общем, тебе полный простор — делай что хочешь. Главное, надо, чтобы дошло до людей: два этапа было работы: 1-й — он писал новые главы (в том числе Бейлисиаду) и переделывал старые из «Дней» под себя нового. Причем вся работа проходила под постоянным влиянием субчиков вроде Владимирова и Д. Жукова385. Но все-таки он еще отчасти оставался собой и в конце концов получилось бол[ее] — мен[ее] ничего. Но тут он умер — и они дорвались и доделывали что хотели. Собственно, не обязательно они (Жуков и Владимиров), а они теперь уже другие — чисто АПНовские. Обязательно надо отметить, что мы печатаем главу в сокращении (сняли небольшой и совсем уж маразматический кусочек). Будет отличие, мы указываем, что сокращаем, они — нет, мы, конечно, не купируем, они — да, у нас попытка критического отношения к источнику, у них — нет и т.д.386

В рецензии на книгу Р. Пайпса дается общая характеристика советской историографии:

Советские историки-профессионалы до настоящего времени лавируют в пределах качественно и количественно меняющихся оценок. Они принуждены писать или заведомую ложь (некоторые, впрочем, делают это с удовольствием), или уходить в те специальные периферийные области, где определяемая сверху историческая истина не закреплена так жестко, как, скажем, в истории советского общества или в истории политической борьбы начала ХХ века387.

Данная оценка, конечно, не лишена публицистичности, но общая интенция критики официальной историографии проступает в ней вполне явственно.

Книга Р. Пайпса, по словам рецензентов, привлекает внимание потому, что в ней предпринята попытка дать более или менее целостный, концептуальный и даже историософский взгляд на историю России; когда лживость (и непродуктивность) официальной идеологической концепции очевидна, потребность в выработке новой, альтернативной концепции не вызывает сомнений. Другое дело, что авторы рецензии выбрали русский перевод научно-популярной книги маститого американского историка, английский оригинал которой вышел в 1974 году. Понятно, что сам этот жанр предполагает некое упрощение; в подобных работах концепции не создаются и не обосновываются, а презентуются неподготовленному, неискушенному читателю. Выбор объекта невольно обнаруживает уровень историографической культуры рецензентов, за пределами внимания которых остается современная западная историография: наряду с Р. Пайпсом в рецензии упоминаются С. Коэн и рецензии на американское издание книги Р. Пайпса в газетах. И всё.

Рецензенты реконструируют концепцию истории России, принадлежащую американскому ученому. В нарисованном «широкими мазками» историографическом контексте взгляды Р. Пайпса оказываются близки представителям так называемой государственной школы388. Достаточно подробно описана идея формирования «вотчинного государства», его последующей трансформации в «полицейское», а впоследствии «тоталитарное»389; особое внимание обращено на логические неувязки этой конструкции, в первую очередь на непонятность тезиса о том, почему вполне модернистское полицейское государство превратилось в тоталитарное. Отдельно авторы останавливаются на слабых моментах концепции Р. Пайпса («культурная отсталость средневековой Руси», отсутствие «русского феодализма», понимание русской интеллигенции и ее исторической роли) и многочисленных фактических ошибках. Из рецензии следует, что концепция Р. Пайпса ошибочна и непродуктивна390, однако альтернативной концепции в ней нет; авторы лишь замечают, что не стоит подчеркивать исключительность России, и предлагают более продуктивный, на их взгляд, подход: сравнение с другими странами «догоняющей модернизации» (Турцией, Персией, Китаем)391.

Если критика Пайпса оставалась в рамках вежливой научной дискуссии, то рецензия на книгу Антонова-Овсеенко написана в совершенно другом ключе. Книга сразу объявляется «ненаучной», «лубком» и подвергается резкой критике: ее основная идея («Сталин — уголовник»392, который победил в борьбе за власть «слабых» представителей советской верхушки) абсолютно непродуктивна. Кроме того, книга содержит огромное количество фактических ошибок и противоречий разного рода. За непрофессионализм достается не только автору, но и издателю393. Последнее весьма любопытно, поскольку книга Антонова-Овсеенко вышла в том же нью-йоркском издательстве «Хроника», что и первый выпуск «Памяти». Вероятно, в определенной степени резкость рецензии можно объяснить личной обидой. По словам Д.И. Зубарева, они с Рогинским подарили при встрече Антонову-Овсеенко два первых номера «Памяти», а он использовал материалы из них в своей книге без всяких сносок394.

В целом основная интенция историографического блока вполне очевидна. Существующие в профессиональной историографии концепции и подходы оказываются по разным причинам непродуктивными.

Особое место в четвертом выпуске занимал подготовленный Ф.Ф. Перченком блок по истории АН СССР395, в какой-то степени продолжающий историографические сюжеты. Этот блок включал небольшую статью и публикацию протоколов Общих собраний РАН от 18 и 21 ноября 1917 года. Приведенные в статье данные дополняли статью первого номера о пострадавших от советской власти ученых. Автор достаточно подробно перечислял тех, кто был репрессирован или «подвергался травле и дискриминации», причем речь шла не только о политических репрессиях.

Процесс огосударствления науки (завершение этого перелома — перевод Академии наук в Москву) создавал для ученых соблазн возможностей, и иммунитета против этого соблазна не было ни у кого (хоть и у И.П. Павлова). Эти возможности: командные должности, право отбирать (отзывать, откомандировывать) для себя (для дела науки) множества людей, фантастические денежные средства, создание новых специализированных исследовательских учреждений — такого не было тогда нигде в мире. Результат: советский прорыв в науке, масса открытий. <...> Однако эксплуатация названного соблазна, кроме очевидного положительного эффекта, давала и скрытый отрицательный. При нередкой среди ученых фанатической преданности своей системе взглядов концентрация возможностей в одних руках приводила к подавлению иных взглядов и конкурирующих научных школ. Этот эффект вполне прояснялся лишь тогда, когда наверх пробивалась специфически карьеристская поросль, так что соблазнившиеся возможностями могли и не ощущать конечного духа и полного смысла той перестройки, которую начинали396.

Публикуемые протоколы должны были опровергнуть тезис официальной историографии о том, что «передовая российская наука с восторгом» приняла смену политической власти. На общих собраниях Академия наук однозначно осуждает большевистский захват власти.

В исторический блок были включены воспоминания С.В. Сигриста, переданные им в Париже Н.Е. Горбаневской397. Оказавшийся в 1942 году в Германии, бывший выпускник Императорского училища правоведения, доцент Саратовского и профессор Ленинградского университетов, проходивший по «Академическому делу» и получивший пять лет лагерей с последующей ссылкой, сменил фамилию на Гротов, работал в Римском университете и активно публиковался в эмигрантской периодике под псевдонимом Алексей Ростов. В 1958 году он опубликовал в журнале «Возрождение» статью, которая оказалась первой публикацией, посвященной «Академическому делу». Прочитав в первом выпуске «Памяти» материал Ф.Ф. Перченка, опубликованный под псевдонимом И. Вознесенский, С.В. Сигрист прислал Горбаневской свой, представляющий собой переработанный и дополненный личными воспоминаниями вариант предыдущей статьи398. Редакция была очень довольна возможностью создать тематический блок из разных материалов.

Кроме этого, в выпуск вошли подготовленные к публикации А.И. Добкиным и А.Б. Рогинским три главы из воспоминаний Н.П. Анциферова399; фрагменты из «Петербургского дневника» З.Н. Гиппиус, подготовленные А.Б. Рогинским, А.И. Добкиным и Д.И. Зубаревым400; блокадный дневник Е.И. Кочиной401 и письма молодого Н.А. Бердяева; материалы о взаимоотношениях М.М. Бахтина и М.И. Кагана; статья В.Г. Короленко о голоде в послереволюционной России (подготовлена А.В. Храбровицким)402; материалы о комитете помощи голодающим (коллективная подготовка к печати с решающим вкладом А.Б. Рогинского); записанный Л.И. Богораз автобиографический рассказ Натальи Костенко403. Как мы видим, с точки зрения тематики речь уже идет не столько о государственном терроре и протестном движении, сколько о поиске альтернативы. И, соответственно, основные герои выпуска — не жертвы системы и борьбы с ней, а культовые фигуры «неофициальной» советской культуры 1970-х.

Безусловно, одной из изюминок четвертого выпуска стали фрагменты «Черных тетрадей» З.Н. Гиппиус, неоднократно переиздававшиеся впоследствии в постсоветской России. Рукопись дневника писательницы хранится в Публичной библиотеке, где на нее и обратил внимание В.Н. Сажин404. Для публикации Д.И. Зубарев при участии А.Б. Рогинского и А.И. Добкина подготовил тщательные комментарии. По словам В.Н. Сажина, было принципиально важно опубликовать текст именно как дневник З.Н. Гиппиус, но при этом не засветить источник рукописи; поэтому придумали легенду в виде письма профессора Иллинойсского университета Темиры Пахмусс, раскрывающего подлинное имя автора «дневника З.» после публикации его фрагментов в газете «Русская мысль». Однако другие члены редакции «Памяти» (например, А.Ю. Даниэль) эту версию не принимают. Отнестись к этой версии критически побуждает и письмо «внутрисоюзной» редакции В.Е. Аллою:

По поводу З. Ох уж эта З. Наша мелкая хитрость не удалась. Нашлась-таки на весь белый свет одна Темира, которая, единственная, могла угадать и которая угадала. Конечно, надо делать как ты собираешься, но как-то нас от этого устранить. Только как? М[ожет] б[ыть], дать старое заглавие, а в скобках раскрыть имя, как бы подчеркнув этим, что мы-то здесь имени не знали и у нас действительно только выписки на руках, а не целый текст. М[ожет] б[ыть], сократить ее письмо там, где она говорит о находящемся в наших руках полном тексте? Наша боязнь — выход от имени на текст и его читателя (публикатора) — вполне оправданна. (Это мы как бы «поток сознания» наших боязней на тебя обрушиваем.) Словом, необходимо подчеркнуть, что здесь она называлась так, а все открытия — тамошнее дело, и ограничить здешнее невежество и «случайно попавшие в руки выписки» от дневника известного лица405.

А вот предисловие к воспоминаниям Н.П. Анциферова вполне достоверно. Редакция действительно установила контакт с его дочерью, проживающей в США, через Н. Перлину406 и получила разрешение на публикацию воспоминаний ее отца. В связи с чем в этой публикации, в отличие от предыдущей, имя автора воспоминаний названо полностью.

Достаточно автономно выглядели публикуемое в этом выпуске открытое письмо К. Гамсахурдия407 к Ленину и размышление об этом письме М.Я. Гефтера408. К последнему материалу, выполненному в жанре эссе, редакция отнеслась довольно скептически, но решающим фактором оказался личный авторитет М.Я. Гефтера409. А.Б. Рогинский написал в рабочем письме: «Очень серьезный и глубокий ученый, которого нельзя подпускать к бумаге. Но отказывать ему нельзя. Что и как исправимо — не понимаю. Я плюнул, перепечатал, что он дал, вот и все»410. Редакция писала Н.Е. Горбаневской:

Ты совершенно справедливо ругаешь этот текст. Невнятный, заумный, плохо сделанный, раздражающий. Так мы и думаем, и, если помнишь, много по этому поводу говорили в сопроводительном письме (взгляни, если близко). Но это тот случай, когда, кажется, никуда не деться. У нас с ним особые отношения, через него кое-что нам перепадает, надеемся, будет перепадать и впредь, и хотя мы все единодушны в оценке текста, но непечатание здесь автоматически означает разрыв. Он обидчив до невероятности, кроме того, совсем уже не молод, болен, он считает себя «одним из нас», несколько раз под разными предлогами мы его уже выкидывали из предыдущих, теперь уже невозможно. (Что до опасения, что «забросают аналогичными опусами», то — не забросают. Здесь теперь уже никто не способен (или не желает) «забрасывать».) М[ожет] б[ыть], дать каким-нибудь мелким шрифтом? М[ожет] б[ыть], сделать примечание, что, мол, печатается только потому, что это как бы сопроводительный материал к публикации (если придумаешь второе, то не дай Бог, чтобы оно было резким по отношению к нему — это еще хуже, чем выкинуть, — в этом случае можно свалить на тебя, а в случае резкости — нет). Так что — некуда деться411.

Очевидно, что отношения с самым известным профессиональным историком в «историческом сборнике» складывались очень непросто. И тем не менее четвертый выпуск оказался (не столько по идеям, сколько по стилю и содержанию), пожалуй, наиболее приближенным к стандартам и идеалам научного. А колебания указывают на то, что поиски идентичности издания еще продолжались.

Работа над четвертым выпуском шла при измененном составе редакции. По разным причинам, как уже говорилось, от нее отошли С.В. Дедюлин, В.Н. Сажин и К.М. Поповский, зато возросла роль А.И. Добкина и Ф.Ф. Перченка. Рогинский значительную часть работы выполнял, приезжая в Москву. Явно возросло участие парижан — Н.Е. Горбаневской и В.Е. Аллоя.

«Память» в информационном пространстве. Шумы и поддержка

На тот момент «Память» стала уже достаточно заметным общественным явлением как в мире русской эмиграции, так и среди советских читателей неподцензурной литературы412. Это произошло не только в силу тематической актуальности и качества издания, но и благодаря тому, что члены редакции, а порой и просто авторы по мере сил способствовали распространению и популяризации издания. Например, С.В. Дедюлин413 вступил в контакт с математиком С.Ю. Масловым414, издававшим в Ленинграде реферативный самиздатский журнал «Сумма», и поместил в его втором номере за 1979 год информацию о первых трех выпусках «Памяти» (с подробной аннотацией материалов двух первых)415. Причем он специально отметил расхождение печатного и самиздатского вариантов второго выпуска, т.е. те материалы, которые убрал В. Аллой416. В этом же номере «Суммы» были опубликованы фрагменты некоторых публикаций (В.Г. Короленко и М.А. Поповского) из второго выпуска «Памяти»417 и выдержки из рецензий на первые два выпуска исторического сборника, появившихся в эмигрантской печати418. В следующем, третьем, выпуске «Суммы» был опубликован реферат еще одной рецензии на «Память»419. Несколько раз «Память» анонсировалась А.Ю. Даниэлем в «Хронике текущих событий».

Наряду с членами редакции в Москве и Ленинграде популяризацией сборника занималась и Н.Е. Горбаневская в Париже. Более того, поскольку она была объявлена единственным «официальным» представителям сборника и только на ее почтовый адрес приходила корреспонденция западных читателей, ей приходилось вести переписку, отвечать на критику, анонсировать и готовить рекламную информацию. Подобной работы было немало. Письма приходили по разным поводам и из самых неожиданных мест. Например, от В.А. Стацевича из Сан-Франциско:

В мои руки попали самиздатовские воспоминания М.Л. Шапиро (1700 страниц машинописи). Небольшая часть этих воспоминаний (134 стр.) была опубликована Чалидзе в 1978 г. в сборнике «Память», которым было указанно, что представителем этого московского сборника являетесь Вы. Ввиду того что Сан-Франциско является центром дальневосточной эмиграции в большинстве своем из Харбина, я уверен, что воспоминания харбинки М. Шапиро вызвали бы в ее среде большой интерес. <...>

Лично я нахожу, что эти воспоминания настолько хорошо и правдиво написаны, что они не могут не вызвать интереса у бывших харбинцев (и не только у них).

<...>

Именно эти побуждения (отнюдь не материального порядка) заставляют меня просить Вашего разрешения на печатанье воспоминаний М. Шапиро газетой «Русская жизнь», к которой, кстати, я не имею никакого отношения420.

29 октября 1983 года, когда издание «Памяти» фактически прекратилось, к Горбаневской обратился известный впоследствии историк Ю. Фельштинский:

Если я не ошибаюсь, Вы являетесь в настоящее время редактором сборника «Память». Это так? Если да, то у меня есть для Вас одно предложение, которое, возможно, Вас заинтересует.

Я просматриваю сейчас материалы архива Троцкого, хранящиеся в Гарвардском университете, в Бостоне. Там есть довольно много материалов, сотни и сотни страниц, которые могут быть интересны русскоязычному читателю. Я не знаю точных правил для авторов сборника, всегда ли они должны быть жителями России. Но если нет — не интересуют ли Вас публикации сделанных мною подборок из архива? Если да, то в каком объеме. (Надеюсь, что Вы понимаете, что я не собираюсь заниматься пропагандой троцкизма, и примерно представляете себе, что публиковать интересно, а что нет.)

Раз уже я взялся писать Вам в связи с «Памятью», то, может быть, мне стоит задать тот же вопрос касательно самого «Континента». Интересуют ли а) документальные публикации и б) просто подборки документов.

Я бы хотел сначала выяснить этот вопрос принципиально, так как есть одно осложняющее обстоятельство. Чтобы сделать копию с документа, архиву, в котором он хранится, нужно заплатить примерно 4 франка за страницу (ксерокопии). Чтобы сделать какие-то полноценные публикации, нужно снять копии с сотен и сотен документов. Если предположить, что со временем все это будет опубликовано, то копии можно делать со спокойной совестью, но для этого мне хотелось бы иметь хотя бы неформальное «принципиальное» согласие печатать эти документы. Повторяю, их очень много, причем страниц 100 уже есть в моем распоряжении (и по Вашей просьбе я готов выслать копии для предварительного ознакомления)421.

Не получив ответа, Ю. Фельштинский написал:

До сих пор не получил никакого ответа на мое предложение относительно публикации материалов Троцкого. Ни из «Континента», ни из «Памяти» — ни слова. Если молчание «Памяти» можно объяснить местонахождением редакции, то во всех случаях трудно понять, почему молчит «Континент». Во всех случаях я попросил бы об очень приблизительном, неформальном ответе, чтобы я примерно понимал ситуацию. Я предложил «Континенту» и «Памяти» самые лучшие «мои» материалы, которые до сих пор берегу для вас и никому не даю, хотя давным-давно мог бы опубликовать в любом журнале422.

И потом еще раз:

Высылаю Вам для просмотра ряд материалов <...> Это — сырьевой материал, одни документы. Такого рода материала у меня достаточно много. Можно скомпоновать подборку переписки Троцкого и Бухарина, Троцкого и Зиновьева и т.п. Сообщите, представляют ли эти материалы для вас интерес.

Одновременно я хочу еще раз поставить вопрос о возможности публикации тех или иных вещей (в том числе и большого объема, до 20 страниц) в сборнике «Память». Не могли бы Вы сообщить мне, интересуется ли сборник возможностью публикации материалов архивов Троцкого и с кем конкретно мне по этому поводу лучше вести переписку (кому посылать для «Памяти» материалы). Вам?423

Наконец Фельштинский получил ответ от Горбаневской:

Что касается «Памяти», то здесь есть две проблемы. Во-первых, 6-й выпуск сильно задерживается, и никому неизвестно, будет ли вообще 7-й. Во-вторых, в данный момент у меня нет решительно никакого «канала» к редакции. Я пыталась передать им одно письмо (вернее, письмо к кому-то, кто с ними связан, чтобы передать на словах, что я жду установления связи со мной, — сама я не могу это сделать, потому что не знаю, к кому конкретно должна сейчас обращаться). И теперь жду ответа, но увы! Без уверенности, что и это письмо дошло до адресата.

В принципе Вы могли бы написать письмо в редакцию с Вашими предложениями (потому что нет смысла посылать туда все материалы, загружая канал, когда он наконец найдется), и я его при первой возможности перешлю. Можете также попробовать обратиться к Владимиру Аллою424.

В нью-йоркский период издания «Памяти» Н.Е. Горбаневская относительно регулярно поддерживала почтовую и телефонную связь с издательством В. Чалидзе. В парижский период контакты носили иной характер — видимо, в силу пребывания в одном городе. Естественно, Горбаневская вела интенсивную переписку и с редакцией в СССР. Каналы то находились, то прерывались, но переписка, а следовательно, и работа по подготовке издания шли.

Периодически Горбаневская выступала в печати с публичными заявлениями, проясняя позицию «Памяти» или анонсируя очередные номера. Так, например, в 1979 году, в ответ на интервью Виолетты Иверни радио «Голос Америки» Н. Горбаневская по просьбе Л.И. Богораз425 выступила на страницах журнала «Континент»:

Самиздатовская редакция сборника «Память» обратила мое внимание на то, что в некоторых публикациях эмигрантской прессы, а также в одной из передач «Голоса Америки» на Советский Союз были высказаны сомнения в том, что сборник «Память» составляется в СССР, а то и прямые утверждения, будто он составляется за границей.

Как представитель самиздатовской редакции за рубежом, я более полно, чем кто бы то ни было, могу оценить не только научное качество сборника, но и нечеловечески тяжелые условия, в которых работают его представители. И я хотела бы только одного: чтобы подобные безответственные высказывания оказались плодом недоразумения, а не сознательного оболгания.

При случае уточняю, что мои обязанности как представителя редакции и зарубежного редактора состоят в чисто технической подготовке сборника и сдаче в типографию (иногда с посильным прибавлением комментария по недоступным редакции источникам), в чтении корректуры и в организации отношений с издательством. Те материалы, что я получаю от зарубежных авторов и нахожу достойными для включения в «Память», я пересылаю редакции сборника.

Надеюсь, что в будущих номерах появятся и они, подготовленные и прокомментированные самиздатовскими историками426.

Н.Е. Горбаневская считала своим долгом реагировать на критику в адрес «Памяти» (в первую очередь на ту, что появлялась в эмигрантской прессе) и делала это со свойственным ей темпераментом. Так, например, в 1980 году, в 25-м номере «Континента» была напечатана рецензия Н. Дюжевой на третий выпуск «Памяти»427. Автор обратила особое внимание на мемуары, посвященные К. Чуковскому. В них, по ее мнению, с классика сорван хрестоматийный глянец и показано его истинное лицо: Чуковский оказался не очень приятным человеком, который явно заигрывал с власть имущими. В ответ на рецензию в «Континент» поступило открытое письмо от дочери писателя Л.К. Чуковской, тесно связанной с диссидентским движением428. Письмо было опубликовано в 27-м номере с ответом Н.Е. Горбаневской429.

Порой полемический темперамент Горбаневской создавал дополнительные проблемы. Так, в интервью, опубликованном в «Русской мысли», она анонсировала очередной выпуск «Памяти» и, осуждая террор и насилие, упомянула о «социал-демократических гангстерах»430. В ответ редакция газеты получила — и вынуждена была опубликовать — письма в защиту социал-демократии.

Я с возмущением прочитал в интервью Натальи Горбаневской ее выпад против «с. — д. гангстеризма» этих людей. Я не уверен, что госпожа Горбаневская знает, о чем она говорит, приписываю ее непростительную выходку остаткам советских влияний, от которых она, видимо, не совсем освободилась.

Верю и надеюсь, что со временем она пожалеет об оскорблении тех, кто отдал жизнь за освобождение России от диктатуры коммунизма — дело, которому она сама хочет служить431.

Пятый выпуск

В пятом выпуске самым большим традиционно оказался мемориальный блок, но на сей раз в нем совсем не было ГУЛАГовской тематики. Блок составили материалы о советской оккупации Германии432 и о жизни и нравах Института мировой литературы в 1930 — 1970-х годах433, а также воспоминания широко известного в неофициальной культуре Ленинграда литератора К.В. Успенского (Косцинского)434. Воспоминания о работе в ИМЛИ представила его многолетняя сотрудница, доктор филологических наук Елена Михайловна Евнина (ее пришлось долго уговаривать опубликовать текст под псевдонимом).

...ученым предписывалось кардинально менять оценки литературных явлений, делать купюры в изданиях русских и иностранных писателей, «каяться» в своих «ошибках», иногда просто отказываться от начатых трудов. В условиях постоянного давления даже самым честным и талантливым сотрудникам Института мировой литературы приходилось так или иначе приспосабливаться и лавировать между объективным анализом и выполнением требований, предъявляемых к ним высшими инстанциями435.

Автор подробно описывает реалии борьбы с космополитами и других идеологических кампаний и то, как они влияли на науку и судьбы ученых.

К.В. Успенский (Косцинский, 1915 — 1984)436 рассказывает о своем аресте и следствии в 1960 году. На момент публикации он уже находился в эмиграции и публиковался под собственным именем. Проживая в Америке, Успенский очень интересовался судьбой «Памяти» и старался поддерживать связь с редакцией, что отразилось в его письмах к Г. Райхерт-Боровски и Н.Е. Горбаневской. Например, 4 апреля 1979 года он пишет Г. Райхерт-Боровски:

То, что Вы сообщили о Сене и его друзьях, чрезвычайно обеспокоило меня. Правда, в феврале я получил от Сени (по каналам) коротенькую записку с намеком на то, что у них тревожно и не слишком благополучно, но, строго говоря, «тревожно и не слишком благополучно» было у всех у нас непрерывно, м[ожет] б[ыть], у Сени в несколько большей степени. Но вот об обысках я решительно ничего не знал. Поэтому дня три-четыре назад отправил им (опять же по каналу, но не такому, по кот[орому] я мог бы писать с полной откровенностью, — через М[ихаила] М[ейлаха]) довольно спокойное со своими претензиями письмо, за которое теперь мне просто стыдно437.

Успенского волновала судьба его публикации в «Памяти» (письмо Г. Райхерт-Боровски от 14.10.1979):

К сожалению, у меня сейчас нет никаких «каналов» в Москву ли, в Ленинград, и поэтому если Вы в самом деле будете в ноябре в Питере, то выясните, пожалуйста, у С[ени] вопрос относительно № 4 «Памяти», в кот[орый] он (они) должны были включить мой мемориальный очерк и который, однако, как мне сообщила Наташа Г[орбаневская], в него не включен. Правда, одновременно Н[аташа] попросила меня прислать его ей, но ей вместе с тем нужна санкция редакторов для включения его в сборник. Я сейчас как раз и занят тем, что переписываю его, очерк, с ксерокопии, чтобы немедленно выслать в Париж. Если у Вас есть возможность переслать мой вопрос (точнее — просьбу) раньше, то чем скорее — тем лучше. Верный своим обязательствам, я до сих пор никому этот очерк не «продавал» (в смысле не предлагал), т.к. мне очень хочется опубликовать его именно в «Памяти».

Письмо же Ваше моталось между почтами потому, что я оказался в больнице, переменил квартиру, очень скверную на хорошую, но временную, поэтому пишите мне на Центр, как указано на конверте. О моей работе в Центре пока в открытой почте в СССР не надо писать, т.к. я опасаюсь, что это может затруднить мою переписку с Россией. <...>

P.S. Алик Гинзбург по телефону сообщил мне о получении им от С[ени] (или его друзей) письма для меня относительно поисков в Гарвардской библиотеке материалов, кот[орые] якобы могли бы пригодится «Памяти». Письмо это сейчас уже ждет меня в Кэмбридже, и я, конечно, сделаю все возможное и постараюсь порыться во всех материалах и переслать найденное. К.438

В письме ей же от 25.04.1980 года Успенский пишет:

Время от времени получаю какие-то письма от Сени, но обстановка, судя по всему (обыски у Сережи, его вызовы в ГБ, а также и других), очень напряженная, настолько, что Сеня не пишет сам, но общается со мной по-английски (!) через приятельницу, американку, практически «анонимно». Через эту приятельницу послал я две книжных посылки (через «АЙРЕКС»), но первую скоты в амер[иканском] консульстве вскрыли и конфисковали, вторая прошла, но сейчас у меня на очереди ряд книг для С[ени], которые никак не пройдут ни через «АЙРЕКС», ни через бабу в консульстве, кот[орая], очевидно, больше работает на ГБ, чем на своих соплеменников. Тут ряд философских работ и, в особенн[ости], очень нужная С[ене] и др[угим] ребятам книга Мельгунова «Красный террор», кот[орую], как Вы понимаете, никак невозможно в нынешних условиях послать даже дипл[оматической] почтой (в амер[иканское] консульство), ни, конечно, провезти в багаже. М[ожет] б[ыть], у Вас есть какая-либо возможность переправить эти книги по немецким дипломатическим каналам? Я был бы предельно признателен Вам, а уж С[еня] вознес бы Вас до небес.

Не собираетесь ли Вы (или кто-л[ибо] достаточно близкий Вам и вполне заслуживающий доверия) посетить Ленинград (Москву)? В этом случае попытайтесь выяснить у С[ени], собирается ли он в каком-л[ибо] из последующих №№ «П[амяти]» поместить мою работу? Он по вполне понятным причинам избегает говорить (писать) на эту тему, да вдобавок не очень уверен в завтрашнем дне, а я домогаюсь какого-либо ответа, т.к. рукопись так и лежит у меня (копия), и я не рискую куда-л[ибо] предлагать ее, чтобы не повредить возможности публикации в «П[амяти]»439

Впрочем, нельзя сказать, что эта подборка мемуаров однозначно удовлетворяла саму редакцию. В сопроводительном письме к пятому выпуску А.Б. Рогинский писал: «У меня к нему масса претензий. Основные по части мемуаристов, которые говорят о вещах в целом любопытных, но говорят с какой-то аэропортовско-комаровско-переделкинской колокольни»440.

Блок научных статей пятого выпуска включал два безусловно высококачественных материала: статью Ф.Ф. Перченка о национальных академиях наук441 (с которой отчасти перекликалась им же написанная рецензия442) и статью В.В. Иофе о политических кружках 1950-х годов443.

Статья Перченка опирается как на опубликованные источники, так и на устные свидетельства. Она посвящена основанию Белорусской, Грузинской и Эстонской Академий наук; кратко в ней затронута также история АН Украинской ССР. Автор довольно подробно разбирает условия создания академий, судьбу первых академиков и политику советской власти по отношению к этим учреждениям. Как по тематике, так и по основательности проведенной работы это было действительно выдающееся новаторское исследование.

В. Иофе разбирает наиболее громкие политические дела 1960-х (в первую очередь на основании рассказов участников): «дело Краснопевцева»444, «дело Трофимова»445, «дело Молоствова»446 (в статью включен мемориальный текст самого Молоствова) и историю кишиневского «Демократического союза социалистов»447. Судя по письмам, полученным Горбаневской как представителем издания, статья Иофе вызвала большой интерес читателей, что вполне понятно: это была одна из первых попыток восстановить историю советского протестного движения в послевоенные годы. Читатели дополняли и уточняли информацию, содержащуюся в статье. Вот выдержка из письма участницы одного из антисоветских кружков 1950-х годов А.Е. Тумановой:

Я решила Вам написать по поводу статьи С.В. Рождественского в журнале «Память». Редакция просит откликнуться участников «самостоятельных политических объединений», как они названы редакцией.

Как я поняла, автор статьи — Рождественский — живет в Союзе и имеет ограниченный доступ к западным изданиям. Поэтому у него нет сведений, в частности, о молодежной организации, образованной в 1950 году. Автор пишет: «О группах, возникших в 1945 — 1955 годах, мы располагаем только обрывочными сведениями». Действительно, очень мало известно о подобных группах. Но именно о группе, в которой я принимала участие, известно уже довольно много. Моя одноделка Майя Улановская448 написала воспоминания о нашем деле. Впервые они появились в «самиздате» в Сов[етском] Союзе в начале [19]70-х годов. В 1973 г. воспоминания были опубликованы в Вестнике РСХД в № 107.

Потом воспоминания, переработанные, появились в журнале «Время и мы», № 9 и № 10, 1976 год.

И, наконец, вышла книга «История одной семьи» — Надежда и Майя Улановские в 1982 году в издательстве Чалидзе, где одна часть посвящена организации, в которой участвовал автор.

<...> Странно складывается общественное мнение — выглядит так, что так называемое «диссидентское движение» и вообще сопротивление режиму в нашей стране началось только после смерти Сталина. Солженицын почти не упоминает о людях, которые попытались оказать сопротивление — в его трех томах «Архипелага...» — одни жертвы. А ведь он знал о нашей группе. Бывал в семье Улановских, но интересовался только судьбой родителей Майи. Это очень странно — как Вы, Наташа, могли бы объяснить его нежелание включить в свою книгу хотя [бы] упоминание о нашей группе?

Я бы так хотела внести свой вклад в изучение истории сопротивления в Советском Союзе. Пытаюсь что-то написать о нашей организации — не знаю, получится ли...

Во время моих странствий по лагерям с 1952 года по 1956 год я встречала молодых людей, которые вскользь упоминали, что осуждены по групповым делам. Но по глупости и еще по неписаным лагерным законам я не расспрашивала о существе дела. (Далее примеры «тех, кого помнит». — А.С.) <...>

Наташа, хочу поблагодарить Вас и всю редакцию за замечательный журнал «Память». Он очень и очень полезен и интересен449.

Публикационные материалы были достаточно разнообразными и порой весьма обширными. Часть из них включена в раздел «Из истории культуры»450, а другие образовали самостоятельный раздел, включавший документы по истории кооперации451.

Традиционный раздел «Varia» в пятом выпуске отсутствовал, зато, во-первых, на страницы «Памяти» вернулся Е.А. Гнедин, с которым А.Ю. Даниэль сделал большое интервью452, а во-вторых, был опубликован ответ Р. Пайпса на опубликованную в предыдущем номере рецензию на его книгу «Россия при старом режиме»453. Рецензию в свое время переслал американскому ученому заинтересованный в поддержании деловых связей В. Аллой (он же перевел ответ Пайпса на русский язык)454. Р. Пайпс, не считавший рецензию «выдающейся»455, постарался опровергнуть бо´льшую часть высказанных в рецензии критических замечаний. Редакция «Памяти», в свою очередь, снабдила ответ Пайпса собственным критическим комментарием456.

Р. Пайпс считался в то время достаточно крупной (а для советской историографии еще и одиозной) фигурой как в академическом мире, так и за его пределами (на тот момент он был, в частности, экспертом Совета по национальной безопасности США), и публикация его письма, безусловно, повышала статус издания: признанные профессиональные историки читают «Память» и на нее реагируют.

Арест Рогинского и прекращение издания

В апреле 1981 года А.Б. Рогинского пригласили на беседу в Ленинградский ОВИР. В ходе беседы «ему сказали, что из Израиля пришло письмо, авторы которого требуют, чтобы просьба Рогинского о выезде была удовлетворена, а у них в ОВИРе никакой его просьбы о выезде нет; если он хочет уехать, то он должен в короткий срок подать необходимые документы»457. Другими словами, ему «предложили» эмигрировать, но он это предложение проигнорировал. Подобное предложение ранее получил С.В. Дедюлин, у которого 5 марта 1980 года был произведен второй обыск458, а затем, осенью 1980-го, — и третий. Под давлением Дедюлин согласился эмигрировать и 1 марта 1981 года выехал во Францию.

В июне 1981 года А.Б. Рогинского лишили права пользования Публичной библиотекой. Основанием для этого, по официальной версии, стало заявление завотделом рукописей И.Н. Курбатовой (по мнению сослуживцев, «достаточно либеральной заведующей»459) о том, что «один из хранящихся в ее отделе документ опубликован в “зарубежном антисоветском издании”»460 и что к этой публикации причастен А.Б. Рогинский. Хотя прямую причастность А.Б. Рогинского установить не удалось, он был лишен права пользования библиотекой за «подделку отношений» и публикацию документа в «зарубежном журнале»461.

12 августа 1981 года А.Б. Рогинский был арестован на даче в Усть-Нарве Эстонской ССР. Арест вызвал протесты, в которых приняли участие крупные деятели культуры Франции, Германии, Голландии и других стран462. Активность в организации этой кампании проявили С.В. Дедюлин и Н.Е. Горбаневская в Париже и Г. Райхерт-Боровски в Германии463. Среди ученых, подписавших петицию в защиту Рогинского и требовавших его освобождения, были такие известные фигуры, как М. Фуко, Ж. Дюби, Ж. Ле Гофф, Э. Леруа Ладюри, М. Ферро, П. Видаль-Наке и другие. Письма в поддержку Рогинского публиковались на страницах ведущих западных газет464. Но несмотря на такой широкий международный резонанс, советские государственные органы эту кампанию фактически проигнорировали.

25 ноября 1981 года в Октябрьском районном суде Ленинграда начался суд над А.Б. Рогинским465. Ему было предъявлено обвинение в том, что он использовал для работы в библиотеках и архивах отношения с поддельными подписями членов редакции журнала «Нева» и декана исторического факультета Саратовского университета (в последнем отношении Рогинский назван соискателем этого факультета); пользуясь подложными документами, он получил доступ и опубликовал в «Памяти» письма Т.П. Семенова и В.О. Левицкого к Л.Г. Дейчу. Рогинский отказался признавать себя виновным и отвечать на конкретные вопросы. В ходе судебного заседания были допрошены сотрудники Публичной библиотеки, редакции журнала «Нева», Российского географического общества, а также В.В. Пугачев, Б.Ф. Егоров, Я.С. Лурье; трое последних очень высоко отзывались о Рогинском как об ученом. В итоге суд, признав Рогинского виновным по всем статьям обвинения, приговорил его к 4 годам заключения в лагерях общего режима. Обвиняемый с приговором не согласился и произнес развернутое последнее слово (в чем-то повторявшее идеи предисловия к первому выпуску «Памяти»). Это выступление изначально готовилось как «программное», о чем знали находившееся на свободе друзья. В зале суда его законспектировали А.И. Добкин и брат А.Б. Рогинского Михаил, а В.Н. Сажин записал на спрятанный под одеждой диктофон. Затем А.И. Добкин в полуторачасовом телефонном разговоре продиктовал текст этого выступления С.В. Дедюлину466, а тот полностью опубликовал его в парижской «Русской мысли», сотрудником которой тогда являлся.

В своем выступлении Рогинский, не признавший себя виновным, говорил не о «формальных» предъявленных ему обвинениях, а о принципиальной невозможности архивной работы в СССР.

В нынешнем судебном заседании вряд ли имеет смысл обсуждать, для чего понадобилось создание искусственной и часто непреодолимой преграды между исследователем и документом, чем вызвана эта засекреченность (иначе не скажешь) документов русской истории, но одно, мне кажется, очевидно: следствием системы «ходатайств», системы «специального хранения», «особого хранения», «ограниченного пользования», системы произвольного решения архивными администраторами, что выдавать, а что не выдавать исследователю, — следствием всего этого является и сокращение работ, основанных на неопубликованных документах, и сужение круга изучаемых проблем, и отталкивание от науки людей, занимающихся ею независимо от утвержденных какими-либо инстанциями планов. И в конечном счете вся эта система мер по ограничению доступа к первоисточникам, к подлинной исторической информации создает удобную почву для неверного и даже намеренно извращенного истолкования русского исторического процесса. Система эта нуждается в изменении467.

Таким образом, Рогинский не просто ратовал за изменение организации архивной системы, но и предлагал программу «демократизации» исторических исследований: он утверждал, что изучать историю могут не только профессионалы, но и все испытывающие в этом потребность. Другими словами, он выступал за так называемую «народную историю» против герметического профессионализма.

Надо отметить, что вскоре в газете «Советская культура» была опубликована статья М.О. Чудаковой о необходимости принципиальной реформы архивной системы, содержавшая тезисы созвучные тем, что высказал Рогинский в своем последнем слове468. Вопрос о том, насколько случайны эти совпадения, пока остается открытым469.

А.Б. Рогинский отбыл полностью весь срок заключения в различных лагерях и был освобожден ровно через четыре года после своего ареста, в августе 1985-го470.

А в начале 1985 года В.Н. Сажина, А.И. Добкина и Ф.Ф. Перченка вызвали для беседы в КГБ и предупредили, что в случае продолжения их работы над сборником Рогинскому могут дать новый срок471. По словам В.Н. Сажина, они должны были подписать обязательство, гарантировавшее, что после выхода на свободу Рогинский не будет заниматься «антисоветской деятельностью». После обсуждения редакция согласилась принять эти условия472. Издание «Памяти» было прекращено473.

Читатели же, судя по письмам, которые получала Н.Е. Горбаневская, ждали продолжения. Они предлагали новые материалы, реагировали на старые, спрашивали, когда выйдет очередной номер.

Результаты и последствия

Бо´льшая часть материалов неопубликованного шестого выпуска «Памяти» вошла впоследствии в первый (и отчасти во второй) номер нового исторического альманаха «Минувшее», который в 1986 году стал издавать в Париже В.Е. Аллой474. Всего было опубликовано 25 номеров; первые 12 — в Париже, последующие в Москве и Санкт-Петербурге, куда переехал В.Е. Аллой, основав там издательство «Феникс». Но это произошло уже в новую историческую эпоху, в постсоветской России.

В предисловии к первому выпуску «Минувшего» В.Е. Аллой повторяет некоторые идеи, изложенные в предисловии к первому выпуску «Памяти»475. В частности, он говорит о необходимости публиковать источники как об условии изучения подлинной истории и борьбы с «мифологическими наслоениями»476. Аллой упоминает и сборник «Память», хотя старается при этом «означить дистанцию»:

...сборники «Память», выходившие в Самиздате и публиковавшиеся на Западе в 1976 — 1982 гг. <...> начали систематизацию и обработку этого необъятного материала. Пожалуй, единственной уязвимой стороной «Памяти» была нерегулярность ее выхода и вынужденная географическая и временная локализованность — что вполне объяснимо условиями, в которых создавались сборники. Уникальность этого издания стала особенно заметна в последние годы, когда его прекращение оставило пустоту, заполнить которую не могут ни разрозненные журнальные публикации, ни исторические монографии, выходящие на Западе.

«Минувшее» есть попытка продолжить этот поиск — на тех же принципах, но на более широкой основе и в иных, западных условиях. Альманах не ограничивает себя лишь послереволюционным периодом русской истории и событиями внутри страны. В равной степени интересуют нас связи России с другими странами, участие и вклад соотечественников в западную науку, история отдельных семей и эмигрантских организаций, судьба русской культуры за рубежом <...> Но ведущей темой остается, безусловно, новейшая история страны477.

Финансирование удалось получить благодаря содействию Р. Пайпса через Гарвардский университет.

По своей структуре («Воспоминания», «Статьи», «Материалы по истории культуры» и «Varia»), по стилю и содержанию первые номера «Минувшего» фактически продолжают «Память»478. На страницах альманаха публиковались работы как бывших авторов «Памяти», так и людей из их непосредственного окружения: А.Б. Рогинского, А.И. Добкина, Ф.Ф. Перченка, В.Н. Сажина, М.Я. Гефтера, Д.М. Бацера, Г.Г. Суперфина, Б.Н. Равдина, Л.Я. Лурье и др.479

А.Б. Рогинский, освободившись из лагеря, стал одним из основателей научно-просветительского общества «Мемориал». В «Мемориал» вошла и бо´льшая часть участников «Памяти» (А.Ю. Даниэль, Д.И. Зубарев, А. Коротаев), тем самым определенным образом продолжив ее традицию. В. Иофе возглавил ленинградский «Мемориал».

Правда, между бывшими членами «Памяти» произошел раскол, приведший к разделению на московскую и ленинградскую группы (к последней относились А.И. Добкин и В.Е. Аллой). Аллой перенес свое издательство в Россию. В этом издательстве (где работал и Добкин) выходили последние номера «Минувшего», биографический альманах «Лица», альманах «Диаспора», журнал «Постскриптум», краеведческие альманахи «Невский архив» и «Ярославский архив», альманах «Мемориала» «Звенья».

В 1993 году умер Феликс Перченок, в 1995-м — Михаил Гефтер, в 1998-м — Александр Добкин, в 2002-м — Вениамин Иофе, в 2004-м — Лариса Богораз, в 2013-м — Наталья Горбаневская. В 2001 году покончил жизнь самоубийством Владимир Аллой.

С.В. Дедюлин после высылки из СССР в течение одиннадцати лет работал в парижской газете «Русская мысль», редактируя раздел культуры. Остался жить в Париже и после распада СССР.

В.Н. Сажин, защитив в 1988 году кандидатскую диссертацию, работает в Санкт-Петербургском педагогическом университете им. А.И. Герцена.

Л.Я. Лурье — известный петербургский журналист и телеведущий, автор нескольких книг.

Само название «Память» было использовано известным в 1980-х годах общественно-политическим движением националистической направленности, правда, вскоре сошедшим на нет. Организаторы этого движения, очевидно незнакомые со сборником, утверждали, что позаимствовали его у одноименного романа В. Чивилихина480.

Подводя итоги, следует признать: возникнув как сознательная альтернатива официальной советской историографии, исторический сборник «Память» безусловно состоялся. Авторам и редакции удалось, благодаря отсутствию официальной идеологической цензуры, обозначить принципиально новые сюжеты, ходы и темы исторических исследований. Более того, им удалось нащупать определенные методологические новации, связанные, например, с «устной историей», с «историей повседневности». Многие исторические сюжеты, впервые «открытые» на страницах «Памяти» (например, «Академическое дело»), активно разрабатываются сейчас как российской, так и зарубежной исторической наукой. Естественно, выработка неофициальной модели исторического исследования шла не без шероховатостей, но, во-первых, это характерно для любого начинания, особенно в период «бури и натиска», а во-вторых, это отчасти объясняется теми условиями, в которых приходилось работать создателям «Памяти».

Исторический сборник «Память» можно встроить в определенный ряд попыток создания неофициальной историографии в странах Восточной Европы и так называемой народной истории в Западной Европе и США. Но это задача уже иного компаративистского исследования.

Официальная российская историография, во многом продолжая разработку намеченных «Памятью» проблем, и к самому сборнику, и к различным вариантам его продолжения, вплоть до «Мемориала», относится достаточно сдержанно, руководствуясь отмеченной Н.Е. Копосовым «идеологией профессионализма». Но и это «замалчивание», пожалуй, требует отдельного разговора.